14. Павел Суровой Пепел Трои

  Тень над мрамором

 Тишина, воцарившаяся на мгновение во внутреннем дворе, казалась более оглушительной, чем грохот сотен ударов о ворота. Воздух дрожал от раскаленного пара и запаха гари, а на полированных плитах царского двора смешивались капли крови лучших сынов Эллады и Трои.
Ахиллес стоял неподвижно, как изваяние из черненой бронзы. Его дыхание было ровным, а в глазах мерцал холодный свет нечеловеческой уверенности.
— Ты прятался за спинами своего брата, за толстыми стенами, за юбками своей женщины, Парис, — тихо, но отчетливо произнес сын Пелея, шагнув ближе. Каждый его шаг отдавался глухим эхом в тишине. — Но теперь стены рухнули. Боги не смогут вечно прятать тебя в свои туманные облака. Сегодня твой родной город станет твоей могилой.
Гектор яростно откинул назад расколотый край своего щита и с силой шагнул вперед, преграждая Ахиллесу путь. На его лице читалась смесь глубокой усталости и неукротимой братской ярости.
— Чтобы добраться до него, Ахиллес, тебе придется пройти через мой труп! — голос старшего царевича прозвучал как удар боевого молота по наковальне. — Ты можешь разрушить эти стены, можешь залить кровью наши улицы, но пока бьется мое сердце, ни один грек не тронет моих близких!

 Ахиллес перевел тяжелый, леденящий взгляд с Париса на Гектора. На его губах мелькнула горькая, полная мрачного презрения улыбка.
— Твое сердце перестанет биться очень скоро, Гектор, — произнес полубог, чуть опуская тяжелое ясеневое копье. — Ты храбр, троянец. Ты сражаешься за то, что обречено. Но твое упорство — это глупость. Мой меч уже выбрал твое имя.
Парис внезапно шагнул из-за широкой спины Гектора. Его лицо было бледным, но в глазах больше не было тени страха — лишь та же дерзкая искра, что горела в нем в день, когда он решился бросить вызов богам и царям Спарты.
— Не прячься за меня, Гектор, — твердо сказал младший царевич, положив руку на плечо брата. — Этот долг мой. Я привел войну в этот дом, и мне встречать ее мастера.
Эней, с трудом удерживающийся на ногах неподалеку, предостерегающе поднял окровавленный меч: — Парис, опомнись! Против тебя не просто человек, против тебя сама судьба, подталкиваемая гневом олимпийцев!
Но было поздно. В этот самый момент небо над Трои снова прорезала вспышка ослепительного света. На вершине рухнувших Скейских ворот, словно невидимый до этого режиссер великой трагедии, вновь проявилось незримое присутствие Ареса, чье дыхание заставило пламя вокруг вспыхнуть с новой, удушливой силой.
 
 Ночной совет и сумерки над пеплом
 
 Тишина осажденного дворца

 Ночь накрыла Трою тяжелым, удушливым покрывалом, сотканным из гари, пепла и липкого страха. За день багровое солнце успело прочертить свой путь по небосводу и скрыться за Эгейским морем, оставив после себя лишь кровавые разводы на закатных тучах. В самом городе, где еще сутки назад звучали песни, пиры и беззаботный смех стражников, теперь царила зловещая, надломленная тишина. Редкие факелы на стенах и у входов в знатные дома коптили масляным дымом, выхватывая из темноты испуганные лица женщин, стариков и детей, сбившихся в тесных внутренних двориках.
Во дворце Приама, в большом колонном зале, воздух был наэлектризован напряжением. Огромный бронзовый светильник в центре комнаты бросал длинные, дрожащие тени на высокие стены, украшенные древними фресками с изображением подвигов предков. На этих фресках цари Трои некогда побеждали чудовищ и принимали дары от благодарных народов. Теперь же сами эти стены казались хрупкими, источенными червями времени и ударами вражеских таранов.

 Приам сидел на своем высоком резном троне из ливанского кедра. Старый царь выглядел постаревшим на целое столетие за последние несколько дней. Его спина, некогда прямая и гордая, теперь ссутулилась под тяжестью царской диадемы, усыпанной тусклыми драгоценными камнями. В его глазах застыло выражение глубокой, непостижимой скорби человека, пережившего не только собственные иллюзии, но и предчувствие гибели всего своего рода.
Перед троном собрались те немногие военачальники и советники, что уцелели в мясорубке у Скейских ворот.
Гектор стоял посреди зала, опершись рукой на рукоять своего зазубренного меча. Его доспехи были покрыты засохшей кровью, сажей и белой пылью обрушенной каменной кладки. На его лице залегли глубокие тени усталости, но взгляд оставался ясным, жестким и несгибаемым. Рядом с ним стоял Эней, прихрамывая на правую ногу и прижимая руку к перевязанному багровым полотном плечу. Парис находился чуть в стороне, в тени массивной мраморной колонны. Он молчал, скрестив руки на груди, а его пальцы нервно сжимали край кожаного наруча, словно пытаясь нащупать утраченную уверенность.

— Стена у Южных ворот держится лишь на честном слове и подпорках из сырого дуба, — нарушил тягостное молчание старый советник Антенор. Его голос дрожал, выдавая панику, которую он тщетно пытался скрыть за официальным тоном. — Еще один такой удар, какой мы видели сегодня днем, и центральный бастион ссыплется грудой щебня внутрь города. У нас больше нет людей, Приам. Половина ветеранов лежит у пролома, а вторая половина еле держится на ногах от ран и ужаса перед этим проклятым фессалийцем.
— Ахиллес не всесилен, Антенор, — глухо, но твердо произнес Гектор, не поворачивая головы к советнику. Его голос прозвучал в тишине зала как удар молота по наковальне. — Сегодня мы остановили его у самого порога. Мы доказали, что даже полубоги кровоточат, если биться за свой дом до последнего вздоха.
— Остановили? — горько усмехнулся другой старейшина, поднимаясь со скамьи. Его руки тряслись. — О, Гектор, сын мой... то была не победа. То была лишь пауза перед казнью. Боги отвернулись от нас. Арес вел их в бой, а сегодня ночью жрецы говорят, что даже Аполлон хранит молчание в своем храме на вершине акрополя. Мы сражаемся против самой судьбы, а против нее мечами не устоишь.

 Приам медленно поднял руку, призывая собравшихся к тишине. Его жест был лишен прежнего царственного величия, но в нем еще теплилась та мудрость, которая правила Илионом на протяжении десятилетий.
— Достаточно споров, — тихо произнес царь Трои. Его взгляд обвел каждого из присутствующих. — Мы знаем, какова цена нашей ошибки. Мы знаем, что греки не уйдут, пока от этого города не останется пепла и камней. Но пока бьются сердца наших сыновей и пока горит священный огонь на алтарях, Трое не подобает скулить у чужих ног, словно побитой собаке.
Парис отделился от колонны и сделал шаг вперед. Свет масляного светильника упал на его бледное, исцарапанное лицо, в котором от прежней юношеской беспечности не осталось и следа.
— Отец прав, — произнес Парис, и в его голосе прозвучала неожиданная сталь. — Я принес эту войну на наши улицы. Я готов искупить вину так, как потребуют боги или этот город. Если завтра Ахиллес снова пойдет на пролом, я выйду к нему один, без щита и без стен. Пусть он заберет то, за чем пришел, если это остановит бойню.
— Замолчи, глувец! — вспыхнул Гектор, резко обернувшись к брату. В его глазах блеснул гнев. — Думаешь, дело только в тебе? Думаешь, если ты отдашь свою жизнь Ахиллесу, Агамемнон развернет свои черные корабли и поплывет обратно в Спарту? Нет, Парис! Им нужна не твоя голова и не Елена. Им нужна наша кровь, наша земля и разрушенный до основания Илион! Мы будем драться завтра. Все вместе.

 Эней тяжело вздохнул, опираясь на плечо ветерана, и поддержал старшего царевича: — Гектор прав. Сдаваться сейчас — значит предать тех, кто уже отдал свои жизни у этих стен. Но нам нужен не просто отпор, Гектор. Нам нужен план. Ахейцы отступили, но они перегруппировываются. Завтра они ударят с удвоенной яростью.
Снаружи, за толстыми каменными стенами дворца, ночной ветер донес до них глухой, раскатистый шум — в ахейском лагере тоже кипела работа. Там ковали новые мечи, чинили осадные лестницы и готовились к финальному штурму, который должен был навсегда стереть имя Трои с лица земли.
 
 Отражение в бронзе

 Высоко в западной башне царского дворца, куда не долетали ни крики ночной стражи, ни тяжелые вздохи уставших советников, царила абсолютная, звенящая тишина. Здесь располагались покои Елены.
Комната освещалась лишь тусклым пламенем единственного светильника, стоявшего на низком столике из полированного дерева. Огонь отбрасывал длинные, дрожащие тени на массивные каменные стены, драпированные тяжелыми пурпурными тканями, привезенными некогда из далеких финикийских колоний. Воздух в покоях был густым от аромата тяжелых благовоний — мирры и лотоса, которыми служанки пытались заглушить въевшийся в самый камень запах гари и тления, доносившийся с осажденной равнины.

 Елена сидела перед большим круглым зеркалом, выкованным из чистой, до блеска отполированной бронзы. Металл тускло отражал ее лицо, обрамленное каскадом темных, распущенных волос. В этом зеркале ее черты казались нереальными, словно сошедшими с фресок древних храмов — безупречный овал лица, тонкий прямой нос и глаза, в глубине которых залегла бесконечная, оцепенелая усталость.
Она медленно подняла руку и конусом пальцев провела по холодной глади зеркала, касаясь собственного отражения.
— Скольких еще?.. — ее голос прозвучал шепотом, едва слышным в тишине пустой комнаты. — Сколько еще молодых жизней должно сгореть в этом пламени, прежде чем боги утолят свою жажду?
За ее спиной бесшумно, словно ночная тень, отворилась тяжелая створка балконной двери. Легкий порыв ночного ветра ворвался в комнату, заставив пламя светильника затрепетать, а тени на стенах — судорожно заплясать. На пороге возникла фигура в темных одеждах.
Кассандра стояла неподвижно, скрестив руки на груди. Ее распущенные волосы трепал прохладный ветер, а в огромных, лихорадочно блестящих глазах читалось то невыносимое знание будущего, которое давно лишило ее рассудка и покоя.
Елена не обернулась. Она продолжала смотреть в бронзовое зеркало, где в искаженном отражении теперь отчетливо видела застывшую за ее спиной фигуру пророчицы.
— Ты снова здесь, Кассандра, — произвела спартанская царица без тени испуга, ровным, отрешенным тоном. — Пришла сказать, что я — чума этого города? Что каждый камень, упавший сегодня со стен, — это плата за мой грех?

 Кассандра медленно приблизилась, ее босые ноги бесшумно ступали по коврам. Она остановилась в шаге от туалетного столика, наклонилась и заглянула в зеркало рядом с лицом Елены. Их отражения соприкоснулись — две стороны одной трагедии, две женщины, связанные одной роковой нитью.
— Грех? — горько и жутко усмехнулась Кассандра, и этот смех резанул слух острее ножа. — Ты думаешь, Елена, что ты — причина этой бойни? Ты — не причина. Ты — лишь повод. Боги искали искру, чтобы сжечь этот мир дотла, и выбрали твою постель как фитиль. Но даже когда ты сгоришь вместе с нами, война не закончится. Я вижу... я вижу их триумф. Я вижу деревянного зверя, огромного, пустого внутри, чье чрево наполнено смертью. И глупцы сами вкатят его через разбитые ворота под радостные крики толпы.
Елена закрыла глаза, сжав пальцы на краю стола до побелевших костяшек.
— Зачем ты мучаешь меня этим? — прошептала она, чувствуя, как по щеке скатывается единственная слеза, оставляя влажную дорожку на коже. — Я не просила Менелая преследовать меня до конца света. Я не просила Париса бросать вызов царям. Я просто хотела... покоя.
— Покой ты найдешь только в подземном царстве Аида, когда рухнет последний бастион этого проклятого города, — жестко ответила Кассандра, выпрямляясь. Она повернулась к выходу и добавила, не оборачиваясь: — Готовься, царица Спарты. Завтра на рассвете солнце взойдет над кровью, а завтрашняя ночь принесет в этот дом обман, от которого уже не укрыться ни богам, ни смертным.

 Дверь за пророчицей захлопнулась так же бесшумно, как и открылась. Елена осталась одна в полумраке комнаты, глядя на холодную бронзу зеркала, где ее собственное лицо казалось чужим, предзнаменующим скорую гибель Илиона.
 
 Тени у черных кораблей

 Вдали от плачущей Трои, там, где соленые волны Эгейского моря с монотонным шипением слизывали с прибрежного песка запекшуюся кровь, раскинулся лагерь ахейцев. Тысячи костров, рассыпанных вдоль изогнутой линии берега, напоминали отражение звездного неба, упавшее на землю. Но здесь, среди черных корпусов вытащенных на сушу кораблей, не было небесного покоя. Лагерь гудел, как потревоженный улей. Звенели молоты кузнецов, выправлявших вмятины на бронзовых щитах, слышались стоны раненых в палатках лекарей и хриплые голоса военачальников, перекликающихся в ночи.
В самом центре мирмидонского стана возвышался шатер Ахиллеса. Внутри царил полумрак, рассеиваемый лишь тусклым светом жаровни, в которой тихо потрескивали угли из оливкового дерева.
Ахиллес сидел на шкуре немейского льва, скрестив ноги, и методично, с пугающим спокойствием, очищал от крови свое божественное оружие. Его лицо, совершенное и холодное, как у мраморных изваяний древних богов, казалось застывшей маской. Лишь в глубине его темных глаз мерцал неугасимый, всепоглощающий огонь.
Сын Пелея и морской богини Фетиды знал свою судьбу. Он знал ее с тех самых пор, как впервые взял в руки меч. Ему был предначертан выбор: долгая, спокойная жизнь во Фтии, в окружении внуков и забвения, или короткая, как вспышка молнии, жизнь под стенами Трои, которая увенчается смертью и вечной, бессмертной славой. Он выбрал второе. И теперь каждый взмах его клинка, каждая отнятая им жизнь приближали его собственный конец.

 Он вспомнил лицо Париса, стоявшего сегодня в проломе ворот. В этом троянском принце не было божественной силы, но было упрямство обреченного. Ахиллес ненавидел Трою, ненавидел Приама и его сыновей, но в глубине души, там, куда не проникал свет его ярости, он понимал их. Они тоже были заложниками рока.
Полог шатра бесшумно откинулся, и внутрь шагнул Одиссей. Царь Итаки двигался мягко, по-кошачьи, его проницательный взгляд мгновенно оценил обстановку. Одиссей не носил тяжелых, украшенных золотом доспехов, предпочитая легкую кожаную броню, которая не сковывала движений.
— Ты не спишь, Пелид, — констатировал Одиссей, останавливаясь у жаровни и протягивая к ней озябшие руки. Ночная сырость пробирала до костей. — Завтра нам снова понадобится твоя сила.
— Моя сила всегда при мне, Одиссей, — ровно ответил Ахиллес, не отрывая взгляда от полированного лезвия. — А вот где была ваша решимость сегодня? Мы пробили Скейские ворота. Мы стояли на внутреннем дворе. Почему Агамемнон приказал трубить отход?
Одиссей тяжело вздохнул, опускаясь на деревянный табурет напротив величайшего из воинов.
— Потому что Арес оставил нас, — тихо произнес хитроумный царь. — Ты, в чьих жилах течет кровь богов, не чувствуешь этого так, как простые смертные. Но когда гнев Олимпа отступил, наши воины вдруг осознали, что они устали, изранены и истекают кровью в чужом городе. Агамемнон побоялся, что если мы загоним троянцев в угол, они перебьют нас из чистого отчаяния на узких улицах. Нам нужна была передышка.

 Ахиллес презрительно фыркнул, отбросив окровавленную ткань в сторону.
— Агамемнон трус, прикрывающий свою трусость стратегией. Он хочет получить Трою, не замарав рук.
— Он хочет получить Трою любой ценой, — поправил его Одиссей, и в его голосе прозвучали жесткие нотки. — И я здесь именно поэтому. Я только что покинул совет царей. Агамемнон в ярости. Он готов завтра бросить на стены все оставшиеся силы, пожертвовать половиной войска, лишь бы прорваться к дворцу Приама. Но Троя — как раненый зверь. Если мы полезем напролом, она разорвет нас перед смертью.
Ахиллес наконец поднял взгляд на Одиссея. В полумраке шатра глаза Итакийца светились холодным, расчетливым интеллектом — тем самым оружием, которое было куда страшнее любого меча.
— К чему ты ведешь, Итакиец? — прищурился Ахиллес.
— К тому, что лобовой штурм исчерпал себя, — Одиссей подался вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Мы стучимся в эти каменные двери уже десять лет. Мы пробиваем бреши, а они заделывают их телами своих сыновей. Если сила не может сломить Трою, значит, ее сломит обман.

 Ахиллес нахмурился. Гордость героя претила любым уловкам.
— Я не прячусь в тенях, Одиссей. Я встречаю врага лицом к лицу.
— Твоя доблесть бесспорна, Ахиллес, и твое копье проложит нам путь, — мягко, но настойчиво продолжил Одиссей, умело играя на тщеславии полубога. — Но подумай сам. Что, если мы подарим им мнимую победу? Что, если заставим их поверить, будто боги отвернулись от нас, и мы в страхе бежали, оставив на берегу... подношение? Подношение Афине, чтобы умилостивить ее гнев за разрушенные алтари.

 Одиссей замолчал на мгновение, позволяя своим словам осесть в сознании собеседника. В его уме уже складывались контуры чудовищного, гениального плана. Он видел огромное сооружение из корабельных сосен. Пустое внутри. Достаточно большое, чтобы вместить отряд лучших воинов.
— Троянцы горды, — задумчиво произнес Одиссей, глядя на тлеющие угли. — А гордыня слепа. Если мы оставим у их ворот символ нашего поражения, они сами втащат его в город. И тогда, Ахиллес, тебе не придется пробивать стены. Ты окажешься прямо в сердце их цитадели, когда они будут спать, пьяные от ложного триумфа.
Ахиллес долго молчал. В его голове боролись отвращение к бесчестной уловке и неумолимая жажда поставить финальную точку в этой затянувшейся кровавой драме. Наконец, он медленно кивнул.
— Делай что должен, Одиссей. Строй свои ловушки. Плети свои сети. Но когда придет время, — Ахиллес поднялся во весь свой гигантский рост, и его тень накрыла царя Итаки, — не стой у меня на пути. Троя принадлежит мне.
Одиссей удовлетворенно улыбнулся, пряча эту улыбку в полумраке шатра. Семя обмана было посеяно. Оставалось лишь убедить Агамемнона и дождаться рассвета.
 
 Обреченные бастионы
 
 Утро над пепелищем

 Рассвет третьего дня финальной осады выдался пугающе тихим. Солнце, медленно выкатывающееся из-за гор, было бледным и холодным, словно бог Аполлон отвернул свой сияющий лик от обреченного города. Туман, густой и липкий, сползал с равнины Скамандра, окутывая руины Скейских ворот и подножия бастионов молочной пеленой.
На стенах Трои не было прежнего оживления. Защитники стояли молча, кутаясь в плащи, пропитанные утренней росой и пеплом. Они вглядывались в туман, ожидая услышать знакомый рев труб и грохот приближающихся таранов, но равнина безмолвствовала.
Парис стоял на полуразрушенной башне, сжимая в руках новый, наспех сделанный лук. Рядом с ним находился Гектор. Старший брат не сомкнул глаз ни на минуту; его лицо осунулось, а взгляд стал тяжелым, как свинец.
— Что они делают? — тихо спросил Парис, вглядываясь в серую мглу, скрывающую вражеский лагерь. — Почему они не атакуют? Вчера они были готовы разорвать нас голыми руками.

 Гектор нахмурился, вслушиваясь в мертвую тишину.
— Это не затишье перед концом. Это затишье перед бурей, — мрачно ответил главнокомандующий Трои. — Агамемнон не из тех, кто отступает после первой неудачи. Одиссей и Нестор наверняка придумали что-то новое. Держи лук наготове, Парис. Сегодня нам понадобятся все стрелы, какие только есть.
Вдруг из тумана, разрывая звенящую тишину, донесся звук. Но это был не боевой клич и не скрежет колесниц. Это был мерный, тяжелый стук сотен топоров, рубящих древесину. Звук доносился со стороны черных кораблей, и в нем было что-то неестественное, механическое, пугающее своей размеренностью.
Эней, поднявшийся на стену из внутренних дворов, встал рядом с братьями.
— Они не строят осадные лестницы, — прислушавшись, произнес царь дарданов. — Для лестниц не нужно валить целые сосны.
— Тогда что они делают? — Парис перевел взгляд на Энея.
— Я не знаю, — честно признался тот. — Но жрецы в храме Афины этой ночью видели дурное предзнаменование. Черная змея выползла из-под алтаря и обвилась вокруг копья богини. Боги плетут для нас новую, страшную сеть.

 Гектор резко отвернулся от бруствера.
— Пусть строят, что хотят. Наши стены разрушены, но наши мечи еще целы, — его голос вновь обрел командирскую твердость. — Эней, отправь гонцов к фракийским союзникам, если кто-то из них еще жив. Парис, собери остатки лучников на крышах домов за внутренним кольцом стен. Если они прорвут баррикады у ворот, мы будем драться за каждый переулок.
В этот день ахейцы так и не пошли на штурм. До самого заката над равниной стоял лишь глухой стук топоров и визг пил, сводящий защитников Трои с ума неизвестностью. Психологическое давление, которое Одиссей мастерски обрушил на осажденных, оказалось страшнее любых таранов. Троя погружалась в парализующее ожидание неминуемого рока.
План хитроумного царя Итаки начал приводиться в исполнение. Деревянный монстр, рожденный в воспаленном мозгу Одиссея, уже обретал свою чудовищную форму в тумане у черных кораблей.

 Деревянный зверь
 
 Рождение чудовища

 Шел третий день затишья. На равнине перед Илионом не раздавалось ни единого крика ахейской пехоты, не стучали тараны, не звенели мечи. Лишь непрекращающийся, глухой скрежет пил и стук тяжелых молотов оглашал прибрежную полосу у черных кораблей.
За высокими маскировочными экранами из парусной ткани и ветвей дикой оливы кипела работа, какой еще не видели берега Эллады. Мастера под руководством Эпея, искуснейшего плотника во всем войске, сбивали воедино исполинские бревна корабельных сосен, привезенных с идейских склонов.
В центре временной верфи возвышался скелет колоссального коня. Его ребра из толстого, высушенного на солнце бруса образовывали глубокое, просторное чрево, способное вместить целый отряд вооруженных до зубов мужей. Голова зверя, вырезанная из цельного дубового ствола, венчалась длинной шеей и грозным оскалом фальшивой пасти, а глаза были искусно инкрустированы полированными кусками черного стекла и полированной бронзы. Конь казался одновременно величественным и чудовищным — воплощением безмолвной, смертоносной угрозы.
Одиссей стоял у подножия деревянного колосса, скрестив руки на груди, и с холодным удовлетворением наблюгал за тем, как плотники крепят последние доски на боку исполина. Его план обретал плоть и кровь.

 Рядом с ним остановился Ахиллес. Сын Пелея бросил презрительный взгляд на деревянную конструкцию, скривив тонкие губы в скептической усмешке.
— Ты хочешь победить великую Трою с помощью деревянной игрушки, Одиссей? — в голосе Ахиллеса звучала неприкрытая ирония. — Подарить им троянского скакуна? Похоже, годы осады повредили твой итак изворотливый ум. Если они умны, они просто сожгут его на берегу вместе со всеми твоими плотниками.
— Троянцы не сожгут его, Ахиллес, — спокойно ответил царь Итаки, не отводя глаз от творения Эпея. — Они охвачены страхом, усталостью и жаждой чуда. За эти десять лет они привыкли к божественным знамениям. Когда завтра на рассвете они обнаружат, что наш лагерь пуст, а на берегу осталась лишь эта колоссальная статуя Афине... они увидят в ней не угрозу, а дар богов. Их гордыня и суеверие сделают всю работу за нас.

 Ахиллес перевел тяжелый взгляд на коня, а затем на темнеющие силуэты стен Илиона на горизонте.
— И кто же рискнет войти в это проклятое чрево? Кто согласится сидеть в темноте и ждать, пока враги сами вкатят их в логово своего зверя?
— Те, кто жаждет славы не меньше твоего, Пелид, — тихо произнес Одиссей. — Я сам войду туда первым. И со мной пойдут Диомед, Неоптолем, Сфенек и еще несколько лучших мужей Эллады. Мы затаимся в тишине и будем ждать сигнала.
Ахиллес мрачно кивнул, признавая железную логику хитроумного царя, хотя сам он предпочел бы ворваться в ворота во главе мирмидонян под грохот стали и крики умирающих. Но правила этой игры менялись: теперь победу приносила не только сила клинка, но и глубина обмана.
— Смотри не просчитайся, Итакиец, — бросил Ахиллес, разворачиваясь и направляясь обратно к своему шатру. — Если твой конь станет нашей могилой, я найду тебя даже в подземном царстве Аида.
Одиссей лишь тихо усмехнулся ему вслед. План был запущен, и остановить его уже не мог никто.