Бездна. Глава 19-8. Могильный холод

     На кону страны мира… и века вечности… То, что здесь и сейчас — мелкая суета!

     Я перестал учиться. Перестал читать. Перестал выходить в город и даже в горы. Только подневольно–механически выполнял мелкие суетные мамочкины поручения. Бездумно лежал в палисаднике, глядя на облака. Рассматривал картинки в книгах, старые фотографии, откуда они взялись, кучей сваленные в пакеты. И мечтал, мечтал, мечтал…

     Среди старинных фотографий я обнаружил одну, датированную тысяча девятьсот десятым годом. Даже тогда была порнография? Среди плющей и хризантем бесстыдно — поэтому особенно притягательно — выставила наготу девочка с милым личиком. Привычная мысль — вот если бы я жил в то время, она непременно стала бы моей! Но что мешает сейчас — теперь же — найти обездоленную несчастную, вынужденную продавать свою девичью невинность.

     Но сейчас ещё нужно найти. А здесь, на старинной фотографии — вот она, моя, доступная любым фантазиям, готовая на всё ради грошей. Я сделаю ей беседку из плющей и хризантем. Только бы Дионис–который-знает-секрет не подвёл. Она — и десятки таких же несчастных страстных беззащитных притягательных невинных и бесстыдных — станут моими спасёнными подопечными… Только бы Дионис не кинул меня… А если это лишь Денисовы бредни? Тогда — я несчастнейший из людей. И остаётся бродить вблизи свалок в поисках бомжей.


     Уже час я лежал, уставившись на фотку. С фотографии веяло могильным холодом. А ей сейчас должно быть лет девяносто восемь – сто. Омерзение прошло быстро — сразу, лишь только снова взглянул на девочку, обнажившую свою незрелую, как полураспустившийся цветок, плоть среди хризантем и плющей. Я закрыл глаза и отчётливо представил её среди могильных плит. Под землёй. Да нет же, она жива! Ей только девяносто восемь… Весьма миловидная старушка… или толстая и злобная… Тогда лучше среди могильных плит — — и умерла она в детстве — трагически — от несчастной любви… или тяжёлой болезни… или беспросветной нищеты. Но я предложу ей другое — настоящую свободную любовь… Я спасу её своей любовью от петли… Или как ещё с жизнью кончают? Я предложу ей такую любовь…

     Я открыл глаза…

     — Аделаида… 1910 год, — прочитал я на обратной стороне фотографии. И дореволюционное название нашего городка…

     Детские губки на фотографии были подкрашены нежно-розовой тушью, теперь почти выцветшей… Зелёные листики плюща тоже выцвели… Дионис! Я согласен на всё! Я спасу несчастную девочку… с нежно-розовыми губами. И невинным взглядом из-под удивительных ресниц.

     — Аделаида, я тебя найду, — говорил я вполголоса.

     — Яша, вот ты где! — мамин голос привычно недовольный.

     Я вздрогнул. Благо, фотку спрятать успел.

     — Яша, где ты нашел эти фотографии? Это коллекция твоего отца. Этот сумасшедший прямо-таки помешался на старье, — мама достала из пакета несколько фоток с видами улиц нашего городка. — Открытки посмотреть успеешь. Чем бездельничать, сходил бы в магазин за солью да за крышками, банки с огурцами закрывать. Вот список покупок.

     — Бегу, мамочка, бегу!


     … В очередной раз со стыдом подумал о покупке маленькой наложницы. А вдруг Дионис знает секрет? Тогда… Не придётся на бомжей заглядываться.


     Из магазина я шел мимо пункта приёма бутылок и мусорного контейнера. Я прихватил из дома несколько бутылок из-под лимонада, поэтому встал в очередь.

     — Мишка, пошли жить к бомжам! Только там можно жить вне закона. Как ты думаешь, жизнь без закона даст удовлетворение?

     — Вне закона? Да у них ещё более жесткие законы!

     — Н-да… Это как на острове Чунга-Чанга — надеялся бежать закона, быть выше предрассудков и туземных обычаев, а влип в жёсткую систему норм и правил.


     — С кем разговариваешь? Тоже чёртиков видишь? — подхихикивая, спросила моложавая бомжиха с мешком пустых бутылок.

     Это мой шанс… с чего бы начать?.. Так и спросить — у тебя есть дочка?… Она будет жить среди хризантем и плющей.

     Гремели бутылками оборванные мужики.


     Женщина с ярко накрашенными губами и сморщенным лицом копошилась в мусорном контейнере. Подошел мужичина в залатанной фуфайке.

     — Что делаешь? — спросил он.

     — Да вот — ищу.

     Мужик встал рядом и начал что-то выискивать среди мусора.

     То ли и мне рядышком встать? Сделать вид, что я бомж… Издалека завести разговор… Не-е… прогонят — конкуренция!


     Пропитая пухлолицая чернушка с пакетом бутылок говорила такому же пропитому мужичине:

     — Меня почему-то все называют Галиной Бланкой.

     Комичность фразы меня сначала рассмешила, но внезапно я почему-то подумал, что послышалось. Абсурдная нелепость Бланкиных слов заставила усомниться в правильной деятельности моего рассудка.

     — Мы же люди духовные, должны понимать, — без всякой связи с предыдущими словами сказал фуфаечный мужичина.

     Связь наверняка была. Только я не расслышал нечто важное…

     — Мечта моей жизни… чтобы в недрах помойки была обширная пещера, — мужичина говорил это с мечтательной искоркой в голосе. — Любое желание удовлетворялось бы в моём жилище. И по мере удовлетворения моих потребностей расширялось бы жилище моё. Так и мечтаю, что своды моего пристанища веселят взоры обилием украшений и несметных богатств. Я беру богатства с потолков, и потолки — всё выше. Беру со стен украшения — и стены моего жилища расширяются!

     — Чтой-то ты заговорил чересчур возвышенно. Так обычно говорят секретари… генеральные… на съезде партии.

     — Вдохновение нашло. Я ж учителем литературы был.

     — Ты на помойках не жри, а то бесплодие будет, — хохотнула бомжиха.

     — Тем лучше! Лишь бы не импотенция.

     — Что хочет от человека дьявол? — это кто-то другой сказал… Это сказал не бомж и, тем более, не накрашенная бомжиха.

     «Да, что хочет дьявол, который существует только в воображении старушек…»

     Навстречу шёл Денис. Я хотел прыгнуть в любой проулок, забежать за спасительный угол, но он заметил меня. С мерзким чувством я шел навстречу Дионису.

     — Бутылки, что ли, сдаёшь? В прошлом бутылки не нужны. Так что избавляйся от ненужного балласта быстрее. Итак, куда мы отправимся?

     — В Америку! — подыграл я.

     — Знаешь ли, шутки шутками, а времени у нас мало.

     — Почему именно в прошлое?

     — Я сторонник утилитарного подхода. Рыба ищет где глубже, человек — где легче. Так, вроде?

     — Почему в прошлом легче? В будущем — прогресс, удобства, технологии, автомобили, электромобили… А в прошлом даже электричества нет! Не представляю себе жизни без электричества.

     — А сороковые?

     — Почему в сороковые?

     — Потому, что только в недалёком прошлом никаких неожиданностей: всё известно. Закончится война. Умрёт Сталин… Да, коммунизм… Зато стабильность положения — НАШЕГО положения! Начнётся перестройка — примкнём к Михал – Сергеичу! Перестроимся, да сами же окажемся в организаторах и лидерах перестройки. В нужный момент, заранее, обменяем сторублёвые купюры. По минимальным ценам закупим недвижимость. Установим контакты с нашими противниками. Создадим партии, кооперативы, фонды, банки.

     — А репрессии?

     — Репрессировали не всех. Просто жить надо умеючи. А в будущее я не хочу. Я люблю надёжность. Мне не надо неожиданностей. Кто знает? Мощное цунами… Экологический или экономический кризис… Вдруг завтра мировая война, а то и вселенская катастрофа, астероид какой-нибудь. А в ближайшее прошлое — всё предсказуемо, всё, как на ладони. На первый раз попробуем без неожиданностей — наверняка. А дальше будем экспериментировать с отдалённым прошлым, — а там и в будущее рвануть попробуем.

     — Цунами до нас не дотянутся, — я смотрел на Диониса таким взглядом, что никаких слов не нужно было.

     — Сомневаешься? Считаешь меня сумасшедшим?

     — Да! Сомневаюсь — в твоих способностях реально оценивать возможности. Все эти путешествия в прошлое были просто мысленным экспериментом, игрой, мечтой. Но теперь — когда ты почему-то об этом говоришь как о данном — это уже похоже на… Ну, неумно, по меньшей мере, — я хотел верить Дионису, но стоило ему начать говорить, как все надежды рассеивались и казались чушью и абсурдом.

     — Не боись! Это знаешь, как умно?! Немного рациональной науки, чуть-чуть нетрадиционной психологии, да и всевозможные мистики не зря изнуряли тело и ставили опыты над своей психикой. Думаешь, просто так вся Индия была помешана на идеях реинкарнации? Они были немного сдвинуты на отрицании этого мира и превозношении духовной реальности, но мыслили они в нужном направлении… на практике.

     Под каким-то предлогом я ускользнул от Диониса, который никак не хотел меня отпускать… ждал конкретный ответ?


     Я свернул на древнее городское кладбище с призрачной надеждой найти ответ на вопрос: жива ли девочка с фотки или упокоилась в земле.

     Я пошел в дальний, самый древний, конец кладбища.

     Я неторопливо бродил меж потемневших крестов и оградок. С фотографий веяло могильным холодом. На меня смотрели красотки с подкрашенными розовой тушью губами. В каждой фотографии мне виделась та девочка… Аделаида. Дальше были кресты без портретов и даже без надписей.

     У самой ограды я обнаружил потрескавшийся крест.

     — Да вот же она, — уверенно сказал я и опустился возле могильного холмика на колено, очищая надпись от лишайников.

     — Жди меня, красавица! Я найду тебя и спасу. Если Дионис не подведёт.

     Я попытался прочитать едва заметную надпись на почерневшем кресте.

     — …аида. Тысяча девятьсот восемнадцатый год… Та самая Аделаида? Умерла от нищеты, голода… и замогильного холода… Аделаида, жди! Я тебя спасу!

     Я растянулся на траве, опустив голову на освещённый солнцем могильный холмик. Земля была горячей. Я расслабился и почти мгновенно уснул.

     Когда проснулся, я перелез кладбищенскую ограду, чтобы нарвать букетик ромашек.

     — Аделаида, я спасу тебя. Мы сбежим подальше от городов, сутенёров, кредиторов, жандармерий! — говорил я, выбирая цветы. — Вот заживём! Уж лучше отшельниками на острове, чем вот так, — я указал рукой на могильный холмик.

     Мои мечты оборвал Мишка.

     — Яша, мама ждёт. Она будет недовольна.

     — До завтра, Аделаида! Я принесу тебе целый букет белых хризантем… если мама позволит. В нашем палисаднике целая клумба белых хризантем. Мама очень любит хризантемы. Не хочу конфликтовать с мамой из-за цветов. Но два цветочка она наверняка сорвать позволит.

     Я ещё раз напоследок оглянулся.

     — Аделаида… Ида… Аделина… Жди! Я тебя спасу! …если…

     Едва освободился от домашних трудов, я нашёл словарь имён…

     — Аделаида (Adalheid) — женское имя древнегерманского происхождения… «из благородного рода», — прочитал я. — В Средние века это имя часто давали девочкам из аристократических семей.

     — Вот ты где! — взвизгнула мама от возмущения.

     Я вздрогнул и захлопнул книгу.

     — Яша, пора крышки на банках закрывать!

     Пора… тут не поспоришь. Важнее банок ничего нет. Зато самое время поговорить про букет хризантем.