Специальное купе

   Поезд набирал ход. Из открывшейся тамбурной двери в купейный вагон ворвался ядрёный морозный воздух. Из облака пара появились двое стильных парней в кепках, в распахнутых пальто.
— Туда-сюда ходите! Чего не сидится на месте? Из какого вагона, молодые люди? — высунулась навстречу пассажирам пышная раскрасневшаяся проводница с полотенцем в руках.
— Из вагона? Вагона-ресторана, — отшутились парни и, остановившись возле её служебного купе, — Кисюля, сделай-ка чайку стаканчиков восемь, пожалуйста.
— А где пить будете? В каком купе? Или я чего пропустила?
— Два у тебя, мамочка. Нам выходить скоро. Так посидим, — цокнул языком один из парней и картинно надвинул кепку на глаза.
Из внутреннего кармана выглянула бутылка шампанского. А второй парень протянул ей шоколадку.
— Ну ты подумай, мамочку нашёл! Ладно, мальчики, садитесь, — неожиданно смягчилась она и, пыхтя, протиснула через себя щедрых безбилетников.
Я ещё раз посмотрел в тёмное окно, задвинул шторку и вернулся в своё купе.
В последнем купе вагона всё ещё устраивались две пожилые женщины: застилали постели, выкладывали на стол нехитрый дорожный ужин.
— Слава богу, кассирша душевная попалась и билет продала. А другая, как забубённая, — нет, мол, билетов на этот поезд. А едем-то втроём. Даже место свободное имеется, — придирчиво осмотрев купе, заметила женщина в бархатном ободке.
— Кушать будете? — закончив разбираться с непослушной влажной простынёй, обратилась ко мне вторая пассажирка.
— Собственно, нет... Не буду, — замешкался я.
— Да вы не стесняйтесь, мужчина. У меня много чего припасено. Не жалко. Невестка у меня заботливая: яиц варёных целый десяток положила. Я аж обмерла тут в купе, когда в сумку заглянула.
— Ой, мужчины все стеснительные стали. Не то, что раньше, — вступила в разговор, снимая чёрный платок и поправляя седые волосы, другая женщина. — А у меня колбаска хорошая и курочка своя. Вчера только резала. И хлеб. Какой замечательный хлеб у вокзала купила — «Монастырский»! Как вы думаете, правда в монастыре пекут? Или так, название одно? Угощайтесь, пожалуйста. Неужто курочки не попробуете?
— Честно говоря, в горло не лезет ничего. Простите, у меня большое горе. Утром позвонили и сказали, что мать скончалась. Вот на похороны еду. Спасибо вам за участие. Не обращайте внимания.
— Боже, какая же я несмышлёная, — словно обрадовалась пассажирка. — Я ту кассиршу добрым словом поминаю, а дело, видимо, в том, что я только ей телеграмму показывала. Не слыхали — говорят, специальное купе в поезде выделяют людям с телеграммами?
Женщина, плечи которой укрывал черный платок, кивнула: «Ой, и я тоже на похороны».
— Как хорошо... Значит, у нас тут у всех один повод. Скорбный. Мне тут мой самогоночки нашей домашней в сумочку положил. Чистый коньяк! Давайте помянём родных.
Делать было нечего. Мы выпили грамм по пятьдесят в тишине под стук колёс. Запили ситро, купленным мной на вокзале, и, как водится в дороге, разговорились.
— Моя сестра Олечка... Просто не верится, — вытерла слезу женщина в бархатном ободке.
Сорок лет проработала она на заводе. Пахала, как лошадь. Ни детей не завела, ни мужа, ни квартиры. Только коечка в общежитии...
— Ну, странно, — размышляла попутчица. — А что ей мешало?
— Максималистка... Парни за ней ухлестывали, да ещё какие! Любови настоящей, видите ли, ждала. А любовь так и не пришла. «Была бы у меня квартира — гнёздышко родное, хоть крохотное, — другое дело. Глядишь, и суженный нашёлся бы», — мечтала она. Квартиру ей так никто и не дал. Ни в советское время, тем более в новое.
— Завод, на котором она работала, поди, продали в приватизацию и разграбили? — поинтересовался я.
— Нет, стоит и даже богаче и краше стал. Руководство дворцов понастроило себе — будьте нате! Месяц назад услышал о её проблеме губернатор или ещё кто-то выше. У моей подруги сын на телевидении работает. Он Олю на ток-шоу, значит, пригласил. Не смотрели случаем? Хорошо рассказали, показали! Вся страна узнала, как к честным, добросовестным людям труда у нас относятся. Ольге на пенсию, значит, выходить, а куда? Куда, скажите, ей податься? Как на крохотную нашу пенсию, скажите, квартиру или комнату даже продолжать снимать? Да не тут-то было!
Невероятно! Чудо, которое она всю жизнь ждала, свершилось! Я даже не знала, что в наше время квартиру можно вот так, «бесплатно» получить. Пусть даже как подарок к выходу на пенсию. Она звонит мне: «Клавка, Бог есть! Услышал мои мольбы! Счастье-то какое!» Рассказывает, рассказывает, плачет, причитает, ордер даже сфоткала и прислала. Покупать обстановку бросилась. Я билет на пятницу этой недели купила, на новоселье ехать. А пришлось сегодня, в понедельник, на похороны...
— Как же так? — одновременно вырвалось у нас.
— Квартира новая... Матерь божья! — запричитала женщина.
В этот момент дверь в купе открылась, и перед нами предстали те самые шумные, озорные безбилетники. В руках одного из них была колода карт. Он умело, как заправский фокусник, перебирал карты и тихонько насвистывал какую-то песенку.
— Не хотите в картишки сыграть? А то вдвоём как-то не с руки. На интерес, по копеечке...
Мы сухо промолчали. Я, поморщившись, закрыл дверь.
— Мы с братом своим недружными росли, — начала рассказ другая женщина, разглаживая рукой скатерть купейного столика. — Он младше меня на пять лет с небольшим. Желанным был у родителей. Отец наш сына, конечно, хотел, но мама словно разлюбила меня, как Витёк появился на свет. И всё ему, да ему с того дня. Всю жизнь откладывала, работу не бросала — деньги копила для Витьки «на машину «Ниву» и гараж». А тот всё ждал да ждал и вокруг неё похаживал. И в тот самый, почти что момент, когда десять тысяч накопилось, деньги в материнской подушке в пыль превратились. Ну как в пыль: аж два батона купить можно. Так братишка «царского подарка» и не дождался. А вчера мама наша преставилась, царство небесное...
Что за время? Не было у нас никогда стабильности. То война, то реформа, то дефолт. А теперь инфляцией воровство называют. Как думаете, у кого густо стало?
— А сколько ей было, мамочке вашей? — поинтересовалась Клавдия.
— Девяносто отметили. На прошлой неделе ещё бегала, говорят, на рынок. Помните, Чубайс рыжий ваучеры вводил? — вернулась она к старой теме. — Мать думала и в правду машину на них можно купить. Так теперь ваучеры эти с пачкой облигаций, ещё войны отечественной, лежат у неё под кроватью. А ножки у кровати той отвалились. На кирпичах теперь стоит кровать её. Вот так. Всё прахом. Всё напрасно.
— Женщины дорогие, — растрогался я. — Безнадёга какая-то. В жизни ведь много светлых моментов. Чего о прошлом? Давайте хорошее вспомним.
— И то — правда. Вот похороним родных и заживём жизнью светлой...
Поезд сильно качнуло. В вагоне раздался пьяный мужской крик и ругань.
Потная проводница открыла своим ключом нашу дверь и затащила в наше купе пьяненького расхристанного мужчинку.
— Вот заблудшую душу к вам привела. Теперь — полный комплект. На похороны тоже едет. А ругался — пал жертвой картёжников!
— Это не картёжники, а шулера, — буркнул под нос новенький.
— Я ведь предупреждала. И подмигивала, мол, не играй с этими ребятами. А этот малохольный даже в ресторан их повёл после своего «выигрыша». Заманили и всё вытрясли, до копеечки, как из Буратино. Профессионалы...
Мужчина, оглядываясь по сторонам, снял лаковые туфли, не раздеваясь, вскарабкался на верхнюю полку и затих.
Через час наш поезд остановился. И он, как ошалелый, с криком «Полиция!» стремительно выбежал из вагона.
Сразу несколько дверей посреди ночи открылись в нашем вагоне и спустя мгновенье, почти синхронно, с грохотом захлопнулись.
Я приоткрыл шторку и увидел на перроне двух скучающих полицейских линейного отдела.
Через несколько часов я уже выходил из вагона в своём городе. Был морозный и солнечный январский день. На моих ногах неведомая сила удерживала новенькие лаковые туфли на четыре размера больше. Наш попутчик, игрок-неудачник, вероятно, пострадал ещё больше. Как он смог напялить на себя мои?
— Да как вам в тапочках-то по морозу шастать? Надевайте его, не стесняйтесь. Может, обменяетесь потом, — помогла мне выйти из недоразумения услужливая проводница.
Жизнь продолжалась, входя в новую неведомую фазу.