Пердун

***
Жил-был на свете Василий — парень, надо сказать, неплохой: не трус, не нытик, на гитаре тренькать умел, а если надо — и полку прибить, и кота с дерева снять. В общем, золотой человек. Но была у Василия одна особенность, о которой он сам говорил со вздохом: «Я когда не сплю — просто клад. А вот как лягу — держись!»

Супруга его, Марина, эту особенность знала наизусть. И даже выработала целую систему мер безопасности. Перед сном она открывала форточку настежь, ставила рядом с кроватью маленький вентилятор (на случай экстренной вентиляции), а на тумбочку клала ватку, смоченную в духах, — на тот случай, если придётся зажимать нос.

— Вася, — говорила она строго, — ну хоть сегодня давай без спецэффектов, а? У меня завтра встреча важная, я должна пахнуть как ландыш, а не как химическая лаборатория.

Василий клялся и божился, что всё будет тихо, мирно, как в библиотеке. Но стоило ему только закрыть глаза, как природа брала своё. Причём делала это с таким размахом, что даже соседский кот, живший тремя этажами выше, вскакивал, топорщил усы и смотрел в сторону их квартиры с явным неодобрением.

Однажды Василий решил взять ситуацию в свои руки. Он прочитал в интернете целую статью про «правильное питание для спокойного сна» и три дня подряд ел только варёную гречку и пил ромашковый чай. Марина аж прослезилась от счастья:

— Вась, ты мой герой! Наконец-то мы будем спать, как люди!

В ту ночь она даже закрыла форточку — так была уверена в победе науки над хаосом. Василий лёг, сладко зевнул, пробормотал: «Всё будет тихо…» — и тут же провалился в сон.

А дальше началось такое, что даже стены в квартире будто слегка попятились. Вентилятор, который стоял на полке, вдруг сам собой включился на максимальную скорость и начал отчаянно гнать воздух, словно понимал: надо спасать положение. Ватка с духами улетела куда-то под кровать, а форточка, хоть и была закрыта, всё равно как будто почувствовала неладное и задрожала.

Марина схватила подушку, прижала её к лицу и прошептала в ткань:

— Ну вот… Опять сектор газа.

Утром она вышла из спальни бледная, но с гордо поднятой головой.

— Всё, Василий, — заявила она, — я приняла решение. Мы покупаем противогаз. Не настоящий, конечно, а такой… облегчённый. Для бытовых нужд.

Василий только руками развёл:

— Марин, ну я же стараюсь! Я гречку ел!

— Гречка — это хорошо, — согласилась Марина. — Но, видимо, она не столько переваривается, сколько устраивает в организме парад духовых инструментов.

С тех пор в их доме появился новый предмет интерьера — противогаз, аккуратно повешенный на крючок у кровати. Гости, увидев его, сначала пугались, а потом, когда Марина с улыбкой объясняла: «Это Васе на ночь, для комфорта», хохотали до слёз.

Но самое смешное было в том, что Василий ничуть не обижался. Наоборот, он даже гордился своей особенностью. Как-то раз он сказал соседу:

— Понимаешь, это не просто газы. Это мой личный саундтрек ко сну. Без него я как песня без баса — вроде и мелодия есть, а души нет.

Сосед только головой покачал, но потом признался:

— Знаешь, Вась, зато у тебя в квартире ни одного таракана. Они, видимо, решили, что это слишком экстремальное место для жизни.

И правда: стоило Василию лечь спать, как все насекомые в радиусе десяти метров будто получали негласный сигнал «опасность» и срочно эвакуировались. Даже паук, который годами жил в углу кухни, однажды ночью собрал свои вещи (если у пауков бывают вещи) и исчез без следа.

Шли месяцы, а Марина и Василий всё так же жили вместе. Она по-прежнему открывала форточку, включала вентилятор и иногда в шутку надевала противогаз, позируя перед зеркалом. А он по-прежнему засыпал с твёрдым намерением вести себя тихо — и по-прежнему устраивал ночной акустический перформанс.

Но при этом они были счастливы. Потому что настоящая любовь — это когда ты знаешь все слабости своего человека, можешь над ними посмеяться, а всё равно смотришь на него и думаешь: «Мой. Родной. Даже если иногда пахнет, как на заводе удобрений».

И когда кто-нибудь спрашивал Марину, как она терпит такие ночные концерты, она только улыбалась и отвечала:

— А я привыкла. Зато теперь точно знаю: если в квартире вдруг стало тихо-тихо — значит, Вася не спит. И это уже повод для беспокойства!

***

Василий уснул, как обычно — с твёрдым намерением вести себя тихо, но уже через пять минут спальня снова превратилась в зону повышенной газовой опасности. Вентилятор на полке задрожал, будто предчувствуя бурю, форточка тихонько позвякивала, а Марина, не открывая глаз, нащупала подушку и привычно прижала её к лицу.

И тут Василию приснился сон — такой яркий, что он даже во сне морщился от собственных ощущений.

Снилось ему, будто он стоит посреди огромного зала, похожего на концертный, только вместо кресел — ряды противогазов на подставках, а вместо люстры — гигантский вентилятор, вращающийся с тихим зловещим гудением. На сцене — он сам, только в смокинге и с дирижёрской палочкой. Перед ним — оркестр, но вместо скрипок и виолончелей музыканты держат в руках кастрюли, сковородки и пустые жестяные банки.

Дирижёр (то есть он сам) взмахнул палочкой — и оркестр издал такой звук, что зал содрогнулся. Но это был не обычный шум: это была музыка. Странная, дикая, но удивительно гармоничная. И рождалась она… ну, скажем так, из тех самых природных процессов, которыми Василий так «славился» по ночам.

— Это не хаос! — кричал он во сне самому себе, размахивая палочкой. — Это ритм! Это полифония!

Музыканты кивали и продолжали играть, а зал… зал аплодировал. Причём аплодировали не люди, а противогазы — они подпрыгивали на своих подставках и хлопали клапанами, будто ладонями.

Потом на сцену выбежала Марина — в вечернем платье и… в противогазе, но таком изящном, будто его сшили лучшие кутюрье Парижа.

— Вася, — сказала она торжественно, — ты наконец-то нашёл своё призвание! Ты — первый в мире дирижёр газосимфонического оркестра!

Василий хотел было возразить, что это, наверное, не очень престижно, но тут оркестр выдал особенно мощный аккорд, и зал взорвался овациями. Даже гигантский вентилятор наверху закрутился быстрее, разгоняя волны звука по всему залу.

А потом сцена сменилась. Теперь Василий стоял на берегу моря, и волны не шумели, а… пели. Причём пели ту самую мелодию, которую только что исполнял его оркестр. Чайки кружили над водой и выводили сложные вокальные партии, а солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в цвета… ну, скажем, в цвета особо выразительного заката.

Вдруг из воды вынырнул дельфин — не обычный, а в крошечном противогазе. Он подмигнул Василию и прощёлкал что-то на своём дельфиньем, что прозвучало как: «Ты гений, брат! Мы все давно слушаем твои ночные концерты — это же чистый авангард!»

Василий рассмеялся во сне, и от этого смеха даже море будто зазвенело, как натянутая струна.

Но тут сон снова переменился. Теперь он стоял перед огромной дверью с табличкой «Зал славы необычных талантов». Дверь медленно распахнулась, и оттуда вышел… сам Моцарт. В парике, в камзоле — и тоже в противогазе (но очень элегантном, с золотой окантовкой).

— Поздравляю, — сказал Моцарт сдержанно, но в глазах у него плясали озорные огоньки. — Ты доказал, что искусство не знает границ. Даже если эти границы пахнут… э;э… специфически.

Василий хотел поклониться, но вдруг почувствовал, что сон начинает рассыпаться, как старая плёнка. Моцарт растворился в воздухе, дельфин нырнул обратно в море, оркестр сложил свои кастрюли, а зал медленно растаял в тумане.

Последнее, что он услышал, прежде чем окончательно проснуться, — это голос Марины:

— Вась, ну хоть сегодня можно без симфонии? У меня завтра совещание с директором, я должна выглядеть собранной, а не как человек, который всю ночь спасался от химического оружия!

Василий открыл глаза, поморгал, огляделся. Вентилятор всё ещё гудел, форточка слегка покачивалась, а Марина смотрела на него с той самой смесью любви и усталого терпения, которая бывает только у очень преданных жён.

— Прости, — пробормотал он, потирая лицо. — Мне тут сон такой приснился… будто я дирижёр газосимфонического оркестра, и даже Моцарт меня поздравил.

Марина вздохнула, но уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке.

— Ну, если Моцарт одобрил, тогда ладно. Но вентилятор я всё равно не выключу.

Василий кивнул, повернулся на бок и уже спокойнее, почти без спецэффектов, снова погрузился в сон. А где-то в глубине подсознания у него ещё долго звучала та самая дикая, но удивительно гармоничная мелодия — мелодия, которую понимал только он… ну и, может быть, ещё дельфин в противогазе.

***

Прошла пара недель, и Василий решил, что пора выходить с «творчеством» на большую сцену — ну, хотя бы на сцену местного ДК, где каждую субботу устраивали вечер самодеятельности. Он заявился к заведующей клубом, энергично пожал ей руку и заявил:

— У меня уникальный номер! Такого ещё не было!

Заведующая, женщина вида бывалого, посмотрела на него с осторожным интересом:

— Это какой же? Фокус? Песни под гитару? Или, скажем, художественное чтение?

Василий помялся, почесал затылок, потом выпалил:

— Я… э;э… дирижирую природными ритмами. Это такой авангард. Очень атмосферно.

Она приподняла бровь, но спорить не стала: план программы был дырявый, а публика в зале капризная — хоть что-то надо было вставить между выступлением хора бабушек и танцем с лентами.

— Ладно, — вздохнула она. — Пятнадцать секунд. Не больше. И постарайся, чтобы «атмосфера» не стала причиной эвакуации.

В день концерта Василий волновался так, что даже днём старался лишний раз не садиться — чтобы, так сказать, сберечь «материал» для выступления. Марина смотрела на эти акробатические ухищрения и только качала головой:

— Вась, ну ты даёшь. Ты как артист перед премьерой: и хочется, и колется, и противогаз дома жалко оставлять.

Наконец настал его выход. Свет прожектора ударил ему прямо в лицо, зал затих, будто предчувствуя нечто особенное. Василий встал по центру сцены, расправил плечи, поднял воображаемую дирижёрскую палочку и замер в эффектной позе.

Тишина повисла такая, что слышно было, как в дальнем ряду кто-то нервно шуршит конфетной обёрткой. Секунда. Вторая. Третья…

И тут случилось то, чего он сам не ожидал: от волнения всё как будто замерло. Ни намёка на «спецэффекты». Василий даже незаметно пошевелил ногой, проверяя, всё ли в порядке. Тишина. Абсолютная.

Он сделал ещё одну эффектную паузу, взмахнул руками — и ничего. Зал начал перешёптываться. Кто-то хихикнул. А Василий вдруг понял: его фирменный талант, его «фишка», его личный саундтрек ко сну… сегодня взял выходной.

Марина, сидевшая в третьем ряду, прикрыла рот ладонью, чтобы не расхохотаться, но в глазах у неё было столько сочувствия, что Василий сразу всё понял: хуже провала может быть только провал, когда ты изо всех сил стараешься провалиться, а не получается.

Он ещё раз взмахнул руками, сделал драматичную паузу и наконец сдался. Спрыгнул со сцены, подбежал к Марине, схватил её за руку и прошептал:

— Всё, я сдаюсь! Я сегодня… тихий. Как мышка. Как призрак. Как самый воспитанный человек на свете!

Марина не выдержала и рассмеялась:

— Ну вот, а я-то думала, что вечер будет… насыщенным.

Они вышли на улицу, сели на лавочку у клуба, и Василий вздохнул:

— Вот ведь жизнь какая. Всю жизнь ты вроде как известен одной особенностью, а когда решаешь её показать миру — она берёт и исчезает.

Марина взяла его за руку, прижалась плечом:

— Знаешь, Вась, ты и без этого особенный. Ты добрый, ты смешной, ты мой. И если сегодня ты тихий — это тоже хорошо. Значит, Вселенная решила дать нам одну спокойную ночь.

Василий улыбнулся, посмотрел на звёзды и вдруг почувствовал, что ему и правда спокойно. И даже приятно — быть просто Василием, без всяких громких эффектов.

А на следующий день соседка тётя Зина встретила его у подъезда и заговорщицки подмигнула:

— Слыхала, ты в клубе выступал! Говорят, номер был такой тихий, что все подумали — это новая форма медитации!

Василий только хмыкнул, но в душе ему было приятно. Пусть уж лучше его считают мастером тишины, чем королём неловких ситуаций.

С тех пор он больше не стремился ни на какую сцену. А дома всё шло по-старому: Марина по привычке открывала форточку, включала вентилятор, а Василий, укладываясь, каждый раз немного волновался: будет сегодня «концерт» или нет. Но теперь он знал: даже если будет тихо — это тоже нормально. Потому что главное не в звуках, а в том, что рядом есть тот, кто примет тебя любым: и громким, и тихим, и с противогазом, и без.