Горная болезнь и синие крокусы

                «…А если что…
                Так ведь крокусы синие
                Самые лучшие
                В мире цветы…»

       ГОРНЯШКА НАЧИНАЕТСЯ ЭЙФОРИЕЙ.

   Беременная женщина выбирала себе ледоруб. Я опешил
   Моя беременная жена горы не любила. Я бы не женился, кабы это знал. Но тогда она была к горам равнодушна, поскольку их не было в её жизни. Они появились вместе со мной, но почему же мы тогда не выяснили всё до конца? – спросил я свою жену как-то.

   - Я думала, ты перебесишься. Что просто без женщины от избытка тетостерона лезешь на стенку. – а я думал, что в наших группах появилась свой врач.

   Женщина примеряла  на вес и длину под свой невысокий рост. Худенькая, в самый раз не носить на себе лишние килограммы вместо рюкзака.  Просила углепластиковую рукоять как у старых, ясеневые, чтобы при ходьбе опираться как на альпеншток. Она что, собиралась туда понести свой живот? Кругленький, аккуратненький под летним облегающим зеленым в цветах платьишком на бретельках. Альпийский луг.

   Она разговаривала с парнем в красной футболке «Спортмастера», я слышал, ничего особенного она не сказала, он не сказал ей. Но как она светилась, как она улыбалась мальчику…

   Я влюбился с первого взгляда.

   Даже муж мне не помешал любить её взглядом, он подошел к ней с разъёмным двуспальным мешком в руках. На пальцах одинаковые кольца.  Вдвоём ходят, понял я.   Мне не удалось.

   - Надя, ну кто же сегодня ходит с ледорубом? У нас же есть трековые палки, это практично… - принялся муж увещевать свою Надю.

   Ага, её зовут Надежда. Скорее всего. Красиво. Просто. Эээ…обнадеживает. Моя жена зовется Лира, её сестра МЕлоди, полностью по-русски Мелодия. Ну, такая семья. И мне  нравилось. Тогда нравилось.

   А муж продолжал:

   - Носить с собою такую дуру-железяку… Я заказал «памирку-серебрянку», совершенно новую. Палки можно на стойки, маленький ледоруб у нас тоже есть, титановый…Очень практичный.

    Я поймал её взгляд. В нем была реальная тоска или мне так захотелось? Можно проследить, куда они направятся. А если не гостиница? Если мы проживаем вместе  в одном Колючинске. Тогда шансы падают с каждым километром. И я решительно шагнул вперед.

   - Горами интересуетесь? Я тоже альпинист немножко. Герман Столбунов. Извините за вторжение, но иногда так не хватает общения с единомышленниками. В этом городе.

   Мужчина сделал шаг вперед  и практически прикрыл собой Надю.

   - Иван Канюков, - представился мужчина. Женщину свою он не назвал. – Это так… Мы совсем недавно с Белухи, ночной спуск.

   Я протянул свою визитку. Мужчина слегка растерялся, но достал кремовый прямоугольник. Оказалось, жены. «Надежда Канюкова, психолог». Значит точно жена, законная, и явно любимая.

   Но я не видел её любви к сопернику.

   Назавтра я по указанному адресу послал букетик в часы, когда Иван быть должен на работе. Физический труд, если судить по рукам. А значит – точно с 8 до 17 или 18.

   А потом еще раз. И еще

   Их  адрес указал на вторгшийся  в Центральный городской парк новый квартал. Элитное жильё, так считалось. Я же обитал в старом Центре, то есть с другой стороны того же парка, длинного, но не широкого, пойма  реки, а реки в степи в большинстве небольшие. Встречаться на прогулке было вполне реально. Она выходила погулять вместо пробежек, ну а я менял бег на ходьбу.

   - Иван не дарит мне цветов, - призналась Надя – А это так приятно. Он хороший отец – Иван. Но очень практичный. Он лучше подарит карандаши и книжку-раскраску. У нас же уже есть дочка Настя, и вот, вторая… А вы кого ждёте, Гера?

   - Мальчика… - на всякий случай я познакомил Лиру с Иваном Знал, что её мои друзья с гор раздражают, но пусть считает, что я ничего не скрываю. Насчет Нади я ему сразу сказал:

    - Ты сразу сам увидишь. Лира не видит общего, но не пропустит различия. Не материнство, а любовь к горам. А её она как раз и ненавидит. Она считает, что горы отнимают  меня у неё.

    Итак, я бегал по утрам через парк «к Канюковым» и жена оставалась к этим встречам равнодушной.

   А потом случились роды, сначала у нас, потом у них и мы долго не виделись, до полной весны.

   - Я так соскучилась, - просто сказала Надя. – По нашим разговорам, по совместным прогулкам, вдвоем веселее…

   - Теперь вчетвером.

   - Это правда. Если не оборвётся всё, наши дети подружатся, а может…

   А после нашей каждой встречи мне снова хотелось жить. И не важно, что Лира ушла к мамочке, сначала пожить. Забирать  Димку погулять она мне не мешала, даже была рада поспать.

   И только через год, уже следующей осенью, мы с Надей поцеловались. Прямо в парке.

   - Идём к тебе, - сказала Надя. Во взгляде решимость и голос хриплый.

   Дети удачно поели и заснули. Мы их уложили в спальне и закрыли дверь. Я полагал, мы будем пить кофе и говорить. Какое счастье было с нею просто говорить, а то и молчать…

   Но Надя потянула меня мимо кухни в гостиную на диван и стала снимать серёжки.

   Вот не дождётесь! Все подробности мои. Скажу лишь, что был и есть безумно счастлив. Счастье  всё еще накрывает меня на волне памяти. И мы делали то же самое снова и снова, если дети удачно засыпали. И удивительно, я не злился, если не засыпали. Всё дело в Наде. Другой такой женщины не будет у меня и не хочу

            ВТОРАЯ СТАДИЯ ГОРНЯШКИ – ОТКАТ.

   Мы не купались в счастье любви, мы им захлебывались. В мои 43 года я чувствовал, что это в последний раз. По сути и в первый. У меня замечательная жена. Пока не начинала громко молчать на слово «горы». Нет, даже в те моменты она была замечательная. И молчала она замечательно. Она мне не выносила мозг, а молчание её можно было и не слушать. Других было трудно не услышать, они не молчали. С Лирой можно было поговорить об абстрактном. Об искусстве. В своей семье она была бунтаркой -  ни в музыканты, ни в художники, и даже театр остался где-то за кормой. Я вспоминаю, мы ведь ни разу в театр не сходили. Ей надо было в это время гулять с собачкой. Лира стала врачом-педиатром. И хорошим педиатром, на улицах не раз её узнавали и даже меня без неё узнавали и просили передать благодарности. «Муж самой Столбуновой» я был в такие моменты.

   Секс с нею был научно выверен и медицински оправдан. Не беременела она раньше, чтобы не рожать мне девочек. А когда условия созрели – УЗИ показало, что у меня сын.

   - Это мой тебе главный подарок – сказала Лира.

   Еще запомнилось:

   - Конечно, я не выносила тебе мозг. Трудно вынести то, чего туда не заносили.

   Мы временами жили весело, с приколами и подколами, иронии хватало  у обоих.

   Но меня никогда не трясло так, как при встрече с Надеждой. И в период ухаживаний, букеты и конфеты по расписанию.

    За тот счастливый год, оказывается, если посчитать, мы не часто встречались на диване у меня. Не каждую неделю.

   - А сколько тебе лет? – я всё-таки спросить решился.

   - Уже старуха, тридцать два… Но и возраст пробуждения женщины…

   Она запнулась, а потом замкнулась.

   Я испугался, Лира тоже молчать не сразу стала…
- Я должна признаться…
   - Ты не должна никому, раз не брала  в долг.

   - Нет, должна. Я люблю Ивана. Я не уйду, я не оставлю Настю и Лену без отца, а без них я точно не уйду… Они желанные мои дети.
А от тебя  родить  пока я не хочу.

   Но Боже мой, я не испытывала с Иваном и до Ивана ничего подобного как с тобой. Гера, я люблю тебя!

   - А Ивана?

   - Ивана я тоже люблю. Совсем иначе. Он надёжный, он лучший друг и мне и всем вокруг, и я доверяю ему свою страховку. С ним душа отдыхает. Но сейчас и всегда с тобой моё тело поёт каждой клеточкой в отдельности и в хоре…

   - До встречи с тобой я была холодная женщина. Бревно бревном.

   А разговор этот был не в моей квартире на диване или в спальне на холостяцких простынях. Мы шли по улице. Мы менялись колясками, у нас были общие дети. Она светилась. На нас оглядывались.

   Ивану не могли не донести. Иван сам не слепой. Самая любимая жена и мать его любимых дочерей. И друг Герман Столбунов, альпинист. Просто друг. Не лучший и не ближний. Но ставший не вдруг, не сразу, другом семьи.

   Иван страдал.

   И я тоже решился:

   - Я не могу дать Ивану сатисфакцию. Ты можешь. Теперь можешь.

   - Ты это про дуэль? На мясорубках?

   - Нет, я про удовлетворение. В постели. Я тоже буду страдать. Но я страдать буду в любом случае от того, что друг и т в о й  любимый мужчина страдает.

   Чёт меня занесло… Такие разговоры были. Похожие. Но я не обещал вам всей откровенности.

   И всё же, откат откатом как с горняшкой, но любви похмелье к нам не приходило. Мы продолжали от неё пьянеть. Весь этот год.

         ТРЕТЬЯ СТАДИЯ ГОРНЯШКИ – БОЛЬ.

  В жизни альпиниста случаются спасательные работы. Сверхштатные. По месту работы приходит вызов на манер военкоматовской повестки. Самих нас поднимают по тревоге телефонным звонком.

   Меня на этот раз почему-то не позвали. И я ни сном, ни духом, просто пропали Канюковы из поля связи, только прислали девочек. На сохранение, так сказать. Из-за детей, наверное, и не позвали. Странно как-то, логично было бы не трогать мать, и мать сразу двоих… А у меня один, и тот у матери.

   Ах, если бы… Я бы согласился на такой размен. Она жила бы, она бы помнила о нашей любви. А без меня полегче было бы Ивану, и Лире меньше бы пришлось выслушивать от родни. Погиб спасатель – погиб героем. Непридуманным Мой сын Димка, ты бы мог гордиться идеализированным отцом. А так тебе достался вот такой… Что это за отец, что заставляет страдать маму?

   Надя провалилась в каверну на Леднике Борженевской, толщина 300 м, длина 12 км. Каверну прозвонили недавно, по какой-то причине то ли не нанесли на карту, то ли карту не донесли до спасателей. А каверна активно переформировалась в воронку водослива с желобом до самых морен. Надю вынесло туда и тело летело еще с высоты двадцатиэтажного дома прямо на галечник морены. Уцелели только кисти рук, которые я так любил целовать. Она инстинктивно их спрятала в подмышки. Её улыбчивое лицо было разбито до неузнаваемости. Теперь только в памяти, да редкие фотографии могут донести бледную тень её улыбки. Я много ею любовался и всё время забывал запечатлеть.
   
   А впрочем… Нам не хватает живой Наденьки.

   Остались девочки. Настя и Лена. Два годика и семь у Насти. Уже школьница. Такие похожие на Надю. Лена особенно.

   Остался Иван. Нет, осталась тень Ивана. Он действительно её любил как саму жизнь и клял себя. Ведь он там был, совсем рядом навешивал перила. Он забывал поесть. Ну и что, у всех бывает. Он забывал покормить девочек. Или кормил чем попало…

   Совершенно неожиданно позвонила Лира:

   - Помоги втащить по лестнице коляску с Димой. Настя не справляется. Я выскочил не по погоде в домашних шортах и футболке. Перед подъездом они стояли, Лира, руки на коляскином поручне, в коляске Лена. Настя пробовала толкать коляску Димитрия.

   Вот так мы стали снова жить с Лирой в спальне, где мы любили с Надей, и стали многодетными родителями.

   Иван подписал все документы о нашем опекунстве, что требовались от него. И сверх того, просто частные письма-обращения к должностным лицам, где разъяснял свои надежды и позицию. Их не пустили пока в ход, но Иван настаивал, чтобы мы держали у себя.

   Через год он провалился в трещину. Я понял, он не стал себя спасать.

             ЧЕТВЕРТАЯ СТАДИЯ ГОРНЯШКИ – ОТВРАЩЕНИЕ

   Нам горная болезнь дана природой, чтобы мы не захлебнулись от восторга при виде изумруда ледников, от пурпура теней над языками фирна при виде сверху. Боже, какие краски я видал!

   Еще, чтобы  мы выше облаков не прыгали с разбега  в необъятное очень-очень синее небо. Осенние крокусы впитали в себя концентрат этого неба.

   Умирать мы в небе должны медленно.

   Красота должна быть выстрадана.

    Понимаете, около пяти тысяч метров над морем подкатывает тошнота. Не та, как после уличных тошнотиков. Тошнит от самой жизни. Не от еды, сырокопченой колбасы, шоколада, икорки… На уровне моря это всё заходит со свистом и с удовольствием. Что повкуснее, мы оставляем на «повыше», чтобы вообще хоть что-то зашло в рот. Тошнит от самого воздуха. Потому, что его мало.

   Надю привезли в цинковом ящике. Я не знаю, где её похоронили. Город Колючинск как специально создан для  плутания шпионов. Что город живых, что город мёртвых.

   Ивана хоронили рядом. Организаторы даже недолго уговаривали власти. Им сразу разрешили. Иван своего добился, они теперь навечно с Надей.

   Но девочки со мной.

   Я оставил горы.

   Фактически с той спасаловки, теперь окончательно и сознательно.
Мне троих детей поднимать.

   - Нет гор – и я вернулась, - прокомментировала Лира. И, - Чужих детей не бывает! Я же детский врач, буду их лечить от наследственной горной болезни. Я теперь могу сказать: ты был не прав. Я не ревновала тебя к горам. Я за тебя боялась. Всегда.

   Пусть будет так. Преувеличение, конечно, ревновала и еще как ревновала. Но всё уже в прошлом.

   Я говорил об эйфории – а ведь каждый день мне еще приходилось ходить на работу. Добывать деньги для семьи. Да и Надя так же. А Иван в своих мастерских  работал без отдыха, ипотеку платить. Теперь я снова ходил на работу каждый день, уже «как все», а не в паузах между свиданиями.

    И мы, по наследству, продолжали платить несколько месяцев Иванову ипотеку – напряжно, скажу я вам. Пока не докопались, что квартиру унаследовали какие-то родственники. Вместе с ипотекой. Благо, уже не всей. А что мы – так ведь по дружбе, добровольно, разве не так? За спасибо. В память о друзьях семьи Канюковых. Родичи носят другую фамилию.

   От горняшки в четвёртой стадии есть одно средство – срочно вниз. С каждой сотней метров становится легче.  Я вначале даже хотел разделить свой рассказ на тысячи метров над уровнем моря.
Пример: стадия эйфории начинается около двух тысяч метров над уровнем моря. Как там у нас пелось?

         Ты вольного ветра всей грудью хлебнёшь,
         Забудешь о людях, с которыми в ссоре,
          И песню над горным ручьём запоёшь
          В двух тысячах метрах над уровнем моря.*
(*Александр Дулов – Две тысячи метров над уровнем моря)

   Но нет. Нет одинаковых гор. На Северном Урале вторая стадия уныния начинается чуть выше двух тысяч.

   И чтобы завершить восхождение, мы на рубеже четвертой стадии поднимались и спускались вниз, чтобы снова подняться.

   Я же спустился к подножию навсегда. Чтобы никому не говорить, как мне рвут сердце слова «В последний раз…».

   Я сосредоточился на детях.

   Леночка и Димка были одногодки и росли вместе задолго до катастрофы. Мы были родными лицами.

   С Настей было сложнее.  Она уже школьницей была, много понимала, многое замечала. И я начал говорить с ней как со взрослой. Ну, почти, насколько мог сам. Лет в десять она сама начала важный разговор.

   - Мы не удочерили вас, чтобы вы  остались Канюковы, как папа и мама. Я любил твою маму и люблю сейчас. Лира знает. Ты уже сама маленькая женщина, догадываешься, как ей больно. Но я не могу сложить мою любовь к твоей маме как носовой платок вчетверо и положить в задний карман. Я лучше накрою ею вас всех как одеялом, чтобы хранить.
  -  А папу я любить не могу, мы же мужчины – говорил я Насте.
-  Но ты не знаешь, что такое горное братство. Не то же самое, что клятвы в вечной дружбе у пивной. Там каждый верит в страховку друга. Если бы я мог, я бы с твоим папой обменялся жизнями. Так было бы всем проще, я бы больше не страдал этой горной болезнью.. Но меня там не было, он оставил вас мне, чтобы я вас страховал сверху до его возвращения, – тогда я подарил ей титановый карабин «папа карло».Она прицепила его на свой школьный рюкзак на карман, куда мы положили фото Нади и Ивана. Пусть всегда будут с нею.

   Так приблизительно мы и беседовали, не раз и не десять… И не только словами. Бывают разговоры взглядами и делами вместе. Тогда без слов мы понимали друг друга.

   Когда горняшка хватает так на высоте под пять тысяч метров и тебя вовсю тошнит, что жить не хочется, есть разные способы справлять с нею. Однажды я взялся выстраивать снежную стену вокруг палатки. Все одобрили, кто еще мог. Я вырезал из фирна снежные кирпичи и мелкими шажками, спотыкаясь и падая, ломая кирпичи, подносил и устанавливал в стенку.

   Никакой прогноз не обещал метели, тревога по радио не звучала. Но мне надо было. И защита в горах никогда не бывает лишней. Метеостанция тысячей метров ниже, а  мы здесь.

   Когда стенка была практически готова и тошнота меня отпустила немного, я сам увидел, что строил её с подветренной, вместо наветренной, стороны.

   Потом внизу остряки упражнялись на тему «труд делает из обезьяны человека; мартышкин труд особенно»

   Вот и в «низовой» новой жизни я часто чувствовал, что строю там, где надо ломать и ломаю там, где надо строить… До тошноты. С которой приходится бороться мартышкиным трудом.

          ПЯТАЯ СТАДИЯ: ГЛОТКИ КИСЛОРОДА ИЛИ КОНЕЦ.

Дети меня радовали. Лира меня радовала.  Я так и не обзавёлся пивными и гаражными друзьями. Я не понимал их. Лишь только начинались жалобы на оболтусов и кобр.

   Я поседел и на макушке облысел от выходок Димки напару с Леночкой – но они же дети! Им положено. Дисциплину я установил как в альплагере и даже на биваке. Лира морщилась и смягчала. Мы разбирали каждый проступок на семейном совете – вот через пять лет и начли собирать такой совет. А потом хохотали с Лирой за дверью – какие же мы, однако, строгие и серьёзные родители. Надина улыбка на Настином лице перечеркивала все наши добрые намерения внедрять педагогику. А Лира начала улыбаться тоже, только не широко, а загадочно-загадочно…

   - Я задыхаюсь от любви, когда ты так улыбаешься, - однажды ляпнул.

   - А как же Надя? С глаз долой из сердца вон? Или то другое?

   - А я еще люблю мороженное и коньяк. Ростбиф окровавленный и сырую рыбу… У меня большое сердце на четыре камеры  и в нём много любви.

   - Их ты любишь желудком, там и сердце твоё помещается.

   - Тебе виднее, ты  врач, главное, что любви много…

   - Любви много не бывает…

   - Проверим?

   - А прямо сейчас! Слабо?

   Это тот случай, когда нужно выбросить совет «не ведитесь на слабо» Мы дали жару. В наши-то годы… Может искры и не разлетались, грозя пожаром, но умело направленная нежность…Но об этом  знаем только  мы двое.

   У Насти начали прорезаться таланты. Ивановы карандаши переросли в краски. Мелодия, помните, это Лирина сестра, однажды увидела альбомы. И донесла родителям.

   - Наши гены! – заявил Арвид Янович. Какая логика, он же художник Вайсфогель – не слыхали разве?, он  т а к  в и д и т…

   Вы поняли, да? У девочек появились дедушка, а потом и музыкальная бабушка. А что семь лет не замечали, так это потому что Лира подалась в Медакадемию, предала семейные ценности. Они сердились. На родную дочь, на её мужа… А дети ни при чем.

   Димка всерьёз гонял на велосипеде, потом плавал. Леночка не отставала… Ну почти, почти что догоняла… Они так и росли вместе. Вместе проказничали, вместе дрались…

   - Я старший, я мужчина! Ты должна меня слушаться – орал он на сестрёнку. Действительно, десять недель разницы…

   Я сказал сестрёнку? Я бы этого хотел. Я мог так думать. Если бы… Они преподнесли нам сюрприз. Помните, Димитрий Столбунов, Елена Канюкова… Росли под одной крышей, ели борщ из одной кастрюли… Закон этого не запрещает. В их семнадцать я и облысел, мои волосы полезли… Я опасался стать дедушкой. Да я ж не против… Ребят, а может попозже? Окрепните сначала…

   Но настоящий сюрприз меня ждал, когда я перепутал телефоны. Они у нас одинаковые. Я только включил экран, а там СМС: «Фокстрот, выход в Дарью в пятницу на старом месте в 17 часов».
 Плашки семь на восемь…
Начинается горняшка… Эйфория...

   И это еще не всё. Этот оболтус устроил Леночку в турфирму к некоей Фифе – Кто такая? Я не знаю! Из молодых да ранних… Ну правда офис-менеджером. Значит всегда дома. Там Леночкой довольны – с их слов, обормотиков, конечно, а когда я не верил их словам? Она навела там быстро большой порядок. Она в уме умножает трехзначные числа.

   Что еще? Я отвоевал у общества клумбу во дворе нашей  пятиэтажки. Оградил. И засадил синими и фиолетовыми крокусами разных сортов и с разными сроками цветения. Садовые, конечно. Крокусы чувствительны к поливу и к качеству воды, особенно синие. Там, в природе, в горах  они лезут на солнце в октябре. Но те трогать нельзя, плохая примета у альпинистов.

Рвутся они в непроглядные полночи,
Рвутся сквозь полдень, забыв обо всём,
Рвутся к нам в душу, как крики о помощи
Тех, кто навек свой окончил сезон.

Крокусы чистые, хрупкие, светлые,
Вы - словно письма от тех, кого нет,
Вы - словно песни их недопетые
Иль на снегу оборвавшийся след!**

(**И. Виноградский – Крокусы, муз. Александра Гейнца и Сергея Данилова)

   Как памятник Наде,  вместо того, который я не покажу внукам.