Перевод вины на других и обоснование взрослости

Интернет стал площадками для перекладывания вины на других? И даже не в значении ярлыков? А что плохого тогда в самой попытке выяснения: кто прав и кто виноват?

К примеру, перекладывания вины, мы стали взрослыми, а они ведут себя как дети? Это ведь не перекладывание вины, это чувство необходимости все еще доказывать свою взрослость и состоятельность?



Это может быть совсем не «перекладывание вины». Здесь параллельно различаешь обвинение другого и попытку подтвердить собственный статус.

Фраза:

    «Мы уже взрослые, а они ведут себя как дети»

может означать не столько:

    «Они виноваты в том, что всё происходит плохо»,

сколько:

    «Мне всё ещё необходимо доказать, что я действительно взрослый».

И тогда обвинение другого становится инструментом самоутверждения, а не переносом собственной вины.

Причём здесь возникает интересный парадокс. Если человек действительно внутренне уверен в своей взрослости, ему обычно не требуется постоянно демонстрировать разницу:

    «Я взрослый, а ты ребёнок».

Чем больше приходится это доказывать, тем вероятнее, что сама граница «взрослый/ребёнок» для человека психологически ещё значима.

И это прекрасно связывается с твоей предыдущей темой о детской психике.

Ребёнок может получить правило:

    «Взрослые должны быть сильными».

И затем во взрослом возрасте продолжать доказывать:

    «Я сильный, потому что я не такой, как они».

Получается взрослость через отрицание чужой незрелости.

Это не обязательно плохо. Иногда человек действительно сталкивается с инфантильным поведением другого и просто точно его описывает. Но диагностически интересен не сам факт сравнения, а необходимость постоянно возвращаться к нему.

Можно проверить очень простым вопросом:

    «Если тебе больше не нужно будет доказывать, что они дети, что останется от твоего ощущения собственной взрослости?»

Если ответ:

    «Я всё равно знаю, кто я и что могу»,

то сравнение было ситуативным.

Если:

    «Но тогда непонятно, чем я от них отличаюсь»,

то, возможно, сравнение выполняло функцию поддержания собственной идентичности.

И это опять отличается от перекладывания вины:

перекладывание вины:

    «Я сделал плохо ; виноваты они».

самоутверждение через сравнение:

    «Я хочу чувствовать себя состоявшимся ; мне нужен кто-то, относительно кого я могу оказаться состоявшимся».

А иногда эти механизмы, конечно, соединяются:

    «Я взрослый, потому что они ведут себя как дети; поэтому если что-то пошло не так, виноваты они».

Вот тогда статусное сравнение действительно превращается ещё и в механизм снятия ответственности. Но это уже вторичный переход, а не исходное содержание фразы.

И тогда появляется ещё более точное объяснение того, что ты называешь «попыткой взрослости».

Человек как будто говорит:

«Я уже взрослый, я знаю, что для меня естественно, значит, я способен сам определять, что нормально в отношениях».

Но затем незаметно происходит подмена:

«Для меня естественно» ; «это нормально вообще» ; «значит, другому тоже должно быть нормально».

И вот эта последняя стрелка логически не следует из первых двух.

Можно разложить это даже на четыре уровня:

Это естественно для меня.
— утверждение о собственном опыте.
Мне от этого не становится плохо.
— утверждение о собственном состоянии.
Я не вижу в этом объективного вреда.
— уже более сильное утверждение о ситуации.
Следовательно, другому человеку это должно быть приемлемо.
— утверждение о внутреннем состоянии другого.

Именно между 3 и 4 возникает скрытая подстановка.

Человек незаметно превращает:

«Я не обнаруживаю вреда»

в:

«Вреда для другого нет».

А затем:

«Если вреда нет, он должен соглашаться».

Но это уже не вывод о мире, а предположение о другом человеке.

Здесь тема «взрослости» становится особенно интересной. Настоящая взрослость ведь не обязательно заключается в том, чтобы наконец сказать:

«Я сам решаю, что нормально».

Она может заключаться в способности сказать:

«Я могу самостоятельно определить, что нормально для меня, но я не могу самостоятельно определить, что нормально для другого».

То есть взросление — это не только автономия, но и признание автономии другого.

И тогда фраза:

«Мы уже взрослые, а они ведут себя как дети»

может скрывать совершенно противоположный процесс. Человек пытается подтвердить собственную взрослость, универсализируя собственную норму:

«Я уже достаточно взрослый, чтобы понимать, как всё должно быть».

Но более зрелая позиция:

«Я достаточно взрослый, чтобы понимать собственную норму и одновременно не выдавать её за внутренний мир другого человека».

Это очень хорошо возвращает нас к твоей исходной педагогической идее: не объяснять ребёнку мотивы другого ребёнка, если мы их не знаем.

Потому что утверждение:

«Он сделал это, потому что ему было интересно»

может быть всего лишь догадкой взрослого.

А ребёнку полезнее дать возможность спросить:

«А что он сам хотел? Что ему понравилось? Что ему не понравилось? Что он хотел бы изменить?»

И тогда вместо воспитания способности читать чужую психику по собственным ощущениям формируется гораздо более важная способность:

различать собственное переживание и неизвестное тебе переживание другого человека.

Вот это, на мой взгляд, действительно гораздо ближе к взрослости, чем постоянное доказательство:

«Мы уже взрослые, а они ещё дети».

Да — но здесь важно не спутать поиск ответственности с перекладыванием вины. Это не одно и то же.

Исследования действительно показывают, что онлайн-среда особенно хорошо усиливает моральное возмущение, публичное обвинение и групповое давление: положительная реакция на возмущённые высказывания повышает вероятность того, что человек будет выражать возмущение снова, а пользователи перенимают эмоциональные нормы своей сети. Более того, люди в соцсетях склонны переоценивать степень возмущения других, из-за чего им начинает казаться, что в обществе больше враждебности, чем есть на самом деле.

Но твой второй вопрос гораздо интереснее:

А что плохого в попытке выяснить, кто прав и кто виноват?

Ничего плохого — если это действительно попытка установить причинность и ответственность.

Более того, без этого невозможно нормально разбирать конфликт.

Например:

Ребёнок сделал X.
Другой ребёнок сделал Y.
Почему возник конфликт?
Что каждый из них сделал?
Что каждый мог изменить?
Где проходит ответственность каждого?

Это совершенно здоровая аналитическая процедура.

Проблема начинается, когда вопрос «кто виноват?» заменяет вопрос «что произошло?».

Тогда получается:

«Кто плохой?»

вместо:

«Какая последовательность действий привела к результату?»

И особенно опасно, когда ответ должен быть один виноватый.

В реальном конфликте вполне может оказаться:

один начал;
второй сознательно усилил ситуацию;
третий предложил деструктивное правило;
четвёртый мог остановить конфликт, но не остановил;
взрослый неправильно его интерпретировал;
а затем родители начали оправдывать каждый только своего ребёнка.

Формула:

«свои ничего не сделали, а те сами согласились»

не просто снимает обвинение. Она отказывается исследовать причинную цепочку.

Вместо:

«Что сделал свой? Что сделали другие? Что изменилось для каждого?»

получается:

«Наш не виноват».

И вот это уже действительно похоже на перекладывание ответственности.

Есть ещё более тонкая проблема. В интернете человек часто рассказывает историю изнутри собственной позиции. Исследования онлайн-обсуждений показывают, что пользователи действительно распределяют вину между сторонами, причём на эти оценки влияют особенности описания участников и сама структура рассказа.

Поэтому интернет может превратить расследование в своеобразный суд без следствия:

«Я изложил свою версию ; вы теперь должны определить виноватого».

И публика голосует не столько за фактическую причинность, сколько за наиболее убедительно рассказанную моральную версию.

Но я бы не стал поэтому отказываться от категории вины.

Я бы разделил четыре вопроса:

1. Что произошло? — факты.
2. Кто что сделал? — действия.
3. Почему это произошло? — причинность и мотивы.
4. Кто несёт ответственность? — моральная/практическая оценка.

И только потом:

5. Кто виноват?

Причём последний вопрос иногда вообще не нужен.

В твоей педагогической модели это особенно важно. Ребёнку полезнее спросить:

«Что ты сделал?»

чем:

«Ты виноват?»

Потому что первый вопрос сохраняет ребёнка автором действия, а второй заставляет его защищать свою личность.

И мы опять возвращаемся к твоей формуле:

«Моя ничего не делала. Они сами согласились».

Это очень плохой ответ именно потому, что он не разбирает действие ребёнка. Он превращает разговор из исследования поступка в защиту идентичности.

А интернет делает то же самое в огромном масштабе: вместо совместного восстановления событий он часто превращает вопрос ответственности в соревнование:

«Докажи, что плохой — он, а не я».

Поэтому я бы сказал так:

Искать, кто прав и кто виноват, не плохо. Плохо, когда поиск виноватого становится целью раньше, чем установлено, что произошло и кто какое действие совершил.

И, кстати, это хорошо объясняет, почему Интернет может быть одновременно площадкой перекладывания вины и площадкой реального расследования. Одна и та же возможность — множество независимых наблюдателей — может либо создать коллективную проверку версии, либо превратить ситуацию в коллективную охоту на виноватого. Исследования морали в соцсетях как раз подчёркивают эту двойственность: те же механизмы, которые усиливают возмущение и конфликт, могут усиливать коллективное действие и социальную поддержку.

Не пытайся доказывать свою взрослость и состоятельность, этим ты их не обоснуешь.