Родственники партнерши

Поездка на дачу к тестю — это единственный законный способ для городского мужчины тридцати с лишним лет добровольно отправиться в лагерь строгой трудовой повинности под видом «семейного отдыха на свежем воздухе».

Все начинается в пятницу вечером, когда жена ласково произносит: «Папа зовет на выходные. Пожарим шашлыки, отдохнем, он там немного помочь просил по хозяйству».

Фраза «немного помочь по хозяйству» из уст тестя — это абсолютный аналог объявления всеобщей мобилизации. Мужская интуиция тут же начинает вопить во весь голос, но отступать поздно: багажник твоего городского кроссовера уже забит пустыми банками, рассадой и старыми курточками, которые давно пора было выбросить, но теперь они обрели статус «дачной одежды».

Первый этап интеграции в дикую природу начинается сразу по прибытии. На даче тестя не действуют законы физики, трудового кодекса и здравого смысла. На этой территории есть только один абсолютный монарх, главный архитектор и Верховный Главнокомандующий — сам тесть.

Ты выходишь из машины в своих удобных спортивных штанах и свежих кроссовках. Тесть оглядывает тебя с ног до головы взглядом опытного прапорщика, оценивающего новобранца, и выдает первую вводную:
— Так, переодевайся. В этом ты только на диване лежать можешь. Держи.

Тебе вручают комплект «дачного спецназа»: штаны фабрики «Большевичка» 1984 года выпуска, у которых резинка держится исключительно на твоей честности, и полиэстеровую олимпийку с заедшей молнией. Ты надеваешь это, смотришь в затуманенное зеркало в предбаннике и понимаешь: городской инженер-программист или менеджер по продажам окончательно умер. Перед зеркалом стоит боец батальона «Дачный строитель».

— Ну что, отдохнем? — оптимистично спрашивает тесть, протягивая тебе лопату.

«Отдых» в представлении тестя — это непрерывный, физически изнуряющий труд, направленный на борьбу с энтропией и законами природы. Если на участке есть ровная земля — ее надо вырыть. Если есть яма — ее надо засыпать. Если лежит куча кирпичей — ее нужно перенести на другой конец участка, потому что «здесь мы будем ставить теплицу». А через два года эту же кучу нужно будет перенести обратно, потому что «в теплице слишком много тени от сарая».

Главный инструмент тестя — не перфоратор и не болгарка. Его главный инструмент — абсолютная уверенность в том, что любой купленный в магазине агрегат — это «ерунда для белоручек», а настоящую вещь можно сделать только из говна, палок и старого велосипедного руля.

— Смотри, — гордо говорит тесть, подводя тебя к конструкции, похожей на капсулу для выхода в открытый космос, сбитую из трухлявых досок. — Это я сам сделал самоходный аэратор для газона из двигателя от стиральной машины «Вятка-12» и ножей от электромясорубки. Включай!

Ты смотришь на искрящийся провод, замотанный синей изолентой в четырех местах, и понимаешь: если ты сейчас к этому прикоснешься, твой страховой полис аннулируют прямо в воздухе. Но отказаться нельзя. Отказаться — значит проявить слабость, подставить перед женой статус «настоящего мужика» и навечно остаться в глазах тестя «городским неженкой, который только по кнопкам стучать умеет».

Ты молишься всем богам электротехники, дергаешь за рубильник, и аэратор оживает с ревом взлетающего МИГ-29. В следующие три часа ты носишься по участку за этой адской машиной, спасая свои ноги от летящих кусков дерна и искр.

Второй этап курса выживания — это «Строительный балет».

Тесть решает перекрыть крышу сарая. У него нет лесов, нет страховочных обвязок и нет профессионального инструмента. Зато у него есть ты и ржавая лестница, сделанная из двух березовых жердей в 1991 году.

— Держи лестницу! — кричит он с высоты трех метров, балансируя на краю шиферного листа с молотком в зубах.
— Пап, может, я шуруповерт возьму? Быстрее же гвоздями-то не копаться! — кричишь ты снизу.
— Какой шуруповерт?! — тесть смотрит на тебя свысока с искренним презрением. — Гвоздь-сотка — вот это вещь! Он сто лет простоит! А твои саморезы от мороза лопаются! Вы там в своих офисах совсем матчасть забыли!

Ты стоишь снизу, держишь гуляющую под ногами лестницу и думаешь о том, что если тесть сейчас упадет, виноват будешь ты. А если тесть не упадет, но ты случайно отпустишь лестницу, чтобы смахнуть комара, — ты будешь виноват вдвойне.

В этот момент из дома выходит жена. В белом сарафане, с чашкой чая в руках. Она смотрит на тебя — мокрого, грязного, с царапиной на лбу и в штанах 56-го размера — и ласково говорит:
— Милый, как классно, что вы с папой так сблизились! Ему так не хватало мужской помощи!

Ты молча киваешь, потому что если ты откроешь рот, из тебя вырвется не благодарность за семейный уют, а чистосортный матерный фольклор.

К шести вечера, когда твои руки вытягиваются до knees, как у орангутана, а спина окончательно перестает разгибаться, наступает фаза «Кульминация»: Шашлык.

Ты думаешь: «Ну вот, ради этого все и затевалось. Сейчас посидим, поедим мяса, выпьем по стопке».

Но ты забыл: у тестя свой взгляд на кулинарию.

Мясо замариновано по секретному рецепту 1978 года — в уксусе высокой концентрации с добавлением нарезанного колечками лука толщиной в палец. Мангал сделан из старого системного блока или железной бочки. В качестве углей используются не аккуратные брикеты из магазина («это химическая дрянь!»), а сырые яблоневые ветки, которые ты сам же рубил последние два часа.

Тесть встает у мангала. Подходить к мангалу ближе чем на три метра запрещено. Попытка дать совет по степени прожарки приравнивается к попытке госпереворота.

— Эх, не умеете вы, молодежь, мясо жарить! — вздыхает тесть, поливая огонь водой из пластиковой бутылки с дырочкой в крышке. — Вы его в своих ресторанах сушите! А тут — сок! Натуральный продукт!

Через сорок минут тебе вручают тарелку с обугленным снаружи и абсолютно резиновым внутри куском свинины, щедро политым кетчупом «Балтимор». Ты жуешь это мясо с усиленным энтузиазмом, изображая на лице неземное наслаждение.

— Ну как? — с надеждой спрашивает тесть, вытирая усы.
— Потрясающе! — врешь ты, пытаясь проглотить кусок, который сопротивляется пищеводу. — В ресторане такого не приготовят!
— То-то же! — гордо подмигивает тесть. — Ладно, загородный отдых удался. Завтра в семь утра встаем — надо в лесу сухостой напилить и парник перетянуть пленкой!

Ты допиваешь остывший чай, смотришь на звездное дачное небо и понимаешь: ты выжил. Ты прошел этот курс выживания. Твоя спина не разогнется еще неделю, ноги гудят, а под ногтями навсегда поселилась дачная земля.

Но когда вечером в воскресенье вы загружаетесь обратно в машину, и тесть сует тебе в багажник ведро мелкой, корявой картошки со словами: «Это своя, без химикатов!», ты неожиданно для себя ловишь мысль.

Ты смотришь на этого упрямого, сурового мужика в засаленной кепке, который искренне считает тебя «городским белоручкой», и понимаешь: на следующих выходных ты снова приедешь. И даже сам купишь те самые гвозди-сотку. Потому что этот сумасшедший дачный мир — он хоть и нелогичный, но чертовски настоящий.