Субботин 4

Новое комиссионное следствие в Белокриницком монастыре
Когда следственная комиссия представила свои протоколы Крайзамту, сей последний не нашел в них ничего сомнительного и со всеми относящимися к оным документами препроводил в губернию. При этом с своей стороны Крайзамт доносил, что сам он относительно учреждения архиерейской кафедры у Липован остается при прежнем своем мнении, находя вопрос о липованском епископе имеющим тесную связь с важным вопросом о введении у Липован правильных метрических записей160.

Но в губернии иначе взглянули на действия крайскомиссара барона Кане; не остались довольны и распоряжениями самого Крайзамта. Что барон Кане произвел следствие неполно и небрежно, это губернскому начальству легко было усмотреть из самых комиссионных протоколов. Замечено, во-первых, что крайскомиссар никак не должен был ограничиваться одной только „общей декларацией“, подписанной старшинами липованских громад, где они свидетельствуют, что с прошением монастырского братства о даровании епископа Липованам согласны, не упоминая даже, имеют ли достаточные средства на постоянное содержание монастыря и епископа. Найдено потом, что и самые показания о монастырских имениях и капиталах представляют много сомнительного. Особенно невероятным и удивительным показалось, „как могли дать монастырю по 5,000 лев. сер., из своего отеческого наследства, иноки Павел Васильев и Алимпий Милорадов, о которых есть официальные сведения, что они дети простых людей белокриницкой громады, и что отец последнего имел пропитание от ручного заработка“. Поэтому из губернии последовало от 29-го декабря 1843 (10-го января 1844) года, новое предписание Крайзамту, чтобы следствие в Белокриницком монастыре и липованских селениях произведено было вновь с большей полнотой и строгостью, – чтобы в точности дознано было, как велико число Липован в каждом селении, „как значительны их имущества, доходы с заработков и проч., и в состоянии ли они содержать монастырь и епископа“; также относительно суммы в 10,000 левов серебром чтобы сделано было самое тщательное исследование, имеют ли и откуда могут иметь ее иноки Павел и Алимпий161.

Согласно предписанию губернии, Крайзамт, 7-го (26-го) января 1844 г., сделал распоряжение, чтобы тот же барон Кане опять ехал в Белую-Криницу для произведения нового комиссионного следствия. Комиссия эта занималась следствием в течении пяти дней (5–10 февраля) с строгим соблюдением всех формальностей.

Это новое следствие, несмотря на всю формальную строгость делопроизводства, было уже не так страшно для белокриницкого братства, как бывшее перед ним: теперь собственный, личный интерес должен был заставить барона-крайскомиссара, при отобрании показаний от липованских громад и монастырских жителей, всячески им потворствовать, чтобы не впасть в противоречие со своими прежними протоколами. Однако же и эта комиссия представляла немало неприятного для учредителей старообрядческого архиерейства: неприятно было и то, что губернское начальство, несмотря на Рекурс, на императорскую „сигнатуру“ и на все успехи Павла и Алимпия в Вене, не хочет, как теперь оказалось, изменить своих прежних неприязненных отношений к делу о липованском епископе; и то, что опять приходилось толковать с Липованами, которым уже очень прискучили комиссии; и то, наконец, что дело вообще затягивалось, что все прибывали новые и новые хлопоты. Прибыли хлопоты главным образом для Павла: ему предстояло немало труда, и именно над тем, чтобы заготовить для каждого липованского общества письменные ответы по вопросным пунктам, – ответы, которые должны были войти (и действительно вошли) в комиссионные протоколы. Заготовленные Павлом ответы примечательны собственно тем, что представляют образчик самой беззастенчивой лжи и редкого уменья „выдавать комарей за волов“, по его собственному выражению162.

В ответе на первый вопросный пункт – о средствах каждой липованской громады, средства эти расписаны так, что Липоване оказывались живущими в полном довольстве и имеющими возможность щедро жертвовать на содержание монастыря и епископа. Но хотят ли они жертвовать, и если хотят, то сколько именно? Таковы были два новые вопросные пункта, на которые следовало ответить. Приготовить ответ на эти, так прямо поставленные вопросы Павлу было нелегко. Он постоянно уверял Липован, что на содержание епископа им не придется жертвовать ни единого крейцера; но сказать откровенно в показании, что на этот предмет они действительно ничего давать не будут, значило бы повредить делу в глазах правительства. А написать. что они обязуются доставлять известную сумму на содержание монастыря и епископа, было неудобно в том отношении, что такой ответ прямо противоречил бы его прежним уверениям и подписаться под ним липованские депутаты не согласились бы. Павел ответил так, что не было сказано ни да, ни нет, но вместе говорилось и то и другое:

„На вопрос: хочет ли громада обязаться на содержание монастыря и священства? мы (старшины) отвечаем от имени громады, что в теперешнее время таковая обязанность не есть нужна, потому что иноки нашего монастыря, в прошении поданном его величеству о учреждении святителя, существовании монастыря и утверждении Устава, сами обязались содержать святителя и монастырь собственным коштом. А что они в состоянии действительно своим имением выполнить оное (обязательство), о сем явствует из актов, сделанных (прежней) крайзамтской комиссией. Но, дабы удовлетворить правительство, мы приемлем на свою обязанность содержание духовного святителя нашего закона и нашего монастыря, в том случае, если нужно будет, по нашему состоянию и возможности“.

Затем вот что отвечено на другой вопрос, – о сумме, какую согласны жертвовать белокриницкие Липоване на содержание епископа:

„Братство монастыря, как сказано, обязалось содержать собственным коштом святителя, по положению монастырского Устава: потому мы полагаем, что теперь не нужно количество суммы действительно обозначать, как монастырь еще в состоянии это выполнить; но правительство тем должно довольно остаться, что мы всегда готовы давать без принуждения, что только будет нужно. А что мы действительно в возможности к выполнению нашего обещания, доказывает обстоятельство нашего имения и промысла“.

Последний вопросный пункт, касался ведения метрик. Ответ на этот щекотливый вопрос сведен был к следующему заключению: „необходимо нужно дабы его величество желание наше о учреждении святителя нашего закона удовлетворил: тогда бы к провождению предписанных метрических книг не было никакого препятствия; когда бы имели священников нашего закона, тогда бы для каждого соления установленный священник обязан был, по предписанию правительства, метрические книги вести163.

Но верх бесстыдства в сплетении всякого рода лжи составляют показания двух пресловутых иноков Павла и Алимпия о 10,000 левов, якобы пожертвованных ими Белокриницкому монастырю. Вот какую сказку сочинил о себе инок Павел, биография которого уже известна читателям:

«Я называюся Павел Васильев, сын Василия Федотова, родился в Молдавии, в Баташанах; около 40 лет: старогреческого закона. По смерти отца моею, 1818 года, пришел в Буковину, поступил в Белокриницкий монастырь иноком, в котором по сие время живу. Отец мой, покойный Василий Федотов (так как по нашему закону из имя отца мое имя происходит), родился в Белой-Кринице и был здешний подданный164, и уже более 40 лет как отсель перешел в Молдавию, там женился и занимался торговым промыслом, и в 1818 году номер. Таких, здесь рожденных и в Молдавии значительною торговлей занимающихся Липованов, и теперь есть очень много. О том, имею ли действительно имение, прошу спросить здешнюю громаду, которая моего покойного отца и его имение совершенно знает и может подтвердить, что я действительно от оного 5,000 левов серебром в наследство получил, и эту сумму 13-го сентября 1843 года здешнему липованскому монастырю подарил, будучи членом сего монастыря“165.

Показание Алимпия отличалось еще большей наглостью, – он утверждал, что отец его, Савва Милорадов, умерший в 1837 году в Бессарабии, оставил ему в наследство даже 8,500 левов серебром, на что впрочем письменных документов у него – Алимпия Милорадова не имеется; а в подтверждение того, что он действительно получил в наследство деньги, из которых пожертвовал монастырю 5,000 левов, ссылался также на свидетельство местных Липован166.

34. Хлопоты Павла и Алимпия во Львове и в Вене; окончательное решение их дела
Все, очевидно лживые, показания написанные Павлом барон Кане принял за несомненно достоверные и внес в свои протоколы. Новое комиссионное следствие кончилось, таким образом, весьма благоприятно для учредителей старообрядческого архиерейства в Белой-Кринице. Теперь они ясно видели, что повредить им губерния не может, что дело их с формальной стороны не представляет уже ничего сомнительного в тех пунктах, относительно которых, и только ради формы, предписало было из Вены навести нужные справки. Поэтому они стали вести себя в отношении к губернии с особенной смелостью и самоуверенностью. Как только следственная комиссия заключила свои занятия и протоколы ее были отосланы во Львов, туда же отправились депутаты Белокриницкого монастыря Павел и Алимпий. Они подали „высокославной губернии“ просьбу, чтобы она „по крайней мере теперь вошла в надлежащее рассмотрение крайнейших духовных нужд липованских громад и желание их (относительно монастыря и епископа) удовлетворила“167. Но губернское начальство, на основании верных, хотя не официальных сведений, будучи убеждено в фальшивости всего затеянного в Белой-Кринице дела и хорошо зная о самозванстве самих белокриницких депутатов, не хотело иметь и сношения с этими заграничными выходцами, так нагло выдающими себя за природных Липован: никакого ответа на их просьбу из губернии не последовало.

Между тем, находясь во Львове, Павел и Алимпий успели узнать, что дело их, со всеми документами, Рекурсом, Уставом и пр. отправлено губернией в гоф-канцелярию168, и потому нашли нужным сами отправиться в Вену. Здесь, с помощью своего адвоката, они составили „промеморию“ о своем деле и подали ее в императорскую гоф-канцелярию.

Спустя немного времени после этого, из губернии прислан был в гоф-канцелярию новый отзыв по делу о липованском монастыре и епископе. Губерния, наконец, нашла себя вынужденной сделать уступку, – дала мнение, что просьбу Липован о дозволении монастыря в Белой-Кринице можно уважить; но вместо просимого ими епископа полагала достаточным дозволить, чтобы в монастыре имелись настоятель и священники. Получив известие об этом губернском определении, Павел и Алимпий, все еще жившие в Вене, подали на имя президента императорской гоф-канцелярии новую „промеморию“. Они объяснили, что настоятелей Белокриницкий монастырь имеет и имел издавна; но поставлять священников Липованам, в чем эти последние крайне нуждаются, настоятель монастыря не может, ибо право сие принадлежит только одним епископам. „Почему (писали они дальше) мы в обязанность себе поставляем настаивать, чтобы нам для посвящения потребных священников дозволено было иметь епископа“.

Просьбы Павла и Геронтия и теперь очень благосклонно приняты были в Вене их высокими покровителями. И так как из присланных губернией документов оказывалось, что относительно тех пунктов, по которым предписано было произвести справки, две следственные комиссии ничего сомнительного не нашли, то императорская гоф-канцелярия постановила, наконец, решить дело о липованском монастыре и епископе согласно прошению белокриницких депутатов. 6-го (18) сентября 1844 года император Фердинанд подписал декрет следующего содержания:

„По прошению липованской громады и староверческих иноков Белой-Криницы,

„а) всемилостивейше дозволяется привезти из-за границы одно духовное лицо, именно архипастыря, или епископа, с тем, что он может преподавать находящимся в Белой-Кринице липованским инокам высшее посвящение и имеет еще поставить себе преемника, который также должен будет поставлять священников, равно как избрать и посвятить преемника себе. Однако же имеющее теперь прибыть из-за границы духовное лицо обязуется прежде вступления в должность, чрез посредство губернии сообщить гоф-канцелярии о своем имени, чтобы можно было дипломатическим путем собрать о нем сведения и удостовериться, что никаких сомнений относительно его не существует.

,,А так как по правилам греко-восточного обряда высшее духовенство может быть производимо только из монахов, то его величество

„б) всемилостивейше соизволяет дальнейшее существование издавна находящегося в Белой-Кринице монастыря утвердить169.

В первом из этих пунктов, который собственно и составляет законное (в отношении к государственной власти) основание существующей доселе в Белокриницком монастыре старообрядческой архиерейской кафедры, заслуживают особенного внимания два следующие обстоятельства: 1) епископу, которого дозволено привезти из-за границы, императорским декретом предоставлялось право рукополагать в священные степени собственно липованских иноков, находящихся в Белой-Кринице, то есть, по точному смыслу этих слов, не давалось ему права посвящать мирян, хотя бы они были Липоване и жили в Белой-Кринице, а также и самых иноков, если они по происхождению не Липоване и живут не в Белой-Кринице; 2) о личности епископа, который привезен будет из-за границы, предписывалось собрать дипломатическим путем сведения, не имеется ли относительно его каких-либо сомнений, то есть, в отправление своей должности у Липован, по смыслу этой статьи, мог он вступить тогда только, когда, по наведении точным справок, не окажется никаких относительно его сомнений. Условия, очевидно, стеснительные для белокриницких учредителей архиерейства. Павел, без сомнения, понимал это очень хорошо; но хлопотать об отмене этих стеснительных условий уже было невозможно, да и крайней надобности, по его мнению, не представлялось, так как, достигнув самого главного, получив дозволение иметь епископа в Белой-Кринице, он надеялся, при своей ловкости в делах подобного рода, с остальными затруднениями справиться легко...

О состоявшейся высочайшем решения по делу о липованском монастыре и епископе императорская гоф-канцелярия, указом от 17-го (29-го) сентября, сообщила для зависящих распоряжений губернии, причем с своей стороны предписывала иметь в виду, „что иноки и липованское общество обязались: а) монастырь и епископа содержать на собственные средства, не требуя от правительства никакой помощи, б) собственным коштом устроить в Белой-Кринице и содержать сельскую школу“; за исполнением этого последнего обязательства гоф-канцелярия предписывала губернскому начальству иметь особый надзор. О всех этих решениях и распоряжениях верховной власти губерния в свою очередь сообщила буковинскому Крайзамту, а сей последний официально уведомил депутатов Белокриницкого монастыря, иноков Павла Васильева и Алимпия Милорадова, присовокупляя, что им поставляется в обязанность, как только найден будет дозволенный епископ, донести о нем чрез посредство Крайзамта губернии с точным обозначением, где епископ сей в последнее время находился (mit genauer Angabe, wo sich derselbe zuletzt aufhielt), дабы можно было приступить к дальнейшим относительно его распоряжениям170. Тогда же Крайзамт препроводил в монастырь и возвращенный из Вены подлинный экземпляр Устава, для хранения при монастырских актах и для руководства“ (zur Aufbewahrung in den Kloster-Acten und zur Richtschnur).

Таким образом, четырехлетние, постоянные, можно сказать, неусыпные хлопоты Павла и его сотрудников, сопряженные со столькими трудами, опасностями и страхами, на которые потрачено столько отваги и смелости, сколько лжи и разных обманов, наконец, увенчались успехом. Предприятие, к которому Павел считал себя призванным свыше, составившее задачу и интерес всей его жизни, наполовину осуществилось. Этому успеху дела, как показывают изложенные выше обстоятельства, всего более способствовала вражда Австрийского правительства к России и православию: оно желало и надеялось причинить им вред чрез учреждение раскольнической архиерейской кафедры в пределах Австрии. Под влиянием этой вражды императорское австрийское правительство снисходительно смотрело на явную ложь и наглый обман в словах и действиях белокриницких искателей архиерейства, оказывало покровительство и внимание беглым из России раскольническим монахам, назвавшимся Липованами, и приняло этих самозванцев под свою защиту против справедливых возражений от губернского начальства, которое одно только и является здесь честно и на законном основании действующим, нерасположенным потворствовать дерзкому обману и незаконному предприятию, направленному против России и православия. Итак ложь и обман с одной стороны и ненависть к России и православию с другой – вот что положено в первую основу ныне существующей у раскольников иерархии, вот чем достигнут первый успех ее учредителей – дозволение от австрийского правительства открыть раскольническую архиерейскую кафедру в Белокриницком монастыре, с утверждением с дальнейшего существования этого незаконно устроенного Липованами монастыря. Та же ложь и тот же обман сопровождают и все почти дальнейшие действия учредителей Белокриницкого священства.

35. Приготовления инока Павла к поездке в Россию для совещаний с здешними раскольниками по делу об учреждении архиерейской кафедры в Белой-Кринице
В продолжение целых четырех лет, пока шли хлопоты пред Австрийским правительством о дозволении устроить в Белокриницком монастыре старообрядческую архиерейскую кафедру, Павел и Геронтий вели постоянные сношения по этому делу с влиятельными лицами российских старообрядческих обществ. К великому их огорчению, Громов, бывший главою предприятия, вскоре по отбытии их за границу умер. Но Павел и Геронтий смело рассчитывали, что умершего благодетеля заменят его наследники. Особенно же они рассчитывали на московских старообрядцев, среди которых, как им было известно, находилось немало горячих поборников старообрядческого архиерейства. Письменные сношения с Петербургом и Москвой совершенно утвердили в них эту уверенность. Оставшийся в живых брат Сергея Громова Федул, хотя не отличался особою ревностью по „древнему благочестию“, не отказался, однако же, помогать Белой-Кринице: от него присылались подаяния чрез брата Павлова – Алексея Великодворского, состоявшего на службе у Громовых. Московские благодетели также изъявили готовность помогать „трудящимся на пользу христианства“.

Но одними письменными сношениями ограничиться было нельзя. Как только дело об учреждении епископской кафедры в Белокриницком монастыре стало принимать серьезный оборот, Павел и Геронтий нашли нужным лично переговорить об нем с российскими старообрядцами, о всем подробно посоветоваться с ними и условиться.

В исходе 1841-го года, когда уже не только подано было прошение о епископе, но и представлен был правительству Устав со статьей „о водворении святителя“, сам Павел, в сопровождении Алимпия, отправился в Москву и Петербург.

К этому путешествию Павел приготовился тщательным обсуждением, на совещании с Геронтием и прочею братией, тех вопросов, о которых надлежало войти в беседу с российскими старообрядцами. Таких вопросов было собственно два – вопрос о материальных средствах на приведение Белокриницкого монастыря в приличное для епископии устройство, на всегдашнее обеспечение будущей архиерейской кафедры и на прочие необходимые расходы, другой – о способах приобретения и условиях приятия желаемого епископа. Особенную трудность представляло решение этого второго вопроса: здесь могло возникнуть немало недоумений и разногласий, которые требовалось предусмотреть, обсудить и решить заблаговременно общим советом. Правда, все затруднения были бы устранены сами собою, если б удалось найти одного из тех, якобы кроющихся где-то „древлеправославных“ епископов, никаким церковным новинам непричастных, в существование которых тогда еще искренно верили некоторые простодушные старообрядцы: о таком восстановителе старообрядческой иерархии, разумеется, никто из них и никаких „сумнений“ не имел бы. Такого именно „древлеправославного“ епископа и предположено было искать; но, как люди рассудительные и искушенные многими странствиями, Павел и Геронтий почитали делом весьма вероятным (если только не признавали уже за несомненное), что таких епископов или не найдется, или даже совсем не существует. Что же делать в таком случае? Откуда и как заимствоваться архиерейством, если древлеправославного епископа не обрящут? В этом вопросе и заключалась вся трудность; его-то решение и могло возбудить в старообрядческих обществах недоумения и разногласия, а затем и открытые раздоры, которые были бы роковым ударом для ново учрежденной иерархии. Вот почему и представлялось Павлу весьма нужным – этот именно вопрос теперь же подвергнуть тщательному обсуждению в старообрядческих обществах, теперь же решить общим советом. Для руководства российским старообрядцам в обсуждении столь важного вопроса Павел изложил письменно свои соображения о том, откуда и как заимствоваться архиерейством, если не найдется древлеправославного епископа. От имени всего белокриницкого братства написал он послание к московскому старообрядческому обществу171, которое намерен был представить лично московским и другим российским старообрядцам, вместе с списком помещенной в Уставе статьи: Предмет о водворении у нас своего святителя для необходимо нужного устроения церковных порядков. Послание должно было служить как бы дополнением к этой статье: его назначением было, по объяснению самого Павла, показать, „в чем состоит, сверх всего изображенного в Уставе, дальнейшее монастырское предположение о приобретении святителя“. Кроме того к Посланию были присоединены еще две статьи, посвященные решению некоторых частных, но весьма важных вопросов, имевших ближайшее отношение к главному: а) статья под заглавием: Изъяснение недоумений, чрез кого и когда на приходящих от ересей хиротонисанных лиц приходит благодать Духа Святого, и б) рассмотрение, Что есть всеобдержность, и что благословный случай. Все эти сочинения, в общей их совокупности, по мнению Павла, были вполне достаточны, чтобы служить руководством для российских старообрядцев к надлежащему, или правильнее – желаемому самим Павлом, решению вопроса о качествах и чиноприятии будущего старообрядческого епископа.

В чем же состояла сущность Павловых „соображений“ по вопросу – откуда и как заимствоваться желаемым для старообрядцев архиерейством? Высказывалось, во-первых, намерение отыскать „православного“, по раскольническим понятиям, архипастыря, т. е. не принявшего „Никоновских новопременений“, и если таковой обрящется, просить его, чтоб он или сам прибыл в монастырь Белокриницкий на малое время, для поставления в епископы кого-либо из природных старообрядцев, подобно тому, как Цареградский патриах Иеремия приезжал в Москву поставить из природных россиян патриарха Иова, или на самом месте, где будет обретен, нарочно поставил бы в епископы для старообрядцев кого-либо из таких же, как и сам, православных, хотя бы и не русского языка.

Куда же, по монастырскому предположению, Белокриницким послам надлежало направить стопы, чтобы отыскать такого „древлеправославного“ архипастыря? „Главным предметом (говорилось в „Послании“), по достоверному от путешественников известию, в полной нашей надежде предположено направление в Ливанские горы; а между тем не оставить, в мимошествии, собрать обстоятельные сведения и в тех пределах, где славянские племена, кои в древние века приняли христианскую веру от святых учителей Кирилла и Мефодия, иже обитают около Черной Горы, в Сербии, и в острове Корфе, где хранятся мощи святого Спиридония Тримифийского; аще ли надобность позовет, и еще в какие-либо края вселенныя, ныне нам ясно не предвидимые, а впоследствии пути послов наших, может быть, смотрением Божиим могущие открытися, якоже случися прежде времени не предведети и великому во пророцех Илии Фезвитянину хранимых Богом седми тысяч мужей, не преклоньших колена пред Ваалом“.

Дальше следовали соображения на тот, будто бы мало вероятный, случай – как поступить, если во всех указанных, известных старообрядцам и неизвестных еще, краях вселенной „древлеправославного“ архипастыря не обрящется: „если, паче всякого чаяния, послам нашим в уповаемых местах единоверного нам епископа изыскать невозможно будет, тогда сряду же и неопустительно предполагаем принять еще другие меры, – заимствоваться искомым источником (оставя духовенство неблаговолящей России) от иной христианской религии, от коей согласно правил достойна будет к принятию хиротония, то есть исключая только лишенных трехпогружательного крещения“. Таким образом, и относительно искомого епископа наконец выражалось тоже самое мнение, какого вообще держались старообрядцы поповщинского согласия относительно бегствующих священников, – что за неимением древлеправославного может быть принят епископ и от сущих в ереси, но в такой ереси, от которой приходящих священных лиц правила церковные дозволяют принимать в сущем их сане: епископов – епископами, священников – священниками, не требуя для них повторительного рукоположения.

Возражений против такого мнения трудно было ожидать со стороны людей, державшихся беглопоповства; но разногласия могли возникнуть по вопросу: каким чином нужно будет принять недревлеправославного епископа – третьим, или вторым? По-видимому, решение и этого вопроса не должно бы представлять затруднений, так как у поповцев он был уже решен относительно бегствующих от великороссийской церкви священников. Этих последних, на основании примера предков, положено принимать вторым чином, под миропомазание: так же, очевидно, следует принять и бегствующего епископа. Павел очень хорошо понимал, что это, на примере предков и на существующем обычае основанное, решение вопроса было бы действительно встречено общим согласием и сочувствием в среде старообрядцев; но он имел основательные причины желать, чтобы вопросу дано было иное решение. Епископа предполагается искать, „кроме неблаговолящей России“, в таких странах, где о русском старообрядчестве не имеют и понятия и всякие намеки о подчинении чиноприятиям от ереси могут быть встречены с крайним негодованием; да и речь идет о епископе, а не о каком-нибудь бегствующем, или попросту беглом попе: в сношениях с таким лицом вообще потребуется крайняя осторожность и уступчивость, дабы в противном случае не утратить навсегда и самую надежду на приобретение „давно искомого священного источника“. Такие и подобные соображения побудили Павла, соблюдая всевозможную осторожность, изложить мнение, что искомый не древлеправославный епископ должен быть из числа подлежащих приятию третьим чином, и только уже в том случае, если такого епископа не обрящется, можно будет принять подлежащего второму чину, но и сего последнего, на основании „смотрительных“ правил и „благословных случаев“, удобнее все-таки подвергнуть приятию третьим чином, только чрез проклятие ересей, а не вторым, не посредством миропомазания. Итак, он старался склонить старообрядцев именно к тому, чтобы принятие будущего епископа, по требованию обстоятельств, совершить третьим чином, к какой бы ереси оный епископ ни принадлежал, лишь бы только трехпогружательного был крещения, – и для этого-то собственно была написана Павлом упомянутая выше статья: Что есть всеобдержность и что благословный случай.

Впоследствии вот как сам Павел изложил „кратко“ свое мнение по вопросу о чиноприятии будущего епископа: „По нашему рассуждению, в принятии епископа (обойдя Россию) в других заграничных краях, если за каким-либо обстоятельством совершенно благочестивого невозможно будет изобрести, то безотлагательно надлежит заняться от инославных религий, от таких, кои подлежат третьему чину, без миропомазания; если же, паче всякого ожидания, и таковых не обрящем, тогда приимем от таких, кои только не превосходили бы меру новшеств великороссийских, по второму чину, под миропомазание. Если же от сих последних, иже второму чину подлежащих, убеждаемое к нам в епископы лицо, чтобы его под священническое миропомазание принимать, поступить к нам не согласится: тогда, с общего православных собора, не по всеобдержности, а только единственно благословного ради случая, невозбранно можно принять его и по третьему чину, без миропомазания. Ибо на всякие действия имеются в божественных книгах от святого писания достоверные засвидетельствования, коим мы истинно веруем: а потому если и действие согласно оным учинить, без сумнения свято быти предпочитаем“172.

36. Поездка Павла и Алимпия в Москву и Петербург в конце 1841 г.
Итак Павел и Алимпий отправились в Россию для совещания с влиятельными лицами здешних старообрядческих обществ по делу об учреждении архиерейской кафедры в Белой-Кринице, достаточно приготовившись к этим совещаниям, запасшись необходимыми для того материалами. В начале 1842 года они приехали в Москву.

Здесь между прихожанами Рогожского Кладбища, как мы видели, еще в 1832 году образовалась сильная партия, во главе которой находились богатые купцы Рахмановы, расположенная в пользу учреждения старообрядческой архиерейской кафедры, решительно заявившая об этом на общем собрании московских и иногородних поповцев, бывшем тогда на Рогожском Кладбище. Когда в Москву стали приходить известия о том, что Павел и Геронтий по поручению Громова затеяли в Белой-Кринице, московские ревнители старообрядческого архиерейства отнеслись к этим известиям с большим вниманием и сочувствием, а по смерти Громова изъявили готовность принять в их деле и ближайшее участие, особенно же самый горячий из этих ревнителей – Федор Рахманов, по своему тщеславию давно искавший возможности стать во главе подобного предприятия. Поэтому Павла и Алимпия, приехавших с подробными вестями и объяснениями по делу об учреждении архиерейской кафедры в Белокриницком монастыре, приняли в Москве очень радушно и внимательно. По случаю их приезда опять происходили на Рогожском Кладбище собрания для рассуждений о неотложной надобности – устроить старообрядческую епископию и для сего воспользоваться начатым в Белой-Кринице предприятием. На собрании, как десять лет тому назад, явились между прихожанами Рогожского Кладбища и противники старообрядческого архиерейства, видевшие в нем ненужное и небезопасное нововведение. Во главе их стоял теперь, пользовавшийся известностью в московском старообрядческом обществе, дворник из Рогожской Иван Александров Гусев. Это был человек довольно начитанный и умный, но до изуверства преданный расколу, даже проповедовавший беспоповское учение о мысленном антихристе: он потому особенно восставал и против учреждения полной старообрядческой иерархии, с епископом во главе, что почитал это делом невозможным во времена антихристова господства. Но возражения против старообрядческого архиерейства теперь не могли иметь большой силы, когда уже не только начато было у австрийского правительства дело об устроении в Белокриницком монастыре старообрядческой архиерейской кафедры, но, по уверению Павла и Алимпия, даже имелась надежда на скорое и успешное его окончание. На рогожских совещаниях, согласно желанию Рахмановых, было решено, что учреждение старообрядческой архиерейской кафедры за границей есть дело необходимо-нужное, и следует помогать ему всеми способами. Все предначертания относительно того, как именно устроить кафедру, изложенные в известной статье Устава: „о водворении епископа“, были одобрены; равным образом и соображения, раскрытые в Послании и добавочных к нему статьях, были признаны в главном их содержании вполне разумными: согласились, что прежде всего надлежит позаботиться об отыскании епископа из „древлеправославных“, а в том случае, если по тщательном изыскании таковой не обрящется, можно принять и из сущих в ереси. Но каким чином надлежит принять его? – об этом, как и опасался Павел, возникли прекословия. С его мнением, что епископа нужно будет принять непременно третьим чином, будь он даже из числа еретиков, подлежащих второму чину, согласились только весьма немногие из членов рогожского общества, – только лица довольно свободного (для раскольников) образа мыслей и особенные почитатели Павла; в большинстве же рогожские учители, как достойные потомки ревнителей перемазанства, высказались против Павлова предложения. Основываясь именно на примере предков, завещавших принимать бегствующих священников (а следственно и епископов) под миропомазание, они говорили: „если ныне попустится по третьему чину принять епископа, то уничтожится наше древлеблагочестивое, доныне неизменно влекущееся священство, и будет иное, новое и неблагочестивое“. Многие при этом высказывали и то еще мнение, что в настоящее время еретиков третьего чина уже вовсе и не имеется, что из существующих ныне инославных религий даже содержащие трехпогружательное крещение соответствуют еретикам второго чина, и приходящие от оных могут быть принимаемы только под миропомазание. И таким образом „на совете, на котором рассматриваемо было о епископе предложение (как свидетельствует сам Павел)173, члены московского благочестивого общества заключили: если невозможно будет отыскать совершенно благочестивого епископа, то одно остается средство, что от инословных религий, в коих имеется трехпогружательное крещение, можно принять епископа, но не иначе, как только под миропомазание“. Для Павла это противоречие его мнению, оказанное рогожскими богословами, было крайне неприятно, и потому, что этим оскорблялось его самолюбие, так как он был человек уверенный в непогрешимости своих мнений и возражения вообще принимал не равнодушно, и еще больше потому, что в этом настойчивом требовании „благочестивого московского общества“ – совершить над будущим епископом принятие по второму чину видел он семя немалых затруднений в будущем, когда нужно будет приступить к действительному чиноприятию искомого епископа. Поэтому он решился даже сделать попытку изменить состоявшееся на рогожском совете постановление, – составил и представил письменное против него возражение, которое, по обычаю раскольников, изложил в форме вопросов174. Здесь он требовал от московских учителей дать ему „не голословное, но от божественных писаний ответственное совосписание“, почему они находят невозможным в настоящее время приятие от ереси приходящих священных лиц по третьему чину. Имея в виду особенно выраженную некоторыми странную, по его понятиям, мысль, что в настоящее время есть только еретики первого и второго чина, он писал, между прочим: „вы полагаете только бессловесное отрицание, что якобы третьему чину подлежащих еретиков ныне нигде обрести невозможно, тогда как никто из благоразумных, в противность всемогущему Божию промыслу, не может отрицать в приобретении и самого настояще-благочестивого епископа, и уже кажется никто не отважится дерзнуть рещи, дабы всюду мог провидеть больше пророка Илии, когда и той в своем Израиле не увидал седми тысящ мужей, истинно Богу верующих! Или вы по какой другой причине отрицаете ныне быти третьему чину подлежащих еретиков? – в том не оставьте и нас, Господа ради, вашим основательным соответствием“... Предлагая свои вопросы на решение московским учителям, Павел просил их руководиться при этом не желанием „точию победы одоления“, но стремиться к тому, чтобы „духом кротости и единодушною о Христе любовию согласовать с обеих сторон к единой истине, якоже и обычай есть православным, по трудном расследовании изобретшим истину и познавшим волю Божию, яко голубям лобзатися и присно о Господе радоватися“. Ответить на вопросы Павла члены „благочестивого московского общества“ были не в состоянии; однако же и принять его мнение по вопросу о чиноприятии будущего епископа не изъявили согласия, а признали удобнейшим дождаться того времени, когда обретено будет самое лицо, подлежащее чиноприятию, и тогда, соображаясь с обстоятельствами, решить вопрос сей общесоборным рассуждением, как предлагал и сам Павел. Против этого Павел не нашел нужным делать еще возражения, в том уповании, что быть может впоследствии самые обстоятельства действительно укажут способ, как решить к общему удовольствию вопрос, возбудивший теперь недоумения и разногласия.

Относительно же средств на приведение Белокриницкого монастыря в надлежащее устройство и на обеспечение будущей епископии в собрании прихожан Рогожского Кладбища последовало решение, вполне согласное желаниям и ожиданиям Павла. Еще в 1832 году, по предложению Федора Рахманова, от лиц, сочувствовавших его тогдашним замыслам о раскольническом архиерействе, был сделан по подписке денежный сбор на необходимые расходы по сему делу, и подписная сумма простиралась, как говорили, до 2.000.000 руб., по тогдашнему, на ассигнации: этот капитал и решено было теперь, согласно его первоначальному назначению, употреблять по мере надобности на расходы, каких потребуют учреждение архиерейской кафедры в Белокриницком монастыре, и на обеспечение ее существования в будущем. Кроме того Рахмановы, теперь имевшие полное право считать себя стоящими во главе предприятия, изъявили готовность жертвовать для сей цели своими собственными капиталами. Вообще же, Павлу и Алимпию было объявлено, что средства на устроение и обеспечение епископской кафедры будут им доставлены в изобилии. При этом они не забыли испросить у московского общества пособие и на первоначальные хлопоты о епископе, также на текущие необходимые монастырские расходы175

Из Москвы Павел и Алимпий съездили в Петербург повидаться и посоветоваться с здешними благотворителями. Из этих благотворителей с особенным сочувствием отнесся к их предприятию богатый купец Я. М. Волков (пуговочник): он обещался не только жертвовать из своих капиталов на учреждение архиерейской кафедры, но, в случае успешного окончания дела, даже переселиться на жительство в Белокриницкий монастырь.