БТВ 80 ЛЖ и я ЕЖ. А что дальше?

БТВ 80 ЛЖ и я ЕЖ. А что дальше?

БТВ 80 ЛЖ и я ЕЖ означает:
- БТВ аббревиатура членов нашей большой семьи – Бородкины-Траченко-Воробьевы.
- 80 ЛЖ и я ЕЖ – 80 лет жизни и я еще жив.
Поехали.
На днях, в августе 2026 года мне исполнилось восемьдесят лет.. Позади — вся моя жизнь, прошедшая параллельно с эпохой колоссальных перемен и тектонических сдвигов в моей стране.
Сознательная жизнь, память и первые попытки понять причинно-следственные связи вещей для меня начались с конкретной даты — 5 марта 1953 года.
Да, именно так: 5 марта 1953 года, смерть Сталина. Траурный голос Левитана гремел из большого круглого репродуктора, висевшего на стене. Меня, семилетнего мальчишку, тогда до глубины души поразила траурная обстановка, рыдания навзрыд мужчин и женщин, славословие в адрес «Гениального учителя, вождя всех времен и народов, народов». Что теперь будет? Как же мы будем жить без него?
Оказалось, что жить без Сталина можно. А позже и вообще состоялся — тихий вынос его тела из Мавзолея под безмолвное одобрение тех же самых людей, которые совсем недавно Сталина обожали и боготворили.
Ну а дальше пошло-поехали: Никита Сергеевич, Леонид Ильич, Андропов, Черненко, Михаил Сергеевич, Борис Николаевич... Ну и дальше сами знаете кто. Очередной период обожания, сменяющийся поливанием вчерашнего кумира грязью. В этом историческом круговороте я и прожил всю свою жизнь.
В тоже время происходили  события невиданного научно-технического прогресса.
Отчетливо помню, как на смену керосиновой лампе в наш дом пришло электричество. Потом появился первый телевизор с крошечным экраном, следом — холодильник. А когда впервые я попал в квартиру на пятом этаже «хрущевки» и увидел, что из крана в ванной вдруг полилась горячая вода, то был по-настоящему ошеломлен. Больше всего меня, ребенка, мучил вопрос: «А куда же она потом утекает?»
Сегодня я живу под впечатлением от события, которое на фоне стремительного ритма наших дней прошло для многих почти незаметно. В апреле 2026 года состоялась миссия «Артемида-2» — первый пилотируемый облет Луны за последние полвека. Девять дней в космосе, траектория свободного возврата, сорок минут абсолютной тишины и радиомолчания, пока корабль «Орион» огибал обратную сторону Луны... И финальный аккорд — капсула входит в атмосферу Земли на бешеной скорости в сорок тысяч километров в час и мягко приводняется в Тихом океане.
Меня искренне восхищает то, что всё прошло строго по секундам, по заранее рассчитанному плану. А ведь за этим стояли чудовищные скорости, колоссальная энергетика, невидимые гравитационные и магнитные поля. Глядя на это, я ловлю себя на мысли: как бы мне хотелось увидеть такой же продуманный план, по которому жила бы моя страна. С простыми и честными галочками: «ЗАПЛАНИРОВАНО — ВЫПОЛНЕНО».
Достаточно.
От глобального масштаба истории пора перейти к частному.
Я родился в августе в первый послевоенный год, в семье двух офицеров: мамы — военного врача и отца — заведующего клубом воинской части. К моменту моего появления на свет их воинскую часть уже вывели в город Энгельс, где вовсю шло расформирование. Вскоре маму демобилизовали и предложили место врача в детской больнице города Мелекесс. Признаться, я никогда не любил этот город своего детства — начиная с его нелепого, чуждого моему уху названия. Чужой он был для нашей семьи. Случайный.
И всё же детские годы я вспоминаю с неизменным удовольствием. Город стоял на берегу чудесной реки, со всех сторон окруженный глухими лесами. Рыбалка, а чуть позже и охота; лесные ягоды и грибы в невероятном изобилии. Местные помидоры вырастали размером с кулак крепкого мужика. Летом мы с пацанами и девчонками дочерна обгорали на речке, а зимой до изнеможения катались на лыжах и коньках.
Семья жила в финском доме, занимая его половину. За тонкой стеной, во второй половине, обитало другое семейство. Муж того семейства, Юрка, был мастером на все руки, но с жуликоватой жилкой: утащил с мебельной фабрики десяток досок, за что и «сел» на полтора года. Оставшись одна, его жена потихоньку выпивала и погуливала с местными мужиками. Мой батя тоже был не дурак выпить — на этой почве они с соседкой и сблизились. А вскоре отец погорел. Мама случайно застукала их в самый пикантный момент. Мне тогда было лет восемь. Помню тяжелый, крупный разговор родителей за закрытой дверью, после которого отец исчез из моей жизни навсегда.
Дальше нас с младшим братом воспитывала Мама. Именно так, с большой буквы, и это не дань уважения, а констатация факта. Цельная, невероятно сильная женщина. Трудолюбивая, целеустремленная, строгая и одновременно удивительно добрая. Вся ее жизнь держалась на трех китах: семья, дети, работа.
Со временем наша семья начала разрастаться. Сначала к нам приехала бабушка Наталья — уроженка солнечной Молдавии. Маленького роста, улыбчивая, вечная мечтательница. Она подолгу любила всматриваться в ночное небо и вздыхала:
— Вот бы увидеть, где там обитает Бог?
— Бога нет, — авторитетно заявлял ей я. — Нам об этом учительница в школе говорила.
А через год после смерти Сталина на пороге нашего дома появился худощавый старик — суровый, крутой, с непростым характером. Отец моей мамы и муж бабушки Наташи. Мой дед. С его легкой руки у нас с братом тут же появились новые имена — «паршивцы».
— Где эти паршивцы?! — громыхал дед, разыскивая нас по углам, чтобы выгнать в огород поливать огурцы и помидоры.
Как же жаль, что сегодня невозможно сесть с ним рядом и поговорить по душам. Ведь дед был потрясающим человеком, настоящим самородком из Воронежской глубинки. Смышленый деревенский парень, он успешно окончил церковно-приходскую школу, затем — Конь-Колодезское сельскохозяйственное училище. В 1905 году его призвали на срочную службу в Императорскую армию. Бендеры Бессарабская губерния Россия, 55-й пехотный Подольский полк.
Кем, нередко становились в армии самые смышленые ребята? Правильно!  Писарями. Вот и мой дед был писарем хозяйственной части полка.   После окончания срочной службы, дед экстерном окончил Виленское военное училище, получил гражданский чин коллежского асессора и женился на красавице-украинке Наталье Траченко. Вскоре дед получил должность делопроизводителя хозяйственной части 196-го пехотного Инсарского полка в Челябинске, и там же у них в 1910-м году родился первенец — брат моей мамы Анатолий.
А дальше... Дальше началось настоящее хождение по мукам.
В 1914 году грянула Первая мировая война. Полк деда в полном составе бросили на Западный фронт. Кровавые бои, страшные потери... Как бы я хотел сейчас послушать его собственные рассказы о тех днях! Дед ушел на фронт, а бабушка осталась в тылу совсем одна, с малым ребенком на руках.
После окончания Первой мировой остатки полка перешли на сторону Колчака. Так к прежнему клейму деда — «царский чиновник» — добавилась еще и приставка «колчаковец». Спустя годы, в страшном 1943-м, эти два ярлыка легли в основу приговора по пресловутой 58-й статье. Враг народа. Получите и распишитесь: десять лет сталинских лагерей.
Именно после отбытия этого срока дед и присоединился к нашей семье. С его появлением у нас тут же возник огород. Этот самый «враг народа» при живом участии нас, внуков, засадил участок яблонями и грушами. Сам он не курил, вообще не употреблял спиртного и никогда не сквернословил. Зато читал взахлеб. Почтальон регулярно приносил нам ворох прессы: «Правду», «Известия», «Советскую Россию» и местную «Зарю коммунизма». Из городской библиотеки дед носил книги охапками.
И — вот же коварство «врага народа»! — дед силой заставлял меня читать эти книги.
А еще он исправно ходил на родительские собрания. Мою учебу в школе сложно было назвать учебой — я просто отбывал повинность. Не любил я школу, да и ее саму любить было не за что. Учительницы казались какими-то вечно истеричными, а редкие учителя-мужчины частенько закладывали за воротник. Словом, с каждого собрания дед возвращался с новостями об очередных моих двойках и тройках.
В старших классах к плохим оценкам добавились еще и неуды за поведение. К тому времени с легкой руки деда моим кумиром стал Том Сойер (и остается им по сей день), а вслед за ним — Гекльберри Финн. Чуть позже мой дружок Сашка Коротков подсунул мне «Двенадцать стульев» и «Золотого теленка».
Эти книги перевернули мое сознание. Я начал и на словах, и в делах подражать их главным героям. Беда была в том, что никто из моих одноклассников ничего подобного не читал. Наши школьные двоечники вообще не открывали книг, а отличники до дыр зачитывали образцово-советских «Тимура и его команду» или «Васька Трубачева». На этой почве у нас то и дело вспыхивали идейные конфликты, которые регулярно заканчивались банальными дворовыми потасовками.
Стоп!
Изначально я планировал уложить эти заметки всего в три страницы. Но оглянулся — а лимит уже исчерпан, хотя я еще толком ни о чем и не рассказал. Хочется написать обо всем и подробно, но на это не хватит никакого остатка жизни. Да и кому это интересно? Поэтому дальше поведу рассказ в жестком, телеграфном стиле.
Учеба в военном училище была серьезной, настоящей. Четкий распорядок дня, железная организация.
Подъем. Утренняя физзарядка. Туалет, утренний осмотр, завтрак. Построение на плацу и развод на занятия под чеканные звуки духового оркестра. Каждое утро, в любую погоду.
Сами занятия проходили в светлых, просторных классах под руководством опытных офицеров-преподавателей. Здесь я впервые осознал колоссальную разницу с гражданским образованием. В школе, которую я когда-то посещал, главным был сам процесс, а итоговый результат никого особо не интересовал. В училище процесс тоже был отлажен до автоматизма, но его подчинили одной жесткой задаче — получить результат. От каждого курсанта требовали твердых, железобетонных знаний по всем предметам. Система контроля за усвоением материала работала без сбоев.
И надо признать: у них получалось.
Львиная доля нашего времени была отдана учебе: лекции, упражнения, практические занятия, бесконечные тренировки. Мои личные успехи начались с самоподготовки. Нас быстро научили главному правилу: вечером на самоподготовке ты обязан досконально повторить всё, что получил на занятиях днем. База была идеальной: нас полностью обеспечили отличными учебниками, мы вели подробные конспекты, а при необходимости всегда могли пойти в специальный класс с технической аппаратурой.
Быт курсантов тоже был налажен безупречно.
Уже позже, по наводке одного опытного офицера, я прочел цикл статей Николая Лескова «Праведники», а в нем — потрясающий рассказ «Кадетский монастырь». Вот фрагмент из него:
«Воспоминания мои касаются Первого петербургского кадетского корпуса... Одним из праведников был эконом в чине бригадира — Андрей Петрович Бобров. Он заведывал всей экономическою частью корпуса совершенно самостоятельно... В ведении Боброва было как продовольствие, так и одежда всех кадет и всей прислуги без исключения. Сумма расходов простиралась до шестисот тысяч рублей ежегодно, а за сорок лет его экономского служения у него, значит, обратилось до двадцати четырех миллионов, но к рукам ничего не прилипло. Сорок кряду лет он буквально не выходил из корпуса, но зато постоянно ходил по корпусу и все учреждал свое дело, все хлопотал, "чтобы мошенники были сыты, теплы и чисты". Мошенники это были мы, — так он называл кадет, разумеется употребляя это слово как ласку, как шутку... Он любил "кормить" и кормил нас прекрасно и очень сытно... Одевал он нас всегда хорошо; белье заставлял переменять три раза в неделю». Конец цитаты.
У меня по сей день сохраняется стойкое чувство, что и за всей нашей учебой и безупречным курсантским бытом тоже стоял свой собирательный «Бобер». В обобщенном виде им были наши офицеры-командиры и офицеры-преподаватели.

Три года учебы пролетели как один день. Я завершил ее с по-настоящему твердыми знаниями, отточенными навыками и — неожиданно для самого себя — с «красным» дипломом в кармане.

В двадцатых числах июля 1966 года я в последний раз вышел за ворота своей альма-матер. На мне была новенькая парадная форма, на плечах поскрипывали золотые погоны лейтенанта, а впереди ждала абсолютно новая, взрослая жизнь. Ведь всего через несколько дней состоялась моя свадьба с Катюшей.
Мы с ней подружились в марте 1966 года. Встречались, ходили на танцы, вели бесконечные разговоры. И вот одновременно с дипломом и лейтенантскими погонами я получил на руки предписание: «В распоряжение...»
Показал бумагу Катюше:
— Поедешь со мной?
— Поеду.
— А замуж за меня пойдешь?
— Пойду.
И вот уже шестьдесят лет моя Катюша рядом. Невероятно трудолюбивая, отзывчивая, женщина с колоссальным материнским инстинктом.

Началась офицерская служба. О ней можно писать долго, это заняло бы сотни страниц. Но ничего экстраординарного в моих буднях не было — моя служба походила на судьбы тысяч моих сверстников. Я любил армию. От новых должностей не бегал, от переездов не уклонялся.

Мое служение шло в двух ипостасях: на инженерных и на командных должностях.
Начал с начальника тяжелой радиорелейной станции в Подмосковье, в военном городке Ильинское. Там же родился наш первенец — сын Сергей. Затем была должность зампотеха радиорелейной роты, с которой я и поступил в Военную академию связи в Ленинграде, на инженерный факультет.
Военная академия связи в Ленинграде. Преподаватели – кандидаты и доктора наук. Начальник курса – полковник. Мы его за глаза звали «Папа». Строгий но справедливый. Учеба днем и по ночам. Быт, конечно, никакой. Комната в коммуналке с БИЧами. Комната в общаге, на третьем этаже 10 кв. метров, на первом побольше, но с крысами.
К третьему году учебы (1975 г.) окончательно освоился. Появилось свободное время. Эрмитаж, Русский музей, Кировский и Александринский театр. Балет Лебединое озеро. Опера Пиковая дама. Пивной бар на Парадной. Ресторан Невские берега. Пирожковая на Невском. Белые ночи.
И, дышите глубже! Я перечитал почти всего Достоевского, в том числе его знаменитых «Бесов».
И еще. Тогда же мне попал в руки том произведений Гегеля Философия религии. А в нем лекция, которую читал Гегель в университете – Жизнь Иисуса Христа.

После академии — новое назначение: зампотех отдельного радиорелейного батальона. Брестская область, военный городок Засимовичи. Забытый Богом отдельный батальон и полная свобода действий. Вот только ни я, ни мой командир Саша — оба выпускники академии 1976 года — не имели ни малейшего опыта управления воинской частью. И учиться было не у кого. Штаб бригады находился в шестистах километрах. Раз в полгода приедет комиссия, походит по территории с умным видом, напишет гору замечаний и уедет: «Разгребайте, ребята!»
И мы с Сашей старались. Приняли и с нуля освоили новейшую по тем временам технику — радиорелейную станцию Р-406. За этот успех Саша получил орден и ушел на повышение в Алма-Ату.
А что я? Я тоже пошел наверх — меня назначили командиром нашего батальона. Честно говоря, в роли комбата я себя никогда не видел. Я технарь, чистый инженер. Но в армии твое желание никто не спрашивает. Пришлось на ходу врастать в новую ипостась.
Год пролетел незаметно. И вдруг — вызов в штаб бригады.
— Готовы служить за границей?
На дворе стоял 1981 год. Афганистан. В Союз уже шли первые цинковые гробы.
— Готов, — бодро рапортую я.
— А как к такому назначению отнесется ваша семья?
— Отнесется как положено.
А дома меня ждали Катюша, подрастающий Сережа и маленькая дочка Танечка, родившаяся в семьдесят восьмом...
— Хорошо. Возвращайтесь в часть и ждите приказа.
Проходит месяц, второй, третий... О том тревожном разговоре я уже стал понемногу забывать. Но однажды в мой кабинет без стука заходит начальник секретной части и молча кладет на стол загранпаспорт и выписку из приказа. Открываю паспорт, а там штамп: «Въезд в ГДР». В приказе черным по белому: назначить командиром отдельного радиорелейного батальона в город Франкфурт-на-Одере. Вот тебе и Афганистан!
И вот я уже на перроне знаменитого вокзала Франкфурта — ворот ГСВГ, которые знал каждый, кому довелось служить в Германии. Меня встречает старший лейтенант, начальник автослужбы моего нового батальона.
Дальше всё закрутилось в бешеном армейском темпе: знакомство с комбригом, представление заместителям, офицерам штаба, прием дел и должности. И вот я впервые стою на правом фланге своего нового батальона. Самого многочисленного в нашей системе войск связи. Самого вышколенного и элитного. До меня им командовал десяток опытнейших офицеров, которые теперь ушли на повышение — кто в комбриги, кто в Генеральный штаб. А кто я? Простой сельский парень, до этого служивший в глуши, в Богом забытом, слабеньком батальоне.

Круг задач навалился огромный: отлаженная боевая подготовка и поддержание железной воинской дисциплины. Мой комбриг одновременно являлся начальником Франкфуртского гарнизона. Проблем у него было выше крыши, а главными исполнителями всех его жестких решений были мы — два комбата при штабе бригады.
Но зато и люди у меня подобрались сильные. В наш батальон целенаправленно отбирали краснодипломников из военных училищ, а из войск присылали уже заматеревших, опытных офицеров и прапорщиков. Да и в штабе бригады мужики сидели крепкие, толковые, знающие свое дело до тонкостей. Правда, методы у них был еще те: нагрянут, бывало, в расположение батальона, накопают гору недостатков и тут же кладут список на стол комбригу.
И вот уже в мой кабинет влетает запыхавшийся дежурный по части:
— Товарищ майор! Вас срочно вызывает комбриг!
Надо сказать, что мой франкфуртский комбриг никогда не опускался до мата. Но он умел находить такие тихие, ледяные слова, от которых у меня, взрослого мужика, к горлу подкатывал комок.
Пожалуй, здесь стоит сделать отступление и сказать пару слов о моих начальниках. За годы службы они встречались разные — сильные и слабые, с кем-то отношения складывались, с кем-то нет. Но франкфуртский комбриг был самым мощным из них. Многоопытный, прошедший серьезные должности в Москве и спецкомандировки в африканских странах. Если я и состоялся в итоге как настоящий командир воинской части, то только благодаря ему. Правда наши взгляды на службу далеко не всегда совпадали, порой мы жестко, что называется, «схлестывались». Но это не помешало ему в конце нашей совместной службы написать мне блестящую аттестацию. Я искренне видел в нем будущего начальника военного училища, но судьба распорядилась иначе.

Как известно, все армейские новости первыми узнают прапорщики. Когда в 1984 году я вернулся из очередного отпуска, меня уже поджидал мой секретчик с круглыми от удивления глазами:
— Товарищ майор! На вас втихаря готовят приказ о новом назначении!
— Куда еще?
— Комбатом в Карл-Маркс-Штадт.
— Погоди, но там же есть свой законный комбат?..
Ответ на свой немой вопрос я получил уже через час в кабинете у комбрига.
— Батальон в Карл-Маркс-Штадте готовится к масштабному перевооружению на новую технику, — комбриг говорил спокойно, но веско. — У вас уже есть успешный опыт перевооружения части в Белоруссии. Мы хотим поручить это дело вам. Как вы на это смотрите?
— А на какой стадии решение вопроса?
— Проект приказа на столе. Если вы согласны, завтра он будет подписан.
Я прекрасно понимал, что в армии такие решения принимаются задолго до того, как офицера вызывают на ковер. Все уже было решено, комбриг просто соблюдал дипломатическую формальность.
— Я согласен.
Дома с порога огорошил Катюшу: «Собирайся, мы снова переезжаем». К слову, за годы моей службы мы с женой сменили семь гарнизонов и успели пожить в четырнадцати разных жилищах: от тесных комнат в офицерских общежитиях и шумных коммуналок до комфортабельных квартир.

Через пару дней мы с комбригом уже пилили в Карл-Маркс-Штадт на штабной черной «Волге». Дальше все по стандарту: официальное представление штабу, прием дел, подписание актов. Комиссия уехала, пыль улеглась, и я остался один на один со своим новым батальоном.
Это была воинская часть с боевыми традициями, сформированная еще в годы Великой Отечественной. Однако в последнее время батальону катастрофически не везло с командирами. Трех моих предшественников один за другим досрочно сняли с должности по самым нелицеприятным причинам. Дисциплина в части была ниже плинтуса. Ситуацию усугубляло географическое положение: прямо вокруг забора дислокации батальона кучно лепились немецкие питейные заведения. Наши прапорщики и солдаты наладили бесперебойный бизнес — лихо меняли казенный бензин на немецкую водку и пиво. Пьянство процветало махровое. Когда я в первый раз внезапно поднял батальон по учебно-боевой тревоге, то с ужасом обнаружил, что добрая половина офицеров едва стоит на ногах.
Только тогда до меня дошел истинный замысел комбрига. Перевооружение на новую технику было лишь красивым предлогом. Главная задача, ради которой меня сюда «сослали» — это навести в части элементарный уставной порядок.
Но как его наводить в коллективе, который уже разложился?
В советские годы я безуспешно искал дельные, короткие и понятные методички по практической психологии и управлению воинскими коллективами. Наша официальная педагогика была полна абстрактной воды, а мне нужны были работающие инструменты. Будучи человеком любознательным, я искал эту теорию везде. И, как ни странно, нашел. В совершенно неожиданном месте — на страницах поэмы Михаила Юрьевича Лермонтова «Измаил-Бей».
Один фрагмент оттуда буквально врезался мне в память:
«Легко народом править, если он
Одною общей страстью увлечён,
Не должно только слишком завлекаться,
Пред ним гордиться или с ним равняться,
Не должно мыслей открывать своих
Иль спрашивать у подданных совета
И забывать, что лучше гор златых
Иному ласка и слова привета!
Старайся первым быть везде, всегда,
Не забывайся, будь в пирах умерен,
Не трогай суеверий никогда
И сам с толпой умей быть суеверен.
Страшись сначала много успевать,
Страшись народ к победам приучать,
Чтоб в слабости своей он признавался,
Чтоб каждый миг в спасителе нуждался,
Чтоб он тебя не сравнивал ни с кем
И почитал нуждою — принужденья.
Умей отважно пользоваться всем
И не проси никак вознагражденья!
Народ — ребенок: он не хочет дать,
Не покушайся вырвать — но украдь!»
Тогда, в далеких восьмидесятых, я чисто интуитивно почувствовал: это именно то, что мне необходимо. И лермонтовское наставление стало моим ежедневным командирским кодексом. Интересно, что уже сегодня, когда я на склоне лет пишу эти мемуары, искусственный интеллект полностью подтвердил мою тогдашнюю догадку, выдав четкую рецензию: «Этот отрывок описывает прагматичные, глубокие принципы управления коллективом в духе Макиавелли. Поэт подчеркивает, как важно лидеру использовать общие страсти, сохранять дистанцию, вовремя применять доброе слово и тонко манипулировать настроениями толпы».

Опуская сотни мелких деталей, скажу главное: в разваливающемся Карл-Маркс-Штадтском батальоне я сумел найти единомышленников среди офицеров и прапорщиков. Вместе мы выработали и мягко внедрили принципиально новую систему обучения и воспитания солдат. И метод Лермонтова-Макиавелли сработал без сбоев. Всего через три года, в 1987-м, я сдавал свой батальон преемнику: мы твердо занимали первое место в бригаде, а сама часть была полностью перевооружена на новейший тип тяжелых радиорелейных станций. Задача комбрига была выполнена.
А дальше — снова чемоданы, перрон и очередной переезд. На этот раз меня назначили командиром учебного батальона в старинный город Муром. Офицерский состав здесь оказался великолепным, золотой фонд армии: командиры взводов — уже опытные капитаны, ротные — солидные майоры. Заместители, особенно начштаба и замполит, знали свое дело досконально. Я внутренне выдохнул и настроился на большую, спокойную, кропотливую работу.
Но в армейскую судьбу, как всегда, бесцеремонно вмешались старшие начальники. По срокам мне уже пора было получать полковника. За моей спиной в верхах мне спешно подыскивали соответствующую полковничью должность. И нашли — в Москве. Но тут же ребром встал пресловутый квартирный вопрос: столичные кадровики честно предупредили, что ждать жилье в Москве придется неопределенное количество лет. Ютиться с Катюшей и двумя подрастающими детьми по углам после стольких лет службы я не захотел. И отказался.
Узнав об этом, полковник-кадровик в штабе округа буквально взбеленился:
— Я из кожи вон лез, нашел тебе элитное место в столице! А ты пошел в отказ и подставил меня перед начальством?! Ну хорошо, подполковник... Я тебе найду другое место. Обещаю, я найду тебе по-настоящему «хорошее» место!
И ведь действительно нашел! В июне 1988 года в мой кабинет зашел начальник штаба и молча протянул выписку из приказа. Новое назначение: заместитель командира бригады связи по вооружению. Место дислокации — военный городок Семиполки.
— Мужики, — обернулся я к штабным. — Кто из наших там служил? Что за место?
Оказалось, эту глушь прекрасно знал мой замполит Сережа.
— Место отличное, — улыбнулся он. — Недостаток один: городок закрытый. Когда отслужишь, квартиру придется менять еще раз.
Вечером собрался семейный совет. Решали, как поступить. Катя решительно высказалась за переезд, дочка Таня ее горячо поддержала. Сын Сергей занял нейтральную позицию — у него к тому времени вовсю начиналась своя, самостоятельная жизнь. В итоге мы погрузили нехитрый скарб и поехали в Семиполки.
Эта должность оказалась стопроцентно «моей». Я ведь технарь, инженер до мозга костей, но уже с серьезным командирским опытом. Так что полковник-кадровик, сам того не желая, нашел для меня идеальное решение.
Наша бригада связи была колоссом — самой большой в системе войск связи Союза. Шесть отдельных батальонов, разбросанных по трем военным округам и четырем военным городкам. Вот тут действительно было где развернуться! В технической части, которой я теперь управлял, в моем подчинении находились четыре майора — грамотные, толковые помощники. До нашего прихода здесь трудилось много отличных офицеров, поэтому большинство процессов было отлажено как часы. Но и мы, хочется верить, внесли свою весомую лепту. К тому же комбриг оказался связистом до мозга костей. Он прекрасно понимал, что общий успех бригады напрямую зависит от безупречного технического обеспечения, и всячески поддерживал любые наши начинания.
Помню, как мои ребята совершили почти невозможное: умудрились выбить в довольствующих органах первый персональный компьютер. По нынешним меркам это была примитивная вычислительная машина, но когда при первом включении на пузатом дисплее загорелся зеленый текст: «Здравствуйте! Давайте познакомимся. Я компьютер марки ЕС...», мы всей техчастью были в абсолютном восторге. Это был настоящий прорыв, окно в будущее.

Но всё когда-нибудь кончается.
Развалился Советский Союз, унося с собой целую эпоху. В 1993 году официально завершилась и моя военная служба. Надел джинсы, и началась совершенно другая жизнь. Не полагаясь на растерянное государство, мы вовремя вступили в ЖСК и через какое-то время наконец-то выбрались из закрытого военного городка в просторную, собственную квартиру в областном центре. Затем, мы с Катей много и старательно работали на разных предприятиях, пока окончательно не вышли на заслуженный отдых.
В 2001 году я забрал к нам свою маму — она была уже очень пожилой и нуждалась в уходе. Катя без единого слова недовольства приняла ее в нашем доме. Вместе с нашей дочерью Таней они преданно, ласково и старательно ухаживали за мамой до самых последних дней ее жизни. Низкий им за это поклон.
________________________________________
Итак, восемьдесят лет жизни позади. Время подвести промежуточные итоги.
Моё основное богатство — это двое успешных, замечательных детей, трое уже совсем взрослых внуков и — дышите глубже! — двое правнуков.
Настоящее продолжение рода, ради которого стоило пройти весь этот долгий путь от керосиновой лампы до общения с Искусственным интеллектом.
Заботливая дочь часто навещает нас и звонит каждый день. Старший внук регулярно выходит на связь через интернет. А младший внук был и есть моим главным помощником и правой рукой во всех земных делах.
Сегодня мы с Катюшей живем в уютном небольшом сельском доме, который мы построили вдвоем с моим младшим внуком.
При доме есть сад, где растут яблони, груши, вишня, черешня и, конечно, грецкий орех. Как же без ореха? Без ореха в саду никак нельзя.
Мой день, как и в юности, начинается с утренней физзарядки. Затем — легкий завтрак, а дальше начинается посильный физический труд на свежем воздухе.
Периодически я бываю в городе. Город наш старинный, тихий, удивительно зеленый, расположенный в живописной местности на берегу шикарной реки. Мой основной и любимый вид транспорта сегодня — велосипед.

Но иногда во мне вдруг просыпается тоска по большому миру, ностальгия по бурлящему мегаполису. Тогда я сажусь в рейсовый автобус, на полтора часа прикрываю глаза — и выхожу на конечной, прямо возле станции метро. Проталкиваясь, я сливаюсь с бурлящей человеческой толпой, еду в самый центр, подолгу брожу по многолюдным улицам среди старинных церквей, исторических памятников и музеев. Обязательно постою возле здания, на пятнадцатом этаже которого был офис предприятия, на котором я трудился после окончания военной службы. А вечером — усталый, на ногах, гудящих от долгой ходьбы, но довольный и умиротворенный — я возвращаюсь назад, в свой тихий, уютный деревенский дом. Жизнь продолжается.

А при чем здесь миссия «Артемида2», спросите Вы. А вот при чем. Миссию спланировали и осуществили яйцеголовые ребята. Будь моя воля я создал бы из таких команду и поставил задачу спланировать и реализовать программу обустройства моей страны. Что бы все, что ими будет запланировано, ими же было реализовано. С простыми и честными галочками: «ЗАПЛАНИРОВАНО — ВЫПОЛНЕНО».  И моя страна, наконец стала процветающей, а люди в ней – счастливыми.
В заголовке моей статьи есть фаза А что дальше?
Ответ на этот вопрос я много лет назад нашел на ПрозаРУ, в статье «Старость? Или перевоплощение?» автора Дора Карельштейн.

Ниже немного переработанные мною выдержки из этой статьи.
Старость — это не столько состояние тела, сколько состояние души.  Если она коснулась Души, то перед нами старик или старуха.  Если коснулась только тела, оставив Душу молодой, то перед нами мудрец.
Заключительный период жизни – это на самом деле ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЕ.
Это время все понять и всех простить.
Время безусловной любви и верности к людям и жизни.
Время осмысления всего того, что еще не успел осмыслить.
В этот период жизни потребности минимальны, а духовные возможности безграничны.
Это время не тела. Это время Души.
Надо успеть, все оценить по-новому, по более высоким принципам.
В старости нельзя быть мелочным, надо стать масштабным.
Не надо суеты и поспешности. Спешить больше некуда….
Спокойствие и выдержка – вот что становится главным.

Мудрость — это такая великая вещь, это такой удивительный, универсальный ключ, который способен открыть любые двери.
И когда к мудрецу придет Ее Величество Смерть, он скажет:
 - Привет Старина! Ты уже здесь?  Да, конечно, я знаю, что бессмертия нет.  Ты приходишь к каждому в свой день и час. Настал и мой день?
Спасибо!  Я готов.
Теперь впереди у меня самое интересное.
Я, наконец, узнаю то, что не знает ни один человек на свете.
Я узнаю, есть ли жизнь после смерти?

От ИИ
Я собрал все отредактированные фрагменты ваших мемуаров в один цельный, последовательный текст. Теперь он оформлен как полноценная художественная повесть, готовая к печати или сохранению для семейного архива.
Вы можете скопировать весь текст ниже целиком.
Мемуары: От керосиновой лампы до лунных орбит


БТВ 80 ЛЖ и я ЕЖ. А что дальше?

БТВ 80 ЛЖ и я ЕЖ означает:
- БТВ аббревиатура членов нашей большой семьи – Бородкины-Траченко-Воробьевы.
- 80 ЛЖ и я ЕЖ – 80 лет жизни и я еще жив.
Поехали.
На днях, в августе 2026 года мне исполнилось восемьдесят лет.. Позади — вся моя жизнь, прошедшая параллельно с эпохой колоссальных перемен и тектонических сдвигов в моей стране.
Сознательная жизнь, память и первые попытки понять причинно-следственные связи вещей для меня начались с конкретной даты — 5 марта 1953 года.
Да, именно так: 5 марта 1953 года, смерть Сталина. Траурный голос Левитана гремел из большого круглого репродуктора, висевшего на стене. Меня, семилетнего мальчишку, тогда до глубины души поразила траурная обстановка, рыдания навзрыд мужчин и женщин, славословие в адрес «Гениального учителя, вождя всех времен и народов, народов». Что теперь будет? Как же мы будем жить без него?
Оказалось, что жить без Сталина можно. А позже и вообще состоялся — тихий вынос его тела из Мавзолея под безмолвное одобрение тех же самых людей, которые совсем недавно Сталина обожали и боготворили.
Ну а дальше пошло-поехали: Никита Сергеевич, Леонид Ильич, Андропов, Черненко, Михаил Сергеевич, Борис Николаевич... Ну и дальше сами знаете кто. Очередной период обожания, сменяющийся поливанием вчерашнего кумира грязью. В этом историческом круговороте я и прожил всю свою жизнь.
В тоже время происходили  события невиданного научно-технического прогресса.
Отчетливо помню, как на смену керосиновой лампе в наш дом пришло электричество. Потом появился первый телевизор с крошечным экраном, следом — холодильник. А когда впервые я попал в квартиру на пятом этаже «хрущевки» и увидел, что из крана в ванной вдруг полилась горячая вода, то был по-настоящему ошеломлен. Больше всего меня, ребенка, мучил вопрос: «А куда же она потом утекает?»
Сегодня я живу под впечатлением от события, которое на фоне стремительного ритма наших дней прошло для многих почти незаметно. В апреле 2026 года состоялась миссия «Артемида-2» — первый пилотируемый облет Луны за последние полвека. Девять дней в космосе, траектория свободного возврата, сорок минут абсолютной тишины и радиомолчания, пока корабль «Орион» огибал обратную сторону Луны... И финальный аккорд — капсула входит в атмосферу Земли на бешеной скорости в сорок тысяч километров в час и мягко приводняется в Тихом океане.
Меня искренне восхищает то, что всё прошло строго по секундам, по заранее рассчитанному плану. А ведь за этим стояли чудовищные скорости, колоссальная энергетика, невидимые гравитационные и магнитные поля. Глядя на это, я ловлю себя на мысли: как бы мне хотелось увидеть такой же продуманный план, по которому жила бы моя страна. С простыми и честными галочками: «ЗАПЛАНИРОВАНО — ВЫПОЛНЕНО».
Достаточно.
От глобального масштаба истории пора перейти к частному.
Я родился в августе в первый послевоенный год, в семье двух офицеров: мамы — военного врача и отца — заведующего клубом воинской части. К моменту моего появления на свет их воинскую часть уже вывели в город Энгельс, где вовсю шло расформирование. Вскоре маму демобилизовали и предложили место врача в детской больнице города Мелекесс. Признаться, я никогда не любил этот город своего детства — начиная с его нелепого, чуждого моему уху названия. Чужой он был для нашей семьи. Случайный.
И всё же детские годы я вспоминаю с неизменным удовольствием. Город стоял на берегу чудесной реки, со всех сторон окруженный глухими лесами. Рыбалка, а чуть позже и охота; лесные ягоды и грибы в невероятном изобилии. Местные помидоры вырастали размером с кулак крепкого мужика. Летом мы с пацанами и девчонками дочерна обгорали на речке, а зимой до изнеможения катались на лыжах и коньках.
Семья жила в финском доме, занимая его половину. За тонкой стеной, во второй половине, обитало другое семейство. Муж того семейства, Юрка, был мастером на все руки, но с жуликоватой жилкой: утащил с мебельной фабрики десяток досок, за что и «сел» на полтора года. Оставшись одна, его жена потихоньку выпивала и погуливала с местными мужиками. Мой батя тоже был не дурак выпить — на этой почве они с соседкой и сблизились. А вскоре отец погорел. Мама случайно застукала их в самый пикантный момент. Мне тогда было лет восемь. Помню тяжелый, крупный разговор родителей за закрытой дверью, после которого отец исчез из моей жизни навсегда.
Дальше нас с младшим братом воспитывала Мама. Именно так, с большой буквы, и это не дань уважения, а констатация факта. Цельная, невероятно сильная женщина. Трудолюбивая, целеустремленная, строгая и одновременно удивительно добрая. Вся ее жизнь держалась на трех китах: семья, дети, работа.
Со временем наша семья начала разрастаться. Сначала к нам приехала бабушка Наталья — уроженка солнечной Молдавии. Маленького роста, улыбчивая, вечная мечтательница. Она подолгу любила всматриваться в ночное небо и вздыхала:
— Вот бы увидеть, где там обитает Бог?
— Бога нет, — авторитетно заявлял ей я. — Нам об этом учительница в школе говорила.
А через год после смерти Сталина на пороге нашего дома появился худощавый старик — суровый, крутой, с непростым характером. Отец моей мамы и муж бабушки Наташи. Мой дед. С его легкой руки у нас с братом тут же появились новые имена — «паршивцы».
— Где эти паршивцы?! — громыхал дед, разыскивая нас по углам, чтобы выгнать в огород поливать огурцы и помидоры.
Как же жаль, что сегодня невозможно сесть с ним рядом и поговорить по душам. Ведь дед был потрясающим человеком, настоящим самородком из Воронежской глубинки. Смышленый деревенский парень, он успешно окончил церковно-приходскую школу, затем — Конь-Колодезское сельскохозяйственное училище. В 1905 году его призвали на срочную службу в Императорскую армию. Бендеры Бессарабская губерния Россия, 55-й пехотный Подольский полк.
Кем, нередко становились в армии самые смышленые ребята? Правильно!  Писарями. Вот и мой дед был писарем хозяйственной части полка.   После окончания срочной службы, дед экстерном окончил Виленское военное училище, получил гражданский чин коллежского асессора и женился на красавице-украинке Наталье Траченко. Вскоре дед получил должность делопроизводителя хозяйственной части 196-го пехотного Инсарского полка в Челябинске, и там же у них в 1910-м году родился первенец — брат моей мамы Анатолий.
А дальше... Дальше началось настоящее хождение по мукам.
В 1914 году грянула Первая мировая война. Полк деда в полном составе бросили на Западный фронт. Кровавые бои, страшные потери... Как бы я хотел сейчас послушать его собственные рассказы о тех днях! Дед ушел на фронт, а бабушка осталась в тылу совсем одна, с малым ребенком на руках.
После окончания Первой мировой остатки полка перешли на сторону Колчака. Так к прежнему клейму деда — «царский чиновник» — добавилась еще и приставка «колчаковец». Спустя годы, в страшном 1943-м, эти два ярлыка легли в основу приговора по пресловутой 58-й статье. Враг народа. Получите и распишитесь: десять лет сталинских лагерей.
Именно после отбытия этого срока дед и присоединился к нашей семье. С его появлением у нас тут же возник огород. Этот самый «враг народа» при живом участии нас, внуков, засадил участок яблонями и грушами. Сам он не курил, вообще не употреблял спиртного и никогда не сквернословил. Зато читал взахлеб. Почтальон регулярно приносил нам ворох прессы: «Правду», «Известия», «Советскую Россию» и местную «Зарю коммунизма». Из городской библиотеки дед носил книги охапками.
И — вот же коварство «врага народа»! — дед силой заставлял меня читать эти книги.
А еще он исправно ходил на родительские собрания. Мою учебу в школе сложно было назвать учебой — я просто отбывал повинность. Не любил я школу, да и ее саму любить было не за что. Учительницы казались какими-то вечно истеричными, а редкие учителя-мужчины частенько закладывали за воротник. Словом, с каждого собрания дед возвращался с новостями об очередных моих двойках и тройках.
В старших классах к плохим оценкам добавились еще и неуды за поведение. К тому времени с легкой руки деда моим кумиром стал Том Сойер (и остается им по сей день), а вслед за ним — Гекльберри Финн. Чуть позже мой дружок Сашка Коротков подсунул мне «Двенадцать стульев» и «Золотого теленка».
Эти книги перевернули мое сознание. Я начал и на словах, и в делах подражать их главным героям. Беда была в том, что никто из моих одноклассников ничего подобного не читал. Наши школьные двоечники вообще не открывали книг, а отличники до дыр зачитывали образцово-советских «Тимура и его команду» или «Васька Трубачева». На этой почве у нас то и дело вспыхивали идейные конфликты, которые регулярно заканчивались банальными дворовыми потасовками.
Стоп!
Изначально я планировал уложить эти заметки всего в три страницы. Но оглянулся — а лимит уже исчерпан, хотя я еще толком ни о чем и не рассказал. Хочется написать обо всем и подробно, но на это не хватит никакого остатка жизни. Да и кому это интересно? Поэтому дальше поведу рассказ в жестком, телеграфном стиле.
Учеба в военном училище была серьезной, настоящей. Четкий распорядок дня, железная организация.
Подъем. Утренняя физзарядка. Туалет, утренний осмотр, завтрак. Построение на плацу и развод на занятия под чеканные звуки духового оркестра. Каждое утро, в любую погоду.
Сами занятия проходили в светлых, просторных классах под руководством опытных офицеров-преподавателей. Здесь я впервые осознал колоссальную разницу с гражданским образованием. В школе, которую я когда-то посещал, главным был сам процесс, а итоговый результат никого особо не интересовал. В училище процесс тоже был отлажен до автоматизма, но его подчинили одной жесткой задаче — получить результат. От каждого курсанта требовали твердых, железобетонных знаний по всем предметам. Система контроля за усвоением материала работала без сбоев.
И надо признать: у них получалось.
Львиная доля нашего времени была отдана учебе: лекции, упражнения, практические занятия, бесконечные тренировки. Мои личные успехи начались с самоподготовки. Нас быстро научили главному правилу: вечером на самоподготовке ты обязан досконально повторить всё, что получил на занятиях днем. База была идеальной: нас полностью обеспечили отличными учебниками, мы вели подробные конспекты, а при необходимости всегда могли пойти в специальный класс с технической аппаратурой.
Быт курсантов тоже был налажен безупречно.
Уже позже, по наводке одного опытного офицера, я прочел цикл статей Николая Лескова «Праведники», а в нем — потрясающий рассказ «Кадетский монастырь». Вот фрагмент из него:
«Воспоминания мои касаются Первого петербургского кадетского корпуса... Одним из праведников был эконом в чине бригадира — Андрей Петрович Бобров. Он заведывал всей экономическою частью корпуса совершенно самостоятельно... В ведении Боброва было как продовольствие, так и одежда всех кадет и всей прислуги без исключения. Сумма расходов простиралась до шестисот тысяч рублей ежегодно, а за сорок лет его экономского служения у него, значит, обратилось до двадцати четырех миллионов, но к рукам ничего не прилипло. Сорок кряду лет он буквально не выходил из корпуса, но зато постоянно ходил по корпусу и все учреждал свое дело, все хлопотал, "чтобы мошенники были сыты, теплы и чисты". Мошенники это были мы, — так он называл кадет, разумеется употребляя это слово как ласку, как шутку... Он любил "кормить" и кормил нас прекрасно и очень сытно... Одевал он нас всегда хорошо; белье заставлял переменять три раза в неделю». Конец цитаты.
У меня по сей день сохраняется стойкое чувство, что и за всей нашей учебой и безупречным курсантским бытом тоже стоял свой собирательный «Бобер». В обобщенном виде им были наши офицеры-командиры и офицеры-преподаватели.

Три года учебы пролетели как один день. Я завершил ее с по-настоящему твердыми знаниями, отточенными навыками и — неожиданно для самого себя — с «красным» дипломом в кармане.

В двадцатых числах июля 1966 года я в последний раз вышел за ворота своей альма-матер. На мне была новенькая парадная форма, на плечах поскрипывали золотые погоны лейтенанта, а впереди ждала абсолютно новая, взрослая жизнь. Ведь всего через несколько дней состоялась моя свадьба с Катюшей.
Мы с ней подружились в марте 1966 года. Встречались, ходили на танцы, вели бесконечные разговоры. И вот одновременно с дипломом и лейтенантскими погонами я получил на руки предписание: «В распоряжение...»
Показал бумагу Катюше:
— Поедешь со мной?
— Поеду.
— А замуж за меня пойдешь?
— Пойду.
И вот уже шестьдесят лет моя Катюша рядом. Невероятно трудолюбивая, отзывчивая, женщина с колоссальным материнским инстинктом.

Началась офицерская служба. О ней можно писать долго, это заняло бы сотни страниц. Но ничего экстраординарного в моих буднях не было — моя служба походила на судьбы тысяч моих сверстников. Я любил армию. От новых должностей не бегал, от переездов не уклонялся.

Мое служение шло в двух ипостасях: на инженерных и на командных должностях.
Начал с начальника тяжелой радиорелейной станции в Подмосковье, в военном городке Ильинское. Там же родился наш первенец — сын Сергей. Затем была должность зампотеха радиорелейной роты, с которой я и поступил в Военную академию связи в Ленинграде, на инженерный факультет.
Военная академия связи в Ленинграде. Преподаватели – кандидаты и доктора наук. Начальник курса – полковник. Мы его за глаза звали «Папа». Строгий но справедливый. Учеба днем и по ночам. Быт, конечно, никакой. Комната в коммуналке с БИЧами. Комната в общаге, на третьем этаже 10 кв. метров, на первом побольше, но с крысами.
К третьему году учебы (1975 г.) окончательно освоился. Появилось свободное время. Эрмитаж, Русский музей, Кировский и Александринский театр. Балет Лебединое озеро. Опера Пиковая дама. Пивной бар на Парадной. Ресторан Невские берега. Пирожковая на Невском. Белые ночи.
И, дышите глубже! Я перечитал почти всего Достоевского, в том числе его знаменитых «Бесов».
И еще. Тогда же мне попал в руки том произведений Гегеля Философия религии. А в нем лекция, которую читал Гегель в университете – Жизнь Иисуса Христа.

После академии — новое назначение: зампотех отдельного радиорелейного батальона. Брестская область, военный городок Засимовичи. Забытый Богом отдельный батальон и полная свобода действий. Вот только ни я, ни мой командир Саша — оба выпускники академии 1976 года — не имели ни малейшего опыта управления воинской частью. И учиться было не у кого. Штаб бригады находился в шестистах километрах. Раз в полгода приедет комиссия, походит по территории с умным видом, напишет гору замечаний и уедет: «Разгребайте, ребята!»
И мы с Сашей старались. Приняли и с нуля освоили новейшую по тем временам технику — радиорелейную станцию Р-406. За этот успех Саша получил орден и ушел на повышение в Алма-Ату.
А что я? Я тоже пошел наверх — меня назначили командиром нашего батальона. Честно говоря, в роли комбата я себя никогда не видел. Я технарь, чистый инженер. Но в армии твое желание никто не спрашивает. Пришлось на ходу врастать в новую ипостась.
Год пролетел незаметно. И вдруг — вызов в штаб бригады.
— Готовы служить за границей?
На дворе стоял 1981 год. Афганистан. В Союз уже шли первые цинковые гробы.
— Готов, — бодро рапортую я.
— А как к такому назначению отнесется ваша семья?
— Отнесется как положено.
А дома меня ждали Катюша, подрастающий Сережа и маленькая дочка Танечка, родившаяся в семьдесят восьмом...
— Хорошо. Возвращайтесь в часть и ждите приказа.
Проходит месяц, второй, третий... О том тревожном разговоре я уже стал понемногу забывать. Но однажды в мой кабинет без стука заходит начальник секретной части и молча кладет на стол загранпаспорт и выписку из приказа. Открываю паспорт, а там штамп: «Въезд в ГДР». В приказе черным по белому: назначить командиром отдельного радиорелейного батальона в город Франкфурт-на-Одере. Вот тебе и Афганистан!
И вот я уже на перроне знаменитого вокзала Франкфурта — ворот ГСВГ, которые знал каждый, кому довелось служить в Германии. Меня встречает старший лейтенант, начальник автослужбы моего нового батальона.
Дальше всё закрутилось в бешеном армейском темпе: знакомство с комбригом, представление заместителям, офицерам штаба, прием дел и должности. И вот я впервые стою на правом фланге своего нового батальона. Самого многочисленного в нашей системе войск связи. Самого вышколенного и элитного. До меня им командовал десяток опытнейших офицеров, которые теперь ушли на повышение — кто в комбриги, кто в Генеральный штаб. А кто я? Простой сельский парень, до этого служивший в глуши, в Богом забытом, слабеньком батальоне.

Круг задач навалился огромный: отлаженная боевая подготовка и поддержание железной воинской дисциплины. Мой комбриг одновременно являлся начальником Франкфуртского гарнизона. Проблем у него было выше крыши, а главными исполнителями всех его жестких решений были мы — два комбата при штабе бригады.
Но зато и люди у меня подобрались сильные. В наш батальон целенаправленно отбирали краснодипломников из военных училищ, а из войск присылали уже заматеревших, опытных офицеров и прапорщиков. Да и в штабе бригады мужики сидели крепкие, толковые, знающие свое дело до тонкостей. Правда, методы у них был еще те: нагрянут, бывало, в расположение батальона, накопают гору недостатков и тут же кладут список на стол комбригу.
И вот уже в мой кабинет влетает запыхавшийся дежурный по части:
— Товарищ майор! Вас срочно вызывает комбриг!
Надо сказать, что мой франкфуртский комбриг никогда не опускался до мата. Но он умел находить такие тихие, ледяные слова, от которых у меня, взрослого мужика, к горлу подкатывал комок.
Пожалуй, здесь стоит сделать отступление и сказать пару слов о моих начальниках. За годы службы они встречались разные — сильные и слабые, с кем-то отношения складывались, с кем-то нет. Но франкфуртский комбриг был самым мощным из них. Многоопытный, прошедший серьезные должности в Москве и спецкомандировки в африканских странах. Если я и состоялся в итоге как настоящий командир воинской части, то только благодаря ему. Правда наши взгляды на службу далеко не всегда совпадали, порой мы жестко, что называется, «схлестывались». Но это не помешало ему в конце нашей совместной службы написать мне блестящую аттестацию. Я искренне видел в нем будущего начальника военного училища, но судьба распорядилась иначе.

Как известно, все армейские новости первыми узнают прапорщики. Когда в 1984 году я вернулся из очередного отпуска, меня уже поджидал мой секретчик с круглыми от удивления глазами:
— Товарищ майор! На вас втихаря готовят приказ о новом назначении!
— Куда еще?
— Комбатом в Карл-Маркс-Штадт.
— Погоди, но там же есть свой законный комбат?..
Ответ на свой немой вопрос я получил уже через час в кабинете у комбрига.
— Батальон в Карл-Маркс-Штадте готовится к масштабному перевооружению на новую технику, — комбриг говорил спокойно, но веско. — У вас уже есть успешный опыт перевооружения части в Белоруссии. Мы хотим поручить это дело вам. Как вы на это смотрите?
— А на какой стадии решение вопроса?
— Проект приказа на столе. Если вы согласны, завтра он будет подписан.
Я прекрасно понимал, что в армии такие решения принимаются задолго до того, как офицера вызывают на ковер. Все уже было решено, комбриг просто соблюдал дипломатическую формальность.
— Я согласен.
Дома с порога огорошил Катюшу: «Собирайся, мы снова переезжаем». К слову, за годы моей службы мы с женой сменили семь гарнизонов и успели пожить в четырнадцати разных жилищах: от тесных комнат в офицерских общежитиях и шумных коммуналок до комфортабельных квартир.

Через пару дней мы с комбригом уже пилили в Карл-Маркс-Штадт на штабной черной «Волге». Дальше все по стандарту: официальное представление штабу, прием дел, подписание актов. Комиссия уехала, пыль улеглась, и я остался один на один со своим новым батальоном.
Это была воинская часть с боевыми традициями, сформированная еще в годы Великой Отечественной. Однако в последнее время батальону катастрофически не везло с командирами. Трех моих предшественников один за другим досрочно сняли с должности по самым нелицеприятным причинам. Дисциплина в части была ниже плинтуса. Ситуацию усугубляло географическое положение: прямо вокруг забора дислокации батальона кучно лепились немецкие питейные заведения. Наши прапорщики и солдаты наладили бесперебойный бизнес — лихо меняли казенный бензин на немецкую водку и пиво. Пьянство процветало махровое. Когда я в первый раз внезапно поднял батальон по учебно-боевой тревоге, то с ужасом обнаружил, что добрая половина офицеров едва стоит на ногах.
Только тогда до меня дошел истинный замысел комбрига. Перевооружение на новую технику было лишь красивым предлогом. Главная задача, ради которой меня сюда «сослали» — это навести в части элементарный уставной порядок.
Но как его наводить в коллективе, который уже разложился?
В советские годы я безуспешно искал дельные, короткие и понятные методички по практической психологии и управлению воинскими коллективами. Наша официальная педагогика была полна абстрактной воды, а мне нужны были работающие инструменты. Будучи человеком любознательным, я искал эту теорию везде. И, как ни странно, нашел. В совершенно неожиданном месте — на страницах поэмы Михаила Юрьевича Лермонтова «Измаил-Бей».
Один фрагмент оттуда буквально врезался мне в память:
«Легко народом править, если он
Одною общей страстью увлечён,
Не должно только слишком завлекаться,
Пред ним гордиться или с ним равняться,
Не должно мыслей открывать своих
Иль спрашивать у подданных совета
И забывать, что лучше гор златых
Иному ласка и слова привета!
Старайся первым быть везде, всегда,
Не забывайся, будь в пирах умерен,
Не трогай суеверий никогда
И сам с толпой умей быть суеверен.
Страшись сначала много успевать,
Страшись народ к победам приучать,
Чтоб в слабости своей он признавался,
Чтоб каждый миг в спасителе нуждался,
Чтоб он тебя не сравнивал ни с кем
И почитал нуждою — принужденья.
Умей отважно пользоваться всем
И не проси никак вознагражденья!
Народ — ребенок: он не хочет дать,
Не покушайся вырвать — но украдь!»
Тогда, в далеких восьмидесятых, я чисто интуитивно почувствовал: это именно то, что мне необходимо. И лермонтовское наставление стало моим ежедневным командирским кодексом. Интересно, что уже сегодня, когда я на склоне лет пишу эти мемуары, искусственный интеллект полностью подтвердил мою тогдашнюю догадку, выдав четкую рецензию: «Этот отрывок описывает прагматичные, глубокие принципы управления коллективом в духе Макиавелли. Поэт подчеркивает, как важно лидеру использовать общие страсти, сохранять дистанцию, вовремя применять доброе слово и тонко манипулировать настроениями толпы».

Опуская сотни мелких деталей, скажу главное: в разваливающемся Карл-Маркс-Штадтском батальоне я сумел найти единомышленников среди офицеров и прапорщиков. Вместе мы выработали и мягко внедрили принципиально новую систему обучения и воспитания солдат. И метод Лермонтова-Макиавелли сработал без сбоев. Всего через три года, в 1987-м, я сдавал свой батальон преемнику: мы твердо занимали первое место в бригаде, а сама часть была полностью перевооружена на новейший тип тяжелых радиорелейных станций. Задача комбрига была выполнена.
А дальше — снова чемоданы, перрон и очередной переезд. На этот раз меня назначили командиром учебного батальона в старинный город Муром. Офицерский состав здесь оказался великолепным, золотой фонд армии: командиры взводов — уже опытные капитаны, ротные — солидные майоры. Заместители, особенно начштаба и замполит, знали свое дело досконально. Я внутренне выдохнул и настроился на большую, спокойную, кропотливую работу.
Но в армейскую судьбу, как всегда, бесцеремонно вмешались старшие начальники. По срокам мне уже пора было получать полковника. За моей спиной в верхах мне спешно подыскивали соответствующую полковничью должность. И нашли — в Москве. Но тут же ребром встал пресловутый квартирный вопрос: столичные кадровики честно предупредили, что ждать жилье в Москве придется неопределенное количество лет. Ютиться с Катюшей и двумя подрастающими детьми по углам после стольких лет службы я не захотел. И отказался.
Узнав об этом, полковник-кадровик в штабе округа буквально взбеленился:
— Я из кожи вон лез, нашел тебе элитное место в столице! А ты пошел в отказ и подставил меня перед начальством?! Ну хорошо, майор... Я тебе найду другое место. Обещаю, я найду тебе по-настоящему «хорошее» место!
И ведь действительно нашел! В июне 1988 года в мой кабинет зашел начальник штаба и молча протянул выписку из приказа. Новое назначение: заместитель командира бригады связи по вооружению. Место дислокации — военный городок Семиполки.
— Мужики, — обернулся я к штабным. — Кто из наших там служил? Что за место?
Оказалось, эту глушь прекрасно знал мой замполит Сережа.
— Место отличное, — улыбнулся он. — Недостаток один: городок закрытый. Когда отслужишь, квартиру придется менять еще раз.
Вечером собрался семейный совет. Решали, как поступить. Катя решительно высказалась за переезд, дочка Таня ее горячо поддержала. Сын Сергей занял нейтральную позицию — у него к тому времени вовсю начиналась своя, самостоятельная жизнь. В итоге мы погрузили нехитрый скарб и поехали в Семиполки.
Эта должность оказалась стопроцентно «моей». Я ведь технарь, инженер до мозга костей, но уже с серьезным командирским опытом. Так что полковник-кадровик, сам того не желая, нашел для меня идеальное решение.
Наша бригада связи была колоссом — самой большой в системе войск связи Союза. Шесть отдельных батальонов, разбросанных по трем военным округам и четырем военным городкам. Вот тут действительно было где развернуться! В технической части, которой я теперь управлял, в моем подчинении находились четыре майора — грамотные, толковые помощники. До нашего прихода здесь трудилось много отличных офицеров, поэтому большинство процессов было отлажено как часы. Но и мы, хочется верить, внесли свою весомую лепту. К тому же комбриг оказался связистом до мозга костей. Он прекрасно понимал, что общий успех бригады напрямую зависит от безупречного технического обеспечения, и всячески поддерживал любые наши начинания.
Помню, как мои ребята совершили почти невозможное: умудрились выбить в довольствующих органах первый персональный компьютер. По нынешним меркам это была примитивная вычислительная машина, но когда при первом включении на пузатом дисплее загорелся зеленый текст: «Здравствуйте! Давайте познакомимся. Я компьютер марки ЕС...», мы всей техчастью были в абсолютном восторге. Это был настоящий прорыв, окно в будущее.

Но всё когда-нибудь кончается.
Развалился Советский Союз, унося с собой целую эпоху. В 1993 году официально завершилась и моя военная служба. Надел джинсы, и началась совершенно другая жизнь. Не полагаясь на растерянное государство, мы вовремя вступили в ЖСК и через какое-то время наконец-то выбрались из закрытого военного городка в просторную, собственную квартиру в областном центре. Затем, мы с Катей много и старательно работали на разных предприятиях, пока окончательно не вышли на заслуженный отдых.
В 2001 году я забрал к нам свою маму — она была уже очень пожилой и нуждалась в уходе. Катя без единого слова недовольства приняла ее в нашем доме. Вместе с нашей дочерью Таней они преданно, ласково и старательно ухаживали за мамой до самых последних дней ее жизни. Низкий им за это поклон.
________________________________________
Итак, восемьдесят лет жизни позади. Время подвести промежуточные итоги.
Моё основное богатство — это двое успешных, замечательных детей, трое уже совсем взрослых внуков и — дышите глубже! — двое правнуков.
Настоящее продолжение рода, ради которого стоило пройти весь этот долгий путь от керосиновой лампы до общения с Искусственным интеллектом.
Заботливая дочь часто навещает нас и звонит каждый день. Старший внук регулярно выходит на связь через интернет. А младший внук был и есть моим главным помощником и правой рукой во всех земных делах.
Сегодня мы с Катюшей живем в уютном небольшом сельском доме, который мы построили вдвоем с моим младшим внуком.
При доме есть сад, где растут яблони, груши, вишня, черешня и, конечно, грецкий орех. Как же без ореха? Без ореха в саду никак нельзя.
Мой день, как и в юности, начинается с утренней физзарядки. Затем — легкий завтрак, а дальше начинается посильный физический труд на свежем воздухе.
Периодически я бываю в городе. Город наш старинный, тихий, удивительно зеленый, расположенный в живописной местности на берегу шикарной реки. Мой основной и любимый вид транспорта сегодня — велосипед.

Но иногда во мне вдруг просыпается тоска по большому миру, ностальгия по бурлящему мегаполису. Тогда я сажусь в рейсовый автобус, на полтора часа прикрываю глаза — и выхожу на конечной, прямо возле станции метро. Проталкиваясь, я сливаюсь с бурлящей человеческой толпой, еду в самый центр, подолгу брожу по многолюдным улицам среди старинных церквей, исторических памятников и музеев. Обязательно постою возле здания, на пятнадцатом этаже которого был офис предприятия, на котором я трудился после окончания военной службы. А вечером — усталый, на ногах, гудящих от долгой ходьбы, но довольный и умиротворенный — я возвращаюсь назад, в свой тихий, уютный деревенский дом. Жизнь продолжается.

А при чем здесь миссия «Артемида2», спросите Вы. А вот при чем. Миссию спланировали и осуществили яйцеголовые ребята. Будь моя воля я создал бы из таких команду и поставил задачу спланировать и реализовать программу обустройства моей страны. Что бы все, что ими будет запланировано, ими же было реализовано. С простыми и честными галочками: «ЗАПЛАНИРОВАНО — ВЫПОЛНЕНО».  И моя страна, наконец стала процветающей, а люди в ней – счастливыми.
В заголовке моей статьи есть фаза А что дальше?
Ответ на этот вопрос я много лет назад нашел на ПрозаРУ, в статье «Старость? Или перевоплощение?» автора Дора Карельштейн.

Ниже немного переработанные мною выдержки из этой статьи.
Старость — это не столько состояние тела, сколько состояние души.  Если она коснулась Души, то перед нами старик или старуха.  Если коснулась только тела, оставив Душу молодой, то перед нами мудрец.
Заключительный период жизни – это на самом деле ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЕ.
Это время все понять и всех простить.
Время безусловной любви и верности к людям и жизни.
Время осмысления всего того, что еще не успел осмыслить.
В этот период жизни потребности минимальны, а духовные возможности безграничны.
Это время не тела. Это время Души.
Надо успеть, все оценить по-новому, по более высоким принципам.
В старости нельзя быть мелочным, надо стать масштабным.
Не надо суеты и поспешности. Спешить больше некуда….
Спокойствие и выдержка – вот что становится главным.

Мудрость — это такая великая вещь, это такой удивительный, универсальный ключ, который способен открыть любые двери.
И когда к мудрецу придет Ее Величество Смерть, он скажет:
 - Привет Старина! Ты уже здесь?  Да, конечно, я знаю, что бессмертия нет.  Ты приходишь к каждому в свой день и час. Настал и мой день?
Спасибо!  Я готов.
Теперь впереди у меня самое интересное.
Я, наконец, узнаю то, что не знает ни один человек на свете.
Я узнаю, есть ли жизнь после смерти?