Козёл отпущения

Артур ухватился за молитву «Шма», как утопающий — за обломок терпящего бедствие судна.
Толком ещё не владея ивритом, он решил выучить эту молитву наизусть. Потому что он еврей. Потому что эта молитва — главная и самая важная: с ней еврей рождается, с ней и умирает.
Была и ещё одна причина, которую он тщательно скрывал от самого себя: молитва должна была стать его пропуском в новую жизнь. Артуру совсем не хотелось остаться на обочине жизни в тридцать лет.
Там он с детства чувствовал себя не то чтобы чужим, но и не совсем своим — среди сверстников, одноклассников и даже друзей.
Но по-настоящему он почувствовал, что значит быть чужим, после репатриации на Землю Обетованную.
Когда Артур сдавал диплом на подтверждение в Министерство образования, шустрый и весьма жлобоватый охранник из бывших соотечественников просто объяснил ему суть новой жизни:
— Свой диплом филолога можешь засунуть себе в жопу. Здесь учёные, инженеры мыкаются без работы, а филологам ничего, кроме метлы, не светит.
Посвятить свою жизнь уборке мусора за другими в планы Артура не входило. А чтобы работать «по специальности», как выражались новоприбывшие, нужно было стать своим. То, чему учили его в прежней жизни, здесь никому не было нужно. Требовалось принадлежать.
— Бери пример с Ромы, — часто повторяли ему родители.
После переезда в Израиль Артур всё чаще спрашивал себя: а его ли это родители?
Ведь раньше они считали Рому неудачником, человеком ненадёжным и даже паршивым. Тот несколько раз женился и разводился, и от каждого брака у него были дети, на которых не хватало алиментов.
— Шлимазл! — говорили родители, если речь заходила о Роме.
А тут он стал буквально их кумиром, потому что говорил везде только на иврите, носил белую рубашку и костюм, был на хорошем счету у влиятельных людей.
А вот ему, Артуру, приходилось заставлять себя заучивать чужие слова, которые не приживались в душе, как не приживается в человеческом теле чужая ткань.
Шма, Исраэль!
Адонай Элохейну — Адонай эхад!
(Слушай, Израиль! Господь Бог наш — Господь один!)
Величественные слова на чужом языке никак его не волновали. Но он упорно, буквально вбивал их в себя, будто высекая буквы на камне.
«Вэахавта эт Адонай Элохейха бэ коль левовеха у бэ коль нафшеха» (люби Господа Бога своего всем сердцем твоим и всей душой твоей…)
Слово за словом, строку за строкой он заучивал молитву. Но Бог от этого не становился ближе и роднее.
Наоборот, что-то внутри него всё упорнее сопротивлялось молитве, которую втискивали в его сознание.
Ему было тоскливо, одиноко и страшно.
Вон Рувен, который ещё совсем недавно был Ромой, прочитав одну книгу, вдруг уверовал и чувствовал себя в этом религиозном кибуце как рыба в воде. Ему удивительно легко давались и иврит, и молитвы. И вот он уже изучает Талмуд и почти стал своим среди жителей этого посёлка.
Своим он для них не станет никогда. Но Рома этого не чувствует и не замечает. Он не просто читает священные писания — он этим живёт. Того и гляди, раввином станет.
А он, Артур, наоборот, всё дальше от религии и от «своих».
«Есть у каждого еврея доля в будущем мире».
Когда-то эта фраза из молитвенника воодушевила его и дала уверенность в правильности своего решения об отъезде.
Сейчас же сомнений накапливалось всё больше.
Даже если это его доля, нужна ли она ему?
В тот день Артур окончательно понял, что молитва не входит в него.
Он повторял слова снова и снова, будто пытался открыть чужим ключом дверь, которая никогда ему не принадлежала.
— Шма, Исраэль...
Он произносил древние слова старательно, почти без ошибок. Но они оставались звуками. Красивыми, торжественными и… совершенно чужими.
Он завидовал людям, которые могли молиться.
Не тем, кто соблюдал обряды. А тем, кто действительно верил. Им не приходилось убеждать себя. Они просто знали. Для них Бог был так же очевиден, как солнце над пустыней.
А он не знал.
Он хотел поверить. Очень хотел. Но всякий раз между ним и молитвой вставало какое-то невидимое как стекло, препятствие.
В тот вечер он пошёл к Михаилу.
Михаил когда-то лечил человеческие души. Потом решил спасать собственную. Теперь каждую пятницу устраивал шабат для таких же потерявшихся репатриантов, как он сам.
— Вовремя пришёл, — сказал Михаил. — Сегодня будет интересный гость.
Через несколько минут в дверь вошёл высокий, грузный человек с добродушным лицом. Он смеялся ещё с порога, словно давно знал всех присутствующих.
Под мышкой у него были свёртки с едой.
— Шалом, господа. Будем освящать субботу.
Он ловко расставил на столе бутылки, хлеб, совсем не шабатний, разнообразные закуски.
Артур вдруг замер.
Между сыром лежали толстые ломти ветчины. Чуть дальше — сало.
Он машинально посмотрел на Михаила. Тот лишь усмехнулся.
— Познакомьтесь. Шимон. Наш местный предприниматель.
Шимон заметил взгляд Артура.
— Не волнуйся, — сказал он весело. — Всё кошерное.
Все рассмеялись, кроме Артура.
— Это же свинина...
— Молодой человек, — сказал Шимон. — В жизни есть две категории людей. Одни верят словам. Другие понимают, как устроен мир.
Он налил всем водки.
— Выпьем.
После первой рюмки разговор сам собой свернул к религии.
Артур спросил:
— Вы давно стали соблюдать?
Шимон пожал плечами.
— Стал? Нет. Просто это хороший бизнес.
Артур решил, что ослышался.
— Простите?
— Всё очень просто. Одни продают автомобили. Другие — недвижимость. Третьи — надежду.
Он говорил спокойно, почти ласково.
— Неужели вы думаете, что мир держится на заповедях? Нет. Он держится на интересе.
Шимон оглядел комнату.
— Деньги. Влияние. Страх. Уважение. - После каждого слова он делал небольшую, но многозначительную паузу. - Всё имеет цену. Даже святость.
Михаил молча слушал. Он не спорил, будто уже слышал этот разговор раньше.
— А Бог? — неожиданно спросил Артур.
Шимон посмотрел на него почти сочувственно.
— Бог?
Он улыбнулся.
— Если человеку легче жить с Богом — пусть будет Бог. Если легче без Него — прекрасно. Главное, чтобы система работала.
Шимон говорил негромко. Без злости, без насмешки. И именно поэтому каждое его слово звучало убедительно.
В какой-то момент Артур поймал себя на том, что согласно кивает.
Не потому, что верит. Потому что всё это слишком похоже на правду.
Шимон рассказывал истории. Про чиновников, раввинов, торговцев и контрабандистов.
Он никого не обвинял, но никого и не оправдывал. Он лишь соединял факты. И постепенно из этих фактов складывалась простая картина мира.
В ней не было ни добра, ни зла. Ни святости, ни греха.
Только сделки, интересы, расчёт.
Когда Артур уходил, ему показалось, что впервые за много месяцев сомнения исчезли. Но вместе с ними исчезло и желание молиться.
На следующее утро он решил зайти в магазин. Хотел купить в дорогу воды и сигарет. Но дверь была закрыта.
Он постучал. Ответа не было.
Навстречу ехал старый поселенец на пикапе.
— Простите, а где Шимон?
Старик удивился.
— Какой Шимон?
— Хозяин магазина.
Старик посмотрел на него долгим взглядом.
— Магазином всегда владел Йосеф.
— Нет... Вчера вечером...
Старик ничего не ответил. Только завёл двигатель и медленно поехал дальше.
Артур ещё долго стоял возле закрытой двери, потом отправился к Михаилу.
Дом был пуст. Соседка сказала, что Михаил с женой уехали ещё до рассвета.
Артур хотел расспросить её о вчерашнем вечере, о Шимоне, но почему-то промолчал.
Через несколько часов автобус увозил его в Тель-Авив. Пустыня медленно исчезала за окном.
Перед выездом на главную дорогу, он вдруг вспомнил одну старую историю, услышанную когда-то случайно.
Говорили, что в этих местах издревле находилась скала, к которой раз в году приводили козла, уносившего на себе человеческие грехи.
Артур не придал тогда этой легенде никакого значения.
Теперь же он вдруг попытался вспомнить лицо Шимона.
Но память почему-то удерживала только улыбку. Обаятельную, почти отеческую.
И глаза. Глаза он запомнил очень хорошо.
Они были слишком спокойными для человека, который утверждал, что всё на свете можно купить.
Артур не заметил, как заснул.
Проснулся он на Новой автобусной станции. Здесь было полно народу. Люди ели, суетились или дремали на скамейках и даже прямо на полу.
Артур тоже торопился: нужно было где-то снять жильё и найти работу. Всё — на первое время.
Громкая энергичная музыка включила в нём совсем другой ритм.
Кибуц и его потуги остались в прошлом.