13. Война кровь любит

13. ВОЙНА КРОВЬ ЛЮБИТ. В начале июня 1558 года полки воевод, князей Петра Шуйского, Василия Серебряного и Андрея Курбского, вновь направились к Дерпту. На этот раз воеводы шли не просто разорять и грабить - они шли завоевывать.
 
На пути у московского войска лежал Нейгауз, в котором заперлись всего 600 солдат, да, в придачу, толпа крестьян, набившаяся в крепость, и своим присутствием лишь усугублявшая трудности обороны. 25 марта князь Фёдор Троекуров и Даниил Адашев приступили к городу, однако гарнизон о сдаче не помышлял и защищался с отчаянным упорством достойным уважения. По словам летописца, немцы стояли насмерть. Взять крепость с ходу не удалось, и пришлось вести полноценную осаду. Россияне обставили город турами и три недели палили по нему из пушек. С каждым днем туры продвигались все ближе к стенам. Наконец русская артиллерия разрушила до основания одну из башен и пробила брешь в стене, а ратники подвели туры так близко к разбитым укреплениям, что с них можно было на эти развалины перепрыгнуть. Гарнизон был вынужден оставить внешние укрепления и с боем пробиваться к последнему рубежу обороны - замку. Комендант фон Паденорм намеревался сесть там намертво и защищаться до последнего, но солдаты заявили, что больше не имеют сил отстаивать город. Паденорм был вынужден вступить в переговоры с воеводами. Из уважения к его храбрости гарнизону позволили выйти из города с честью, сохранив оружие. Большинство горожан остались в своих домах и вместе с окрестными латышами присягнули на верность русскому царю.

Все двадцать четыре дня, пока шла осада Нейгауза, в 30 верстах от города, за болотами и Двиной стоял лагерем сильный отряд магистра Фирстенберга и епископа Дерптского в 3000 человек. Раскинув шатры, рыцари неторопливо совещались, как бы им пособить осажденным, и наконец порешили, что, поскольку в орденской казне нет денег и, следовательно, не на что нанять наемников, то и помочь Нейгаузу они ничем не могут. При этом отсутствие денег на солдат удачи не мешало рыцарям ежедневно пировать в своих шатрах. Когда же они узнали о падении Нейгауза, то свернули свой лагерь и, спалив городок Киремпе, в котором хранились припасы для войска, поспешно отступили: магистр повел свой отряд к Ревелю, епископ — в Дерпт.

Не захотели помочь Нейгаузу и в Дерпте, где собрались депутаты от ливонских городов. Бургомистры и ратманы перебирали все возможные варианты, но нигде не видели силы, способной защитить Ливонию от царя. Надежда на германского императора исчезла: Карл V к тому времени уже оставил всякие помыслы о земном и удалился в монастырь Святого Юста, где вовсю репетировал свои собственные похороны, а его преемник, император Фердинанд, был занят домашними раздорами и войной с турками. О том же, чтобы самим вооружиться и хотя бы попытаться как-то отстоять свое отечество, депутаты даже и не думали. Одни предлагали обратиться за помощью к Швеции, другие к Дании, третьи к Польше. Один только дерптский бургомистр Антоний Пиль, человек, по словам современника, благочестивый и честный, со слезами на глазах уговаривал собравшихся не жертвовать ради собственного спасения независимостью родины. Он говорил: «Всего лучше и благоразумнее будет, если мы принесем все наше достояние на пользу земли нашей, — все продадим и на эти средства наймем войско и пойдем против неприятеля. Если мы на это решимся, то заслужим имя честных и храбрых людей». Однако этот отчаянный призыв ливонского Минина ни в ком не возбудил ни сочувствия ни патриотизма.

А основная московская рать под командой Петра Шуйского, Василия Серебряного и Андрея Курбского  тем временем гналась за отступающими отрядами магистра и дерптского епископа. Последнего настигли в 30 верстах от Дерпта, разбили, взяли в плен его помощников и захватили весь обоз. Магистр попробовал было закрепиться близ Валка, но московские воеводы послали часть войск в обход его позиции, и Фирстенберг побежал дальше к Вендену, теряя по дороге людей и лошадей. Арьергард его отряда был истреблен, причем в плен едва не попал Кетлер, под которым пала лошадь.

Дерптская земля была брошена на произвол судьбы. Епископ с остатками своего отряда заперся в городе. Русское войско разбило лагерь под стенами, а татарские всадники принялись разорять окрестности — местных, как и в прошлый раз, щадили, а к немцам были безжалостны: у мужчин отсекали руки, женщинам отрезали сосцы и вырывали ноздри. Князь Петр Шуйский даже и не пытался это всё остановить. Наоборот, он предложил епископу сдаться, грозя в противном случае гибелью всем жителям Дерпта, и для убедительности в целях устрашения прислал в город искалеченных немцев и немок. Для пущего страха он распустил слух, что его рать насчитывает 300 000 человек, хоть, на самом деле в ней было 30 000 русской и татарской конницы и 12 000 стрельцов. Но епископ, несмотря ни на что, ответил отказом — он всё ещё надеялся отсидеться за крепкими стенами до подхода войск ордена. Русские меж тем взяли Киренпе, Куруслав и замок Дербек при впадении реки Эмбахи в Чудское озеро. Замок казаки захватили врасплох, повязав там всех перепившихся солдат гарнизона и бургграфа Гельмута. Протрезвевший Гельмут оказался парнем разговорчивым и весьма подробно поведал россиянам о слабых местах в укреплениях Дерпта и о существующих там неурядицах.

Силы осажденных в Дерпте, и без того невеликие, подрывались старыми распрями между католиками и лютеранами. Последние даже самовольно заперли Дерптский собор, запретив служить обедню, и грозили ослушникам казнями. Католики в ответ кричали, что бедствие постигло Ливонию за отпадение от веры отцов и что отщепенцы в своем ослеплении отвергают последнюю надежду на спасение — молитву. При появлении русских храбрость оставила как католиков, так  и лютеран. В один из дней дворяне-лютеране изъявили готовность сделать вылазку, но когда им отперли городские ворота, они, вместо нападения на русский лагерь, всей толпой поворотили на рижскую дорогу и бесследно растворились в предрассветном тумане. Оставшиеся в городе дворяне-католики выезжали на площадь и требовали от жителей сохранять бодрость духа, но это уже мало кого вдохновляло.

В начале июля главные силы русской армии сосредоточились возле Дерпта у ворот Святого Андрея. Шесть дней шел штурм. Осажденные делали отчаянные вылазки, но их каждый раз вбивали обратно в город с большими для них потерями. Постепенно россияне окружили весь город турами, а под крепостные стены подвели подкопы с минами. Пользуясь тем, что 12 и 13 июля стоял густой туман, мешавший осажденным противодействовать осадным работам, русские возвели такой высокий вал, что с него можно было стрелять по городу через стены, и немедленно открыли безостановочную пальбу. Канонада продолжалась и день и ночь, ядра сыпались на крыши, и рухнувшая кровля давила укрывшихся в домах горожан. Гром стоял такой, что, по словам очевидца, два человека, стоя рядом, не могли расслышать друг друга.

13 июля Шуйский еще раз предложил епископу сдать город. Обстрел, меж  тем, не ослабевал ни на минуту, и многие горожане пали духом. Кроме всего прочего, в город пробрался гонец с письмом от магистра Фирстенберга, но в нем не содержалось ничего утешительного. Магистр писал: «Я бы очень желал оказать городу помощь, но изо всех сведений мне известно, что у неприятеля большая сила в поле, и потому я не в состоянии вступить с ним в ближайшее время в битву. Мне остается усердно молиться за вас Богу и помышлять денно и нощно об умножении своего войска». Письмо это было зачитано епископом на собрании дерптских ратманов. По окончании чтения раздался общий крик: «Надо сдаваться!».

В полдень 15 июля к Шуйскому отправились парламентеры толковать об условиях сдачи. Шуйский поклялся, что никого не будет принуждать присягать царю: всем дается добрая воля — жить в Дерпте или покинуть его. Епископ просил воеводу оставить в его владении епископские земли, монастыри и дом в Дерпте. Ратманы просили сохранить лютеранство и оставить городской совет в прежнем виде. Горожане беспокоились, чтобы у них не отняли древние права и привилегии, и хлопотали о свободе их домов от постоя. Шуйский подтвердил все свои прежние обещания и согласился на все новые просьбы.

18 июля Дерпт сдался. Во избежание насилий и беспорядков Шуйский запретил своим ратникам входить в город, пока оттуда не уйдут все желающие, даже выставил у городских ворот караульных. Вслед за этим он занял замок. Его воины разместились только в тех домах, хозяева которых покинули город. Шуйский показал, что умеет держать слово: нескольких всё же пойманных мародеров велено было принародно бить палками. По его поручению дворяне и дети боярские постоянно разъезжали по улицам и спрашивали жителей, не обижают ли их ратные люди. Впрочем, ратникам и без грабежа хватило, чем поживиться. В покинутых домах оставалось много всякого добра, в некоторых из них умельцы отыскали клады бежавших хозяев, — только в одном таком тайнике лежало 80 000 талеров. Ливонский историк говорит, что если бы дерптцы в свое время не пожадничали, то этого добра, которое все равно попало врагам, хватило бы, чтобы сполна заплатить требуемую дань да еще нанять большое войско для войны с Москвой. Вышло так, что раньше ливонцы говорили, что лучше дать сто талеров на войну, чем отдать хоть один московитам, а в итоге и на войну ничего не дали, и потеряли гораздо больше, чем у них просил царь.

Покинувших город беженцев сопровождал московский отряд. По пути конвою пришлось отогнать татар, которые хотели захватить безоружных дерптцев в рабство. Беженцев доставили на границу целыми и невредимыми, сохранив им их имущество, после чего их ограбили свои же рыцари из войска магистра.

Нерешительность Фирстенберга в оказании помощи Дерпту вызвала крайнее недовольство среди рыцарей. Под их нажимом престарелый глава Ордена объявил, что слагает с себя достоинство магистра. Знаки магистерской власти принял Готгард Кетлер. Кетлер был храбрый воин, однако его личное мужество оказалось не в состоянии воодушевить рыцарское войско. При известии о сдаче Дерпта — «лучшего и приятнейшего города в стране после Риги и Ревеля» — воинственность рыцарей испарилась, и все собрание разбежалось — одни поспешили укрыться в своих замках, другие вообще покинули Ливонию.

Русское войско из Дерпта разлилось во все стороны, без сопротивления забирая города. Отдельные отряды доходили до Ревеля. Легкие успехи настолько разбаловали воевод, что они допустили курьезную оплошность. Город Вейсенштейн стоял совсем пустой — все жители покинули его. Русские зашли в город, выкатили из погребов бочки, пропьянствовали несколько дней и ушли, не позаботившись даже оставить в крепости гарнизон. Когда же воеводы вспомнили о пустующем Вейсенштейне и подошли к нему снова, оказалось, что город занял отряд рыцарей под командованием Каспара фон Ольденбокена. Немцы дали отпор, и русским пришлось отойти. Зато Оберпален, Пиркель, Кавелехт, Лаис, Ринген были взяты безо всяких потерь – они просто открыли ворота, и их обитателей не тронули. Феллинская, Ревельская, Венденская и Шваненбургская области оказали сопротивление и подверглись опустошению. Русские сожгли посад Виттенштейна, разбили немецкие отряды близ Вендена и Шваненбурга. Всего же до октября под царскую руку попало 20 ливонских городов со всеми их волостями. Эстонцы и латыши везде охотно присягали московскому государю. Но важнейшие города Ливонии — Ревель и Рига — по-прежнему не желали признать власть «великого князя Лифляндского».

Увенчанные победами воеводы предстали перед царем в то время, когда он находился в Троице-Сергиевом монастыре. Иоанн вместе с ними слушал молебен, а затем поехал в Александровскую слободу, где из собственных рук пожаловал им богатые дары. Дворяне и дети боярские были пожалованы поместьями в завоеванных областях, дабы они охотнее воевали. В Дерпт поехал наместник князь Дмитрий Курлятев. Все условия договора, заключенного Шуйским с горожанами, свято соблюдались, за исключением одного — не трогать дерптского епископа. Епископ был вызван в Москву и назад уже не вернулся, получив от царя в пожизненное владение город с волостью.

Между тем магистр Кетлер, заложив один из орденских замков и взяв взаймы у рижских купцов, снарядил 10-тысячное войско, усиленное отрядом рижского архиепископа. С этими силами он выдвинулся к Рингену, где засели всего две-три сотни стрельцов под началом стрелецкого головы Русина Игнатьева. Игнатьев послал гонца за помощью и изготовился к обороне. Воеводы собирались долго, очень долго — больше пяти недель; все это время гарнизон мужественно защищал крепость. Наконец, истратив последний фунт пороха, Игнатьев открыл ворота. Подоспевшие полки князя Репнина только и смогли, что окружить в окрестностях Рингена небольшой рыцарский отряд, которым предводительствовал брат Кетлера, Иоганн. Он не стал сопротивляться и сдался в плен с 260 рыцарями. Однако и сам Репнин не выдержал нападения магистра и отступил с потерями. Кетлеру открывалась дорога на Дерпт, но рыцари навоевались и ввиду наступающих холодов запросились на зимние квартиры. Сражения и осады уменьшили орденское войско до 6000 человек. Не решившись продолжать поход, Кетлер перебил всех пленных россиян, захваченных в Рингене, и оставил этот город, в который сразу же снова вошли русские.

В отместку за эту вылазку в январе 1559 года в Ливонию вновь ворвались московские полки, татары, черкесы и черемисы, под командованием воевод Семена Микулинского, Василия и Петра Серебряных, Ивана Шереметева, Михайлы Морозова и царевича Тохтамыша. Они прожгли в ливонской земле полосу длиной в 600 и шириной в 150 верст, спалили купеческие корабли под самой Ригой и с ходу вязли несколько городов, большинство которых жители заблаговременно покинули. Только в одном Шмильтене казакам пришлось разбивать стену ломами и жестоко резаться с неприятелем на улицах. Целый месяц московское войско опустошало страну, почти нигде не встречая сопротивления. Лишь под Тирзеном князь Василий Серебряный со своей дружиной обнаружил многочисленный отряд рыцарей, которые не стали отступать и вступили с ним в бой. Немцы были побиты наголову: их предводитель Фелькерзам и 400 рыцарей пали в сражении, канцлер рижского архиепископа и 30 знатнейших дворян попали в плен.

Ливонский современник самыми мрачными красками описывает состояние своей страны сразу после визита россиян; когда московская рать ушла, всюду валялось множество детских трупов, иные были воткнуты на заборы, члены разрубленных на части людей валялись по полям и дорогам. Вняв жалобам своих воевод на «измаильтянских варваров», Иван в 1559 году даже отозвал казанцев из Ливонии и в дальнейшем редко их там использовал.

Впрочем, «цивилизованные» ливонцы особой гуманностью тоже не отличались и творили не меньшие жестокости над русскими пленными и мирными переселенцами. Особенно прославился в этом смысле некий Шенкенберг, который именовал себя Ганнибалом. Он нападал главным образом на беззащитных московских колонистов и резал их всех без разбору — старых и малых, мужчин и женщин. В конце концов, его банду окружили и уничтожили, а самого новоявленного Ганнибала отвезли в Псков и повесили на потеху толпе.

После зимнего похода московского войска соседи Ливонии — Дания, Швеция и Польша, наконец, вняли отчаянным просьбам ливонцев о помощи. Впрочем, и в этих странах никто воевать не захотел. Дело было отдано в руки дипломатов.

Первым в Москву приехало польское посольство. Царь снова предложил королю заключить вечный мир на условиях сохранения существующих границ, однако послы от имени Сигизмунда требовали Смоленска и вывода русских войск из Ливонии. Они бесцеремонно лгали, будто германский император отдал владения ордена под защиту их государя. Иоанн на это отвечал, что ливонцы — древние данники Москвы, а не Польши, и он всего лишь наказывает своих строптивых подданных за обманы, неверность, торговые вины и разорение православных церквей. В результате стороны только продлили старое перемирие до 1562 года.

Шведский король Густав I Ваза выказал на переговорах менее пыла — он писал царю, что, сам изведав на себе неверность и коварство ливонцев, хлопочет за них единственно из человеколюбия и уважения к императору, в чьи владения входит Орден, и предлагал свое посредничество при заключении мира. Иоанн в ответной грамоте, поблагодарив Густава за это предложение, писал: «Если не имеешь особенного желания вступаться в дела Ливонии, то нет тебе нужды писать к магистру: я сам найду способ образумить его».

Датчанам повезло чуть больше. Некогда часть Эстонии принадлежала Дании, потому король Кристиан II просил царя не тревожить его древнего владения, только на время порученного магистру. Датским послам тут же заметили, что Ливония — древнее достояние великих князей, ибо еще Ярослав основал здесь город Юрьев, что ныне зовется Дерптом, построил православные церкви и обложил всю ливонскую землю данью, а если король не знает сего, пусть читает летописи. Ныне, говорили бояре, царь вступился за православную веру, попираемую ливонцами, и исчисляли преступления лютеран: в Риге церковь Святого Николая отдали литовцам, в Дерпте одноименный храм обратили в конюшню и так далее. Тем не менее, царь согласился дать Ливонии шестимесячное перемирие, чтобы магистр имел время приехать в Москву сам или прислать послов бить челом о своих винах. Правда, этим облегчением Ливония была обязана не столько королю Кристиану, сколько хану Девлет-Гирею.

Поверив ложному известию, будто главные московские полки стоят на ливонской границе, крымский хан в ещё декабре 1558 года отправил своего сына Махмет-Гирея с ордой к Рязани, улану Махмету велел идти к Туле, а ногаям — к Кашире. Полчища крымцев уже было вступили в московские пределы, когда узнали, что в Белеве, Рязани и Туле стоят сильные московские рати под началом главных воевод. Махмет-Гирей в страхе повернул назад и переморил множество лошадей и людей в поспешном бегстве через степи. Ответом Москвы на этот набег и стал упомянутый ранее поход Данилы Адашева к берегам Крыма.