Смерть устала

Смерть (для друзей — просто Мара) сидела на ржавом остове БТРа и курила. Впрочем, курила она не табак, а тлеющие страницы чьей-то амбициозной биографии — на вкус было как дешевый картон с привкусом пафоса.

Внизу, в залитой дождем низине, опять сошлись Они.
— Ну сколько можно? — вздохнула Мара, стряхивая пепел (пепел был — чьи-то несбывшиеся мечты о «справедливости»).

Армия Дураков шла под знаменами, на которых маркером от руки было выведено то ли «Z», то ли «V» (дизайнер, очевидно, был тоже дурак, и его убили первым, чтобы не портил символизм). Они шли весело, с песнями, с горящими глазами. Впереди, на белом коне, ехал Главный Дурак. Он верил в то, что если очень громко крикнуть «Ура!», то пули испугаются и разлетятся.

Напротив, окопавшись по всем правилам военного ремесла (они выучили их по методичкам, которые когда-то написали умные люди, а потом сожгли), сидели Мудаки. Их знамя было черным, и на нем белыми буквами были выведены строки из песни их молодого вождя. Песня называлась «О Битве с Дураками». Текст был длинным, пафосным и повествовал о том, как «разум и холодный расчет» сметут «орду невежества». Вождь Мудаков, сидя в блиндаже с ноутбуком, искренне считал себя вирусом, поражающим систему, хотя по факту был просто багом.

Мара услышала, как запели трубы.
Дураки, зажмурившись от собственной храбрости, побежали в атаку. Их было много. Очень много.
Мудаки встретили их плотным огнем. Их было меньше, но у них были лучше патроны и… презрение.

— Клиенты, — констатировала Мара, делая первую затяжку. Очередь из крупнокалиберного пулемета скосила первых десятерых. Мара щелкнула пальцами. Десять душ, хлопая глазами, построились у БТРа.
— Вы куда? — спросил один, еще в каске.
— В расход, — коротко ответила Мара.

Пока Дураки бежали по грязи, оступаясь и падая, Мудаки методично их расстреливали. Это было похоже на конвейер. Но Дураков было слишком много. Они задавили массой. Они ворвались в окопы, и началась рукопашная.

Вот тут-то и началось самое интересное.
Дурак с криком «За наших!» ударил Мудака штыком. Мудак, умирая, прошептал: «Ты даже не понимаешь контекста...». Дурак не понял и ударил ещё раз, на всякий случай.

Мара ходила по полю боя и собирала жатву. К ней подполз раненый поэт из стана Мудаков, тот самый, что писал текст для знамени. У него не было ног, но в руке он сжимал блокнот.
— Смерть... — прохрипел он. — Скажи... мои стихи... они бессмертны?
— Твои стихи умрут быстрее, чем ты, — честно ответила Мара. — Ты умер в 16:02, а твои рифмы «дураки-кулаки» умрут в 16:03.

Поэт обиделся и умер.

Бой закончился. Победителей не было. Дураки захватили позиции Мудаков, но не поняли, как пользоваться их кофемашиной, и объявили её колдовством. Мудаки отступили, чтобы перегруппироваться и написать новую, ещё более злую песню.

Мара сидела на горе трупов. У её ног лежали два знамени. На одном — «Z» или «V» (она так и не поняла, какая буква была в оригинале, потому что тот, кто рисовал, погиб, не дописав). На другом — цитата из песни: «И пусть в их глазах отражается страх, когда разум вступает в права...»

Идиоты, — сказала Мара, обращаясь к небу.
С неба пошел дождь, смывая кровь и чернила.
— Какая, к черту, разница, — пробормотала она, — под каким соусом вы ненавидите друг друга, если результат всегда один и тот же?

Она взяла оба знамени, свернула их в трубочку, как два коктейля, и выпила залпом. На вкус они были одинаковыми: пыль, тлен и несбывшиеся амбиции.

Смерть встала и пошла дальше. Завтра ей предстояло навестить собрание акционеров и конкурс детского рисунка. Работы было невпроворот.