Глава 6. Пьяные хулиганки с клоунскими носами

Начало здесь - http://proza.ru/2026/07/06/1635

Предыдущий очерк- http://proza.ru/2026/08/17/605


Я думала, что на истории с Федей мой опыт общения с милицией закончился. Ну, подумаешь, участковый пришёл, поговорили, посмеялись. Я даже решила, что первый блин не комом и что все остальные форс-мажоры будут такими же безобидными. Как же я ошибалась.

Всё началось в апреле. У одной из моих первокурсниц, Маринки, был день рождения. Она была девочка умная, бойкая, из хорошей семьи, и мысль о том, что она может вляпаться в какую-то историю, даже не приходила мне в голову. После уроков несколько её подруг решили поздравить её прямо в колледже: пришли с огромными воздушными шарами, смеялись, обнимались. Потом они куда-то ушли. Я видела их в окно: девчонки с шариками, весёлые, беззаботные, смеются. Я подумала: «Ну вот, молодцы, отметили, и всё хорошо». И забыла.

Вечером мы с Ольгой Владимировной, как обычно, сидели в её лаборантской, которую она любезно предложила разделись с ней. Это был бывший туалет на втором этаже, оборудованный под класс индивидуальной музыки. Она мне выделила небольшой шкаф под учебники и прочие бумаги.

В тот вечер мы разбирали бумаги, пили чай, обсуждали планы на завтра. Педучилище уже опустело (иногда я буду называть наше училище колледжем, потому что ему присвоили этот статус в начале 2000-х, но не помню, когда именно), в коридорах было тихо. И вдруг — звонок с незнакомого номера.

Я взяла трубку. На том конце был сухой, официальный голос. Женщина представилась инспектором из Детской комнаты милиции и холодно спросила: «Вы классный руководитель двенадцатой группы?» Я ответила, что да. «Ваши девочки у нас. Приходите, будем разбираться».

Внутри всё похолодело. Только не это. Только не они. Я положила трубку и сказала Ольге Владимировне:
— Мои девчонки в милицию угодили. Пойду разбираться.
Она вздохнула так, будто ничего другого не ожидала, и сказала:
— Ну, пошли. Я с тобой.

Уже вечерело. Мы вышли из колледжа, быстрым шагом дошли до отдела. Он в пяти минутах ходьбы был. Меня трясло от злости и страха. В голове прокручивались самые страшные сценарии: они что-то украли? Подрались? Избили кого-то? Я уже прикидывала, как буду объяснять это родителям, как буду писать объяснительные директору.

Когда мы зашли в отдел, первое, что я увидела, — это маленькие комнатушки с зарешечёнными окнами. Инспектор провела нас в одну из таких комнатёнок, где чудом умещалось несколько столов для сотрудников. Я зашла и сразу увидела своих нарушительниц общественного порядка.

Девки как куры на насесте сидели на одном единственном стуле перед свободным столом. Их было четверо. Они сбились в кучку, бледные, перепуганные до смерти, и старались занимать как можно меньше места. Все красивые причёски, которые они делали к празднику, растрепались, одежда была в беспорядке. Одна из них стояла у окна, прижимаясь к стене. Она горько плакала, размазывая свои стрелки и тушь по щекам. При этом красный клоунский нос, который она, видимо, нацепила ради смеха, смешно сполз набок и болтался на резинке. Это выглядело настолько нелепо и трагикомично, что я на мгновение забыла, зачем мы здесь. Я хотела рассмеяться, но вместо этого мне захотелось зарыдать от бессилия. Остальные сидели рядом, потупив глаза. Никто не смел на меня посмотреть.

Я подошла ближе. Запах алкоголя от них не шёл, но чувствовалось, что они были сильно напуганы.

— Ну, рассказывайте, — сказала я, стараясь говорить спокойно, хотя голос дрожал. — Что вы натворили?

Инспектор никому из них не дала раскрыть рта. Жёстким, металлическим голосом она обвинила их в распитии пива во дворе, громком смехе и нарушении общественного порядка. Оказывается, они не просто ушли с шариками. После того как я потеряла их из виду, они решили продолжить праздник. Нашли где-то на улице ларек, купили по банке пива (в те времена за продажей спиртного детям особо не следили) и устроили импровизированное застолье на детской площадке. Ну а что - 16 лет! Они дурачились, смеялись, нацепили клоунские носы — и тут их засекли. Кто-то позвонил в милицию, и патруль их «задержал». Просто за то, что они сидели с пивом. Не пьяные, не буйные, а просто сидели с банками в руках. И их привезли сюда, в отдел.

Я перевела взгляд на инспекторов. За столами сидели несколько молодых женщин, одетых в гражданское. Им было, как я поняла, лет двадцать семь — тридцать. Они смотрели на моих девчонок с холодным, почти хищным любопытством. Одна из инспекторов, высокая блондинка с длиннющей русой косой, сидела, откинувшись на спинку стула, и смотрела на нас с превосходством. У другой, сидевшей напротив, за поясом джинсов, когда она наклонялась к девчонкам, я заметила огромную татуировку — распахнутые крылья, почти во всю спину.

Я смотрела на неё и думала: «Сама ведь ещё недавно девчонкой была. Бегала, с мальчишками целовалась, на дискотеки ходила. А так лютует с моими. За что? За банку пива?». Это тем более меня возмущало, что я знала: инспекторы из ОДН время от времени пользовались услугами наших студентов. Кого-то из несовершеннолетних ребят они брали с собой в контрольные рейды, чтобы те заходили в магазины и покупали спиртное или сигареты «под видом». А потом магазины получали огромные штрафы, а наши студенты отделывались сухим «спасибо за помощь» и "проявление гражданской позиции". Дети соглашались, потому что им было интересно, или потому, что хотели казаться взрослыми.

И вот тут, когда просили два классных руководителя (я и Ольга Владимировна), инспекторы вдруг вспомнили о своих принципах и строгости закона. На мои слова: «Они же просто сидели, не буянили, не дебоширили», — мне отвечали казённым тоном: «Закон есть закон. Несовершеннолетние в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения — это нарушение».

— Да какое там опьянение! — возмущалась я. — Они даже пиво выпить не успели!

— Мы не можем закрыть на это глаза, — стояла на своём инспектор с татуировкой. — Родителей всё равно придётся вызвать. Мы пошлём завтра запрос в ОДН по месту жительства каждой.

Вот тут меня пробило. Я вспомнила всех своих родителей, которые работали в две смены, которые жили в области и ездили за тридевять земель. Я представила, как сейчас позвоню маме Маринки, и она, женщина в возрасте, будет плакать в трубку, потому что её дочь «задержали за пиво» в день её рождения. Я вспомнила, как сама была студенткой, как мы с подругами сидели на скамейке, и никто нас не трогал.

— Послушайте, товарищи инспекторы,— сказала я, уже отчаявшись достучаться до этих железных леди.— Девочки учатся хорошо. Все из нормальных семей. Никаких нареканий. Они просто отметили день рождения. Сейчас уже вечер. Общежитие вот-вот закроется. Отпустите их, я сама всё объясню родителям, всё уладим. Мы напишем характеристики. Вы же знаете наших детей, они вам столько раз помогали в рейдах!

Инспекторы переглянулись. Видимо, мои слова про рейды их задели. Одна из них скривилась, но промолчала. Я поняла, что они просто хотят, чтобы мы попросили их. Чтобы мы были унижены.

Смотрела на моих девчонок — они сидели, сжавшись в комок, и тряслись от страха. Одна, та, что плакала у окна, уже перестала плакать, но её подведённые глаза были похожи на два чёрных пятна. Клоунский нос всё ещё висел на боку, и никто не решался его снять. Мне казалось, что мы просидим здесь вечность.

Но тут мне вспомнилось, что начальником этого отдела по делам несовершеннолетних была мать одного нашего студента — тот ещё бедокур, на которого все в училище постоянно жаловались, а она была нашим постоянным визитёром по поводу плохого поведения сына. И в тот момент меня осенило: если она не поможет, то справедливости на свете просто не существует. Наверное, она сжалилась. Или кто-то из инспекторов вспомнил, что их самих когда-то ловили. Но в итоге нас отпустили.

Они взяли с нас обещание, что мы проведём беседу с родителями и поставим девчонок на внутренний учёт в колледже. Я согласилась на всё. Мы подписали какие-то бумаги, и нас выпустили.

Когда мы вышли на улицу, было уже почти восемь вечера. Весенний воздух пах свежестью и свободой. Девчонки стояли на ступеньках отдела, молчаливые и бледные. Та, что в клоунском носе, наконец-то сняла его и сжала в кулаке.

— Простите нас, Мария Владимировна, — прошептала она.

Я хотела накричать на них. Я хотела сказать, какие они глупые, какие безответственные, что из-за их дурацкой банки пива я теперь буду писать объяснительные и разбираться с директором. Но я посмотрела на их перепуганные лица, на их расплывшуюся тушь, на этот несчастный красный нос, который был символом праздника, и поняла, что они уже всё поняли.

Всю дорогу до общежития мы молчали. Я не ругалась, не кричала. Когда мы дошли до ворот, я сказала:

— Идите. Спать. Завтра поговорим.

А когда я приехала домой, то долго не могла уснуть. Я лежала и смотрела в потолок. Я думала о том, что самое страшное в этой профессии — не проверки и не отчёты. Самое страшное — это вот такие вечера, когда ты забираешь своих детей из милиции, а они смотрят на тебя заплаканными глазами, и ты не можешь на них злиться. Потому что они — твои. И ты готова биться за них с кем угодно. Даже с инспекторами в татуировках, которые забыли, что сами когда-то были молодыми.

На следующий день я, конечно, провела беседу. Я говорила им про ответственность, про то, как легко испортить себе жизнь. Они слушали, опустив головы. Но я знала: они услышали. И они меня не подвели. Все они потом выросли замечательными людьми. Никто не спился, никто не сгулялся. Стали педагогами, кто-то до сих пор в школе работает. А я всё помню тот вечер и клоунский нос. И когда мне становится грустно, я вспоминаю эту историю и улыбаюсь. Потому что это тоже была жизнь. И я ни за что бы её не променяла.

Продолжение следует: http://proza.ru/2026/09/04/880