Современное по-родственному

      Старый Семён Петрович Заболотный умер тихо, как и жил последние двадцать лет — в своей комнате на втором этаже загородного дома, с ноутбуком и стопками исписанных блокнотов. Он давно уже ни с кем не разговаривал, только изредка выходил на кухню за чаем и сразу возвращался к своим «запискам», как он их называл. Никто не знал, что; он там пишет. Да и не спрашивали.
Похороны были скромными — человек десять, не больше. Соседи, пара старых знакомых, риелтор, который уже несколько лет пытался купить участок. Сыновья — Пётр и Сергей — стояли у гроба с одинаково скорбными лицами, но каждый думал о своём.
А думать было о чём. Формально всё имущество — и дом, и земля, и небольшие сбережения — было записано на отца. Теперь предстоял раздел. И здесь, как водится, началось то самое, о чём в семье говорили шёпотом, но вслух избегали.

Мать, Валентина Павловна, последние годы совсем сдала. Когда-то она железной рукой вела всё хозяйство: и дом, и огород, и даже помогала мужу с какими-то его странными «проектами», которые никогда не приносили денег. Но время своё взяло. После инсульта она стала тихой, растерянной, почти беспомощной. Ходила с палочкой, подолгу сидела у окна и смотрела на дорогу — туда, где когда-то был въезд в усадьбу, а теперь красовался забор соседнего коттеджного посёлка.
И тут же объявился Пётр.

Он приехал через два дня после похорон — шумный, деловой, с дорогим кейсом и телефоном, который не умолкал ни на минуту. Пётр был старшим, всегда считал себя главным в семье. Работал в какой-то крупной компании, ездил на чёрном «Прадо», говорил громко и уверенно, как человек, привыкший, чтобы его слушались.
— Мама, ты не переживай, — сказал он, усаживаясь напротив неё с чашкой чая. — Мы всё решим по-родственному. По-человечески. Ты же знаешь, я всегда был за справедливость.
Валентина Павловна молча смотрела на него. Она помнила, как этот самый Пётр двадцать лет назад уехал в Москву и звонил раз в год — на день рождения, и то если напоминали. Помнила, как он продал бабушкину дачу, даже не спросив у отца. Помнила многое. Но говорить об этом сейчас не было ни сил, ни смысла.
— Ты устала, мама, — продолжал Пётр, беря её за руку. — Тебе надо отдохнуть. Дом — это тяжело. Хозяйство — тяжело. Давай я помогу. Перепишем всё на меня и на Серёжу, а ты будешь жить у меня. Комната есть, уход будет, всё как надо. По-родственному.

Сергей, младший, стоял у двери и молчал. Он был не таким, как брат: тихий, замкнутый, с вечно уставшим лицом. Работал учителем в соседней школе, жил в маленькой квартире, которую снимал уже пять лет. К отцу он приезжал часто — помогал по дому, чинил крыльцо, косил траву. Но при брате всегда молчал, словно съёживался, становился меньше.
— Ну что, Серёжа? — обернулся к нему Пётр. — Ты согласен? Я беру на себя все хлопоты. Дом, конечно, больше подходит для семьи — у тебя же ни жены, ни детей. А я смогу и ремонт сделать, и порядок навести. Ты получишь свою долю — я тебе выплачу. По-честному.

Сергей посмотрел на мать. Она сидела всё так же неподвижно, но в глазах её мелькнуло что-то — то ли страх, то ли горькое понимание.
— А мама? — тихо спросил Сергей. — Она где будет жить?
— У меня, конечно! — широко улыбнулся Пётр. — Комната большая, телевизор, всё удобства. Я же говорю — по-родственному.
Валентина Павловна медленно провела ладонью по лицу, словно стирая с него что-то невидимое.
— Ну что ж, — сказала она глухо. — Всё отдала. Для кого же я всю жизнь копила?
Пётр немедленно поцеловал ей руку:
— Для нас, мама, для нас. Мы тебя не бросим. До конца дней.

Через неделю документы были подписаны. Дом и участок отошли Петру. Сергею — небольшой денежный капитал, которого едва хватило бы на первый взнос по ипотеке. Мать переехала к Петру, в его квартиру в центре города.
И тут началось то, чего Валентина Павловна, при всей своей былой проницательности, не ожидала.
Пётр оказался дотошным до мелочности. Он завёл толстую тетрадь, куда записывал каждый рубль, потраченный на мать: лекарства, продукты, даже электричество в её комнате. Каждую неделю он садился напротив неё и зачитывал список:
— Мама, тут у нас за месяц: таблетки — две тысячи, ужины — три с половиной, коммунальные услуги по твоей комнате — ещё тысяча двести. Ты же понимаешь, я не жадный, но порядок должен быть. По-родственному, но по-честному.
Валентина Павловна слушала и молчала. Ей было стыдно. Стыдно, что она, когда-то властная хозяйка большого дома, теперь сидит здесь, как приживалка, и каждый кусок хлеба ей учитывают. Она пробовала возражать — Пётр тут же обижался:
— Мама, ты неблагодарная! Я же для тебя стараюсь! Другие бы в дом престарелых сдали, а я тебя к себе взял. По-родственному!
И она замолкала.

Через два месяца, когда Пётр окончательно переехал в отцовский дом и начал там ремонт, Валентина Павловна поняла, что больше не может. Она позвонила Сергею.
— Серёжа, забери меня, — сказала она тихо. — Пожалуйста.
Сергей приехал на следующий день. Он забрал мать и её старый чемодан, не сказав брату ни слова. Пётр узнал об этом от соседей и позвонил через час:
— Серёга, ты что творишь? Ты маму увёз? Ты вообще понимаешь, что я за ней ухаживал? Деньги тратил? А ты просто приехал и забрал? Ну и делай что хочешь. Только кормить её — за свой счёт. Я не собираюсь.
Сергей поселил мать в своей съёмной квартире. В тесной, но чистой комнате. Сам спал на раскладушке в коридоре. Кормил её с утра до вечера, ходил в аптеку, делал уколы. И ни разу не сказал ни слова упрёка.
Валентина Павловна смотрела на младшего сына — на его уставшие руки, на седину, пробившуюся в висках, на эту его тихую, молчаливую заботу — и плакала по ночам, когда он не видел.
— Прости меня, Серёжа, — шептала она в подушку. — Прости, что не я тебя выбрала.

Осенью Сергей заболел. Сначала думали — простуда, но потом начались отёки, одышка, слабость. Врачи развели руками: запущенная стадия, поздно.
Пётр узнал об этом от общих знакомых и немедленно приехал. Сидел у постели брата, вздыхал, крестился, разводил беседами о боге, о душе, о том, что надо прощать друг друга.
— Серёжа, ты главное не держи зла, — говорил он с выражением глубокой скорби. — Мы же братья. По-родственному надо жить. Ты подумай о маме — кто о ней позаботится, если с тобой что случится? Я же единственный у тебя родственник. Может, оформишь что-нибудь? Ну, на всякий случай?
Сергей лежал с закрытыми глазами и молчал. Он знал, что; скрывается за этими сладкими речами. Знал, что брат ждёт его смерти — ждёт, чтобы забрать всё, что осталось: и деньги, и квартиру, и мать, и даже ту старую отцовскую книгу в кожаной обложке, которая лежала на тумбочке.
— Уйди, — прошептал Сергей, не открывая глаз.
Пётр перекрестился, вздохнул и вышел.
Сергей умер через три дня. Завещания он не оставил. По закону всё переходило к ближайшему родственнику — к Петру.
На похоронах Пётр держался безупречно: плакал в нужные моменты, говорил проникновенные речи о «несчастном брате», о том, как они были близки, как любили друг друга. Соседи качали головами: ах, какой хороший человек, какая трагедия.
Валентина Павловна стояла у гроба, опираясь на палочку. Она смотрела на сына — мёртвого Серёжу, который молчал теперь навсегда, — и чувствовала, как у неё подкашиваются ноги.
Она осталась одна. И жить ей было негде.

После поминок Пётр подошёл к ней и взял под руку.
— Ну что, мама, поехали ко мне? — сказал он ласково. — Я же обещал — до конца дней. По-родственному.
Валентина Павловна посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде было всё — и горечь, и усталость, и, кажется, даже то самое проклятие, которого он когда-то так боялся.
Но она ничего не сказала.
Она просто села в его машину и уехала. Потому что выбора у неё не было.
А Пётр, закрывая дверцу, уже прикидывал в уме: Серёжину квартиру можно продать, мать пристроить в дом престарелых подешевле, а в отцовском доме, наконец, сделать евроремонт. «По-родственному» — это ведь всегда выгодно, если правильно понимать, что за этим словом стоит.