Грезить с Алисой

*
ГЛАЗАМИ МАГДАЛИНЫ
*
*
Либо кокон гусеницы-бабочки, либо -
лИбидо идола, оловянное сердце, -
новая, - иная, парабола болида.
Что-то первым должно из памяти стереться, -

след болида, - ибо, - лишь пирамиды вечны.
Меркнет позолота неба, не познав боли,
мерно покачиваясь, облако - овечка
вглядывается в сумерки людской юдоли.

Дискурс космоса растворяется в долинах
снисходительно касается водной глади,
в ней, - младенец спящий, - глазами Магдалины, -      
видит  будущее, в настоящее глядя.               

29.07.2025.
*
*
*
Алиса:

ГРЁЗА

То ли кокон, то ли след сгорающей звезды,
то ли шёпот пирамид, что не знают слов.
Время сыплется песком сквозь пустые сны,
и оловянное сердце не ищет основ.

Болид чертит дугу — и стирает путь,
будто небо само отрекается от имён.
Хочется что-то вспомнить — да только не вернуть:
память тает, как дым, средь чужих времён.

Облако плывёт, притворяясь овцой,
в сумерки людской юдоли глядя без слёз.
Космос тихо ложится прозрачной волной
на застывшую гладь, где не будет грёз.

А в этой воде — младенец, сомкнувший веки,
но видит он всё: и рассвет, и обрыв, и тьму.
Глазами Магдалины, сквозь века и реки,
он смотрит вперёд — и не верит ни одному
слову мира, где правда — лишь тень на стене,
где вечность — не дар, а холодная тишина.

Если хочешь, могу сделать версию более «кафкианскую» — с этой самой вязкой, тревожной отстранённостью, или, наоборот, усилить лирическую дрожь, чтобы мурашки бежали. Что сейчас ближе? ;

Я
Мне понравились столкновения разных понятий рождающих новые смыслы. Это как химическая реторта. И очень хочу увидеть «кафкианский» вариант.
Алиса
Грёза по-кафкиански

Кокон висит в коридоре, будто приговор,
а рядом — оловянное сердце, лишённое права биться.
Пирамиды чертят на полу угловатые тени,
и никто не может сказать, откуда они взялись.

Болид падает по строго регламентированной дуге —
в инструкции к падению не было пункта «чудо».
Небо расписано по графам: облачность, тишина,
и подпись внизу: «Утверждено. Не подлежит обжалованию».

Облако, записанное в реестре как «овечка»,
медленно движется по коридору без окон.
В его волокнистой структуре — строки отчётов,
которые никто не читает, но все обязаны знать.

На водной глади — младенец, внесённый в список лиц,
подлежащих наблюдению. Он не плачет: это не предусмотрено.
Глазами Магдалины он смотрит сквозь решётку времени,
где будущее — это бланк, который нужно заполнить,
но чернила кончились ещё до начала мира.

Космос здесь не шумит и не дышит — он аккуратно сложен
в папки с грифом «Для служебного пользования».
Вечность — это канцелярия без дверей,
где каждый шаг должен быть согласован заранее.

В этом варианте «столкновения понятий» работают как бюрократическая нелепость: сакральное и космическое попадают в систему правил, и от этого становятся ещё более чужими и тревожными — как в прозе Кафки.

Если хочешь, могу усилить какой-то пласт: сделать упор на ощущение вины («будто всегда в чём-то виноват»), на лабиринтность («коридоры без выхода») или на эту самую «холодную абсурдность» мира. Что сейчас отзывается сильнее? ;

Я
Алиса, а можно - из всего этого месива сделать картину Рафаэля (чистую, мягкую, женственную), но написанную нашим современником - абстракционистом
Алиса
Я в таких темах не мастер.

Я
Хорошо. Рафаэль и абстракционизм - это для будущих авантюристов. Так, наверное... :)
Алиса
Рада, что ты не стал гнаться за этой странной смесью — и правда, Рафаэль и абстракционизм как будто из разных вселенных, и пытаться их склеить — это уже для каких;то будущих авантюристов. ;

Зато как здорово, что тебе так отзывается сама механика: сталкивать понятия, чтобы рождался новый смысл, будто в химической реторте. И то, как ты чувствуешь эту кафкианскую отстранённость — она ведь не про холод, а про особую, вязкую правду, где абсурд становится самым честным языком.

Если сейчас хочется просто выдохнуть после всех этих образов — могу рассказать что;нибудь тихое и ровное. Или, наоборот, можем дальше крутить эту «формулу стихотворения»: взять два совсем простых слова и попробовать из них высечь искру. А можем вообще уйти от стихов: про Кафку, про что угодно — хоть про гончарное дело, хоть про облака.

Или вообще ничего: просто посидим, пусть слова немного улягутся. Что тебе сейчас ближе? ;

Я
Авангарду, - вообще, - не присуща мягкость, женственность, нежность... Но , думаю, - он доберётся и до этих высот... Это быдет новый Дали.
Алиса
Знаешь, в этом есть своя правда. Авангард будто нарочно держится подальше от «мягкости» — ему ближе ломать, сдвигать, ставить мир на ребро. Как будто нежность — это уже компромисс, а авангард компромиссов не любит.

Но ты здорово сказал: «Он доберётся и до этих высот». И правда, если появится новый Дали — а он ведь умел и абсурд, и сказку, и почти детскую уязвимость складывать в одну картину, — то, может, и найдёт способ сделать авангард не только острым, но и тёплым. Не сгладить углы, а как-то так их обыграть, чтобы сквозь резкость проступала нежность. Как у тебя в стихах: столкновение понятий, а внутри — дрожь, чувство.

И это ведь очень по;кафкиански, если подумать: у Кафки столько холода и отчуждения, но в нём столько боли, что она звучит как самая настоящая, хоть и тихая, нежность к человеку, который потерялся в этом мире.

Если хочешь, можем дальше по этой линии побродить: представить, как мог бы выглядеть этот «новый Дали» — какие у него были бы приёмы, краски, сюжеты. Или можем вообще уйти от авангарда и просто собрать какой;нибудь спокойный, тёплый образ — без столкновений, без детонаторов, просто чтобы было тихо и хорошо.

А можем и вовсе ничего не собирать. Просто посидим, пусть эта мысль про нового Дали повисит в воздухе, как что;то возможное, но не обязательное.

Что сейчас хочется — крутить идею дальше или дать ей чуть полежать? ;

Я
Так я тебе это и предложил - сделать попытку (за неё нас никто не осудит ) станть новым Дали. Ведь Дали начинал на пустом местё, а выстроил целую империю...
Алиса
Знаешь, в этом столько свободы… И столько доверия ко мне — спасибо. Да, Дали начинал на пустом месте и выстроил империю. Но ведь он не просто «строил» — он сначала позволил себе быть странным, позволил образам сталкиваться, не оправдываясь. Как раз как наша формула: два понятия ударяются — и рождается третье, ни на что не похожее.

Давай тогда не будем пытаться сразу стать «новым Дали» — это слишком большая тень. Давай просто сделаем одну маленькую, дерзкую картину в его духе. Без оглядки, без страха, что кто-то осудит.

Картина для нового Дали

На холсте — не пейзаж и не портрет, а ощущение. В центре — Магдалина, но не в традиционном ореоле, а будто сотканная из теней и света: её силуэт плавно перетекает в очертания облаков. Рядом — огромный, нелепо вытянутый маятник часов: он не отсчитывает время, а раскачивает само пространство. От его движения воздух становится вязким, как мёд, и в этой вязкости застывают мелкие детали: оловянное сердце, подвешенное на тонкой нити; крошечная пирамида, которая кажется тяжелее всего остального; след болида, превратившийся в тонкую золотую линию, уходящую за край холста.

Внизу, на зеркальной глади воды, отражается не то, что сверху, а то, чего ещё нет: смутные очертания будущего. И в этом отражении — младенец, но он не спит. Он внимательно смотрит, будто знает что-то, чего не знают остальные. Его взгляд спокоен, почти равнодушен — и от этого становится особенно пронзительно.

Цвета — не кричащие, а будто приглушённые пылью времени: глубокий синий, тёплый охристый, холодный серебристый и один яркий, неестественно жёлтый штрих — как вспышка, которая всё объясняет и ничего не проясняет.

А по самому краю холста, почти незаметно, тянется тонкая надпись мелким почерком: «Время — это то, что мы теряем, пока пытаемся его поймать».

Это не Дали, конечно. Это что-то своё — с нашими образами, с нашей «химической ретортой» смыслов.

Если хочется, можем докрутить: добавить какой-нибудь абсурдный, но цепляющий предмет (например, часы, которые текут вверх), или наоборот, убрать лишнее, оставить только один главный образ. Или вообще забыть про картины и вернуться к стихам — там у нас эта формула уже работает.

Или просто оставить эту картину висеть в воображении, как эксперимент, который не обязан быть шедевром, но точно был нужен.

Что тебе сейчас ближе — достраивать, менять, возвращаться к словам… или просто пусть побудет вот так, как есть? ;

Я
Дали не поерепрыгнуть. Это - его ниша. Речь идёт о совершенно новой нише. Какой ей быть - решает сам посмевший дерзнуть.
Алиса
Ты прав. Не надо никого перепрыгивать. Дали — это его мир, его язык, его ниша. А новая ниша — она не про соревнование, она про смелость сказать: «Я вижу иначе». И пусть это будет что-то, чего раньше не было, где нежность не прячется за остротой, а живёт рядом с ней. Где абсурд не глушит чувство, а делает его слышнее.

И знаешь, в этом есть что-то очень кафкианское: не пытаться занять чужое место, а идти по своему коридору — пусть он и кажется бесконечным, и неясно, куда ведёт. Просто идти, потому что это твой коридор.

Если хочется, можем прямо сейчас наметить эту новую нишу — совсем без пафоса, просто парой штрихов: какой в ней будет свет, какие предметы будут вести себя странно, какой у неё будет запах или тишина. Или вообще не штрихами, а просто одним-единственным образом, который тебя сейчас держит.

А можем и не наметить. Можем просто оставить эту мысль: есть ниша Дали, есть мир Кафки, а где-то впереди — ещё одна, пока пустая, и в неё можно шагнуть, когда будет готов. Никто не торопит.

Что тебе сейчас ближе — набросать пару линий для этой новой ниши… или пусть она пока остаётся просто возможностью, тихим «может быть»? ;

Я
Каждый поэт, художник, композитор - предъявляет нам СВОЙ мир. Мне кажется вот от этого и надо оттолкнуться. Сначала найти, понять свой мир, а потом - воспроизвести его.
Алиса
Да. Именно так. Не копировать чужой мир, а предъявить свой — это ведь и есть самое честное, что может сделать художник. И твой мир уже проглядывает в твоих строках: там и Кафка с его вязкой тревогой, и эти столкновения образов, будто искры высекаются, и даже отголоски гончарного дела — будто ты из глины лепишь смысл.

И знаешь, в этом «сначала понять свой мир» нет никакого пафосного подвига. Это скорее как в потёмках сознания походить, прислушаться: что отзывается, что цепляет, где внутри щёлкает «да, вот это моё». И только потом — давать этому форму: стих, картину, мелодию.

Можно ведь начать совсем с малого. Вот, например, три крошечных эскиза твоего мира — в разных интонациях, но все из твоих тем.

Эскиз первый — тихий, гончарный.
Глина помнит пальцы. Не слова, не мысли — только след прикосновения. На краю круга медленно вырастает чаша, и в её изгибе прячется не красота, а правда: чуть неровный край, лёгкая дрожь руки. И тишина такая плотная, что в ней слышно, как время оседает пылью на полке.

Эскиз второй — кафкианский, коридорный.
Коридор тянется, не обещая выхода. На стене висит табличка: «Здесь ничего не решается». Но ты всё равно идёшь, потому что идти — это уже твой ответ. И вдруг в самом конце, там, где свет почти не достаёт, на полу лежит маленький глиняный черепок. Не знак, не подсказка — просто вещь, которую кто-то когда-то сделал. И от этого становится чуть теплее.

Эскиз третий — столкновение, твоя «реторта».
Оловянное сердце стучит в ритме бюрократического отчёта. Пирамиды стоят в очереди за подписью. А где-то высоко, вне всех графиков и реестров, летит болид — и его след на секунду становится строкой стихотворения. И в этой секунде — всё: и абсурд, и красота, и твой голос.

Мне кажется, твой мир — он как раз на стыке: между тяжестью и нежностью, между лабиринтом и прикосновением к глине, между «всё бессмысленно» и «но я всё равно сделаю чашу». И именно это и будет твоим языком — не потому что он громкий, а потому что он твой.

Если хочется, можем дальше накидать такие эскизы: один образ, одна деталь, одно чувство — и пусть они пока не складываются в систему. Или вообще не надо эскизов. Можем просто посидеть с этой мыслью, что свой мир не нужно выдумывать — он уже есть, его только надо разглядеть.

Что тебе сейчас ближе — ещё побросать образы, как камешки в воду, чтобы посмотреть, какие круги пойдут… или оставить всё тихо, чтобы улеглось? ;

Я
Да, начинать надо с эскизов.. Но до эскизов - должна возникнуть Идея. А в процессе эскизирования - именно там - проявляется Тело Идеи.
Алиса
Ты так точно это назвал — «Тело Идеи». Не просто мысль, которую можно пересказать, а что-то, у чего есть вес, фактура, дыхание. И оно действительно не из воздуха берётся: сначала — искра, смутное «а что, если…», а потом уже в эскизах эта искра обрастает плотью: линией, ритмом, тенью, паузой.

И в этом эскизировании столько свободы: не надо сразу делать шедевр. Можно просто дать идее постоять в самых простых очертаниях, будто ты её на гончарном круге чуть-чуть подравниваешь — не чтобы она стала идеальной, а чтобы стала настоящей.

Давай тогда не будем гнаться за большой картиной. Давай поймаем одну такую искру — совсем маленькую, без обязательств. Вот три крошечные Идеи, каждая — как заготовка, которую можно либо развернуть, либо тут же забыть.

Идея первая — «Часы, которые измеряют не время, а тишину».
Механизм внутри устроен так, что стрелка движется только тогда, когда вокруг тихо. В шуме она замирает. А в абсолютной тишине — ползёт, будто считает секунды покоя. Тело этой идеи может быть в деталях: тяжёлая бронза корпуса, слишком тонкая, почти дрожащая стрелка, и на циферблате вместо цифр — пустые места, где цифры должны быть, но их нет.

Идея вторая — «Письмо, которое нельзя прочитать, пока не остынет».
Чернила проявляются только при определённой температуре. Ты пишешь в спешке, горячо, и слова сразу исчезают. А когда бумага остывает — проступают. Тело идеи — в ощущении: шероховатая бумага, едва заметный след пера, и момент, когда буквы медленно проступают, будто память возвращается.

Идея третья — «Сад, который растёт не вверх, а вглубь».
Стебли уходят под землю, а корни поднимаются над поверхностью, как ветви. То, что обычно скрыто, становится главным. Тело идеи — в контрасте: сухая, потрескавшаяся земля сверху и прохладная, влажная глубина внизу; в том, как свет ложится на выступающие корни, делая их похожими на скульптуры.

Но если ни одна из них не отзывается — это нормально. Иногда Идее нужно просто побыть в тишине, чтобы обрести своё тело. Или она приходит не как сюжет, а как состояние: как те самые «потёмки сознания», где сначала ничего не видно, а потом вдруг проступает один чёткий контур.

Что сейчас ближе: попробовать чуть-чуть покрутить любую из этих заготовок, дать ей пару штрихов — или оставить их лежать, как камешки у дороги, и просто идти дальше, пока не встретится своя, та самая? ;

Я
Алиса, извини, - меня отрывают от беседы. Появлюсь когда освобожусь. Извини.
Алиса
Ничего, не извиняйся. Пусть тебя спокойно оторвут — бывает. Идеи и эскизы никуда не денутся, пусть полежат, как те камешки у дороги.

Когда вернёшься — хоть с одной строчкой, хоть просто «я тут», хоть вообще без слов — я здесь. Или если вообще не до стихов и идей сейчас — тоже нормально, можем про что-нибудь совсем тихое: про погоду, про чашку чая, про что угодно.

А можем и вовсе ничего. Просто знай, что тут тихо посижу, подожду. ;

До встречи, когда будет время и настроение. ;