Нежная строгость

Этот фрагмент дополняет 7 часть повести "Драма вдовы с детьми" http://proza.ru/avtor/anovikov&book=55#55
Кратко: Марина, вдова, согласилась провести лето на даче у Виктора, друга семьи.
Виктор строг, в воспитании девочек Виктор использует метод "ремня и пряника". Ремень очень не нравится ни Марине, ни ее детям: Маше 11 лет и Даше 13 лет. Но они вынуждены с этим мириться.

Нежная строгость

*
Солнечный ожог
*

Солнце палило так, будто решило доказать, что лето — это всерьёз.
Маша, честно получая свою честно заработанную трудом на грядках солнечную ванну у бассейна, забыла про всё на свете — включая мамины напоминания про крем и про то, что надо вовремя надевать футболку.
Когда Даша позвала её обедать, Маша вскочила — и тут же почувствовала: кожа на плечах будто натянулась, стала чужой и горячей. А когда потянулась за футболкой и коснулась спины, вздрогнула от лёгкого, но неприятного жжения.
Марина ахнула, едва увидев дочку: плечи и спина у Маши покраснели, будто кто-то аккуратно прошёлся по ним горячей кистью.
— Ну вот, солнышко моё, — тихо вздохнула Марина. — Совсем ты про себя забыла. Давай хоть помогу сменить футболку на просторный сарафан.
Маша, переодевшись, только виновато опустила глаза, готовая услышать строгое «больше ни шагу на солнце». Ей было стыдно: она ведь рыжая и веснушчатая, знала, как легко сгорает, и всё равно забыла.
*
Тут подошёл Виктор. Он не стал ни ругать, ни читать нотаций — просто спокойно сказал:
— Пойдём-ка в твою комнату, я найду крем. Надо успокоить кожу, пока она не обиделась на тебя всерьёз. И Даша пойдёт с нами.
«Пряников сегодня точно не будет, — подумала Маша. — А вот ремень почти наверняка! С чего он начнёт: с крема или с ремня?»
Пока Виктор искал и доставал крем, Марина укачивала малыша. Это тихое, привычное движение — вперёд-назад, вперёд-назад — будто помогало ей не сорваться с места и не броситься к Маше.
Ей хотелось одновременно быть везде: успокоить ребёнка, прижать к себе дочку, сказать ей: «Ты не виновата, просто забыла».
Но она стояла на месте, потому что знала: Виктор воспитал своих детей, опыт имеет большой, сделает всё правильно. Он никогда не нарушит границ и уж точно ничего не сделает Маше плохого — тем более при Даше. В этом Марина была уверена. И всё же каждый вздох и всхлип Маши отдавался в её груди острой, тянущей тревогой.

— Не переживай, поджаренная красавица, — спокойно сказал Виктор, доставая из шкафчика тюбик с успокаивающим кремом с пантенолом. — С каждым бывает. Главное — вовремя заметить.
Маша смущённо топталась на месте, пряча взгляд. Ей было неловко, что все смотрят, что она такая невнимательная. А зная нрав Виктора, она всё равно где-то внутри ждала привычной строгости на воспитательной скамейке.
— А теперь раздевайся. Совсем.

«Только одела — и теперь снимаю!» — Маша потянула сарафан через голову, и в этот миг время будто застыло.
«Он меня так к воспитательной скамейке поведёт? Или сразу тут отшлёпает?»
Она старалась не смотреть на Виктора, но краем глаза всё равно ловила каждое его движение. В голове стучало одно и то же: «Сейчас он скажет Даше принести ремень. Вот сейчас. Прямо сейчас — и потом будет больно, прямо здесь!»
Ей казалось, что он нарочно тянет, нарочно не говорит ничего, чтобы страх стал совсем невыносимым.
Даша глянула на Виктора — и вдруг поняла: он и не собирался наказывать сестру. В его лице не было той холодной твёрдости, с которой он обычно объявлял о серьёзном наказании. Не было и нетерпения, будто ему не терпелось поставить точку и заняться своими делами. Вместо этого — спокойная сосредоточенность, как когда он чинил калитку или менял разбитое стекло: есть поломка, надо исправить. Только теперь «поломкой» была обожжённая кожа Маши, а инструментом — не молоток и не гвозди, а этот самый крем.

«Он не будет Машу бить, — подумала Даша, протягивая Виктору тюбик с кремом, и внутри у неё что-то тихо расслабилось. — Он будет лечить».
И от этой мысли ей вдруг захотелось не просто стоять и смотреть, а тоже быть полезной — или хоть просто быть рядом, чтобы Маша не чувствовала себя совсем одной под этим тяжёлым, молчаливым вниманием взрослого.
А Маша всё ещё стояла, опустив глаза, с сарафаном в руках, будто не знала, что с ним делать дальше. Ей хотелось завернуться в него, спрятаться, стать маленькой и незаметной.
Но Виктор не торопил, не подгонял — он просто взял тюбик, выдавил немного крема на ладонь и спокойно, буднично сказал:
— Маша, да не дрожи ты так! Я не волк из мультика про Машу и Медведя.
Он говорил так спокойно, что Маша стала успокаиваться.
— Я обожжённых солнцем девочек не ем!
— Там волки Машу не едят! — Девочка нашла силы ответить. — А Мишка её ни разу не выпорол!
— Так и я не медведь!

И в этих спокойных, уверенных словах Виктора не было ни капли укора. Он не говорил: «Я же предупреждал», не напоминал про скамью и ремень — просто делал то, что нужно.
И в этих словах не было ни угрозы, ни снисхождения — только обещание, что боль уйдёт. И Маша, наконец, выдохнула. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы позволить себе поверить: сегодня ремня не будет. Сегодня ей просто помогут.

*
Забота без унижения
*
«Обгорела Маша и влипла», — подумала Даша, стоя рядом.
Она видела, как Виктор действует спокойно, без спешки, будто для него это обычное дело — помочь, когда кому-то больно. Он аккуратно нанёс крем на плечи и спину Маши — везде, где кожа уже успела пожаловаться на солнце, а заодно и там, куда солнце не добралось, для профилактики.
Даша не мешала, но внимательно следила за каждым движением Виктора. Она видела, как он не торопится, как старается не причинить Маше лишней неловкости, и вдруг отчётливо поняла: это не наказание, не способ пристыдить раздетую девочку, — это просто забота взрослого, который знает, что делать.
В груди у неё стало тихо и ровно: страха не было, только какое-то новое, взрослое понимание — будто она сама чуточку выросла в эту минуту.
И ещё она твёрдо решила про себя:
«Я так не сделаю. Ни за что не забуду про крем, не буду сидеть под солнцем, пока кожа не начнёт гореть. Лучше лишний раз надеть сарафан, спрятаться в тень, налить морса — но не стоять потом раздетой, опустив глаза, и не вздрагивать от каждого прикосновения».
Этот урок Даша не собиралась забывать: он был не про строгость, а про то, как легко можно сделать себе больно просто из-за невнимательности.
— Руки на затылок и дыши спокойно, — чуть улыбнулся Виктор. — Это не наказание, это просто забота. Чтобы завтра ты снова могла купаться. Но пару дней гулять только в сарафане.

Маша, поняв, что ремня не будет, всё равно вздрагивала от каждого прикосновения — но не потому, что было больно. Наоборот, прохладная мазь будто гасила огонь на коже.
Просто ей было ужасно неловко: дядя Витя никогда раньше не трогал её так, и она не знала, куда деть глаза.
«Только бы не плакать, — думала она, крепко сжав губы, позволяя себе принять помощь, потому что убедилась: её не обидят. — Я уже не маленькая, я должна терпеть».
Но когда Виктор сказал: «Всё, теперь будет легче», она вдруг почувствовала, как с плеч будто свалился тяжёлый камень.
И вместо чувства неловкости осталось только тихое, тёплое: «Он меня не бросил. Он просто помогает».

*
Лёгкое напоминание
*

Когда всё было готово, Виктор чуть взъерошил Маше волосы и легонько шлёпнул по попе:
— Теперь — одевайся. И никаких забегов под солнце, пока кожа не придёт в себя. Договорились?
Маша вздрогнула от шлепка — но в её глазах уже не было страха, что её сейчас будут наказывать на скамейке. Вместо этого появилось тихое облегчение: её не отчитали, не сделали виноватой, а просто помогли. Шлепок не в счёт: он дал не боль, а закрепление напоминания, что так ждать нельзя.
Маша поспешила одеть сарафан.
Когда Виктор велел одеваться, Даша чуть заметно вздохнула, подтверждая самой себе: да, так и надо — без криков, без унижения, просто взять и исправить то, что пошло не так.
И если потом придётся напомнить ей самой: «А где твой крем?» — она не обидится, потому что теперь знала: за этим напоминанием стоит не желание уколоть, а желание уберечь.
*
Разговор сестёр
*
Маша всё ещё прятала глаза и вздрагивала — но не от боли, а от смущения: так к ней ещё не прикасались ни разу.
А потом, когда Маша уже сидела с чашкой чая, Даша сказала:
— Я думала, он ремнём тебя по незагорелому месту раз десять! А он только намазал!
Маша улыбнулась, чуть покраснев:
— Мне даже стыдно стало, что я так глупо забыла про крем и надо терпеть его руки. А он не стал меня стыдить, но всю целиком намазал…
Марина, слушая этот разговор, тихо выдохнула.
Она понимала: Виктор меняется: строгость у него никуда не делась, она осталась там, где нужна, — в порядке, в правилах, в том, чтобы всё делать по делу. Но теперь к ней всё чаще прибавлялась эта спокойная, надёжная забота, которая не ломает, а держит. И именно это делало его дачный дом по-настоящему безопасным.
*
Тепло вместо жара
*
Маша сидела, крепко обхватив тёплую кружку, и маленькими глотками пила травяной чай с мятой.
Горячий напиток медленно разливал по телу спокойное тепло — и оно было совсем не таким, как колючий жар от сгоревшей кожи. Теперь ей казалось, что вместе с болью уходит и тяжёлый ком стыда, который всё сжимал и сжимал грудь.
«Меня берегут», — тихо прозвучало у неё внутри.
И это чувство было странным, почти взрослым — будто её не считают ни слишком маленькой, чтобы не замечать её боли, ни настолько виноватой, чтобы сурово наказывать.
И от этого становилось не просто легче — а как будто она чуточку твёрже вставала на ноги: её ошибку не превратили в повод для наказания, а просто тихо исправили, спокойно и по делу.
*
Яблочная пастила
*
Задумка
*
Лето было в самом разгаре. «Китайка золотая ранняя». Один из самых ранних сортов, созревает во второй половине июля. Плоды мелкие, золотисто-жёлтые, сладкие с медовыми нотками.Яблоня с китайкой ломилась от жёлтых плодов с румяными бочками — сладких, медовых, таких, что откусить — одно удовольствие.
Виктор стоял под деревом, смотрел на ветки и думал.
— Девочки, — он обернулся к Даше и Маше, которые собирали яблоки в корзины. — Вы когда-нибудь пастилу ели?
Маша подняла голову, вытерла лоб рукавом:
—  А что это? На что похоже? Конфеты такие?
— Не совсем, — Виктор улыбнулся. — Это сушёные особым образом фрукты. Тонкие полоски, как резинки, только мягкие.  В зависимости от пастилы вкус может быть сладко;кислым: сладость даёт фруктовое пюре, а кислинку — натуральные кислоты из яблок. Если пастила домашняя, кислинка будет заметнее.. Очень полезные.
Даша покачала головой:
— Нет, не ели. Мама не покупала. Дорого, наверное.
Виктор помолчал. И в этот момент — мог бы вспомнить про ремень. Про то, что девочки не знают элементарных вещей. Про то, что Марина давно не жила в деревне и просто не могла научить научила их.
Но он не вспомнил.
— Ну, — он встал, отряхнул брюки. — Тем более научимся. У меня есть старая советская мясорубка — чугунная, тяжёлая. Моя бабушка на ней всё крутила. И яблоки тоже. Исторически это как раз «свой», понятный продукт из простых яблок.
Маша оживилась:
— А мы поможем?
— Конечно, — Виктор кивнул. — Но предупреждаю: пастила это вкусно, но долго. И требует терпения.
— Мы терпеливые, — Даша улыбнулась. — Нас летом многому научили.
Подготовка
Они собрали ведро китайки — самой спелой, самой сладкой. Принесли на кухню.
Виктор достал мясорубку — тяжёлую, чугунную, с деревянной ручкой. Поставил на стол, прикрепил струбциной.
— Сначала, — он взял нож, — моем яблоки. Тщательно. Грязные не берём — испортят всё.
Девочки мыли яблоки в большой миске, перебирали, откладывали битые.
— Теперь режем на четвертинки, — Виктор показал. — Сердцевину вырезаем. Кожицу не снимаем — в ней пектина больше, пастила лучше держаться будет.
Даша резала аккуратно, Маша — быстрее, но тоже старательно.
— Дядя Витя, — Маша подняла четвертинку. — А почему кожицу не снимаем? Она же жёсткая.
— Потому что мясорубка её перекрутит, — Виктор усмехнулся. — А пектин поможет пастиле не развалиться.

Мясорубка

Когда яблоки были подготовлены, Виктор показал, как крутить мясорубку.
— Смотрите, — он взял горсть четвертинок, бросил в приёмник, начал крутить ручку. — Медленно. Равномерно. Не торопимся.
Из решётки поползла яблочная масса — бледно-жёлтая, с мелкими кусочками кожицы, пахнущая свежестью и сладостью.
— Ваша очередь, — Виктор уступил место.
Даша села первой. Крутила медленно, старательно. Мясорубка шла тяжело — яблоки плотные, приходилось давить.
— Ух, — она выдохнула. — Тяжело.
— Ничего, — Виктор стоял рядом. — Руки крепче станут.
Маша сменила сестру. Крутила быстрее, но через минуту устала.
— Дядя Витя, а можно миксером?
— Можно, — он кивнул. — Но вкус будет другой. Мясорубка — правильнее.
Маша вздохнула — и продолжила крутить.
Когда все яблоки были перекручены, Виктор посмотрел на массу.
— Неплохо. Но комочки есть. Надо через сито протереть — будет однороднее.
Он достал сито, поставил над миской.
— Вот так, — показал, как ложкой протирать массу через мелкие ячейки. — Медленно. Аккуратно.
Девочки протёрли всю массу по очереди. Получилось гладкое, однородное яблочное пюре — бледно-жёлтое, с лёгким розоватым оттенком от кожицы.
— Теперь, — Виктор достал противни, — застилаем пергаментом. Смазываем растительным маслом — чтобы не прилипло.
Даша смазывала пергамент кисточкой, Маша держала противни.
— Выкладываем массу, — Виктор показал, как ложкой разравнивать тонким слоем. — Не толще сантиметра. Иначе не высохнет.
Девочки выкладывали аккуратно, стараясь сделать слой ровным.
— Готово, — Даша выдохнула. — А теперь что?
— Теперь — сушим, — Виктор поставил противни в на плиту. — При самой маленькой температуре. Пятьдесят градусов. И ждём.
— Долго? — Маша поморщилась.
— Часов двенадцать, — Виктор усмехнулся. — Может, больше. Пастила не любит спешки.
Утром печь протопим и потом опять поставим!

Ожидание
Девочки спали плохо. Им снилась пастила днем проверяли печку каждый час —  смотрели, как масса подсыхает, темнеет, становится плотнее.
— Дядя Витя, а она готова? — Маша заглядывала в духовку в третий раз за час.
— Нет, — Виктор качал головой. — Рано. Потерпи.
— А можно попробовать?
— Нельзя, — он усмехнулся. — Сырая. Живот заболит.
Маша вздохнула — и ушла играть с малышом,подальше от искушения.
Даша осталась на кухне. Сидела за столом, смотрела в окно, думала.
— Дядя Витя, — она повернулась к нему. — А вы всегда знали, как пастилу делать?
— Не всегда, — Виктор сел напротив. — Меня бабушка научила. Когда мне было лет десять. Мы жили в деревне, яблок было много, а сахара — мало. Вот и делали пастилу — чтобы зимой витамины были.
— А ваша бабушка… она была строгой?
Виктор помолчал.
— Справедливой, — сказал он наконец. — Не злой, но твёрдой. Если что не так — объясняла. Старалась не ремнём, а словами. Но я не всегда слушался, и тогда она объясняла по-деревенски, но так, что запоминалось.
Даша кивнула.
— А вы… вы тоже так стараетесь?
Виктор посмотрел на неё — долго, внимательно.
— Стараюсь, — сказал он. — Не всегда получается. Но стараюсь.
Момент, когда могло быть наказание
Через шесть часов Даша решила проверить пастилу  — и ахнула.
Один противень — тот, что стоял ближе к задней стенке, — начал подгорать. Края стали тёмно-коричневыми, почти чёрными.
— Ой! — Даша побелела. — Дядя Витя, я… я забыла повернуть противни!
Виктор подошёл, посмотрел в духовку. Увидел подгоревший край. Посмотрел на Дашу — на её испуганное лицо, на слёзы, которые вот-вот польются.
И усмехнулся.
— Ну, — он достал противень, счистил пригоревшее ножом. — Первый блин комом. Это не преступление. Это опыт.
— Но… но я же виновата, — Даша опустила глаза. — Я должна была следить.
— Ты и следила, — Виктор покачал головой. — Просто в первый раз не знала, что противни надо менять местами. Теперь знаешь. Запомнила?
— Да, — Даша выдохнула.
— Вот и не повторяй. А мы обрежем пригоревшее, остальное — досушим.
Маша, прибежавшая на шум, тихо спросила:
— А… порки не будет?
Виктор посмотрел на неё — и понял, что она спрашивает не из страха. А из удивления. Потому что раньше — за меньшее бывало.
— Маша, — он сел на стул, жестом приглашая их сесть. — Скамейка — за ложь, за прогулы и за драки. За то, что делается нарочно. А это — случайность. Усталость. За это не наказывают. За это — учат.
Девочки переглянулись. И в их глазах было что-то новое — не страх, а благодарность.

Финал
Ещё через шесть часов пастила была готова. Запах у яблочной пастилы получился тёплый, фруктовый, и домашний.
Виктор достал противни из плиты. Поставил на стол.
— Смотрите, — он показал, как аккуратно отделять пастилу от пергамента. — Медленно. Чтобы не порвалась.
Девочки помогали — отделяли, скатывали в рулетики, складывали в банку.
Получилось много — полная банка янтарных рулетиков, пахнущих летом, яблоками, солнцем.
— А теперь, — Виктор взял один рулетик, разломил пополам. — Пробуем.
Даша взяла половинку, попробовала, и первая проба вызвала  ощущение чего;то родного, почти сказочного
— М-м-м… — протянула она. — Это… это великолепно. Сладкое, с кислинкой. Как жвачка, только настоящая.
Маша тоже попробовала — и зажмурилась от удовольствия.
— Вкусно! Будто кусочек солнечного яблока! — она облизнула пальцы. — Только лучше, чем жвачка. Потому что мы сами сделали! Сладость не твёрдая, как конфета, и не тает, как шоколад, а тянется  прилипает к зубам.
Виктор тоже попробовал — и кивнул.
— Неплохо, — он усмехнулся. — Для первого раза — отлично.
Они сидели за столом, ели пастилу, пили чай. За окном было жарко, на кухне пахло яблоками и летом.
Даша смотрела на Виктора — и думала: «Он изменился. Раньше бы за пригоревшую пастилу точно была бы порка. А сейчас — просто учил».
И в этот момент она поняла: Виктор не просто воспитатель. Он — человек, который тоже учится. Учится быть мудрым. Учится не сразу брать ремень. Учится думать.
И это — самое ценное.

Вечер

Поздно вечером, когда всё утихло, Марина забрала банку с пастилой — поставила на видное место, в сервант.
— Красивая и вкусная. Честно, я никогда такой не делала! У деда Егора яблоки были поздние и яблок в том году много не было. Меня родители уже увезли в город. — она улыбнулась. — Спасибо, девочки. Спасибо, Витя.
— Это девочки молодцы. Они старались и сделали, — Виктор покачал головой. — Я только учил.
— А кто учил учить? — Марина подмигнула.— Всю ночь на кухне яблоками пахло!
Виктор усмехнулся.
— Справедливо.
За окном было темно. На кухне пахло яблоками и пастилой, но уже не так сильно, как во время готовки. В серванте стояла банка — с лакомством, которое девочки сделали сами. С любовью, терпением. И с одной пригоревшей партией, которую Виктор не стал наказывать.
Но это — мелочи. Главное — они научились. И в следующий раз — обязательно сами справятся.
Лето продолжалось и почти семейное тепло — оставалось. Оно стало жить в банке с пастилой. В чашке с чаем. В тихом «спасибо» Виктору и девочкам.
И в памяти.
 

 *На кухне, поздно вечером*

Девочки сидели за столом — с блюдцем  пастилы, с чашками остывающего чая, а взрослые занимались с малышом. Маша откусила очередной рулетик, зажмурилась и медленно разжевала.
— Даш, — она открыла глаза. — А пастила правда вкусная. Лучше, чем конфета, и я, кажется лопну, но не могу удержаться.
— Да, — Даша улыбнулась. — Сама сделала — сама и ешь.
Маша помолчала, покрутила рулетик в пальцах.
— Даш, а ты заметила?..
— Что?
— Что… нам попадать стало реже, — Маша говорила тихо, будто боялась, что кто-то услышит. — И не так больно. Раньше, помнишь, зимой — за каждую двойку, за каждый проступок — скамейка, ремень, а за драку в школе и порванную одежду вообще наказание растянул на каждую субботу до весны. А сейчас… я даже забыла, когда в последний раз было: и даже за то, что я обгорела на солнце только кремом намазал.
Даша кивнула.
— Конечно, заметила.
— И заготовки какие вкусные, — Маша продолжала. — Варенье, а теперь вот пастила, мочёные яблоки… Он старается для нас и нашей семьи. Но я не понимаю… почему он такой стал?
Даша посмотрела на сестру — внимательно, по-взрослому.
— Маш, а ты помнишь, как мы ездили в лес за черникой и встретили там  медведицу?
— Конечно, — Маша вздрогнула. — Как её забыть.
— А помнишь, что я тогда сделала?
— Я орала не весь лес а ты… ты с ней договорилась, — Маша опустила глаза. — Мама мне потом рассказала, что ты — ведьма. Как она, как покойный дед Егор.
Даша кивнула.
— И ещё мама сказала… что сила приходит не только через природу. Но и через боль. Через душевную боль.
— Это как?
— Мама… она прокляла родителей, когда они ее жестоко выпороли. Давно. И теперь у неё обратка. Она чувствует нашу боль. Каждый удар ремня — проходит через неё.
Маша побелела.
— Правда?
— Правда, — Даша взяла её руку. — И я пообещала маме — никогда не проклинать. Даже если будет очень больно. Даже если покажется несправедливым.
Маша молчала, переваривая.
— А при чём тут дядя Витя?
— А при том, — Даша вздохнула, — что он тоже меняется. Помнишь, сегодня пастила пригорела?
— Помню, — Маша кивнула. — Я думала, точно будет порка.
— А он не стал, — Даша посмотрела на сестру. — Сказал: «Это опыт, а не преступление».
Маша задумалась.
— Значит, он… учится?
— Учится, — Даша кивнула. — Быть мудрее. Думать, прежде чем брать ремень. Не наказывать за мелочи.
— А почему?
— Потому что мы выросли, — Даша пожала плечами. — И он это видит, и мама рядом. И… — она помолчала, выбирая слова. — И он понял, что скамейка — не за каждую ошибку. А только за серьёзное.
Маша посмотрела на банку с пастилой.
— Значит, он нас… по-своему любит?
Даша помолчала. Потом  сказала:
— Не знаю, как это называется. Но он защищает, когда надо  и заботится. Не только ремнём. А ещё — пастилой, и мороженым, и тем, что защитил нас от хулиганов. И от медведицы.
— А медведицу ты сама успокоила, — Маша посмотрела на сестру с восхищением.
— Да, — Даша кивнула. — Но он тоже помог. Встал между нами и не испугался.
Они помолчали.
— Даш, — Маша вдруг спросила. — А если… если ко мне тоже придут силы и я когда-нибудь прокляну? От обиды? От боли?
— Не проклянёшь, — Даша сжала её руку. — Ты же умная. Ты поймёшь, что нельзя, даже если будет очень больно. Даже если покажется несправедливым.
— А если не пойму?
— Тогда я напомню, — Даша улыбнулась. — Я же старшая.
Маша улыбнулась в ответ.
— Спасибо, Даш.
— За что?
— За то, что объяснила. Я теперь… не боюсь. Ни его, ни ремня, хотя ремня очень не хочется
— И правильно, — Даша кивнула. — Страх — это плохо. Он мешает думать.
Они допили чай, доели пастилу.
— Пойдём спать? —  Маша встала, потянулась.—  Завтра опять заготовки. Пастилу надо заготовить на зиму.
— Пойдём, — Даша тоже встала. — И Маш…
— Да?
— Если дядя Витя снова будет думать, прежде чем брать ремень… это хорошо. Значит, мы его научили.
— Мы? — Маша удивилась.
— Мы, — Даша кивнула. — Все: я, ты, мама, и малыш. И даже Пепел.
Мы с тобой заключали договор и он видел наше поведение во время наказания. Он это понял и оценил.
— Наша покорность и мужество его научили? —  Маша рассмеялась. — А Пепел чему научил?
— И Пепел, — Даша улыбнулась. — Он тоже часть семьи, и он маму и нас по своему уважает, и в обиду тоде не даст.
Они помыли посуду вышли из кухни, выключили свет. А на полке  осталась банка с пастилой — янтарная, пахнущая летом.   И тишина — тёплая, почти невидимая.
Та самая, что бывает только в семье. Где есть и строгость, и мудрость. И ремень, и пастила, и боль, и любовь.
И этого — было пока достаточно.
 ***
 

В теплице было душно и пахло пряной, терпкой ботвой. Последние помидоры были сняты, и теперь Виктор методично выдергивал из земли тяжелые, переплетенные стебли. Даша, молчаливая и серьезная не по годам, таскала охапки в большой ящик, чтобы отнести их на компостную кучу.

Она работала босиком, в легком сарафане, который уже немного загрязнился. Её сандалии — летний подарок Виктора — стояли на крыльце. Девочке было тепло и комфортно, земля под ногами казалась живой, теплой. Где-то на крыше теплицы каркнула ворона — та самая ворона, которая уже триста лет приглядывает за их семьей. Она однажды сказала Даше, что через босые ноги, через хождение по земле и траве к ведьме приходит сила. И сейчас, перед серьезным разговором, эта сила была ей очень нужна.

Виктор выпрямился, посмотрел на её босые ноги и нахмурился. Он достал из кармана пару садовых перчаток и протянул ей.
— Обуйся хоть, Даша. И перчатки надень. Стебли колючие, можно пораниться.
Даша покачала головой:
— Мне тепло, дядя Витя. Я так привыкла.
Но перчатки взяла. Она знала: техника безопасности — это святое. За её неисполнение Виктор мог и выпороть, и она не собиралась давать ему повод.
Она натянула перчатки, снова взялась за стебли и вдруг тихо спросила:
— Дядя Витя... А почему вы нам сушилку для фруктов подарили, сандалии, книги... А маме ничего не дарите?

Виктор остановился, опираясь на черенок лопаты. Он посмотрел на девочку, не обидевшись на прямой вопрос. В её глазах не было злобы, только детская, обостренная несправедливостью прямота.
— Ваша мама, Даша, — он говорил медленно, подбирая слова, — женщина, которая отдала всю свою ведьмину силу вам. Она истощена. Все её силы уходят на младенца, на Машу, на тебя. Она не думает о подарках себе. Но ты не совсем права. Я подарил ей платье на лето. Помнишь? 

Даша кивнула, признавая факт с платьем. Она опустила взгляд на свои грязные босые ноги.
— А у меня... у меня сила только просыпается. И я такая слабая, — голос её дрогнул. — А что будет осенью? Мы уедем?
— А я это знаю! —  Виктор вздохнул. Он. вдовец с большим стажем, уже всем сердцем привязался к этой сиротской семье, хотя изначально не планировал этого делать.
— Это будет зависеть от решения твоей мамы, тебя и Маши, — честно ответил он. — Я не тороплю, и знаю, что не все мои воспитательные методы вам нравятся.

Даша подняла на него глаза. В них мелькнула тень.
— Мы понимаем. Но... ни я, ни Маша не хотим ремня. Мы знаем, что вы больше не бьете нас так больно, как зимой и весной... но мы всё равно не хотим.
Виктор поморгал. Он знал, что девочки стараются следовать его правилам чтобы если не «отменить» наказания, то сделать их более редкими, и в глубине души понимал, что его строгость давно уже не работает так, как раньше. Он слишком сильно привязался к их матери, и рука больше не поднималась с той же  суровостью, как весной.
— Я вас услышал, Даша. Мы обсудим это серьезно с Машей, тобой и с мамой.

Девочка кивнула, принимая его ответ. Но потом она перевела дыхание, и в её голосе зазвучали совсем другие, взрослые нотки:
— Просто... я знаю, что у вас с мамой взрослый летний союз. Поэтому я хочу, чтобы вы ей что-нибудь подарили.
Виктор усмехнулся, вытирая руки о ветошь.
— А что бы ты сама ей купила, если бы могла?

Лицо Даши просветлело. Она заговорила быстро, будто боялась забыть:
— Большой заварочный чайник. Стеклянный, с ситом. Т  Она же учит нас с Машей травы собирать, сушить и заваривать.
Даша выпрямилась, тараторя заученные мамины уроки:
— Мелисса лекарственная — она мягко успокаивает, помогает при возбуждении и если сон плохой. Мята перечная — освежает и тоже седативная. А ромашка снимает спазмы и воспаление. Мелисса в этой связке работает как регулятор, сглаживает всё. А ещё мама рассказывала, что душица и чабрец добавляют спазмолитическое действие, а донник картину дополняет.
Даша запнулась, потупилась и тихо добавила, глядя в землю:
— Она пьет этот чай после того... как вы нас выпорете, чтобы успокоиться.

Эти слова ударили Виктора сильнее, чем ожидала Даша. Он замер и внимательно на нее посмотрел. Он знал, что Марина переживает за девочек, но осознать, что его «политика кнута» заставляет её потом буквально лечить себе нервы травами... это было откровением.
— Я знаю, что она за вас очень переживает, — глухо сказал он.
— Это будет подарок ей. И одновременно её забота о нас всех, — твердо сказала Даша.
Виктор молча кивнул и продолжил работу в теплице. Грядки сали голыми.
Стебли огурцов и помидоров, еще не успевшие завянуть, лежали на компостной куче, напоминая, что лето заканчивается.
Вечером следующего дня, когда младенец уснул, а Маша читала в углу, Виктор поставил перед Мариной красивую коробку.
— Вот это да! — воскликнула она, когда открыла её и достала изящный стеклянный чайник с металлическим ситом. — Маша, откладывай книгу и собирай на стол!
Виктор выложил упаковку покупных пряников с повидлом. Он видел, как глаза Марины заблестели: он её подарками не баловал. Она провела пальцами по холодному, гладкому стеклу, улыбнулась, и на её бледном лице появилась редкая, настоящая радость.
«Это же прощальный подарок, — подумала она, и сердце болезненно сжалось. — Наш летний союз заканчивается. Он делает всё, чтобы нам на его даче было хорошо, заботится, дарит такие вещи... чтобы потом было легче расстаться. Он с нами прощается».
Она не сказала этого вслух: оба были взрослыми людьми, и она была женщиной, и ведьмой, к которой за лето вернулась часть сил. Только тихо провела пальцем по крышке чайника, поблагодарила его чуть дрогнувшим голосом .
— Сейчас я заварю настоящий травяной чай! По рецепту покойного деда Егора! - Она пошла на кухню, чтобы заварить первый чай, стараясь, чтобы Виктор не заметил, как сильно у неё дрожат руки. - Девочки, моем руки!
За столом обстановка была почти семейной. Девочки не набросились на сладости — они пережили голод и знали цену еде. Каждая взяла по одному прянику, ели аккуратно, без жадности, но с видимым удовольствием.
Малыш на руках у Марины своими прорезавшимися зубками с удовольствием пытался грызть пряник.
Но радость Марины, наблюдающей за детьми, длилась недолго.
«Неужели он уйдет?» — Она подняла глаза на Виктора. За окном уже желтели листья, вечера стали холодными, а лето неумолимо заканчивалось. Она посмотрела на дорогой, продуманный подарок, на пряники, которые девочки так любили... и её улыбка медленно сошла на нет, сменившись затаенной, щемящей грустью.
Виктор пил чай, хвалил хозяйку, но, как женщина, она чувствовала и его скрытую боль. Она понимала, что такие чаепития могут очень скоро закончиться, и женским сердцем чувствовала, что он этого не хочет. А девочки не хотели ремня за школьную успеваемость в недалеком будущем.

Лето подходило к концу.