1. Павел Суровой Пепел Трои. Путь к Альба-Лонге

 Пепел Трои.Книга вторая. Путь к Альба-Лонге
 
 Пир в подземном чертоге Дидоны

 Ночь над Карфагеном опустилась не с тишиной, а с тяжелым, пряным дыханием африканской земли. В огромном банкетном зале царицы Дидоны горели сотни золотых светильников, бросая дрожащие блики на высокие полированные колонны из финикийского мрамора и тяжелые пурпурные завесы, привезенные из Тира. Воздух был густ от ароматов мирры, шафрана и жареного мяса, а над чашами с разбавленным висом висел глухой гул голосов.
Эней сидел по правую руку от Дидоны. Его плащ, заколотый золотой фибулой в виде дарданского льва, еще хранил запах соленой морской воды и гари сожженного Илиона. Вокруг него теснились уцелевшие троянцы — Ахат, Ахиват, старый Идоменей — люди, потерявшие родину, но спасшиеся на двадцати уцелевших кораблях посреди ярости Посейдона.
  Сама Дидона, царственная, облаченная в одежды цвета червонного золота, с диадемой на темных волосах, не сводила с троянского вождя глаз. В ее взгляде смешивались жгучее любопытство, восхищение и та глубокая, невысказанная меланхолия женщины, которая уже познала горечь утраты — ведь ее собственный муж Сихей был предательски убит братом Пигмалионом, заставив ее бежать на чужие берега и строить этот город с нуля.
— Ты молчишь, сын Венеры, — произнесла Дидона, и ее голос прозвучал в шуме пира мягко, словно шелест прибоя о карфагенский песок. — Мой народ слушал твои рассказы о падении Илиона, затаив дыхание. Но расскажи мне о другом. О том, что было после. Когда пепел Трои остыл, куда повел тебя рок? Какая буря забросила тебя к моим берегам?
Эней медленно поднял чашу, посмотрел на темное вино, в котором отражался свет факелов, и тяжело вздохнул. Его пальцы крепко сжали кубок. Воспоминания о море — холодном, безжалостном, полном чудовищ и гнева Юноны — обожгли его память острее любого клинка.
— О, царица, ты просишь меня возобновить неизлечимую боль, — тихо начал Эней, и за столом мгновенно воцарилась мертвая тишина; даже музыканты опустили кифары. — Рассказать, как троянское могущество и плачевное царство разрушили данайцы... И все же, если так велико твое желание узнать о наших скитаниях и последних бедах, я начну.
 
 Гнев небес и критские могилы

— Когда пламя Илиона скрылось за горизонтом, а наши корабли вышли в открытое Эгейское море, нам казалось, что худшее позади, — продолжал Эней, глядя куда-то сквозь золотые чаши и лица пирующих. — Ветра несли нас к берегам Фракии, где мы надеялись обрести новый дом. Мы начали возводить стены нового города — Энеиды. Но земля оказалась проклятой. Когда я попытался вырвать побеги кизила с холма, из корней закапала темная, черная кровь. То был голос несчастного Полидора, нашего сородича, убитого корыстным фракийским царем ради золота. Земля кричала на нас. Мы поняли: здесь нам нет покоя.
Дидона подалась вперед, ловя каждое его слово. Ее дыхание слегка участилось.
— Оракул Аполлона на Делосе велел нам искать «древнюю мать», — с горькой усмешкой продолжил троянский вождь. — И мы, в ослеплении, решили, что это Крит — родина нашего прародителя Тевкра. Мы высадились там, начали пахать землю, строить дома. Но боги не желали нам легкой судьбы. Внезапно нагрянула страшная чума: увядали посевы, чернело небо, и люди падали на улицах раньше, чем успевали произнести молитву. Ночь принесла мне видение: домашние боги-пенаты явились ко мне в серебряном сиянии луны и сказали: «Не здесь ваш удел. Аполлон ошибся лишь в географии памяти. Ищите Италию — древнюю землю энотров, откуда вышел Дардан».
Эней замолчал на мгновение, делая глоток вина. В зале было так тихо, что слышно было, как за высокими окнами воет ночной африканский ветер.

— И мы снова бросили якоря в пучину. Мы плыли сквозь штормы, мимо островов гарпий, где Келено прокляла нас за то, что мы сожгли их добычу, предсказав, что голод заставит нас грызть собственные столы. Мы миновали берега Лефкады, где грохотали скалы, и бросили якорь у берегов Бутрото, где встретили Андромаху, спасшуюся от страшной резни и ставшую женой Гелена, сына Приама. Там царил крошечный, призрачный кусочек старой Трои — искусственный Симуэнт, маленькие Скейские ворота... Но тень прошлого не могла стать нашим будущим. Гелен благословил нас и указал путь к берегам Авсонии.
— Но путь через бушующие воды не прощает ошибок, — тихо добавил Эней, опуская взгляд. — Мы потеряли моего отца, Анхиза. Он ушел от нас тихо, на сицилийском берегу, у подножия Эрикса, так и не увидев берегов обетованной земли. Я нес его прах в своем сердце через все штормы, пока Юнона не обрушила на наши кипящие кибитки последний, самый страшный удар. Шторм разбросал наши корабли, выбросив меня и моих уцелевших спутников на этот дивный, незнакомый берег... к твоим стенам, о царица.
 
Роковая искра в Карфагене

 Дидона молчала долго. В ее огромных темных глазах блестели слезы — не только от сострадания к чужой боли, но и от странного, непреодолимого трепета, который пронзил ее сердце с первой минуты появления этого гордого, израненного войной и морем чужеземца. Она видела в нем отражение собственной судьбы: оба они были беглецами, изгнанниками, потерявшими все ради призрачной надежды на будущее.
— Ты прошел через ад, Эней, сын Анхиза, — наконец произнесла она, и ее голос дрогнул от скрытой страсти. — Карфаген открывает тебе свои ворота не как гостю, а как равному. Мой город строит свои башни, но без твоего меча и твоей мудрости этот песчаный берег останется лишь убежищем. Останься с нами. Забудь на время о далеком Тибре и пророчествах.
Богиня Венера, мать Энея, наблюдавшая за этой сценой с вершины облака, коварно улыбалась. Она подослала своего сына Купидона, принявшего облик маленького царевича Аскания, чтобы тот нашептал царице любовь к троянскому герою. Яд страсти уже вливался в вены Дидоны.
Но где-то далеко на севере, за синими волнами Тирренского моря, уже поднимался грозный Юпитер, напоминая через посланника Меркурия о том, что Энею не суждено вечно сидеть у очага карфагенской царицы. Его судьба — основание Рима, чьи стены станут колыбелью мировой империи.
Эней чувствовал этот внутренний зов, но тепло карфагенского пира, медовый голос Дидоны и нежные касания ее рук постепенно затягивали его в сладкий плен забвения. Путь к Альба-Лонге ждал своего часа, но ночь принадлежала Карфагену.

 Пристань пророков и земля обетованная
 
 Выход в Тирренское море и пророчество Цирцеи
 
 Утро над Карфагеном

 Море в то утро было чернильно-синим, подернутым серой предрассветной дымкой. Эней стоял на корме своего флагмана, сжимая рукой резное поручень, холодный от морской соли. Он не оборачивался, но спиной чувствовал, как за его спиной вскипает горизонт. Карфаген — еще недавно обещавший покой, еще недавно казавшийся тихой гаванью после десятилетия скитаний — теперь превращался в мираж, опаленный багровым заревом.
Там, на высоком холме, Дидона велела сложить костер. Он знал это. В воздухе, густом от влаги, ему чудился тонкий, едва уловимый запах смолы, сухой древесины и… чего-то еще, что невозможно было назвать, но от чего внутри все сжималось в ледяной комок. Город, построенный сильной женщиной, чье сердце он разбил своим долгом, прощался с ним стоном тысяч глоток. Это был не шум порта, не суета торговцев, а протяжный, надрывный плач, доносившийся сквозь утренний туман.
Эней смотрел на тающий вдали силуэт африканского берега. Его лицо, высеченное ветрами и годами сражений, оставалось неподвижным, как маска, но в глубине глаз — тех глаз, что видели падение Трои и призраков предков — читалось не облегчение от начала пути, а тяжесть осознания. Он был заложником воли богов, человеком, который больше не принадлежал самому себе. Флагман плавно рассекал волны, унося его прочь от теплого, манящего уюта туда, где ждала неизвестность, омытая кровью и слезами. Паруса, надутые попутным ветром, казались крыльями огромной, раненой птицы, пытающейся взлететь над бездной.

 Он помнил её руки — горячие, властные, требовавшие любви. Теперь эти руки, должно быть, тянулись к небу, проклиная и его, и богов, и сам рок, заставивший Энея выбрать судьбу вместо женщины. Где-то там, позади, начинал гудеть огонь. Эней видел, как первый язык пламени взметнулся над гребнем холма, оранжевый шрам на теле еще не проснувшегося мира. Это был финал одной главы и начало другой, написанной не чернилами, а пеплом.
 
 Буря и берега Ээи

 Тирренское море недолго хранило спокойствие. К полудню небо, которое сулило ясный путь, внезапно потемнело, словно на него набросили тяжелый влажный полог. Юнона не забывала обид; её гнев, копившийся в высях Олимпа, обрушился на троянскую флотилию внезапно и яростно. Ветер, взревев, сбился с курса, волны, еще недавно покорно качавшие суда, вздыбились до небес, превращаясь в пенные стены.
Корабли метало, как щепки в руках безумного бога. Эней, отдавая краткие, рубленые команды, едва удерживался на палубе. Море требовало жертв, оно хотело поглотить остатки того, что когда-то было великим народом. В этом хаосе, где небо слилось с водой, а крики гребцов перекрывались гулом стихии, Эней отчетливо понял: их не пускают. Боги, наблюдающие за этой игрой, поставили перед ними заслон, который нельзя было преодолеть простой отвагой.

 Когда буря, истощив ярость, внезапно стихла, их вынесло к берегам, которые не значились ни на одной карте, знакомой гребцам. Остров Ээя встретил их удушливой тишиной. Воздух здесь был тяжелым, насыщенным пряным запахом гниющих трав и экзотических цветов, от которых кружилась голова. Берег был диким, почти неприступным; лес, подходивший вплотную к воде, казался живым существом. Деревья, переплетенные лианами, словно скрюченными пальцами, тянулись к кораблям, а из глубины чащи доносились звуки, от которых кровь стыла в жилах.
Это были не крики птиц и не шорохи зверей. Это были стоны. Глухие, человеческие стоны, в которых перемешались боль, ужас и… нечто звериное, вязкое. Цирцея, хозяйка этих мест, не ждала гостей, но её дыхание чувствовалось в каждом дуновении ветра. Эней сходил на берег первым, его рука не покидала рукояти меча. Вокруг, в густых зарослях, мелькали тени — существа, в чьих глазах, если присмотреться, еще теплилась искра человеческого разума, запертого в телах львов, кабанов и медведей. Зловещая красота острова, где магия была законом, а природа искажена волей волшебницы, давила на сознание. Они попали в ловушку, где самый опасный враг — это не клинок, а чаша с зельем, стирающая память и волю.
 
 Ночной разговор с призраком Палинура

 Ночь над островом Ээя опустилась не постепенно, а рухнула с небес черным, непроницаемым шатром, в котором даже звезды казались фальшивыми алмазами, прибитыми к бархатному куполу чужого неба. Лагерь троянцев был погружен в тревожное, беспокойное забытье. У костров, дотлевавших под тяжелыми лапами прибрежных пиний, воины метались во сне, терзаемые кошмарами, навеянными близостью владений коварной чародейки.
Эней не спал. Он сидел на опрокинутом мокром бочонке у самого уреза воды, глядя на то, как фосфоресцирующая пена лижет его сандалии. Тяжесть прожитого дня давила на плечи свинцовым грузом. Карфагенский пепел еще стоял перед глазами, а в ушах всё звучал надрывный крик Дидоны, смешанный с шепотом волн. Но не только воспоминания о земной страсти тревожили его душу. В этом затерянном уголке мира грань между миром живых и царством теней истончилась до прочности паутины.
Тихий плеск воды у скалистого выступа нарушил монотонный гул прибоя. Эней мгновенно подобрался, пальцы инстинктивно легли на рукоять меча, но холодное железо не могло защитить от того, что появилось из густеющего тумана.

 Из черной воды, клубившейся у кромки берега, поднялась призрачная фигура. Лицо пришельца было бледно, как морская соль, одежда струилась туманом, а вброд за ним тянулся тяжелый, неотвязный след сырости и забвения. Эней узнал его сразу, несмотря на искаженные черты и мертвенный свет, исходивший от бестелесного силуэта. Это был Палинур. Его верный, несгибаемый кормчий, который вел корабли через самые страшные штормы, но пал жертвой злого рока в темные воды у берегов Лукана, когда сон сморил его на посту по воле коварного сонного божества.
— Эней… — голос Палинура звучал не в ушах, а отдавался прямо в грудной клетке, холодея у самого сердца. — Сын Анхиза, великий вождь, чья дорога вымощена костями и божественной волей. Ты смотришь на берега Италии, но не видишь преграды, что стоит между тобой и землей обетованной.
Эней поднялся, чувствуя, как по спине пробегает мороз. Он шагнул вперед, забыв о страхе, движимый лишь горькой скорбью по товарищу.
— Палинур… Друг мой. Какая злая сила вырвала тебя из объятий сна и бросила на съедение морским чудовищам? Разве Аполлон не лгал мне, обещая, что ты невредимым приведешь флотилию к берегам Авзонии?

 Тень кормчего печально покачала головой, и в её глазах блеснули капли мертвой воды, похожие на слезы.
— Аполлон не лгал, Эней. Оракулы не лгут, они лишь исполняют замысел Мойр. То была цена за спасение всего твоего флота от ярости Нептуна. Один должен был пасть в пучину, чтобы остальные прошли. Но я пришел к тебе не за жалостью. Моя душа скитается здесь, на границе миров, неприкаянная, холодная и лишенная покоя. Воды не дают мне успокоения, Харон не пускает мою тень через Стикс, ибо мои кости не преданы земле.
Палинур протянул полупрозрачную руку в сторону материка, туда, где за грядой темных холмов угадывался изгиб искомой земли.
— Умоляю тебя, о вождь! Ради памяти о совместных битвах, ради седого старика Анхиза и твоего сына Аскания, заклинаю: когда корабли причалят к мысу Лукан, найди моё тело, омой его слезами, устрой погребальный костер и засыпь землей мои останки. Или брось меня в воды Велнского озера, но дай мне успокоение! Иначе я так и останусь здесь, запертый между жизнью и смертью, а твой путь к Лацию будет вечно проклят тенями непогребенных.

 Эней тяжело вздохнул, склонив голову перед духом верного слуги.
— Клянусь тебе, Палинур, — произнес он твердо, чеканно выговаривая каждое слово, чтобы оно запечатлелось в вечности. — Клянусь богами Олимпа и пенатами нашего разрушенного дома: мы найдем твое тело у мыса Лукан, и погребальный огонь вознесет твою душу к тихим полям Элизиума. Ты обретешь покой, которого заслужил.
Призрак медленно улыбнулся, и эта улыбка была светлой и горькой одновременно. Его фигура начала растворяться, тая в предрассветном тумане, поднимающемся над островом Ээя.
— Скоро, Эней… — прошелестел уходящий голос, затихая вместе с последним вздохом ночного ветра. — Скоро ты увидишь великую реку и белую свинью с тридцатью поросятами. Земля ждет тебя.
Эней остался стоять один на берегу. Сердце его колотилось в груди с удвоенной силой. Предчувствие скорого, неизбежного столкновения с судьбой пронзило его насквозь. Дорога к Лацию сулила не просто новые земли, а битвы, кровь и великую жертву.
 
 Прохождение мимо вод Сирен и вход в устье Тибра

 Едва первые лучи солнца разорвали багровые тучи на востоке, троянский флот снялся с якорей. Остров Ээя остался позади, растворившись в утренней дымке вместе со своими стонущими тенями и зловещими чарами. Ветер дул в спину, туго надувая паруса, словно невидимая рука подталкивала корабли вперед, вырывая их из ловушки колдуньи.
Путь лежал мимо вод, где обитали Сирены — коварные девы с ликами прекрасных птиц, чьи голоса обладали властью останавливать время, заставляя мореплавателей забывать обо всем на свете ради сладкоголосой смерти. Когда флотилия приблизилась к белым скалам, о которые с грохотом разбивались волны, над морем поплыло пение. Оно звучало не снаружи, а рождалось в самой глубине сознания каждого гребца. Голоса обещали исцеление от всех ран, возвращение сожженной Трои, живых родителей, погибших друзей и вечный покой в объятиях забытых надежд.
Многие гребцы бросили весла, завороженно глядя на прибрежные утесы, усеянные побелевшими человеческими костями. Корабли начали опасно крениться, сбиваясь с курса. Но Эней, помня уроки прошлого и наставления мудрых пророков, первым выхватил из ножен тяжелый меч и закричал командным, звенящим голосом, прорезающим чары: — Держать весла! Не слушать демонов! Вперед, к нашей цели! Гребите, троянцы!

 Палинур — даже будучи бесплотной тенью — словно незримо коснулся руля флагмана, направляя нос судна в обход опасных рифов. Заглушая сладкое и смертоносное пение Сирен, зазвучали тяжелые удары бронзовых оковах о деревянные уключины, ритмичные крики запевал, яростный свист ветра. Флот прорвался сквозь заколдованные воды, оставив за кормой скалы смерти.
И тогда предсказания богов начали сбываться с неумолимой точностью.
Вода вокруг кораблей внезапно изменила свой цвет. Глубокая синева Тирренского моря сменилась густым, мутным, желтоватым оттенком. Мощное течение подхватило флагман, увлекая его в гигантскую воронку, где морская соль смешивалась со свежей, прохладной пресной водой великой реки.
Эней вышел на нос корабля, вглядываясь вперед сквозь слепящие лучи восходящего солнца. Перед ними лежал широкий, величественный разлив. Тибр — желтый, мощный, заросший по берегам вековым тростником, густыми ивами и темными дубравами — распахивал свои объятия навстречу пришельцам. Вода здесь бурлила силой, неся с собой ароматы плодородной земли, неведомых лесов и нетронутых равнин Италии.

 Утреннее солнце заливало золотым светом горизонт. На холмах, возвышавшихся вдали, уже угадывались очертания будущей вечной славы — Палатин, Авентин, Капитолий пока еще дремали под покровом диких лесов, ожидая того часа, когда на их вершинах зажгутся огни нового Рима. Эней прикоснулся рукой к деревянному борту, чувствуя, как дрожит корабль под напором великой реки. Скитания окончились. Началась битва за будущее.