Солнце на босых ступнях. Гл. 14 Мы с работы

Лето 1965-го. Здесь всё только начиналось.

* * *

Глава 14.  Мы с работы.

Мы росли сами по себе, но это была совсем не беззаботная пора. Родители на работе, а мы, как оглашённые, носились по Нашему двору, иногда забегая и на Тот. За игрой каждый помнил о своём: Низаму — накормить баранов, Халидке — посушить шерсть, а мне с Людкой — встретить после работы папу.

Дом замирал за пять минут до его прихода. В этой повисшей тишине самым громким звуком становилось шипение воды в кастрюле, которую мы ставили в духовку. А потом раздавался долгожданный скрип калитки, и он входил в согретый ожиданием дом — политая дорожка темнела ровной полосой, на столе всё ждало своего часа. Сквозь открытую дверь тянуло густым запахом горячего борща и варёной картошки.

Войдя в калитку, папа сразу шёл на кухню. Она стояла отдельно от дома. Рядом с кухней — навес, под которым — стол. Это и была наша столовая, пока не приходил холод. Здесь мы проводили большую часть времени, даже уроки готовали под майским небом. В дом ходили спать, хотя летом можно было устроиться прямо во дворе под виноградником — стояла кровать с сеткой от комаров.

Папа шагнул под навес и стал приводить себя в порядок после смены. До сих пор помню звук льющейся воды во дворе и тот особенный запах: от папиных рук всегда пахло машинным маслом — резким, горьковатым. Он растирал жёсткое хозяйственное мыло прямо в ладонях. В тазу вода тут же чернела. По локтям сбегали тёмные змейки — вместе с ними уходила дневная пыль, копоть и сам завод. Кожа краснела, но становилась чистой. Тогда мы не спрашивали, почему нельзя было помыться прямо в цеху, у заводской мойки. Только сейчас, спустя столько лет, я думаю: может, дело было в электричке, которая не ждала ни секунды? Или он просто хотел смыть с себя лязг, грохот и горячий металл именно здесь, дома, прежде чем сесть за чистый стол? Это казалось естественным: дом есть дом. Вытерев руки, бросил полотенце на табурет и обвёл нас взглядом — от макушек до босых ног. Посмотрел лукаво и спросил:
— Кто поедет со мной в воскресенье на завод?

Мы переглянулись. И выдохнули «О-о-ох», не в силах сдержать радость — закружились.
— Я! — выкрикнула сестра.
— Я! — вторила я, удивляясь, как громко и счастливо звучит мой голос.
Папа рассмеялся. Покружившись, мы плюхнулись на лавку рядом с папой.
— В воскресенье встаём в шесть, — сказал он, промокая губы салфеткой. — Кто проспал, тот остался дома.

Не помню, как пролетела суббота: я ждала воскресенье. Проснуться в шесть для меня — ерунда, я ранняя пташка. А вот Людка любила поспать часов до двенадцати, а то и до часу дня, так что для неё это было испытанием. Но в назначенное время она как штык стояла у рукомойника: очень хотелось побывать у папы.
Я собрала нам тормозок, положила его в авоську и, постукивая ногой о дорожку, жду Люду и папу.

И вот мы идём по главной улице нашего посёлка к электричке. Посёлок в дрёме — тихо и прохладно. Невозможно было просто идти: внутри всё дрожало от нетерпения. Мы срывались наперегонки, делали несколько рывков и тут же бросались вприпрыжку, будто дорога жгла пятки. Не успели подняться на платформу, как показалась электричка...

Вагон был почти пустой, мы забежали и стали искать места у разбитого окна. Пристроились, и поезд тронулся. Высунувшись в окно, мы подставили лица ветру. Он трепал наши волосы. Иногда от его дуновения перехватывало дыхание, и мы, словно выброшенные на берег рыбы, глотали воздух. За окном тянулась голая земля, редкие столбы да пыльные обочины — ничего интересного. Лишь у станций изредка мелькнёт чья-то жизнь: двор, велосипед у забора, женщина с корзиной. С нетерпением поглядывали на папу. В глазах застыл немой вопрос…

Папа улыбался:
— Скоро, вот уже близко.
И правда: не успели опомниться — уже приехали. Электричка запыхтела, заскрежетала и остановилась. Остановка — завод «Бакэлектроавтомат». Мы вышли — и оказались на платформе одни. Воскресенье.

Как миновали проходную — не помню. Помню только — цех. Он был огромный — такой огромный, что и не описать. Нас просто проглотило. Пустота. Только — мы и папа. Папа велел нам оглядеться, но ничего не трогать, а сам пошёл в раздевалку. Мы стали ходить по цеху размеренными шагами, как важные павлины. Вокруг стояли станки. Много станков.
А потом папа вернулся с дядькой. Мы услышали, как дядька сказал: «Деталь сложная. Владимир Казимирович, надежда на вас». Они пошли к станку, что;то разглядывая в бумажке.
Почувствовав свободу, мы носились по цеху. Места было полно. Расправив руки, как крылья, — мы летали… Нет, лавировали между станками как взаправдашние самолёты.

Папа помахал нам рукой — мы подбежали. Он строго-настрого наказал: «Ко мне не подходить во время работы. Но смотреть можно — со спины и на расстоянии». Я сцепила руки в замок за спиной. Со мной вечно что-то приключалось: стоило мне к чему-нибудь прикоснуться, то вещь или падала, или разбивалась. Людка — она совсем другая. Важная. Правильная. С ней почему-то такого не случалось. Дядька щёлкнул выключателем, и свет вспыхнул так, будто разом зажглись сто солнц. Мне пришлось сощуриться до боли в глазах.

Папа надел очки, включил станок, взял заготовку, повертел в руках, словно приноравливаясь. Потом куда-то её вставил, закрыл забрало — и начал работать. Что-то тихонько засвистело, загудело, и сбоку поползла стружка. Закрученная, будто после бигуди, она переливалась цветами радуги — то фиолетовая, то синяя, то бордовая, — и всё это одновременно и как будто по отдельности. Она отрывалась и падала, появлялась новая — тоже падала. Папа иногда останавливал станок, открывал забрало, наклонялся, мерил деталь штангенциркулем, потом сверялся с чертежом. Мы стояли заворожённые. Больше всего приковывала внимание эта стружка-радуга: хотелось смотреть и смотреть, как она вьётся и падает.

Неожиданно кусочек стружки отлетел. Я рванула к нему, руки сами разжали замок, чтобы потрогать и полюбоваться этой красотой, схватилась за горячий край — и тут же запрыгала на одной ножке, тряся рукой и дуя на обожжённые пальцы. Подошёл папа и отвёл меня к крану. Вода была ледяной, но мне это понравилось. Стало не больно. Потом пришёл дядька и перебинтовал мне палец.
— Подумаешь, обожглась.
Хмыкнула я.
— Не такое бывало.
— Ну что, девчонки? Хотите поработать на станке?
— Конечно!

У станка папа объяснял, что и как называется. Слова сыпались одно за другим, я почти ничего не запомнила — только «переднюю бабку» и «заднюю бабку». Они звучали так смешно и нелепо, что я прыснула прямо в защитные очки. Потом папа опустил забрало, включил станок и, держа меня за руку, помогал вертеть ручку. И у меня поползла стружка. Я — волшебница. Перед уходом папа доверил нам крюки и веник: мы вытаскивали стружку на тележку и мели пол вокруг станка — никогда я ещё так старательно не мела.

От станции мы плелись, еле волоча ноги, хотя изо всех сил старались шагать бодро. Во дворе с важным видом и гордо поднятой головой прошли мимо нашего бассейна, где компания чем-то занималась, и небрежно бросили:
— Мы с работы.

Дома нас ждали таз с тёплой водой и накрытый стол. Мы умылись, поели и уснули прямо за столом, уткнувшись лбами в кулаки. Сквозь ресницы я видела, как папа встал. Он поднял меня на руки, стараясь не разбудить. Я тут же сделала вид, что сплю мёртвым сном — лишь бы продлить это мгновение, когда тебя несут домой через тишину двора. От папиного воротника всё ещё пахло резким машинным маслом и домом. Я перестала дышать, чтобы этот запах остался со мной до самого утра.
 
* * *

Как одно место может вмещать в себя столько историй? Об этом — в новой главе "Архитектура памяти". О том, как старые стены хранят следы поколений, смешивая вкус спелого хартута со вкусом абсолютной детской свободы

* * *

Продолжение следует.Глава 15 Архитектура памяти. http://proza.ru/2026/08/23/165