Субботин 3

28. Содержание Рекурса
Павел и Алимпий отправились в Вену в первых числах июля 1843 года. Здесь они, прежде всего, отыскали рекомендованных им черновицкими благоприятелями адвокатов. Один из этих последних, г. Дворачек, хорошо образованный юрист, славянин родом, свободно объяснявшийся по-русски, сношения с которым поэтому самому были для них всего удобнее, отнесся с особенным участием к их делу и охотно согласился вести его.

Расспросив Павла о всех подробностях дела и рассмотрев все привезенные им документы, Дворачек нашел, что после состоявшегося в губернии решения, действительно, ничего более не осталось делать, как подать на высочайшее имя „рекурс“. Правда, по зрелом обсуждении всех обстоятельств, он не мог не сознаться, что губернское начальство в своем решении опиралось на законных основаниях и что напротив притязания белокриницких просителей и действия их черновицких благоприятелей во многом лишены и законности и правильности; но при всем этом, как человек искусный в адвокатских хитростях, он надеялся и обнадеживал Павла, что дело еще не проиграно: нужно только поискуснее составить рекурс, да еще лицам, власть имеющим, указать в белокриницком предприятии те стороны, которые, и по его соображениям, всего скорее могли расположить их в пользу этого предприятия.

Рекурс, составленный в Черновцах, Дворачек нашел нужным подвергнуть тщательному исправлению. Из-под его редакции документ сей вышел, наконец, достойным своего назначения138.

Собственную задачу и существенное содержание Рекурса составляет опровержение губернской „резолюции“ по каждому ее пункту.

Главным образом внимание остановлено впрочем, на первом пункте „резолюции“. Доказывается, а) что будто бы здесь губернское начальство несправедливо объяснило привилегию Иосифа II в том смысле, что ею вовсе не давалось права буковинским Липованам на учреждение монастыря; Рекурс напротив утверждает, что привилегией Иосифа II именно предоставляется им такое право. В доказательство этого приведено, между прочим, такое соображение: само правительство имело точные сведения о переселении в Буковину липованских иноков, и однако же нисколько переселению их не препятствовало, чего будто бы никак не могло случиться, если бы правительство имело в виду воспрепятствовать учреждению монастыря у Липован (хотя на самом деле, как мы видели, правительство, не препятствуя липованским инокам переходить в Буковину, однако же требовало, чтоб они жили не в монастыре, а на одинаковых с прочими Липованами правах).

б) Доказывается, что будто бы неправильно указано губернским начальством и главное назначение липованского монастыря: „Единственная цель нашего института не есть уединение и созерцание, как сказано в высоком губернском решении; напротив, главная цель нашего института есть, исполнение богослужения, религиозного обучения и пастырской должности“ (seelsorgerlichen Berufes). Составителям Рекурса для их цели нужно было доказать, что именно отправление пастырской должности составляет будто бы главное назначение липованского монастыря, – и в доказательство они приводят якобы не подлежащее пререканию свидетельство, и даже единственное, откуда можно почерпнуть правильное понятие о монастыре, – „приложенный к Рекурсу монастырский Устав“, именно его статью о епископе... „А если у нас, говорится далее, в настоящее время, по той причине, что все старые священники (?!) умерли, существуют лишь простые иноки, не имеющие высшего посвящения, то в этом должно видеть только следствие неблагоприятных обстоятельств, случайное, против нашей воли последовавшее, удобоисправимое затруднение, но никак не отличительное свойство, принадлежащее к самой сущности нашего института“.

Наконец в) против замечания губернской „резолюции“, что привилегией Иосифа II разрешено Липованам только привезти одного попа из-за границы, в Ракурсе говорится, что „в высочайшей привилегии нельзя найти и следов подобного ее значения“ и что если бы Липованам предоставлено было „довольствоваться одним только заграничным священником, то это не было бы совершенною свободой, как сказано во всевысочайшей привилегии, а скорее стеснением и даже лишением всякой возможности исправления нашей религии, потому что и за границей (в России и Молдавии) немного священников липованской веры“. И затем, сказав о притеснениях, какие чинит русское правительство старообрядческому духовенству, Рекурс обращается к главному предмету просьбы белокриницких иноков. „Единственное средство навсегда вывести из печального положения наши староверческие общества заключается именно в том, чтобы вместо частого призывания духовных из-за границы, однажды определить к нам своего святителя на высказанных в нашем белокриницком Уставе основаниях. Тогда мы уже не стали бы звать священников из не расположенной к нам России, а впоследствии также не нуждались бы и в святителе из-за границы, потому что, по нашему церковному обряду, в крайне нужных обстоятельствах наш святитель может посвятить себе наместника. Таким образом, у наших австрийских староверов явится исправление всех религиозных и духовных треб“.

Здесь же сделано несколько замечаний против Буковинского епископа Евгения:

„Мы с глубочайшею скорбию узнали, что изданию высокою губернией тяжкого для нас решения много содействовало мнение, поданное от его преосвященства, господина буковинского греко-неуниатского (griechisch-nicht unirten) епископа, который будто бы неблагосклонно отозвался о наших особенностях, нашем образовании и наших способностях“.

„Но мы полагаем, что это неблагосклонное мнение имеет свое основание только в неприязненности господина епископа, который желает притеснять наш монастырь и воспрепятствовать существованию духовенства нашей нации и нашей религии, с тою единственно целию, чтобы принудить нас либо принять греческую неуниатскую религию, либо переселиться отсюда, дабы таким образом избавиться в Буковине от того обряда, которому он не может благоприятствовать“.

Относительно второго пункта резолюции, в котором сделано было точное указание на состоявшиеся в 1784 и 1791 годах правительственные распоряжения о закрытии липованского монастыря в Белой-Кринице, рекурс ограничился кратким и уклончивым возражением: „Что высоким рескриптом придворного военного совета от 1784 года будто бы запрещено было основание нашего монастыря, – это невероятно (es ist nicht graubw;rdig), потому что тогда староверы, имея в руках всевысочайшую привилегию, не имели никакой надобности просить еще другого особого на то разрешения... и если бы такой рескрипт существовал действительно, то буковинский Крайзамт не мог бы дать игумену Симеону, в 1788 году, позволения, чтобы пришли в Буковину еще несколько иноков. В высоком губернском решении упоминается, кроме того, что якобы дано было такое же запрещение каким-то губернским декретом от 1791 года. Но ни этот декрет, ни тот рескрипт придворного военного совета никогда староверческому духовенству доставляемы не были, и при устроении нашего староверческого монастыря препятствий со стороны правительства никогда не делалось. Сам славный кесаро-королевский буковинский Крайзамт, на нашу просьбу – сообщить нам о содержании помянутого высокого губернского декрета от 1791 года и рескрипта придворного военного совета от 1784 года, ответил только, что сих актов отыскать не могут“. Таким образом, благодаря обязательности крайзамтских чиновников, белокриницкие просители не затруднились подвергнуть сомнению даже самое существование упомянутых в губернской резолюции официальных документов, а вместе с этим заподозрить и самих губернских властей как бы в намеренной ссылке на подложные документы, – вообще отважились на поступок очень смелый, так как при строгом исследовании дела не трудно было бы доискаться истины. Но, видно, главный редактор Рекурса имел основание твердо рассчитывать, что такого исследования столичные власти не потребуют.

Против выраженного в третьем пункте мнения, что „метрики никакой связи с религией и богослужением не имеют“, в Рекурсе не без основания замечено, что напротив тогда только метрические книги могут иметь значение правильно составленных свидетельств о родившихся, сочетавшихся браком и умерших, когда их будут вести лица законно призванные и обязанные совершать крещение, венчание и погребение, каковыми могут быть единственно священники, и пока не будет у Липован священников, дотоле невозможно установить у них и правильного ведения метрик.

И на сделанное в четвертом пункте резолюции замечание, что Белокриницкий монастырь „состоит из непостриженных бельцов“, в рекурсе с твердостию отвечено: „напротив, в монастыре нашем имеются только немногие бельцы, препровождающие время в искусе, остальные же все вообще действительные иноки, получившие от иеромонаха первое посвящение, как это можно видеть из прилагаемого Устава. У нас, правда, в настоящее время не имеется иеромонаха: но это зависит не от характера нашего института, а от того, что у нас нет архипастыря, или святителя, который один только может в священные степени поставлять. И это самое обстоятельство должно служить основанием не к закрытию монастыря, а скорее к разрешению иметь нам святителя, который чрез посвящение ныне находящихся у нас иноков мог бы столь нужный для Липован монастырь сделать и рассадником (Рflanzschule) духовенства“. Но в этом же четвертом пункте находилось и то замечание об иностранцах, составляющих большинство монастырских жителей в Белой-Кринице, против которого по-видимому так трудно было сделать возражение, ибо весь почти Белокриницкий монастырь состоял действительно из беглых русских раскольников. Вот что однако же отвечено в Рекурсе на это щекотливое замечание: „Монастырь наш не состоит из иностранцев, как утверждает высокое губернское решение, ибо ныне уже правительственным порядком (аmtlich) дознано, что почти все иноки Белокриницкого монастыря либо здешние урожденцы, либо если и пришли из-за границы, то все-таки рождены от австрийских подданных и потому, согласно §28 гражданских законов, владеют правами австрийского подданного и гражданина, Если же между ними и нашлись бы некоторые иностранцы, то разве только из Молдавии; а это не может быть препятствием к существованию монастыря, тем более что здесь дело касается самого монастыря, а не лиц“. Таким образом, и в этом, весьма осторожно выраженном ответе ложь прикрыта опять ссылкой на свидетельство местного управления.

В заключение Рекурса говорилось:

„Мы, с глубочайшим страхопочитанием подписавшиеся, полагая, что оправдали необходимость того, о чем просим, и достаточно показали несостоятельность и несправедливость возбужденного против нас со стороны высокой кесаро-королевской губернии противодействия, повергаем к престолу вашего величества в оригинале наш Устав, со всепокорнейшею просьбою, чтобы ваше величество благоволили всемилостивейше утвердить существование нашего монастыря и наш монастырский Устав, и разрешить нам приобретение, откуда бы то ни было, по нашему желанию, за исключением одной только России, святителя нашего обряда и нашей нации, под тем условием, что мы содержать его будем сами от себя и никакого вспомоществования просить не станем, и таким образом из урожденных местных жителей учредить духовенство, которого преимущественною обязанностию будет – вечно молить Царя царствующих, как это мы и теперь делаем повседневно, да прославит Он вашего величества отеческое царствование миром, тишиною и непрестающим благополучием, и да сохранит австрийский скипетр в блеске и процветании ныне и на всегдашние времена“...

29. Представление Павла и Алимпия императору Фердинанду и другим высоким лицам
Как ни искусно изложены были в Рекурсе разные доводы в опровержение губернской резолюции, однако же, не трудно было бы разоблачить всю несостоятельность этих доводов, если бы только высшее правительство пожелало надлежащим образом проверить их. И сам адвокат белокриницких просителей, обещая привести их дело к успешному концу, рассчитывал не на доводы, изложенные в рекурсе, а главным образом на то, что в деле этом были стороны, которые всего скорее могли расположить австрийское правительство в его пользу, а с тем вместе сделать снисходительным и ко всему сказанному в Рекурсе. Выгодные стороны заключались именно в том, что предприятие белокриницких искателей „древлеправославного“ архиерейства с полной основательностью можно было выставить, как дело вредное для русских интересов, во всяком случае, грозящее опасными последствиями и крайне неприятное для России, а решение губернских властей, действовавших под влиянием буковинского православного епископа, – объяснить их сочувствием православно-русским интересам.

Намеки на это были уже сделаны и в самом Рекурсе, – там, где говорилось о неприязненных якобы отношениях епископа Евгения к Липованам и о притеснениях, претерпеваемых старообрядцами и их духовенством от русского правительства. Но в Рекурсе, как официальном документе, неудобно было раскрывать в подробности, почему белокриницкая затея должна быть крайне неприятна для России; для того, чтобы раскрыть в подробности только намеченное в Рекурсе, чтобы разъяснить, какими опасностями учреждение в Австрии раскольнической архиерейской кафедры угрожает интересам православия, составляющего один из главных элементов силы русского народа и русского государства, как после этого раскол в России должен еще больше усилиться в ущерб православию и сами русские раскольники, и теперь уже недовольные русским правительством, должны будут тяготеть к Австрии, где их религия пользуется свободой и покровительством государственной власти, откуда они будут снабжаться священством, где будет находиться средоточие их церковного управления, – чтобы все это надлежащим образом разъяснить лицам, стоящим во главе правительства и вообще нерасположенным к России, для этого нужно было представиться им лично, иметь с ними конфиденциальную беседу. И вот действительно Павел и Алимпий, руководимые своим адвокатом, легко получают аудиенции у самого императора Фердинанда и у высших сановников империи, которым, при посредстве того же г. Дворачка, и могли с полною откровенностию лично объяснить то, о чем неудобно было распространяться в Рекурсе.

1-го (12-го) июля происходило представление императору Фердинанду. Павел и Алимпий для большей торжественности облеклись в соборные мантии; один взял в руки возвращенную из губернии книгу монастырского Устава, другой – тщательно переписанный на больших листах Рекурс и при нем точные копии полученной от Иосифа II привилегии и того губернского решения, в опровержение которого составлен Рекурс. Дворачек сопровождал их в качестве переводчика. Подав рекурс и прочие документы, – как пишет сам Павел, – в собственные его, государя императора, руки, они „и словесно, чрез толмача, о главных пунктах своего дела ему объяснились“. „Царь принял нас, – продолжает Павел, – очень приветственно и сказал: по надлежащем рассмотрении, если будет возможно, немедленно удовлетворит нашу просьбу“139. После того, белокриницкие депутаты испросили аудиенцию у наследного принца, эрцгерцога Франца-Карла. Представление происходило 4-го (16-го) июля. „Подав ему также лично наше прошение (рассказывает Павел), и на словах чрез нашего толмача объяснились, и защиты от его высочества просили“. „Герцог сей, родной брат царский (прибавляет Павел) столь желательно нас принял, даже и благодарил, что лично к нему явились“140.

Итак, два раскольнические монаха, бежавшие из России, назвавшись буковинскими Липованами, и именно в качестве депутатов от буковинского липованского общества, имели высокую честь представиться самому австрийскому императору и наследнику его императорского апостолического величества! Событие, дотоле небывалое в летописях раскола. Впрочем, для существа дела были не столько важны эти их аудиенции у австрийского императора и его наследника, сколько представления тем лицам из стоявших во главе правительства, от которых всего больше зависела судьба их предприятия.

Большим влиянием на дела при особе императора пользовался тогда его дядя, эрцгерцог Лудвиг. Ему-то особенно, по соображениям адвоката, нужно было разъяснить сущность белокриницкого предприятия с тех сторон, которые всего лучше могли расположить в его пользу австрийское правительство. 8-го (20-го) июля эрцгерцог Лудвиг принимал депутатов вместе с Дворачком. Он вошел в самые подробные расспросы об их деле, и так заинтересовав был предприятием белокриницких учредителей раскольнического архиерейства, отнесся к нему с таким сочувствием, что был готов немедленно исполнить их просьбу, если бы только не требовалось соблюсти в течении дела формальный порядок, – во всяком случае обещал им свое покровительство и защиту.

Другим наиболее сильным лицом, от которого много зависела дальнейшая судьба предприятия и на помощь которого можно было рассчитывать в деле опасном для русских интересов, был министр внутренних дел, граф Коловрат. Ему депутация представлялась 11-го (23-го) числа: „вручили нужные документы и также на словах чрез толмача обо всем довольно объяснилась“. Надежда, что министр с особенным участием отнесется к делу, которое должно было причинить неприятность России и ущерб русским интересам, оправдалась вполне: „сия столь важная особа (рассказывает Павел) кажется больше всех возымел ревность к полному удовлетворению нашей просьбы, и наконец, с пылкостию сказал: завтра же буду видеть его высочество эрцгерцога Лудвига и буду о вашем деле говорить, и когда возвратится дело из губернии, я буду оное видеть!“141. Наконец депутаты не забыли представиться и тем лицам, на ближайшее разсмотрение которых должно было поступить их дело по получении надлежащих справок из губернии142.

30. Высочайшая резолюция на Рекурс Белокриницкого монастыря
Представление императору и высоким правительственным лицам, их внимание и благосклонность, преисполнили душу Павла отраднейшими надеждами: дело, испорченное губернией, он считал теперь если не вполне выигранным, то, по крайней мере, исправленным и выведенным на желаемый путь. Тогда же, под свежими приятными впечатлениями, он писал к своим благоприятелям: „Кто Бог велий, яко Бог наш! Воистину, велий Господь и велия крепость Его и разуму Ею несть числа... Помог нам испорченное наше дело поправить!.. Однако (прибавляет он далее), хотя с помощью Божиею для общей пользы наши труды и добре теперь снова засеяны, но не у еще время плоды жати и не час спати, а наипаче недренлемо бдети, дабы между прочим какой враг не насеял бы каких недобрых плевел“143.

Павел очень справедливо заметил, что для них, искателей „древлеправославного“ архиерейства, еще не наступило время жатвы и покоя, что теперь-то напротив и надлежит им „недремлемо бдети“. Высокие персоны, которым представлялись Павел и Алимпий, вполне желали и готовы были удовлетворить их просьбу; но оказалось, что губерния в основании своего решения относительно Белокриницкого монастыря имела положительный, еще при Иосифе II состоявшийся (уже упомянутый нами) закон, которым прежде бывшие монастыри, даже господствующей религии, во всей Австрийской империи подвергались уничтожению, а учреждение новых строго воспрещалось, за исключением, однако же, тех, которые могли представить в обеспечение прочного на будущее время существования недвижимую собственность, или достаточный капитал, и притом еще имели своим назначением не упражнение только в богомыслии, не провождение только иноческой жизни, но приносили какую-нибудь пользу государству, например воспитанием юношества, призрением бедных, уходом за больными, или иным каким способом. Называя в своем решении Белокриницкий монастырь „институтом, посвященным только уединению и созерцанию“, губернское начальство именно указывало на этот закон императора Иосифа, сохранивший в империи всю силу действующего закона, который поэтому не мог быть нарушен и столичными властями при всей их готовности решить дело о Белокриницком монастыре в пользу просителей: ибо, как выразился по сему случаю Павел, „законы и царей выше“. Но была возможность по крайней мере обойти закон Иосифа II, подведя Белокриницкий монастырь под допущенные в этом законе исключения: следовало только принять во внимание, что и в Рекурсе и в Уставе главным назначением Белокриницкого монастыря поставлена общественная польза – снабжение всего липованского населения Буковины законным священством посредством учреждения в монастыре архиерейской кафедры, содействие этим самым правильному ведению у Липован метрических записей, и наконец, образование липованского юношества в предположенном к учреждению училище, а на содержание и монастыря, и епископа, и школы указаны собственные монастырские средства, с обязательством никаких вспоможений от правительства не требовать. На это действительно и обратили внимание высокие покровители белокриницких депутатов: решено было по поводу Рекурса ограничиться истребованием от губернии точных и обстоятельных сведений главным образом о средствах, обеспечивающих существование монастыря, о затруднениях, претерпеваемых Липованами в приобретении священников, о их желании иметь своего епископа, и о том, водворится ли при епископе порядок в ведении метрик у Липован, – вообще такого рода сведений, на основании, которых можно было бы признать Белокриницкий монастырь не подлежащим уничтожению в силу общего закона о монастырях. В первых числах августа состоялось именно в таком смысле высочайшее определение (сигнатура) на Рекурсе.

6-го (18-го) августа 1843 года Рекурс препровожден был подлинником из гоф-канцелярии в губернию, с предписанием сделать требуемые состоявшеюся на оном собственноручною императорскою „сигнатурою“ распоряжения, – именно собрать, чрез посредство буковинскаго Крайзамта, сведения о том, действительно ли желают липованские общества в Буковине иметь своего епископа, особенно же о том, есть ли у них достаточные и надежные средства на всегдашнее содержание епископа: „хотя (в Уставе и рекурсе) показаны незначительные вздержки на содержание святителя; но так как со временем могут они увеличиваться, то и нужно знать, могут ли Липоване обеспечить его содержание на всегдашнее время“. Кроме того гоф-канцелярия предписала губернии собрать, чрез посредство же Крайзамта, сведения относительно ведения метрик у Липован, и некоторые другие. Предписывалось, наконец, ускорить производство дела и представить оное в канцелярию не позднее 1-го октября144. Во исполнение этого предписания послано из губернии в Крайзамт, 20-го августа (9-го сентября), распоряжение, чтобы немедленно сим последним была назначена комиссия для произведения в липованских селениях следствия по всем пунктам, изложенным в предписании императорской гоф- канцелярии.

31. Приготовления Павла и Геронтия к принятию следственной Комиссии
Назначение новой следственной комиссии привело Павла в большое затруднение: предстояли трудные и опасные хлопоты. Новая комиссия казалась тем страшнее, что первоначальное ее назначение шло из императорской гоф-канцелярии, да и самые вопросы, которые поручалось ее исследовать, были крайне затруднительны, особенно вопрос о наличных средствах Белокриницкого монастыря, достаточны ли они, чтобы навсегда обеспечить существование епископа. Легко было расписать в Уставе доходы с разных угодий и садов, небывалых рыбных прудов, хлебных запашек и т. п.; комиссия же, как опасался Павел, не ограничится одними уверениями: нужно будет как-нибудь прикрыть обман, как-нибудь доказать, что монастырь нисколько не нуждается в средствах. Но как это сделать? – недоумевали все, знавшие тогдашнюю крайнюю скудость монастыря; недоумевал и сам Павел. В одном из своих писем к благотворителям он очень откровенно и живо изобразил, в каком затруднительном положении находился в то время. „Что касается для состояния монастыря нашего, может ли он всегда соответствовать епископскому, вкупе и братскому содержанию своею собственностию, то для всей здешней окрестности вещь удивлению есть достойна, на что мы только надеясь так дерзаем, и кого утруждаем! Самого императора! И не только сие удивляет посторонних, но ужасает даже неких и наших монастырских о Христе братий, малодушных сущих, такую принимать на себя ужасную обязанность, мысля о себе так: кто знает, что далее будет? Ибо собственные наши доходы соответствовать могут только разве для одного немудрого крестьянина, а не для монастыря и толикого числа народа. А кольми паче для епископии и помыслить страшно! Обязательство же дать самому императору, дело не маловажное, – как говорится, близь царя, близь смерти! Да хотя бы монастырь и дерзнул заверять императора, что имеем два сада с фруктовыми деревами, пожертвованные от христолюбцев собственно монастырю в вечность, с одного же собираются для продовольствия своего, а с другого фрукты отдаются в продажу, с коего ныне получили 125 левов, то есть по-русски 125 рублей ассигнациями: но что это значит для содержания всего монастыря, а наипаче епископа? Правительство почтет, по их ценности, только для одного епископа сию статью, аки комар для слона! Разве будем увеличивать свои статьи, и поставлять цену как бы комара за вола? Но с императором худо шутит! Да это и не шутка. Если скажем, что капитал денежный имеем, то комиссия не захочет себя одурачить, а потребует видимого доказательства, или налицо денежную сумму, или на оную какой билет, или вексель. А отказаться теперь невозможно: поскольку Рекурс подал лично самому императору, и в том уверили царя, что монастырь собственным своим коштом епископа достать и навсегда содержать может. Вот, по писанному, яко же древле некогда рече Сусанна: тесно ми есть отвсюду! Окрестность же вся здесь и языки с удивленным взором смотрят на сие наше предприятие, аки на какой-либо важный театр... Итак, дело до такой точки дошло, что комиссия, имеющая быть по именному высочайшему повелению, может решить все наше предприятие тем: или быть монастырю и епископу, или изгладить из мыслей и память о епископе, а монастырь вовсе уничтожить, если только не покажем фундусу, то есть наличного капитала, или каких с достаточными доходами имений“145.

Некоторым утешением для Павла и для его сотрудников могло служить то обстоятельство, что непосредственное назначение комиссии зависело все-таки от благосклонно расположенного к ним Крайзамта, что ближайшим образом приходилось ведаться все-таки с крамзамтскими чиновниками, с которыми они уже привыкли обходиться. И, надобно полагать, именно этому благосклонному расположению Крайзамта они обязаны были, во-первых тем, что, не смотря на предписание высших властей о скорейшем производстве дела, следственная комиссия очень долго не являлась в Белую-Криницу: назначенный крайскомиссар приехал уже 15-го (27-го) октября. У Павла с братией было, таким образом, в распоряжении целых два месяца, чтобы приготовиться к принятию комиссии, придумать что можно для поправления дела. Прежде всего просьбами, убеждениями, обещаниями Павел успел убедить липованских старшин, чтобы они, ради собственного спокойствия, заранее, еще до приезда комиссии, дали Белокриницкому монастырю письменное свидетельство, что предприятие иноков учредить в сем монастыре епископскую кафедру с нуждами и желаниями липованских громад вполне согласно и о даровании им епископа они всеусердно просят правительство146. Гораздо труднее было приготовиться к ответу на другой, самый главный вопрос – о средствах, какими монастырь может обеспечить содержание епископа. Прежде всего, требовалось, очевидно, дать отчет о показанных в монастырском Уставе фундаментальных статьях дохода. Что существуют в действительности кое-какие грунты и угодья, это еще можно было доказать. Но как доказать, что эти „грунты“ действительно приносят монастырю те довольно значительные доходы, какие расписаны в монастырском Уставе? Только слепой мог не приметить, что в этом описании, как выразился Павел, „поставляли комара за вола“, и что действительных монастырских доходов с разных грунтов достаточно „разве только для одного немудрого крестьянина, а не для монастыря и толикого числа народа, кольми паче для епископа“. Всю надежду в этом отношении Павел и Геронтий возложили на приобретение известным способом благоснисходительности ожидаемого крайскомиссара... Однако же они очень хорошо понимали, что крайскомиссар, при всей к ним благосклонности, в таком только случае может пройти молчанием недостаточность приобретаемого от грунтов дохода и явное несоответствие его с указанным в монастырском Уставе, т. е. тогда только согласится прикрыть их ложь и не доносить, что они нагло обманули самого императора своим Уставом, если найдутся в монастыре другие, именно денежные средства, вполне достаточные на содержание епископа. Поэтому Павел и Геронтий считали крайне нужным приобрести достаточную сумму денег для предъявления комиссии. Откуда же взять ее? Решено было прибегнуть к тем средствам, употребление которых, по иезуитской логике, Павел считал вполне дозволительным для такого, как он, чрезвычайного Божия избранника, и для такого дела, как „восстановление древлеправославного архиерейства“, – решено прибегнуть к мошенничеству, употребить в дело обман и ложь, назвав их от Бога нениспосланною мудростию: именно придумали просить зажиточных людей из липованских обществ, белокриницкого и климоуцкого, не дадут ли они монастырю, только на время комиссионной ревизии, свои наличные деньги, чтобы настоятель мог их представить комиссии, как будто бы собственный монастырский капитал, обязавшись клятвою, что все эти деньги немедленно по миновании надобности будут в совершенной сохранности и с чувствительнейшей благодарностью возвращены владельцам. А так как нельзя было ожидать, чтобы сбор наличных липованских капиталов мог быть значителен, то вместе с этим Павел и Геронтий придумали еще другую мошенническую уловку – просить некоторых, особенно зажиточных и более расположенных к ним людей между теми же Липованами, чтобы дали монастырю заемные письма, якобы состоят ему должными известные суммы, причем монастырь с своей стороны, для полного их успокоения и обеспечения от всякой случайности, выдаст им в то же самое время расписки, что должные суммы уже уплачены ими сполна: эти фальшивые векселя и могли бы быть представлены комиссии в виде принадлежащих монастырю денежных документов. Все эти бессовестные уловки инок Павел умел, с свойственным ему красноречием, представить Липованам как дело богоугодное и душеспасительное, предприемлемое на пользу „вдовствующие невесты, древлеправославные Христовы церкве“. И так как предложения Павла не грозили Липованам никакими убытками, то и были приняты довольно охотно, – даже беспоповцы из селения Климоуц не отказались снабдить монастырь своими наличными капиталами147. Умиленный такими, почти неожиданными успехами своих замыслов – провести и обмануть правительство, Павел, верный своему характеру, действительно находил во всем этом какое-то устроение свыше: „воистину Божиим промыслом сие было (волклицает он, описавши плутовство, с каким удалось ему провести комиссию), – Бог умудряет и самые младенцы, умилостивляет и самых чужеверцев!...“148 Векселей по небывалым займам Липоване выдали монастырю на 10.000 левов серебром149. Кроме того Павел и Алимпий написали лично от себя „завещательные акты“ монастырю, по которым предоставляли в полную монастырскую собственность (будто бы) принадлежащие им, небывалые, наследственные капиталы по 5000 левов каждый150. Таким образом, кроме обещанной Липованами наличной суммы, монастырь мог представить ревизионной коммиссии документов на 20.000 левов серебром. Теперь оставалось только сделать подробную опись (инвентарь) монастырских имуществ и доходов, с приложением всех имеющихся налицо документов, что и было исполнено Павлом, как монастырским письмоводителем, со свойственной ему аккуратностью.

Итак, медленностию Крайзамта и крайскомиссара в монастыре умели воспользоваться как нельзя лучше, – успели приготовить все, что только можно было, для ответа на главные вопросы, рассмотрением которых должна была заняться комиссия, и довольно спокойно стали ожидать ее прибытия.

32. Вторая следственная комиссия в Белокриницком монастыре
Когда прибыл наконец давно ожидаемый крайскомиссар, барон Кане, Геронтий и Павел поспешили явиться к нему на поклон: благоснисходительность крайскомиссара была приобретена легко, хотя и дорогою ценой, принимая в соображение тогдашнюю скудость монастыря151. Прежде всего он произвел осмотр самого монастыря, и описание найденного по осмотру внес в протокол. Из того, как составлено это описание, не трудно уже видеть, что крайскомиссар действительно согласился оказывать белокриницкой братии всевозможную снисходительность. Так о монастыре сказано, что церквовь в нем „устроена из дерева в самом лучшем состоянии“, что он собственным коштом устроен и всегда исправлялся... иноки, кроме церковной службы, занимаются разными ремеслами, которые к их существованию нужны, одежда их небогатая, такая, как изображена в их книге Устава; весь прибор в их зданиях также небогат и все от их трудов сделанный; они живут, употребляя только рыбу, фрукты и горох, картофли, фасоль, мамалыгу; никогда не едят ни мяса, ни сала, и всегда только постную употребляют пищу, а молоко и прочее только изредка позволяется им. Прочее провождение жизни описано подробно в их статутах“152. Затем, по осмотре монастыря, настоятель инок Геронтий, при собственной объяснительной записке, представил комиссии опись монастырских имений и капиталов, со всеми относящимися сюда документами. Порядка ради, комиссия сделала осмотр и монастырских грунтов с угодьями, но не упомянула, разумеется, что нашла их совсем не такими как „изображено в книге Устава“. Между тем, пока члены комиссии занимались этими осмотрами, заранее оповещенные Липоване, исполняя свое обещание, собрались в настоятельских кельях с своими наличными деньгами, и когда комиссия должна была приступить к поверке монастырских сумм, вручили их настоятелю, который в свою очередь передал их комиссару: принесенных липованами денег оказалось 6,000 левов серебром. Комиссия пересчитав их и возвратила Геронтию, а он, согласно обещанию, вручил их немедленно владельцам, все это время сокровенно сидевших в особой комнате153. Точно так же комиссия произвела поверку представленных настоятелем векселей и нашла их неподлежащими сомнению; было только замечено, и то в видах благожелания монастырю, что было бы лучше и вернее отданные под векселя суммы поместить в государственный банк, и что правительство, по всей вероятности, того потребует. „Члены комиссии (писал Павел на другой же день после этого в Москву) полагают, что так как заемные векселя от людей из числа торговцев, наших староверов, и не имеют в обеспечении никаких залогов, то сумнительно наперед, дабы сумма не ущербла, или вовсе не погибла (которой вовсе не было154), в случае какого упадка занимателей. Уповательно (говорят), что на всякий случай император непременно повелит всю тую ходящую сумму в бессумненное обеспечение представить в государственный банк“155. По осмотре и поверке имений и капиталов, якобы принадлежащих монастырю, комиссия составила следующий протокол: „На имение и весь монастырский прибор вообще Геронтий Леонов, настоятель монастыря, инвентариум комиссии предложил. Сей инвентарь по всем пунктам поверял и нашел истинно так, как в нем значится, с тем, что сумму наличных денег при комиссии сам комиссар пересчитал“156.

Затем комиссии нужно было спросить монастырское братство и липованские громады, действительно ли желают они иметь епископа, как о том ходатайствуют иноки Павел и Алимпий, и еще, по поручению Крайзамта, отобрать от них показания относительно сношений по церковным делам „с прочими русскими громадами“ и относительно ведения метрик. По первому вопросу комиссия удовольствовалась уже приготовленными письменными удостоверениями старшин четырех липованских селений, что епископа они действительно желают иметь, ибо терпят крайнюю нужду в священстве; иноки Белокриницкого монастыря на допросе показали также, что Павел и Алимпий подали прошение о епископе по общему желанию монастырского братства, на что и выдана им полномочная доверенность, каковую „не только теперь, но и впредь в полной силе братство утверждает“157. По двум другим вопросам, настоятель монастыря и „старшие громады Бело-Криницы сельские начальники объяснили: что к исполнению религийных треб липованские громады собственным коштом привозят из России, именно из Бессарабии, священника, однако здесь оставаться долго не может, потому что он обыкновенно через границу без паспорта тайно к ним приходит, ибо Россия на такую отлучку никогда паспорта не дает“; что сии иностранные священники метрических записей не делают, почему в липованских громадах ведения метрик не было и нет; что Липованам необходимо иметь своих священников, которых поставлял бы им собственный их святитель, дабы учредить, согласно предписанию начальства, правильное ведение метрик158.

Записав все эти показания в протокол, комиссия заключила свои занятия. „Все наши желания (писал Павел) члены (комиссии) приняли со вниманием и обходились с нами так благочинно и почтенно, чего лучше и не бывает! И с надеждой нас оставили ожидать монаршей милости, ибо они заключили в комиссионном протоколе, что монастырь в состоянии соответствовать во всем своему прошению“159. Вообще Павел, Геронтий и все белокриницкое братство были очень довольны, что так ловко провели комиссию, которая, как видно, и сама сквозь пальцы смотрела на их наглые проделки.