Жизнь без настоящего

Вы когда-нибудь пытались поймать настоящее? Не расплывчатый отрезок времени, а именно эту секунду — ту, что в следующее мгновение уже уходит в прошлое.
Я пробовал. И у меня ничего не вышло. Только раздражение. Раздражение от того, что настоящее неуловимо, что моя жизнь всегда остаётся в прошлом. Стоит мне подумать: «Вот оно, здесь», как тут же: «Нет, уже ушло». Это чувство досады от бесконечной погони за настоящим со временем переросло в отчаяние. Я предпринимал всё, чтобы успокоиться. Пытался наслаждаться первозданной красотой природы, слушать музыку, читать умные книги… Но навязчивая, сверлящая мысль о том, что настоящего не существует, вызывала во мне холодное равнодушие и даже презрение к окружающей действительности.

Я бы не сказал, что я отшельник или человек, сильно отличающийся от других. Многие, наоборот, считают меня общительным и приятным собеседником. О… если бы вы только знали, что творится у меня в голове! Вы бы никогда так не подумали. Мысли, образы, порой мрачные, пугающие, крутятся в моём сознании без конца. И дело не в ненависти к людям. Нет. Я их не презираю. Для меня не понятно только одно, что именно вызывает во мне это чувство чуждости — как будто я и они с разных планет. Я знаю, что в мире существуют много добрых, порядочных людей, совершающих хорошие поступки, и всё же ощущение отдалённости, внутренней разобщённости не покидает меня никогда.

Некоторые подумают, что я просто психически нездоров, что я — асоциальный тип, неспособный любить. Но это тоже неправда. Я умею любить. И люблю. Но только тогда, когда моё стремление к любви совпадает с отношением людей ко мне в данный конкретный момент.

Любим ли мы, когда в порыве гнева называем близких такими словами, которых никогда не сказали бы чужим людям? Любим ли мы, когда поднимаем руку на детей из-за их проступков? Нет. В эти мгновения любви нет. Она уходит. Так и со мной. Моё чувство появляется и исчезает, подчиняясь невидимым колебаниям душевной гармонии.
Но довольно философствовать.
Настало время поведать Вам мою историю.
И, пожалуйста, не осуждайте.
Просто постарайтесь понять.

До тридцати шести лет моя жизнь шла, как у многих, можно сказать автоматически.
Работа. Дом. По выходным — развлечения. Иногда поездки, реже встречи.
Жизнь текла ровно и предсказуемо, как река без бурных поворотов.
Все бы так и шло дальше, обычным чередом, если бы не болезнь. Жуткое осознание возможного конца изменило меня. Страх, парализующий и непреодолимый, захватил меня и не отпускал в то время ни на минуту. Мысль о том, что меня больше не будет, приводила меня в отчаяние.

Именно тогда я пришёл к убеждению, что настоящего не существует и моя жизнь с той поры потеряла для меня всякую ценность.
Это помогло мне справиться со страхом смерти, но в тоже время ввело меня в состояние полного безразличия к происходящему.

Я не мог ни спать, ни работать, забывал поесть и постепенно начал терять человеческий облик. Дошло даже до того, что я решил поставить эксперимент: в попытке поймать хотя бы на мгновение это ускользающее время.
Ночью, плотно зашторив окна, убрав часы и исключив все внешние звуки, я лёг на ковёр посреди комнаты. Наступила мёртвая тишина. Казалось, время остановилось. Но тут, именно, в этот самый момент, когда казалось, что внешний мир застыл в настоящем, я начал ощущать стук моего сердца. Не слышать, а ощущать. Сначала чуть уловимый, далее сильнее и сильнее, и в конце концов такой сильный, что для меня он стал звучать громче колокольного звона местной католической церкви. Время жило во мне. Настоящее ускользало, не давая мне не единого шанса запечатлеть его в моём сознании.

Я понимал, что мне нужна помощь. Но в тоже время, во мне росла уверенность, что никто кроме меня самого не может помочь мне выйти из этого психологического состояния. И я нашёл выход.

Я перестал быть участником этой хаотичной, порой бессмысленной жизни, взяв на себя роль наблюдателя. Словно вышел за кулисы и теперь смотрел на сцену, где продолжается представление. Я так вошёл в эту новую для себя роль, что моё поведение многими принималось за равнодушие. Мысль, что Бог также наблюдает за нами, делала меня ближе к нему.  Я думал о том, что он создавая реальность, наблюдает за тем, как каждый из нас играет свою роль в пьесе под названием жизнь.
Я продолжал жить. Но уже не как раньше.
Я больше не был частью действия. Я был в зале.
И всё, что происходило — стало другим.

В то время ко мне зачастил  в гости один мой старый знакомый. Его звали Вадим, и я думаю, что он даже считал меня своим другом. Не знаю почему, но Вадим доверял мне, делясь со мной самыми сокровенными мыслями. Я всегда внимательно выслушивал его, удивляясь тому, с какой лёгкостью он находил весьма любопытные оправдания своим поступкам, далеко не всегда безупречным с моральной точки зрения.

Вадим был человеком, который любил получать наслаждение от жизни и приятная беседа для него не была исключением. Он не верил в Бога и его нигилизм часто приводил меня в смятение. Пробовали вы когда-нибудь спорить с человеком, который отрицает любые абсолютные истины? Даже не пытайтесь. Ещё не начав диспут, вы уже обречены на поражение.

Вадим много читал, но как-то очень избранно. Ему было важно получать подтверждение его жизненной позиции. Его интерпретация, прочитанных книг, являлась собственной адаптацией под его взгляды и убеждения. Например, идеи Эпикура, возводящие удовольствие в высшее благо, воспринимались им однобоко, без углубления в истинный смысл этого философского учения.

Мой знакомый был закоренелым материалистом. И что интересно, при всём его стремлении получать как много больше наслаждения от жизни, он не боялся её потерять. Я думаю, что именно это и объединяло нас в то время.

Его рассуждения о религии занимали мой разум, давая мне пищу для размышлений.
Как-то в одно из его посещений, я заговорил с ним о вере. Вадим высказал тогда свое отношение к этому аспекту человеческой жизни:

• Ты прекрасно знаешь, что я не верующий человек. Я всегда стоял за то, что любая религия создана только для того, чтобы разъединять людей, и ни в коем случае не служит их объединению. Вспомни историю, сколько распрей и войн были следствием религиозной вражды.

Он на мгновение замолчал, и я решил вклиниться в его монолог:

• Да, ты прав, конечно. Но человек без веры не может жить. Ему нужно обязательного во что-то верить.

• Это кто тебе сказал?, - возбуждённо воскликнул он, - Ты же понимаешь, что чем больше паства, тем больше доход... Да и власть тоже.

Вадим на мгновение задумался и с усмешкой произнёс:

• Почему бы тебе не создать свою собственную религию. Сейчас есть очень много всяких теорий, которые можно было бы с лёгкостью возвести в религию.

• Не неси чушь, - раздражённо сказал я.

• Ладно, не злись, - примирительно произнёс он. После чего мы ещё немного поговорили о чём-то незначительном и он ушёл.

Его неверие распространялось не только на Бога, но и на всех людей, которые его окружали. Он говорил, что не верит никому,  и часто использовал людские пороки в своих собственных целях. На работе он был всегда вторым, предпочитая не брать на себя ответственность. И что интересно, в течение всей жизни, его непосредственными руководителями были только женщины. Вадим любил противоположный пол и умел находить к нему подход.

Он мог, конечно, и ни раз, занять руководящий пост, но это ему было не нужно. Вадим предпочитал не тратить своё драгоценное время на такие пустяки, как карьерный рост. Он жил, чтобы наслаждаться.

Вадим всегда имел на всё свою точку зрения, пытаясь поразить меня своей оригинальностью. Я вспоминаю, как однажды наш разговор зашёл о происхождении человека. Он тогда на мои критические рассуждения о теории Дарвина сказал:

• Мне иногда приходит в голову мысль, что вся эта так называемая «эволюция» есть не что иное, как эксперимент, поставленный над человеком и над всем родом его. В ту далёкую эпоху, когда обезьяна превращалась в человека, мне кажется почти несомненным, что это не было делом слепым, случайным, а напротив, я думаю, что чья-то непостижимая воля уже тогда направляла ход вещей. Кто-то или что-то, в данном случае не важно, избрал обезьяну, как мы ныне выбираем животное для опытов, и начал в её природе, в её самой крови и сущности, изменять, перекраивать, формировать. Ты спросишь для чего это было нужно? Я могу только предположить. Возможно, мы нужны для выработки, ну, например, неизвестной нам самим энергии, которая возникает при взаимодействии человека друг с другом и окружающим миром.

• О какой энергии ты говоришь? О нематериальной? Так ты же атеист. Ты сам себе противоречишь, - сказал я с нескрываемым удовольствием, полагая, что поймал его на этом очевидном факте.

• Ты считаешь, что не может существовать другого вида энергии, которое человечеству ещё не известно? Ты посмотри сколько в мире ненависти, злости и всякого негатива. Чем тебе ни энергия? И представь какого объёма!  Вполне возможно кому-то или чему-то очень даже выгодно, чтобы этого в нашем мире было как можно больше. Ну, и конечно, не забывай о другой, позитивной энергии: от любви, красоты, радости, всяких других эмоций, приносящих наслаждения. Лично для меня, они являются тем, ради чего стоит жить, - с улыбкой закончил он .
Вадим смотрел на меня внимательно, ожидая ответа. И не дождавшись, шутливым тоном произнёс:

•   К тому же, я высказал только предположение. Если можешь, опровергай, а если нет, то лучше помалкивай.

В тот раз я предпочёл молчание.

Позже я думал о том, почему Вадим всегда и всё подвергал сомнению. Почему он так любил противопоставлять себя другим?

Я думаю, что это было просто частью его натуры. Вадим наслаждался и это было главным мотивом его жизни.

В его окружении он слыл примерным семьянином. Его жена, красивая и умная женщина, была рядом с ним с восемнадцати лет. Они учились в одной школе, жили в одном доме и проводили юность в одной компании. Казалось, идеальная пара, объединённая общими интересами и обречённая на счастливое будущее.

Но несмотря на всё это, Вадим любил ходить на сторону, периодически встречаясь с привлекательными молодыми особами. Он не считал, что делает что-то дурное, наоборот, убеждал меня, что это очень даже важно для крепкого долгосрочного брака. Приводил мне различные доводы, ссылался на труды Фрейда, ну в общем делал всё так, чтобы совесть не мучила его по ночам.

Я, как сейчас, помню один наш давнишний разговор.
Выслушав в очередной раз его рассуждения о правомерности супружеской неверности, я сказал ему:

• Разум может оправдать всё, даже измену. Но что делать с душой? Для неё твои слова пустой звук.

Он улыбнулся и произнёс:

• Назови твоё любимое блюдо. Любое, которое сразу придёт тебе в голову.

• Ну, предположим шашлык, - ответил я после небольшой паузы.

• А теперь представь, что ты ешь его постоянно, каждый день, месяц, год, - он усмехнулся и продолжил:

• Сначала ты будешь получать наслаждение, затем через какое-то время придет безразличие и наконец, отвращение. Так и со всем остальным в нашей жизни. Человек ищет разнообразия всегда и во всём. Иначе, он мертв. А, ты мне о душе. Брось, чушь это всё. Придумали только для того, чтобы сдерживать человеческие инстинкты, - с полным убеждением в своей правоте закончил он.

Я не стал тогда его переубеждать, а только задал один простой вопрос:

• Ты не веришь в любовь? Вадим задумался на мгновение и внимательно посмотрев на меня, возбужденно заговорил:

• А что такое любовь? Страсть? Непреодолимое влечение? Или что-то другое? Как долго она может существовать? Неужели ты веришь в эти сказки: когда два немощных старика, еле ползущих по алее парка, держась друг за друга, чтобы только не упасть, испытывают это чувство? Я думаю, нет. Конечно, они могут, их привычку жить вместе, называть любовью, но это будет неправда. Возможно, есть материнская любовь. С этим ещё можно согласиться. Да и она не вечна.

Спор никогда не был моей сильной стороной и я тогда не нашёлся, что ответить.

Для меня было ясно только одно, что в его словах не было правды. Он не был честен в его отношениях с женой и этого было достаточно, чтобы относиться к его убеждениям, как к лжи недостойной оправдания.

Я знал, что когда-нибудь придёт тот день, когда возмездие настигнет его. И я не ошибся. Однажды под вечер, когда за окном было уже темно и дождь лил как из ведра, он позвонил ко мне в дверь. Мой знакомый стоял на пороге, представляя из себя довольно жалкое зрелище.
Его одежда мокрая от дождя бесформенно висела на нём, грязные ботинки оставили на лестнице следы его шагов. Рядом с ним стоял небольшой потертый по краям чемодан на колесиках, который Вадим придерживал за выдвинутую из него ручку.
Он был жалок и смешон.

Я наблюдал за ним и ждал.

• Она меня выгнала, - не поздоровавшись, с надрывом в голосе произнёс Вадим.

Я молчал и продолжал ждать.

Поняв, что эта новость не произвела на меня никакого впечатления, бедняга с мольбой в голосе тихо спросил:

• Можно я перекантуюсь у тебя пару деньков, пока не найду что-нибудь подходящее.

 Не знаю почему, но я почувствовал, как внутри меня растёт недостойное человека, чувство презрения к нему. Как-будто я пытался доказать самому себе, что только мои жизненные убеждения и взгляды несут в себе истину, и что все его многочисленные аргументы, на которые я ранее так и не смог найти достойного ответа, не нуждаются в каком-нибудь опровержении, так как они по своей сути уже являются изначально лживыми.

Я справедливо считал, что во всех его бедах виноват был только он сам и, то что с ним случилось, являлось неотвратимым возмездием за его прошлые деяния.

• Нет, - решительно ответил я, – это невозможно.

Вадим не уходил, смотря на меня с мольбой. Я понимал, что он ждёт хотя бы какого-то объяснения моего отказа. Но я решил не продолжать этот бесполезный разговор, молча закрыв дверь перед ним.

На следующий день, где-то после обеда мне позвонили в дверь. На пороге стоял участковый. Поздоровавшись со мной, он попросил меня ответить на пару вопросов.
Я пригласил его на кухню и предложил чаю. Он отказался от него, сказав что торопится и сразу же приступил к делу.

• Вам знаком Вадим К.? - в резкой, свойственной людям в форме манере, спросил он.

• Да, конечно, - с беспокойством ответил я.

• Когда вы видели его в последний раз? - немного оживившись, поинтересовался он.

• Вчера вечером. Он хотел у меня переночевать. Но я ему отказал, - и не дожидаясь следующего вопроса участкового торопливо спросил:

• А что собственно случилось?

Он оторвался от своих записей и с неохотой ответил:

• Утром его нашли мёртвым возле вашего подъезда на скамейке. Врачи предположили сердечный приступ, но это ещё уточняется. Поэтому мы и опрашиваем всех жителей этого дома.

Участковый задал ещё пару вопросов, дал мне подписать протокол и ушёл.

Я не стал провожать его, оставшись молча стоять на кухне.
Во мне росло неудержимое желание повернуть время вспять.
В наступившей тишине я вслушивался в равномерный стук моего сердца, которое продолжало отбивать уходящее время, отдаляя всё дальше и дальше тот вчерашний вечер, в котором я закрыл дверь.