Рыба

Слова из песни «Тварь» Константина Ступина:
Тварь - переросший мальчик!
С антисоветской татуировкой
Тащится куда-то, как разбитый трактор
С глазами залитыми русской водкой!
Слякоть - его стихия!
Кайф, как награда за подвиг
На молитву отвечая звериным оскалом
Медленно тащится в преисподнюю!

Константин Ступин скончался в 2017 году.
Слово «кайф» было вырезано из песни «Тварь» на всех площадках в 2026 году…



Глава 1. Лето

Солнце возвысилось над девятиэтажками, уже освещая весь двор. Было тихо. Кое-где раздавался детский крик, да изредка пищали домофоны подъездов. Воздух сегодня был чуть влажным после вчерашнего ливня.

Толя вышел из подъезда, прищурился от света и поправил очки. Воскресенье. Можно было никуда не спешить. Он направился через двор до магазина, нужно было купить кое-что и прогуляться заодно. В тени старого тополя, за грубо сколоченным столом, сидели трое стариков и стучали костяшками домино. Толя знал их в лицо, видел здесь каждый раз, когда проходил мимо. Один, плешивый, в растянутой майке. Второй, сухой и жилистый, с вечно недовольным лицом, носил старую кепку, которую никогда не снимал. Третий же, казалось, никогда не принимал участие в игре, лишь наблюдал.

Толя подошел ближе, остановился в паре шагов. Старики как раз закончили партию. Плешивый хлопнул ладонью по столу и засмеялся:

– Рыба! Гляди! – посмеялся он, – Это ж отлично! Мы как будто оба выиграли.

Тот что в кепке, мрачно уставился на костяшки. Он долго молчал, потом сплюнул в сторону и покачал головой:

– Дурак ты. Никто не выиграл. Все проиграли. Рыба – это тупик. Ходов больше нет. Ни у тебя, ни у меня. Все.

– Это же как посудить, – вмешался в спор тот, что наблюдал, Клим. – Это, так сказать, как говориться, у одного стакан наполовину пуст, у другого полон. Как говориться, как посмотреть.

Толя знал этого старичка, он жил этажом выше. Половина его речи состояла из слов «так сказать» и «как говорится».

– Ну вот видишь, Семен. В стакане то все равно кой чего и есть. А ты сразу: «оба проиграли»!
– Оба! С полстакана я не захмелею, а лишь раздразню себя. Какая ж это победа, Вася.

Клим залез рукой куда-то под лавку и с хитрой улыбкой сказал.

– Товарищи. А у меня тут это, так сказать. Ну раз уж мы начали про стаканы спорить, так сказать, как говориться, есть кой чего. Чтоб не спорить у кого где этот стакан, так сказать. Предлагаю шлифануть это дело, как говориться. – сказал он, доставая из сумки бутылку и три пластиковых стаканчика.

Дед Семен собрал костяшки в кучу и поднял глаза. Взгляд его упал на Толю, но задержался не на нем, где-то за его спиной. Толя обернулся. В кустах у гаражей копошился молодой парень в грязной футболке, с бегающими глазами. Он шарил руками в траве, приподнимал ветки, заглядывал за бордюр. Толя знал этот взгляд. Знал эти движения.

– Эй! – рявкнул Семен, приподнимаясь со скамейки и сжимая в руке трость. – Ты че там ищешь, а? Иди отсюда! Чтоб духу твоего здесь не было!

Парень вздрогнул, выпрямился, бросил на старика злобный взгляд, но ничего не ответил. Развернулся и быстро зашагал прочь, сунув руки в карманы. Толя проводил его взглядом.

По средам Толя ходил в клуб, так он называл это место. Каждую среду уже много лет. Клуб располагался в подвале старого жилого дома. Никакой вывески, только облупившаяся дверь и неработающий звонок. Внутри пахло сыростью и дешевой заваркой. Ряды пластиковых стульев, стол с кипятильником. Здесь собирались те, кто когда-то сидел на героине, метадоне, крокодиле, колесах, кто пил аптечные настойки, кто нюхал клей и курил спайс. Те, кто выжил.

Толя приходил сюда уже двадцать лет. Сначала трясущийся и молчаливый. Загнанный в угол, словно зверь. Потом как один из тех, кто держится. А теперь как наставник. Он не был психологом, не имел диплома, но у него было то, чего не было у дипломированных специалистов. Он сам прошел этот ад и вернулся, знал каждую лазейку, каждую отмазку, каждую ложь, которую зависимый рассказывает себе и родным. Знал, потому что сам произносил эту ложь сотни раз.

Сегодня в клубе было около десяти человек, постоянные и один новенький. Молодой парень, лет двадцати пяти, не больше. Стул под ним ходил ходуном, потому что ноги отказывались слушаться, а руки то и норовили сорвать с шеи ворот, хотя футболка и так висела мешком. Глаза, покрасневшие и влажные, бегали по залу, но ни на ком не задерживались, они то расширялись, встречая свет ламп, то сужались, когда он опускал взгляд в пол. Кадык ходил ходуном, он сглатывал слишком часто и слишком громко, а губы были сухими и искусанными до мелких кровяных корочек. Его била мелкая дрожь, плечи вздрагивали через каждые несколько секунд, словно по коже пробегали невидимые мурашки.

Толя начал первым как и всегда.

– Всем привет. Я Толя.
– Привет, Толя, – ответили хором все кроме одного.
– Рад вас всех видеть. Хочу начать с того, что сегодня девятнадцатая годовщина с момента, как я чист.

По залу пробежали аплодисменты. Он рассказал всем как прошла его неделя. Как справлялся с желанием сорваться, ведь оно как паразит, который никогда тебя не покинет. Постоянные с интересом и улыбкой послушали историю о философском споре за домино. Новенький молчал.

– Может, хочешь что-то сказать? – спросил Толя, глядя на него. – Необязательно представляться, если не готов. Просто расскажи, как ты здесь оказался.
– Нет. – отрезал он.
– Ладно. Тогда пропустим. Гена, расскажи как у тебя дела.

Гена являл собой самый яркий и живой пример для всех, кто думает, что вещества это круто. Он сидел на инвалидном кресле без обеих ног.

– Всем привет, я Гена.
– Привет, Гена.
– Сегодня год и восемьдесят четыре дня как я чист.

Ему похлопали.

– Как многие из вас слышали уже, я сидел на дезоморфине. То, что я могу говорить, это уже чудо господнее. – он перекрестился, – я хотел кое-чем поделиться. Я вчера сам сходил в душ. Коляску оставил у входа. Мама все бегала вокруг да около, но я ей запретил входить. Сидел я на краю ванны и минут двадцать просто держал руку под краном, под теплой водой. Знаете, течение. Раньше я не замечал как это приятно. Это как когда я в гнойной хирургии лежал. Привыкаешь к запаху тухлого человеческого мяса. А как выписали, я вдохнул полной грудью, и опьянел сильнее, чем от любой дури.

– Спасибо за историю, Гена, – сказал Толя и снова перевел внимание на парня, – Молодой человек, ваша очередь. Вы должны сказать хотя бы пару слов. Таковы правила.

Парень поднял озлобленные глаза, словно у избитого уличного пса.

– Отвали от меня дедуля. Че ты тут нас лечишь? Кто сказал, что ты тут главный? Сидишь тут в своих очках, интеллигент.  Ты и половины не испытывал того, что мы. Глянь на этого крокодила Гену хотя бы. Че он не главный?
– Слыш! – поднял голос Гена.
– Тише, тише, – сказал Толя, – дай ему договорить.
– Умный тут самый, профессор, – продолжил парень, – ты хоть представляешь что такое приносить боль близким. Завязал он двадцать лет назад. Герой.

Толя помолчал. Постоянные переглянулись.

– Я убил свою девушку, – сказал он ровно. – Сел за руль пьяный и под кайфом. Дело было возле дома. Поехал за добавкой. Она пыталась меня остановить. Перепутал передачу, сдал назад вместо того, чтобы ехать вперед. Придавил ее между бампером и гаражными воротами.

Парень замер. Нога перестала трястись.

– Мы собирались пожениться. Я отсидел за это. Вышел. И вот я здесь. Я знаю, что такое, когда ты сам от себя отворачиваешься. Поэтому я здесь. Не чтобы учить. Чтобы ты не прошел через то, через что прошел я.

В комнате стало тихо. Парень опустил глаза и ничего не ответил. Толя не давил. Он знал, иногда слова попадают куда нужно не сразу. Иногда они прорастают потом, через неделю или через месяц.

По дороге домой Толя надел наушники и включил музыку. Что-то авторское, под акустическую гитару. Шел через темный двор, мимо тополей, скамеек, качелей и фонарей. В наушниках что-то щелкнуло, и голос пропал. Не весь, только одно слово. Как будто кто-то вырезал его ножницами из пленки. Толя нахмурился, остановился. Достал телефон, отмотал назад, включил снова. Та же тишина на том же месте. Он отмотал еще раз. Ничего. Слово исчезло. Он переключил трек. Другая песня и снова дыра. Короткая, в полсекунды, но заметная. Будто певец на секунду погрузил голову в аквариум. Толя выключил музыку, сунул телефон в карман и пошел дальше.

Дома Толя приготовил простой ужин, без изысков. Есть не особо хотелось, но он заставил себя проглотить несколько ложек. Сел перед телевизором, включил новости. На экране выступал какой-то чиновник. Говорил о росте наркозависимости, о том, что статистика пугающая, гибнут молодые, нужно принимать срочные меры. Недавно вышедший закон о запрете пропаганды наркотиков, алкоголя и табака в музыке и кино работал. Но этого мало. В студии спорили эксперты. Потом показали зал заседаний: депутаты проголосовали за новый закон о запрете пропаганды.

Толя переключил канал. Шел старый фильм, который он видел давно, еще в молодости. Знаменитая сцена: герой стоял у окна задумавшись, и курил. Но сейчас, когда он поднес сигарету к губам, экран моргнул и потемнел. Половина кадра была зацензурена, размытое пятно вместо лица, размытое пятно вместо сигареты. Герой затянулся невидимым дымом и сказал что-то. Толя выключил телевизор.

Он взял с полки книгу – старый, потрепанный томик Хемингуэя, открыл повесть «Старик и море», которую  перечитывал раз в несколько лет. Лег на диван, открыл наугад. Глаза пробежали несколько строк, но смысл ускользал. Он положил книгу на грудь и закрыл глаза.

Глава 2. Осень

Осень наступила как-то сразу. Деревья еще вчера стояли зеленые, а сегодня уже вспыхнули желтым и красным, будто кто-то поднес спичку к листве. Толя вышел во двор в старой куртке, сунув руки в карманы. У скамейки, где летом стучали костяшки домино, теперь стоял стол с шахматной доской. Деды сменили игру.

Трое сидели на прежнем месте. Вася, Семен переставляли фигуры. Клим по обыкновению наблюдал за игрой. Толя поздоровался и присел на свободное место. Они как раз обсуждали новый закон.

– Правильно, что запретили, – говорил Вася, двигая пешку. – Меньше людей услышат об этой гадости. Если никто не будет знать, то и распространяться не будет. Я за такой закон двумя руками.
– Ага, – хмыкнул Семен, пристально глядя на доску. – Тогда давай тебе зубы будут делать без анестезии. Чего уж там. Это ведь тоже наркотик.
– Ну ты сравнил! – отмахнулся Вася.
– А что, не одно и то же? – Семен прищурился. – Пропаганда говоришь. А может, просто лечить надо, а не затыкать рты.

Клим вдруг захихикал. Он засунул указательные пальцы обеих рук за щеки и с видом фокусника достал изо рта вставную челюсть.

– А у меня, так скавать, и вубов-то нет. Так фто мне вафы анефтесии, как грится, бев надобнофти.

Он повертел челюстью в воздухе, пощелкал ею, и старики засмеялись. Семен покачал головой, Вася хлопнул себя по колену. Толя улыбнулся краем рта. Напряжение, которое на секунду повисло в воздухе, растворилось.

Некоторое время играли молча, только фигуры негромко постукивали по доске. Вася ходил уверенно, быстро, как человек, который знает партию на десять ходов вперед. Семен, наоборот, замирал над каждой фигурой, подолгу держал руку над доской, хмурился, шевелил губами. Толя молча наблюдал. Он не был сильным шахматистом, но видел, что позиция у Семена становится все хуже.

– Как говориться, цугцванг! – воскликнул Клим.

Наконец Семен откинулся на спинку, выдохнул и опрокинул своего короля указательным пальцем:

– Сдаюсь.
– Да чего ты сдаешься-то? – удивился Вася. – Ходить еще есть куда. Вон, конь твой может, слон может. Не все ж потеряно.
– Слоном пойду – ферзя потеряю. Конем пойду – тоже. А без ферзя мне следующим ходом мат. Какой смысл ходить дальше?

Вася развел руками, хотел что-то возразить, но не нашел слов. Семен начал собирать фигуры в коробку, складывал их небрежно, не глядя. Толя смотрел на доску, на пустые клетки, на белых и черных, которые только что воевали, а теперь лежали вперемешку.

Вечером Толе позвонил друг, они познакомились еще давно. Оба прошли через зависимость, срывы, ломку, исцеление. Теперь каждый вел свой клуб. Толя остался, а друг уехал в город побольше, ближе к столице. Голос на том конце звучал устало, с хрипотцой, будто он не говорил несколько дней.

– Все, Толян. Закрываемся.
– Совсем?
– Совсем. У нас уже началось. В среду собрались и молчим. Сидим в кругу, рты открываем, а сказать ничего не можем.

Толя молчал. За окном шумели деревья, листва слетала и кружилась в свете фонаря.

– А у вас? – спросил друг. – Ты как?
– Пока вроде ничего.
– Это пока. Мы тоже не думали, а тут собрались, то один рот открывает и сказать ничего не может, то другой. В общем не вижу смысла больше собираться.
–  Ты уверен?
– Да. Это уже решено.

В интернете об этом уже говорили. Сначала на закрытых форумах, потом кто-то выложил видео, где человек открывает рот, пытается что-то сказать и не может. Потом таких видео стало больше. Их начали удалять. Власти не подтверждали и не опровергали. Пресс-секретарь на брифинге сказал, что «отдельные сообщения не соответствуют действительности и распространяются с целью посеять панику». На следующий день он же отказался отвечать на уточняющий вопрос.

Толя видел эти видео. Видел, как люди в разных городах сидят перед камерами и беззвучно шевелят губами. Сначала это было похоже на шутку или новый тренд. Никто не знал, откуда это взялось. Говорили про воду, про воздух, про вышки, про чипы, про бактерию, которую добавили в водопровод. Последнее повторяли чаще всего. Якобы она безопасна. Якобы влияет только на речевой аппарат избирательно, только на определенные слова. Но точных данных не было. Только страх, который расползался по стране быстрее, чем сама зараза.

В среду Толя пришел в клуб. Народу было меньше, чем обычно, но не пусто. Сидели в кругу, пили чай. Обсуждали работу, погоду. Гена решил было рассказать о том, как прошла очередная чистая неделя. Открыл рот и не издал ни звука.

– Я не могу это сказать, – произнес он растерянно. – Просто не могу.
– Ничего, – сказал Толя. – Главное, что мы здесь. Запрет это не повод закрываться. Даже если мы когда-нибудь не сможем говорить, мы все равно будем собираться. Хотя бы для того, чтобы просто побыть вместе. Понимаете? Пока мы не сдались, мы не проиграли.

Он обвел глазами круг. Кто-то кивнул. Кто-то опустил голову. Через минуту, когда напряжение спало, Толя обратил внимание на длинноволосого мужчину, который пришел сегодня впервые. Он был здесь по решению суда.

– Всем привет, меня зовут Леня. В общем. Я не понимаю, че я вообще сюда пришел. Ну трава. Ну курил. И че? Она во многих странах разрешена. В Канаде, в Голландии. Люди курят и ничего. А у нас из этого трагедию делают. Я не считаю, что я зависимый. Но инспектор сказал что если не буду ходить, отправлюсь в тюрьму.

Он замолчал, ожидая поддержки. Кто-то отвел глаза. Толя посмотрел на него спокойно, снял очки, протер стекла краем футболки. Потом обвел взглядом круг.

– Поднимите руку те, кто начинал с травы, – сказал он и сам поднял руку.

Почти все подняли вслед за ним.

– Вот видишь, – сказал он парню. – Ты не один такой. И трава, может, и не убивает так быстро как героин. Ты оказался здесь не просто так, не потому что соседям не нравится запах жженого сена.

Леня хотел возразить, но не стал.

Следом заговорил мужчина лет тридцати с седой проплешиной у виска. Он сидел на стуле, подавшись вперед, и все время тер ладони о колени. Голос у него был негромкий, но в тишине клуба звучал отчетливо.

– У меня другое. Я на синтетике сидел. Соли. Был у меня друг. Он никогда ничего не пробовал. Даже не курил. А тут спросил: «Слушай, а что это у тебя? Ну, эта хрень. Травка или что?» А я говорю: «Не, это покруче. Хочешь попробовать?» Он говорит: «А можно?» Ну я и дал. Всего один затяг. Чего ж не дать-то. Мы ж друзья.

Он замолчал, провел ладонью по лицу.

– Он затянулся один раз. Захрипел, начал синеть. У него, оказывается, аллергия была. Кто ж знал. Он умер у меня на глазах, у меня дома. Скорая приехала через двадцать минут.

Мужчина поднял красные, но сухие глаза.

– Ему было двадцать четыре. Он не был наркоманом.

В конце собрания, когда все уже думали расходиться, дверь открылась. На пороге стоял тот самый парень, который накричал летом на Толю. Рядом с ним, держа его под руку, стояла женщина лет пятидесяти, в темном платке и старом пальто. Они вошли, и парень молча сел в круг. Женщина осталась стоять у двери, сложив руки на груди, и смотрела на сына с такой тревогой, будто боялась, что он снова исчезнет, если она отведет взгляд.

– Всем привет, меня зовут Сеня. Простите, что опоздал. Я хочу сказать, – он на секунду замялся. – Я тогда на вас накричал. На всех. Особенно на вас, Толя. Извините.

Толя кивнул.

– Я после того собрания сорвался. Мама нашла меня в ванной. Я лежал. Она меня откачала, скорую вызвала, еще немного и все. Она говорит, я был весь синий. Сначала я лежал в больнице, потом был в рехабе. И вот я снова здесь.

Сеня замолчал, сглотнул. Мать у двери закрыла глаза, губы ее задрожали.

– Я не знаю, как это объяснить, но когда я там лежал, я вспомнил вас. Клуб. И я понял, что не хочу так. Я еще не хочу умирать. Глупо, да? Вроде такая простая мысль, а как тяжело она иногда доходит.

Он поднял глаза на Толю.

– Спасибо, что не отвернулись. Я не надеялся, когда звонил вам, что мы меня примете. Вы имели полное право послать меня куда подальше. Я тогда вам нахамил, а вы все равно… Спасибо.

Толя тихо сказал:

– Здесь не благодарят. Самое сложное ты ведь уже сделал сам. Признал проблему. Добро пожаловать обратно.

Глава 3.  Зима

Зима в этом году выдалась снежная и теплая. Такая теплая, что в крещенские морозы термометр показывал не меньше минус трех градусов. Толя держал в руке тяжелый ломик, ковырял обледеневший тротуар. Дед Вася ловко не по годам откидывал куски на то место, где летом располагаются клумбы. Дед Семен курил в сторонке, неодобрительно наблюдая за работающими.

– Вот ведь заняться-то нечем, вспомнили субботники. – сказал он.
– Ну а что поделать, Семен. Дворник наш, опять в загул ушел после Нового года. Три недели не просыхает. А тут навалило, люди ноги переломают.
– Их дело. Ходить надо аккуратнее. Слепошарые и на ровном месте падают.

В это время из подъезда вышел Клим. Было чувство, что он стоял за дверью и слушал разговор, а вышел, только когда подошло удачное время чтобы вставить реплику.

– Так-то оно и так. С одной стороны, как говорится, Бог дал, Бог взял. Растает. А с другой-то, если на одного человека меньше, так сказать, шмякнется, уже ведь хорошо.

Толя не встревал в разговор. Семен и Вася спорили постоянно. Принять чью-то сторону, значит поругаться с другим. Он просто наслаждался легкой физической нагрузкой и влажным прохладным воздухом.

Пару недель назад, вечером, Толя сидел на кухне и листал брошюры с адресами, куда может обратиться зависимый. Он заходил раз в полгода в диспансер за новыми. Пробежался глазами по первой странице, шевеля губами, как делал всегда, когда читал что-то вслух для самого себя. И вдруг осекся. Слово «зависимость» пропало, как тогда в песне. Он попробовал снова, рот открылся, язык встал на место, но в горле будто что-то разжалось, как растянутая струна. Он произнес по слогам, медленно, почти по буквам. Тишина. Только дыхание.

Толя отложил брошюру, встал, подошел к зеркалу в прихожей. Посмотрел на себя. Он открыл рот и попытался сказать «наркотик». Губы шевельнулись, горло издало слабый сип, как будто он пытался сказать слово под водой. Еще раз. Еще. «Героин». Ничего. «Доза». Тишина. «Зависимость». Пусто.

Он почувствовал связки. Они не болели,  просто не слушались. В тот момент, когда слово должно было родиться, что-то перехватывало его, как чья-то чужая рука.

Среда. Толя не начинал собрание. Ждал еще около пяти минут. Возможно кто-то опаздывает. В круге сидело человек пять, большая часть стульев оставалась пустой. На удивление, сегодня пришел новый человек.

– Всем привет, меня зовут Артур.
– Привет, Артур.
– Я… – следующее слово он произнес лишь губами.
– Я… – попробовал он еще раз.
– Мы поняли. Продолжай.
– Спасибо. В общем я раньше ничего и никогда не … Я служил. На Ближнем Востоке. Мы оттеснили «бармалеев» из одного населенного пункта. Но мирным оставаться там было нельзя. Удержать поселок мы не смогли бы. В общем стоят они, глаза напуганные, и тут я пацана вижу. Губы сухие, потрескались. Смотрит на меня как щенок. Я ИРП свой открыл. Шоколадку протягиваю ему. Он так залыбился, будто Деда Мороза увидал. Я потом узнал. Увидел точнее. Его свои же соседи за эту шоколадку поколотили так, что он не очнулся уже. Накрыло меня знатно. У одного парня, говорят, было че-то… – он снова произнес слова одними губами, но продолжил, – сказал … мне … отпустит … … поможет … боль … при … … как у меня ….

Он наконец замолчал, наклонился держать руками за голову.

– Ты правильно сделал, что пришел, – сказал Гена.
– Да пошло оно все! И вы все! – вдруг закричал Артур, – я … ….

Он замолчал. Смысла говорить не было. Дверь за ним захлопнулась с такой силой, что старая штукатурка не потолке осыпалась.

– Зачем мы собрались? – сказал Сеня глядя в пол.
– Я с самого начала говорил вам. Как только это началось. Клуб не закрывается. Мы должны быть вместе. Давайте выговоримся все одновременно.

Толя словно собрался с мыслями. Тут он открыл рот и начал шевелить губами. Изо рта доносился лишь слабый звук дыхания. Остальные начали повторять за ним. Клуб превратился во что-то среднее между аквариумом и водевилем. Только никто не пускал интертитры между кадрами и в углу не сидел тапер.

Толя вышел из клуба, когда уже начинало темнеть. Под ногами хрустела каша из подтаявшего снега, смешанного с реагентами. Фонари горели тускло, отчего улица казалась длиннее, чем была на самом деле. Он поднял воротник и пошел дворами, чтобы срезать путь до дома.

Между гаражами стояли подростки. Толя замедлил шаг, когда услышал краем уха, что они говорили. Словно что-то скандировали в такт, как будто репетировали речевку.

– Рыба, мука, мурава и винты, следующим ходишь ты.

Он не сразу понял, что это значит. Слова были знакомые, но сложены в странный порядок, как в детской считалочке. Только считалочки так не звучат.

– Рыба, мука, мурава и винты, следующим ходишь ты.

Один из подростков обернулся, заметил Толю и замолчал. Остальные тоже стихли. Толя прошел мимо, не глядя на них.

У своего подъезда Толя снова увидел того типа, что летом шарился в кустах у гаражей. Теперь он копошился у трансформаторной будки, присев на корточки и подсвечивая телефоном трещины в асфальте. Руки у него были красные, без перчаток, пальцы хватали снег, отбрасывали в сторону, снова хватали. Он искал. Толя остановился у двери. Тип не оборачивался. Он был настолько погружен в свое занятие, что не заметил бы и света прожектора. Толя хотел что-то сказать, но не стал.

Он потянул тяжелую дверь подъезда и вошел внутрь. Дома было тихо. Он снял куртку, сунул ноги в тапки и отправился в спальню. По новостям все же сказали, как добились такого эффекта. Слухи подтвердились. Бактерия в воде. На экране аккуратная ведущая с механической улыбкой и пожилой эксперт в сером костюме.

– Итак, наконец стали известны подробности, – говорила ведущая. – Эффект, который наблюдался в последние месяцы, связан с новой разработкой. По сообщениям, в водопроводную систему была добавлена особая бактерия. Она абсолютно безопасна для здоровья человека.

Эксперт кивнул.

– Совершенно верно. Бактерия не вызывает заболеваний, не влияет на внутренние органы, не передается воздушно-капельным путем. Ее действие избирательно: она блокирует способность произносить определенные категории слов. С точки зрения физиологии все в порядке, голосовые связки работают, легкие работают. Это одно из величайших достижений наших ученых.

– То есть человек буквально не может говорить о… об этом? – уточнила ведущая.
– Совершенно верно.
– А как же случаи аллергических реакций? В сети писали, что у небольшого процента людей наблюдались осложнения.

Эксперт на секунду замешкался. Потом слегка развел руками и сказал:

– В сети вашей чего только не пишут. Интернет – это помойка. Какая разница, сколько там было случаев? У нас что, антигистаминные перестали продаваться? Представьте, сколько жизней мы спасли взамен. Нам всем нужно гордиться таким достижением, а не распускать сплетни.

Ведущая замерла с улыбкой. Потом кивнула и перешла к следующей теме, о подготовке к весенним праздникам.

Глава 4. Весна

Грязные ручьи потихоньку журчали на тротуарах, унося за собой всю грязь растаявшего снега. Земля возле подъезда оголялась, раскрывая под собой желтые, опавшие еще осенью листья деревьев. Асфальт в некоторых местах сошел вместе со снегом. Вечно торопящиеся водители то и дело прыгали на одних и тех же ямах. Сегодня Толя решил присоединиться к игре стариков. Он уже сдал все свои карты. Семен и Вася заканчивали партию. Вася положил Семену двух вальтов на плечи и с улыбкой произнес:

– На погоны тебе. Вот и ты в дураках.
– Счет 1:1:1, так сказать, – подсчитал Клим.
– Ну вот, и че играли. В итоге каждый в дураках и остался, – сказал Семен.
– А давайте еще партейку-другую? – предложил Вася, – вот и выясним, кто больший дурак?
– Раздавайте, Семен, – улыбнувшись сказал Толя, – я сегодня никуда не спешу.

Семен с видом крупье в казино начал тасовать карты. Мешал их то в одну, то в другую сторону. Переворачивал несколько раз и на секунду задумался. Потом сказал:

– Знаете, что подумал? Все мы с вами дураки. Все, кроме одного тут, – он перевел взгляд на Клима, – вот он, самый хитрый жучара.

Вася рассмеялся, раскрыв рот. Клим широко и по-хитрому улыбнулся.

– Давай, дед Клим. Присоединись хоть разок. – сказал Толя.
– Неее. Мне отсюда, как говорится, с моей колокольни лучше видать. Я ведь если сяду играть, я только свои карты видеть буду. А тут я, как говорится, и ваших и ваших козырей заранее вижу.
– Так. Без разговоров, – Семен отсчитал еще шесть карт и бросил Климу рубашкой вверх.
– Ладно-ладно. Сыграю разок. Но чур не обижаться на меня, так сказать. Я тот еще шулер.
– Да присядь ты наконец, – ответил Семен язвительно, – шулер.

Солнце начинало пригревать, но ветер был еще свеж и прохладен.

В клубе почти никого не осталось. Пришло всего двое. Гена на своей коляске, тихий и побледневший, и Сеня. Он вошел последним, не поздоровался, сел в самый дальний угол, вжавшись спиной в холодную стену, будто хотел исчезнуть. Капюшон так и не снял. Лицо было серым, под глазами образовались темные круги. Он не смотрел ни на кого. Только в пол.

Толя заметил у двери его мать. Она не вошла, лишь заглянула, кивнула как-то виновато, почти умоляюще и отступила в темноту коридора. Значит, привели. Значит, сам не пришел бы.

– Привет, Сеня, – сказал Толя.

Сеня не ответил. Даже не поднял головы. Пальцы его беспокойно теребили шнурок капюшона, а нога под стулом дергалась, как в первый раз. Толя видел все слишком ясно, чтобы обманываться. Сеня либо уже сорвался, либо стоял на самом краю. И от этого в груди поселилось тяжелое, уже знакомое чувство. Бессилие. Такое, когда слова ничего не решают, а молчать невыносимо.

Он не стал давить. Просто сел напротив и молчал. Гена катал коляску вперед-назад, не произнося ни звука. Стулья стояли ровно, но были пусты. И эти пустые стулья говорили громче любых речей.

Вечером Толя включил телевизор. Шло ток-шоу, яркое, громкое, с аплодисментами через каждые полминуты, с перекрикиваниями. На сцене сидел очередной приглашенный гость, один из разработчиков законопроекта о запрете вербальной и невербальной пропаганды … Рассказывал про рекордные показатели. Число обращений в наркологические клиники упало до исторического минимума. Наркомания побеждена. Впервые в истории. На экране всплывали графики, столбики. Зал аплодировал.

Потом начали рассуждать, раз с этим справились, можно взяться и за другое. Алкоголизм. Табакокурение. В студии закивали. Кто-то из зрителей вскочил с места и выкрикнул: «И преступность так же победить можно! Всю! Вообще всю! Воровство, убийства, грабежи, мошенничество!» Зал аплодировал. Ведущий улыбнулся и сказал, что это уже тема для следующих программ, а пока реклама. На экране замелькали стиральные порошки и скидки в супермаркетах. Толя выключил телевизор. В квартире снова стало тихо.

В следующую среду Сеня не пришел. Толя просидел в клубе до последнего, от нечего делать разлил чай по кружкам, которые так никто и не взял. Гены тоже не было, но он отзвонился заранее и предупредил, что его кладут в больницу. В подвале стояла такая тишина, что слышно было, как капает вода где-то за стеной. Толя понял, с Сеней беда, просто почувствовал, как внутри все сжалось. Это чувство он знал давно. Оно приходило, когда кто-то из своих срывался.

Домой он шел пешком. Вечер был сырой, ветер гнал по асфальту мусор и обрывки старых объявлений. У трансформаторной будки он снова увидел того типа, но теперь он был не один. Рядом с ним топтался второй, чуть пониже, чуть пошире. Они переговаривались, светили телефонами, иногда наклонялись и разгребали пальцами подтаявший снег.

У соседнего двора, на детской площадке, где стояли качели и покосившаяся горка, сидели молодые ребята в спортивных костюмах. Они говорили негромко, но Толя шел близко и слышал каждое слово.

– Слышь, скинь ссылку на того продавца, у которого красная рыба свежая, – сказал один.
– Да, у него мука хорошая, – отозвался второй.
– Панировка потом. Сначала рыба. У него как раз улов вчера был.

Толя вздрогнул. Он узнал этот язык. Не слова, а систему. Так говорили вокруг, когда не могли сказать прямо. Так говорили те, кто уже никогда не говорил как есть. Эвфемизмы, считалочки, обрывки старых слов, перекроенные под новое время. Толя ускорил шаг, прошел мимо, не глядя на них. В спину ему донеслось короткое: «Ну так скинь ссылку». И смех. Толя сжал зубы и пошел быстрее.

В следующую среду Толя пришел в клуб первым. Открыл дверь, включил свет, поставил чайник. Расставил стулья, хотя понимал, что никто не придет. Сел в центр круга и стал ждать. Прошел час. Чайник давно вскипел и остыл. В подвале было тихо, только лампа под потолком гудела на одной ноте.

Толя достал телефон и набрал знакомую из диспансера. Та взяла трубку не сразу.

– Толь, я на смене, коротко давай, – сказала она устало.
– Мне нужно узнать про одного человека. Арсений, фамилии не знаю. Он ходил в мой клуб. Молодой, двадцать пять лет. Ты не можешь глянуть его дело?
– Толь, ты же знаешь, я не могу просто так…
– Просто глянь. Мне нужно знать, в порядке он или нет.

В трубке повисла тишина. Потом она выдохнула:

– Жди. Я перезвоню.

Толя сидел в пустом зале, глядя на пустые стулья. Через полчаса телефон зазвонил. Она продиктовала номер родителей.

– Толь, я не знаю, что там, мне некогда читать. Но если надумаешь ехать – езжай.

Он набрал номер. Долгие гудки. Никто не взял. Снова набрал. Снова тишина. Тогда он поднялся, снял с крючка куртку, выключил свет и вышел из клуба. Адрес он записал на клочке бумаги. Частный сектор на окраине, маленький дом с облупившейся калиткой.

Он ехал через весь город. В окнах мелькали мокрые улицы, первые почки на деревьях. У дома не горел свет. Толя постучал. Долго никто не открывал. Потом за дверью послышались шаги. Ему открыла мама Сени. Сейчас она выглядела постаревшей на десять лет и похудевшей на килограммов тридцать. Глаза у нее были одновременно запавшие глубоко в глазницы и опухшие, губы тряслись. Она попыталась что-то сказать, открыла рот и не смогла.

– Он… – выдавила она. – Мы нашли его в…

Она замолчала. Будто кто-то пережал ей горло. Она снова открыла рот.

– Он был… – и снова тишина.

Толя стоял на пороге и смотрел на нее. Она смотрела на него, и в глазах ее была не боль, а пустота.

– Я не… – прошептала она. – Я не…

Она не могла сказать. Толя не спрашивал. Он просто шагнул вперед и обнял ее. Крепко, как обнимают тех, кто больше не может стоять. Она уткнулась лицом в его куртку и беззвучно заплакала.

Толя вернулся домой уже затемно. Он сел на кухне, достал старую брошюру, открыл ее и попытался прочитать вслух. Но губы снова шевелились беззвучно. Где-то глубоко, в том месте, где формируются слова, было пусто. Он закрыл брошюру и долго сидел, глядя в темное окно.