Солнце на босых ступнях. Гл. 19 Мы с работы

Лето 1965-го. Здесь всё только начиналось.

* * *

Глава 19.  Мы с работы.

Мы росли сами по себе, но это была совсем не беззаботная пора. Родители на работе, а мы, как оглашённые, носились по Нашему двору, иногда забегая и на Тот. За игрой каждый помнил о своём: Низаму — накормить баранов, Халидке — посушить шерсть, а мне с Людкой — встретить после работы папу.

Дом замирал за пять минут до его прихода. В этой повисшей тишине самым громким звуком становилось шипение воды в кастрюле, которую мы ставили в духовку. А потом долгожданный скрип калитки, и папа вошёл в согретый ожиданием дом — политая дорожка темнела ровной полосой, на столе всё ждало своего часа. Сквозь открытую дверь тянуло густым запахом горячего борща и варёной картошки. Войдя в калитку, он проходил на кухню. Она располагалась отдельно от дома, рядом с ней — навес, под ним — стол. Это и была наша столовая до тех пор, пока не становилось холодно. Здесь мы проводили большую часть времени, даже уроки готовили под майским небом. Спать уходили в дом. Летом можно было устроиться во дворе под виноградником. Здесь стояла кровать с сеткой от комаров. Но по утрам была такая сырость, не очень-то и хотелось.

Папа шагнул под навес и стал приводить себя в порядок после смены. Тогда в голову не приходило спросить, почему бы не смыть рабочую грязь у заводской мойки. Думаю, дело было в электричке. Её движение строго по расписанию, которое отдаляло время возвращения домой. Или он просто хотел смыть с себя лязг, грохот и следы металла дома, прежде чем сесть за чистый стол? Само собой: дом есть дом. Вытерев руки, бросил полотенце на табурет и обвёл нас взглядом — от макушек до босых ног. Посмотрел лукаво и спросил: — Кто поедет со мной в воскресенье на завод?

Мы переглянулись. И выдохнули «О-о-ох», не в силах сдержать радость — закружились. — Я! — выкрикнула сестра. — Я! — эхом отозвалась я, удивляясь, как громко и счастливо звучит мой голос. Папа рассмеялся. Покружившись, мы плюхнулись на лавку рядом с папой. — В воскресенье встаём в шесть, — сказал он, промокая губы салфеткой. — Кто проспал, тот остался дома.

Не помню, как пролетела суббота: я ждала воскресенье. Проснуться в шесть для меня — ерунда, я ранняя пташка. А вот Людка любила поспать часов до двенадцати, а то и до часу дня, так что для неё это было испытанием. Но в назначенное время она как штык стояла у рукомойника, очень хотелось побывать у папы. Я собрала тормозок, положила его в авоську и, постукивая ногой о дорожку, с нетерпением ждала Люду и папу. У соседей закукарекал петушок, скорее крякнул и сорвался. Молоденький. Настраивается. Возмущённо загулыкали индюки. Наконец мы выходим. Скрипнула калитка, и звук этот, словно лопнувшая струна, ударил по ушам. Слышно, как гудит трансформаторная будка у бассейна. Посёлок в дрёме — тихо и ещё прохладно. Мы идём по главной улице посёлка к электричке. Идти просто так — это совсем невозможно! Нетерпение рвалось наружу — скорее, ну скорее же. Мы с Людкой бегали наперегонки, носились как ужаленные вокруг папы, скакали вприпрыжку. Наконец станция. Мы влетаем по ступенькам на платформу и носимся туда-сюда, туда-сюда. Папа делает нам замечание и просит, чтоб угомонились. Легко сказать! Внутри всё зудит — скорей. Электричка. Наконец!

— Скоро, совсем уже близко. Электричка запыхтела, заскрежетала и остановилась. Ух, ты! Не успели опомниться — приехали. Остановка — завод «Бакэлектроавтомат». Мы выходим. Платформа пустая. Только мы. Воскресенье. Цепляюсь за папину руку, и мы идём, я поглядываю на папу снизу вверх — ну, когда же, когда? Проходная — не помню. Цех. Он огромный. Огромный, огромный, огромнее не бывает. Нас заглотило. Пустота. Мы и папа. Папа предложил пока осмотреться тут, но ничего не трогать. Сам пошёл в раздевалку. Ух... гуляем по цеху важно, размеренным шагом, как павлины. Вокруг станки. Тут ряд, и тут. И ещё там. Пришёл папа с каким-то дядькой. Он папе говорит: «Деталь сложная. Владимир Казимирович, надежда на вас». Они пошли к станку, что-то разглядывая в бумажке.

Почувствовав свободу, мы носились по цеху. Места было полно. Расправив руки, как крылья, — мы летали… Нет, лавировали между станками как взаправдашние самолёты.

Папа помахал рукой — мы рванули наперегонки. Папа серьёзный. Строго-настрого наказал: «Ко мне не подходить во время работы. Смотреть можно — со спины и на расстоянии». Я сцепила руки в замок за спиной. Со мной вечно что-то приключалось: стоило мне к чему-нибудь прикоснуться, вещь сразу блымк, или грохлась, или разбивалась. Людка — она совсем другая. Правильная. всё на месте — не падает и не бьётся. Дядька щёлкнул выключателем, я зажмурилась. Свет ударил по глазам. Это да — а цех огромнее!

Папа надел очки, включил станок, взял заготовку, повертел в руках, словно приноравливаясь. Потом куда-то её вставил, закрыл забрало — и начал работать. Что-то тихонько засвистело, загудело, и сбоку поползла стружка. За папиной спиной ничего не видно. Я стала на цыпочки. Людке хорошо, она вон больше меня на целую голову. Полтора голов. Я подошла поближе и стала сбоку от папы. Стружка выползала закрученная, будто волосы после маминых бигуди, она переливалась цветами радуги — то фиолетовая, то синяя, то бордовая, — и всё это одновременно и как будто по отдельности. Отрывалась и падала, появлялась новая — тоже падала. Папа иногда останавливал станок, открывал забрало, наклонялся, мерил деталь штангенциркулем, сверялся с чертежом. Мы стояли заворожённые. Стружка-радуга такая красивая, на неё хотелось смотреть и смотреть. Особенно когда она длинная, вдруг падала, слегка звякнув и отпружинив.

Неожиданно кусочек стружки отлетел. Я рванула к ней, руки сами расцепились. Мне так хотелось потрогать её, полюбоваться этой красотой. Схватилась. Обожгло — запрыгала на одной ножке, тряся рукой и дуя на обожжённые пальцы.

Папа отвёл меня к крану, вода была ледяной, но мне это понравилось. Стало не больно. Потом пришёл дядька и перебинтовал мне палец. — Подумаешь, обожглась. Хмыкнула я. — Не такое бывало. Папа не ругался. — Ну что, девчонки? Хотите поработать на станке? — Конечно!

У станка папа объяснял, что и как называется. Слова сыпались как разорванные бусы — в разные стороны. Я почти ничего не запомнила — только про «переднюю бабку» и «заднюю бабку». Рассмешило, я не удержалась и прыснула прямо в защитные очки. Папа включил станок, опустил забрало и, держа меня за руку, вертел ручку. Ой, у меня поползла стружка. Я — волшебница. Никто во дворе не поверит, что я сама такую красоту сделала. Перед уходом папа доверил нам крюки и веник: мы вытаскивали стружку на тележку и мели пол вокруг станка — никогда я ещё так старательно не мела. Я незаметно взяла небольшую завитушку — ну, не поверят же. А я покажу — вот смотрите. Она была острая. Как её тащить? Папа завернул в газету и положил в авоську.

Домой мы плелись, еле волоча ноги. Делали вид — мы не устали и изо всех сил старались шагать бодро. Во дворе старшие пацаны гоняли мяч, а наша компания крутилась у бассейна. Сойдя с асфальта на спрессованную землю нашего двора, мы оказались под обстрелом глаз всех, кто был во дворе. Усталость как рукой сняло, выпрямила спину, гордо задрала голову и прошелестела как гусыня. Толян помахал мне рукой, иди сюда. Я — мы с работы.

Дома нас ждали таз с тёплой водой и накрытый стол. Мы умылись, поели и уснули за столом, уткнувшись лбами в кулаки. Сквозь ресницы я видела, как папа встал. Он поднял меня на руки, стараясь не разбудить. Я тут же сделала вид, что сплю мёртвым сном — лишь бы продлить это мгновение, вот. От папиного воротника всё ещё пахло резким машинным маслом и домом. Я перестала дышать, чтобы этот запах остался со мной до самого утра.
 
* * *

Как одно место может вмещать в себя столько историй? Об этом — в новой главе "Архитектура памяти". О том, как старые стены хранят следы поколений, смешивая вкус спелого хартута со вкусом абсолютной детской свободы

* * *

Продолжение следует.Глава 20 Архитектура памяти. http://proza.ru/2026/08/23/165 
               


Рецензии