Тётушка обнаруживает пропажу

Дни тянулись один за другим, словно под копирку: ленивые, знойные, пропитанные пылью и горьким духом степной полыни. Стоило тётушке, изнурённой домашними хлопотами, провалиться в послеобеденный сон, как мы тут же принимались за «дело». Бражка была терпкой, отдавала дрожжами и запретным плодом, отчего казалась в сто крат вкуснее. Следом, неминуемо словно по расписанию, появлялся дядюшка. Он, не говоря ни слова, залпом осушал пару-тройку кружек, поспешно вытирал рот тыльной стороной ладони и, пребывая в благостном, почти ангельском расположении духа, бесшумно исчезал.

Но вот наступило время самогоноварения. Обнаружив, что фляга опустела на четверть, тётушка замерла. Озадаченная пропажей, она даже приподняла одеяло и начала усердно шарить под ним рукой, словно бражка могла там притаиться, как нашкодивший котёнок.

— Да куда же это она подевалась?! — недоумевала она.

Пока тётушка была занята поисками, я шепнула Ляле:
— Может, признаемся?
— Ты с ума сошла? — прошипела та, вжимая голову в плечи. — Она же нас убьёт и в ту же флягу закатает!

Наконец тётушка выпрямилась, упёрла руки в бока и впилась в нас тяжёлым взглядом.
— Баласага*, вы не видели, куда подевалась бражка?
— Какая бражка? — пропищала я, невинно тараща глаза.
— Ты о чём? Что-то пропало, мама? — подхватила Ляля.
— Мы тут играли, ничего не знаем, ничего не видели! — добавила Эльза, мастерски изображая полное недоумение.

Мы переглянулись. В наших глазах читалось такое искреннее, такое кристально чистое удивление, что позавидовал бы любой голливудский актёр.

— Вы что, издеваетесь? — Тётушка подалась вперёд. — Да вы хоть понимаете, о чём я вас спрашиваю, окаянные?

Она буравила нас взглядом охотника, выслеживающего добычу в густых зарослях. Мы затаили дыхание, молясь всем святым, чтобы допрос закончился как можно скорее. В такие моменты даже вдох кажется преступлением, а уж если случайно выдохнешь — считай, подписал себе приговор.

— Я ведь эту брагу на совесть ставила! — Тётушка всплеснула руками так, что в воздухе запахло не только перебродившим суслом, но и надвигающейся грозой. — Я на неё планы строила! Забор подправить, крышу залатать, чтоб не текла, как решето… Что расселись, словно онемели? Разом оглохли или у вас уши мхом поросли? Не видели куда бражка делась?

Мы дружно закивали, потом, сообразив, что кивать — значит признавать вину, принялись отчаянно мотать головами. В конце концов, мы просто вытаращились на неё, как перепуганные суслики.

— Может, она… испарилась? — Эльза рискнула подать голос, но тут же пожалела. Её робкая улыбка увяла под тётушкиным взглядом быстрее, чем сорванный цветок на солнце.

— Сейчас же скажите мне, кто к нам приходил! — в голосе тётушки зазвенел металл. — Или, может, вы видели, как «кто-то» прикладывался к фляге? Ну?!

Мы пожали плечами, изображая полное отсутствие интеллекта. Лицо тётушки, сменившее удивление на гнев, налилось краской, как спелый помидор.

— Тьфу ты! Ах ты, старый чёрт! Я тебе сейчас покажу! Я тебе… — Она осеклась, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

На кухне повисла такая тишина, что было слышно, как в углу скребётся мышь. Тётушка выдержала театральную паузу, обвела нас тяжёлым взглядом и процедила:
— Вот, значит, как… Ну, ладно.

Она резко ткнула пальцем в мою сторону:
— Гуля! А ну, бегом к дяде! Одна нога здесь, другая там! Скажи ему, чтобы явился немедленно, пока я его на куски не порезала! Живо!

Едва сдерживая ликование, я пулей вылетела во двор, сбегая из эпицентра этого «урагана». Неслась так, что куры в панике взлетали на заборы, а индюки в ужасе бросались врассыпную. А вслед мне, перекрывая птичий переполох, неслись громогласные вопли:
— Как я могла оставить флягу без присмотра, доверившись этому нерадивому алкашу?! Старый осёл! Так ему и передай, слышишь? Старый, бесстыжий осёл!

Свернув за угол сарая, я пронеслась вдоль забора, огибая огород, и во весь дух припустила к реке. Вытянув шею, я принялась высматривать дядюшку Закарью. Он, как всегда, самозабвенно махал косой, превращая высокую траву в аккуратные зеленые валки.

— Закарья-а-а-бава-а-ай! — заорала я, сложив ладони рупором так, что в ушах зазвенело. — Бросай всё, иди скорее дом-о-о-ой!

Разгорячённый косьбой дядюшка не услышал меня. Пришлось заорать ещё громче — только тогда дядюшка выпрямился и направился ко мне.

— Гуля, что случилось? — спросил он, тяжело дыша.

— Не знаю, — выпалила я, стараясь не смотреть ему в глаза. — Марзия-эвий  велела срочно тебя позвать. Сказала — беда, надо спасать положение!

— Беда? — нахмурился дядюшка, и в его глазах промелькнула тревога.
Я кивнула, чувствуя, как сердце заколотилось в горле, словно пойманная птица. Я врала, и врала отчаянно, стыдливо разглядывая свои пыльные босоножки. Дядюшка вздохнул, смахнул с потного лба прилипшую травинку и зашагал к дому. Я семенила следом, стараясь держаться на почтительном расстоянии — на случай, если гроза разразится раньше времени.

Когда дядя переступил порог кухни, то замер, как вкопанный. Тётушка, подбоченившись, стояла посреди комнаты, и в её глазах полыхал настоящий огонь. Я, стараясь не отходить далеко от спасительного выхода, спряталась за тщедушную спину дядюшки и воровато выглядывала из-за его плеча.

Увидев мужа, тётушка взорвалась, как перегретый самовар:

— Астагфируллах, Закарья! У тебя хоть капля совести осталась или ты её вместе с последней бутылкой пропил?!

Дядюшка открыл было рот, чтобы кротко спросить, в чём же он провинился на этот раз, но, взглянув на тётушкины руки, сжимающие скалку, благоразумно промолчал. Он тяжело опустился на табурет.

А тётушка уже вовсю распекала «беспутного» мужа, который по её мнению, достался ей исключительно по недоразумению судьбы. Вероятно в наказание за грехи всех её предков до седьмого колена.

Тётушка не ругалась — она творила из слов настоящее стихийное бедствие. Она называла мужа «аждаха» — сущим змеем, на которого, по её твёрдому убеждению, ушли «лучшие годы жизни». При этом она удивительным образом забывала, что под венец пошла, будучи уже женщиной вполне зрелой и рассудительной. Ну хорошо, если уж говорить начистоту, без прикрас — ровно в тридцать пять лет.

Потоки обвинений обрушивались на бедную голову дядюшки с такой силой, будто он один был виноват во всех мировых катаклизмах. Она клеймила собственную глупость, заставившую её связать судьбу с этим «пьяницей», который, подобно «юха и убыр» — демону и упырю в одном флаконе, — вытянул из неё всю душу и выпил всю её кровь до последней капли.

— Сонтый баш, адам кюлкухе!** — не унималась тётушка, воздев руки к потолку. — Шайтан, ты всю жизнь мне испортил! Я ведь надеялась, что ты когда-нибудь образумишься, но ты остался таким же безмозглым хайван,*** каким и был!

Она не останавливалась, переходя от личных оскорблений к проклятиям в адрес всего его рода — от прапрадеда, который, видимо, тоже был не подарок, до самого дядюшки, который имел неосторожность родиться в этой семье. Высказав всё, что она думает об этом «уятсыз» — человеке, напрочь лишённом совести, — тётушка, тяжело дыша, наконец замолчала. Она попыталась выгнуться, чтобы почесать спину, но, не достав до нужного места, досадливо поморщилась и снова обрушилась на мужа — правда, уже не с таким прежним пылом.

Дядюшка, безмолвно пережидал её гнев. Ведь ему и раньше приходилось выслушивать подобные нападки. Прикрыв глаза, он лишь кивал, словно китайский болванчик, смиренно принимая свою участь.

Изредка он робко открывал рот, пытаясь вставить слово в своё оправдание, но разве это могло остановить разгорячённую гневом тётушку? В отличие от статной и пышнотелой супруги, дядюшка был невысок, с добрым, морщинистым лицом и редкими седыми волосами.

Наконец, когда тётушка, казалось, выплеснула всю свою грозу, дядюшка, пристыженный до самых пяток, растерянно развёл руками:
— Марзия, ну чего ты так кричишь? Будто небо на землю рухнуло..

— Погоди, погоди… — тётушка резко оборвала его, прищурившись. В глазах её полыхнуло огнём. — Повтори-ка, что ты сказал?

Дядюшка поспешно поднял руки, сдаваясь на милость победительницы:
— Ладно, ладно! Сознаюсь, пригубил я, Марзия, только пригубил. Проверял, дошла ли брага, не скисла ли…

Тётушка застыла, едва не поперхнувшись воздухом от такой наглости.
— Пригубил?! — в её голосе зазвенела обида, горькая, как полынь. — Да ты полфляги  выхлебал, таш баш****! И ещё смеешь мне про «пригубил» сказки рассказывать!  Забор вон, на бок завалился, руки у тебя до него никак не дойдут! Крышу латать надо, людей звать, а чем ты с ними расплачиваться будешь? Стыдом своим? Или, может, обещаниями?

Всхлипнув, она поднесла к глазам полотенце, которым до этого угрожающе размахивала перед носом мужа.
— Я тут из кожи вон лезу, дом на себе держу, а ты… Исер***** ты неисправимый! — она с досадой саданула дядюшку в плечо и, не удержавшись, дёрнула его за редкий пучок волос, отчего те встали на затылке смешным, взъерошенным хохолком.

Смачно сплюнув — запас ругательств иссяк, а начинать по новой, вероятно, не было ни сил, ни желания, — тётушка перекинула полотенце через плечо и с остервенением принялась месить тесто. Её обнажённые до локтей руки, крепкие и привычные к работе, летали над чаном, как крылья встревоженной птицы.

Почувствовав, что буря стихает, дядя осторожно подошёл сзади и виновато положил ладонь ей на плечо:
— Ну чего ты, Марзия? Успокойся, ради Аллаха прошу. Завтра же займусь этим проклятым забором. Слово даю.

Тётушка лишь обиженно поджала губы, но плечом повела — не то чтобы сбросила руку, а так, для порядка, чтобы не подумал, будто она уже оттаяла.

Мы, предусмотрительно выдворенные на улицу строгим окриком, всё это время сидели под окнами, тише воды ниже травы, бессовестно радуясь тому, что праведный гнев тётушки пролетел мимо нас, как грозовая туча над чужим огородом.

После скандала дядюшка сидел на бревне, задумчиво разминая в пальцах папиросу «Беломорканал». Мы, понимая всю нелепость ситуации, покаянно примостились рядом, давясь глупыми смешками. Дядюшка тоже улыбался — криво, пристыженно — и, глядя в высокое, равнодушное небо, озадаченно хмыкал:
— Ишь ты… Совсем я старый дурак стал. Гляди-ка, а ведь и правда не заметил, как полфляги приговорил. Эхе-хе… Права Марзия: алкаш я и осёл. И как она со мной, грешным, столько лет живёт — ума не приложу.






*Баласага — детвора (Перевод с башкирского)

**Сонтый баш, адам кюлкухе — дурная голова, людское посмешище.

*** хайван — осёл

**** таш баш — непробиваемая голова

***** исер — дурак



Фотография сделана мной