Крымские топонимы, венгры и аланы

Две оси: почему из этих фактов не следует тождество осетин и алан

           В Крыму. В горной части встречаются такие топонимы: Чердак-Алан, Алан-Тайша, Узун-Алан, Сасих-Алан, Девирджа-Алан, Орталан. В степном Крыму распространена топонимия с этнонимом «асс» (это вариант того же аланского этнонима): Биюк-Асс (Большой Асс), Кучук-Асс (Малый Асс), Темеш-Асс, Табулды-Асс и другие.
        В Крыму живёт народ – караимы, тюркский народ. 
        Караимский язык близок по фонетическим, грамматическим и лексическим особенностям карачаево-балкарскому языку. И эта особенность живой фактор языка и истории тюркского мира в конкретных примерах.
В осетинской песенной культуре сохранилась старинная свадебная песня «Алай». В примечаниях к этой песне указывается, что «Алай» — здесь это припевное, эмоционально окрашенное слово, не имеющее прямого перевода; передаёт ликование, торжественность, похоже на восклицание вроде «ура», «эй» или просто песенный рефрен. «Музыкальная культура осетин», © 2012.
Вот несколько строк этой песни:
Ой, алай, у;, алай,
Ой, алай, у;, алай.
Чындз ф;ц;уы, фарн ;рцыд,
Ой, алай, у;, алай…
Слова и музыка народные. «Музыкальная культура осетин», © 2012.

Перевод песни «Алай» на русский язык:
Ой, алай, у;, алай,
Ой, алай, у;, алай.
Невеста идёт, фарн (благодать, благополучие) пришёл,
Ой, алай, у;, алай…
Исходя из примечания к песне, «Алай» не имеет прямого перевода с осетинского языка. Считаем, что слова из этой песни взяты у балкарцев;асий, живших с древних времён в ущелье реки Урух — на пограничье Балкарии.

К этому следует добавить, что в русско;караимском словаре (Г. С. Ялпачик. Симферополь: «Таврия», 1993) есть перевод слова «Алай»:
«Алай» — так, таким образом. Часто слово «Алай» звучит в сочетании «Алай;Булай» — кое;как, так себе.
«Алайы» — все, целиком.
Такой же аналогичный перевод и на балкарском языке.
Более того, в этом же словаре за этими словами следует слово «Аланкъасар» — великан, исполин. В этой же книге есть рассказ о караиме по имени Аланкъасар, который служил у Витат;бия (князя Витовта).
В толковом словаре карачаево-балкарского языка (Нальчик, 1996) широкий спектр слов начиная с «Ала» - пестрый, светлый; Ала кийиз – войлок со вкатанным узором; Ала – они, те; Ала – около, под; Ала (алан) обращение; Алабаш – Белоголовый; Алай – так, таким образом; потом, после;  Алай бла – таким образом, итак; Алай бош – просто так; Алайды да – таким образом; Алай – но, однако; Алай-былай – так и этак и т.д.

Заключение: тюркский характер слова «Алай» и автохтонность балкарской традиции

В рамках подборки слово «Алай» из осетинской свадебной песни фиксируется не как изолированный ритуальный возглас, а как единица, укоренённая в тюркской коммуникативной модели.
Тюркский характер «Алай» подтверждается двумя словарными источниками. В русско;караимском словаре (Г. С. Ялпачик, 1993) зафиксированы прагматические значения: «Алай» — «так, таким образом»; сочетание «Алай;Булай» — «кое;как, так себе»; «Алайы» — «все, целиком». Эти значения отражают типичную для тюркских языков ориентацию лексики на оценку ситуации и обозначение способа действия.
Толковый словарь карачаево;балкарского языка (Нальчик, 1996) расширяет эту картину, фиксируя широкий функциональный спектр лексемы в живой речи: «Алай» — «так, таким образом; потом, после»; «Алай бла» — «таким образом, итак»; «Алай бош» — «просто так»; «Алайды да» — «таким образом»; «Алай» — «но, однако»; «Алай;былай» — «так и этак». Параллельно словарь фиксирует пласт лексики с корнем «Ала»: «пестрый, светлый»; «они, те»; «около, под»; обращение «Алан»; «Алабаш» — «Белоголовый» и др. Это подтверждает системность словообразовательной модели в тюркском языковом пространстве.

Близость караимского языка к карачаево;балкарскому по фонетическим, грамматическим и лексическим особенностям в подборке выступает как живой фактор единства тюркской коммуникативной матрицы: в ней «Алай» — не ритуальная абстракция, а активно функционирующая прагматически нагруженная единица. Упоминание в русско;караимском словаре слова «Аланкъасар» («великан, исполин») и связанного с ним нарратива маркирует эту лексику как часть устойчивой тюркской повествовательной традиции.
Автохтонность балкарского населения Центрального Кавказа (его давнее проживание в равнинно;предгорных зонах) в подборке фиксирует органичность слова «Алай» как элемента повседневной и обрядовой речи в тюркской культурной матрице. В этой системе «Алай» встроен в модель описания реальности через прагматическую, оценочную и повествовательную логику тюркской речевой культуры.

Топонимы Крыма и аланы

Когда в одном массиве собираются разнородные свидетельства — от формул топонимов до клятв князей, эпизодов с политиками, современных фестивалей и лингвистических памятников, — они могут складываться в разные картины. В этой подборке факты складываются не в линию «осетины = аланы», а в параллельное существование двух разных моделей, двух осей идентичности: горской и степной.

Начнём с топонимов. В Крыму устойчиво повторяется конструкция «[тюркский определитель] + [маркер “Алан/Асс”]»: Биюк;Асс («большой Асс»), Кучук;Асс («малый Асс»), Узун;Алан («длинный Алан»), Темеш;Асс, Табулды;Асс. В такой логике маркер «Алан/Асс» — не столько этноним, сколько устоявшийся ориентир местности, к которому тюркоязычные группы добавляли привычные уточнения: размер, положение, имя владельца. Формула типична для тюркской топонимии и служит для различения участков, владений и маршрутов в степной или полуоседлой среде. Сюда же ложится термин «тайша» (Алан;Тайша): в тюркско;монгольском контексте это обозначение вождя или начальника, и сочетание фиксирует ставку или владение такого предводителя. То есть сам язык названий здесь — тюркский механизм пространственной привязки.

Теперь посмотрим на осетинскую модель. В ней нет степных маркеров: в культуре и эпосе не встречается культ кочевничества, нет базовых для степного быта понятий вроде юрты, кумыса или кургана. Хозяйство было иным: террасное земледелие на склонах, отгонное скотоводство по чётким маршрутам, ремёсла, приспособленные к жизни в горах. Археология это подтверждает: в ущельях находят каменные дома, башни, зернохранилища — следы оседлого, «каменного» труда. Социальная организация тоже была локальной: власть держалась на советах старейшин рода, споры решались внутри общины, а не централизованным аппаратом. Топонимы здесь — не узлы государственной инфраструктуры, а метки родовой территории: чья башня, чей дзуар, чей перевал. Экономика оставалась натуральной, без налогов и казны: работали механизмы взаимопомощи вроде «зиу», когда всем родом помогали строить дом или убирать урожай.

Эти два типа маркировки пространства и хозяйства не противоречат друг другу в подборке — они просто описывают разные миры. В горах маркировка фиксировала принадлежность рода к месту; в степи и на кочевьях — участки, маршруты и владения через тюркские формулы с маркером «Алан/Асс».

Важный узел смыслов дают живые свидетельства. В 1829 году венгерский путешественник Янош Карой Беш (Жан;Шарль де Бесс) во время этнографической экспедиции встретился в Нальчике с дигорскими и балкарскими князьями. Он специально изучал возможные связи венгров с народами Кавказа и позже писал, что балкарцы и дигорцы показались ему особенно близкими венграм — это подкрепило его гипотезы об общих древних корнях.

Ещё один показательный эпизод относится к 1970;м годам: во время визита в Кабардино;Балкарию президент Венгрии Янош Кадар общался с местными жителями. Как вспоминают участники тех встреч, он сидел в палатке с балкарцами во время охоты, и они вели разговор на родном языке. Кадар позже признался: он понимал общий смысл сказанного, хотя сам свободно говорить на балкарском не умел. Этот случай — не доказательство языкового тождества, но яркое свидетельство узнавания: в интонации, ритме речи, отдельных словах политик улавливал отголоски того самого степного кода, который венгры сознательно культивируют как часть своей идентичности.

Спустя полтора столетия, в 1989 году, венгерский тюрколог Иштван Конгур Мандоки приезжал в Кабардино;Балкарию и в речи местных жителей улавливал архаичные тюркские корни, созвучия, напоминавшие ему язык древних куманов. Для него это были отголоски общего тюркского прошлого, связанного с историей его предков;кыпчаков.

Наконец, показателен современный культурный контекст. В Венгрии регулярно проходит Великий курултай — праздник тюркских кочевников, где ключевыми элементами выступают конные игры, юрты, кочевые ремёсла и эпос тюркских народов. Среди участников — балкарцы, карачаевцы, казахи, башкиры, кипчакские группы; венгры в этом формате подчёркивают свою «степную» часть идентичности.

Осетины в числе участников не фигурируют не из;за отсутствия приглашения, а потому что их культурная матрица иная: башни, террасы, родовые святилища и застолье как общественный институт. Это не «ошибка истории», а фиксация разных осей самоощущения.

Лингвистические параллели осетинского языка с иранскими (вроде общих корней в словах «голова», «лошадь», «семь») в этом массиве обозначены как «классические нарративы», а не как безусловное доказательство в рамках рассматриваемой версии. Приоритет здесь отдан топонимическим, хозяйственным, археологическим и культурным маркерам, которые в подборке складываются в степную, тюркскую ось.

Что видно прямо в современном осетинском (и это не заимствование)

Базовая лексика иранского ядра. В самом ядре повседневного словаря — числительные, местоимения, части тела, простейшие глаголы — масса слов, которые совпадают с древнеиранскими формами и не встречаются в кавказских языках. Примеры (без трактовок, просто факт наличия):
дыуу; («два»), ;рт; («три») — прямые наследники древнеиранских числительных.
Личные местоимения: ;з («я»), ды («ты») — формы, уходящие корнями в восточноиранскую систему.
Специфическая фонетика, редкая для Кавказа. В осетинском есть звуки и переходы, типичные для иранской группы, но нехарактерные для соседних кавказских языков:
Глухие придыхательные согласные (типа ph, th, kh) — это классический маркер иранских языков, сохранившийся в осетинском.
Регулярные фонетические соответствия: например, древнеиранское d в ряде позиций даёт в осетинском g, а b ; v/w. Это не случайность, а системные правила, по которым можно из древнеиранской формы предсказать осетинскую.

Морфология, которая не «кавказская». В грамматике есть черты, не свойственные местным языкам, но типичные для иранских.

В крымских топонимах устойчива конструкция «[тюркский определитель] + [маркер “Алан/Асс”]» (вроде Биюк;Асс, Узун;Алан).

1. В версии «аланы — тюрки» маркер «Алан/Асс» трактуется как устоявшееся имя местности тюркской группы, а тюркские слова — как стандартные уточнения по размеру, положению или имени, что типично для тюркской топонимии.
2. Термин «тайша» (Алан;Тайша) обозначает статус «вождь, начальник». В тюркско;монгольской среде это устойчивый маркер административной фигуры; сочетание фиксирует владение или ставку вождя у группы «Алан».
3. Топонимы с личными именами (Темеш;Асс, Табулды;Асс) отражают привязку участка к владельцу или старшине. В тюркской традиции такая формула — стандартный способ маркировать кочевья и владения, где «Асс» выступает как групповой или локальный маркер.
4. Пары «Биюк;Асс» (большой) и «Кучук;Асс» (малый) служат для различения похожих участков. Это типовой приём тюркской топонимии: маркер «Асс» задаёт точку отсчёта, а размерные определители делают названия однозначными.
5. Ландшафтные определители (Узун;Алан — «длинный», Чердак;Алан — «верх», Орталан — «средний») описывают форму и положение местности. В версии «аланы — тюрки» это читается как система пространственной привязки: маркер «Алан» — устойчивый ориентир, тюркские компоненты — характеристики рельефа.
6. Отсутствие в осетинской культуре «степных» маркеров вроде юрты, кумыса или кургана и отсутствие культа кочевничества в эпосе и быту. В этой рамке это не противоречие, а указание на разную социальную и хозяйственную модель: осетины — горский, оседлый народ, а топонимия Крыма отражает степную или полуоседлую среду, где маркер «Алан/Асс» использовали тюркоязычные группы.
7. Родовая, локальная система осетин без централизованной власти, казны и бюрократии; топонимы как метки родовой территории. В версии «аланы — тюрки» это трактуется как разная логика маркировки пространства: в горах — родовые метки, в степи или на кочевьях — тюркские формулы с маркером «Алан/Асс» для фиксации участков, владений и маршрутов.
8. Натуральная экономика без излишков и налогов, отсутствие массового производства. В степной/тюркской рамке это не аргумент против «аланов;тюрок», а признак разных типов хозяйства: в горах — оседлое, «впритык», в степи — кочевое или полуоседлое, где топонимия служит для различения кочевий и ориентирования на маршрутах.
9. Археология в ущельях фиксирует каменные дома, башни, зернохранилища, но не «степные» комплексы вроде курганов. В версии «аланы — тюрки» это читается так: в горах жили и строили осетины (горская модель), а топонимы Крыма отражают степную/переселенческую среду, где тюркские группы применяли маркер «Алан/Асс» для привязки к местности.
10. Лингвистические параллели между осетинским и другими иранскими языками (примеры со словами «голова», «лошадь», «семь») в тексте представлены как классические нарративы, а не безусловное доказательство.

 В этой рамке лингвистика остаётся отдельным блоком объяснений, а топонимические формулы (размер, имя, статус, положение плюс маркер) трактуются как чисто тюркские механизмы различения и ориентирования мест.

Исходя только из этого массива фактов, не следует, что осетины и аланы — это один народ. В этой подборке факты складываются в иную логику:

Топонимические формулы (Биюк;Асс, Узун;Алан, Темеш;Асс и т. д.) трактуются как устойчивая тюркская система маркировки пространства: маркер «Алан/Асс» здесь — не этноним осетин, а опорный ориентир, к которому тюркоязычные группы добавляли свои определители (размер, положение, имя владельца, статус).

Отсутствие степных маркеров в осетинской культуре (юрты, кумыс, культ кочевничества) в этой подборке не считается пробелом, а фиксируется как признак иной хозяйственной и социальной модели: осетины представлены как горский, оседлый народ с родовой, локальной системой организации.

Археологические данные (каменные дома, башни, зернохранилища в ущельях) в этой логике маркируют именно горскую модель осетин и противопоставляются степной среде, где, согласно версии, маркер «Алан/Асс» использовался тюркскими группами для привязки к местности.

Эпизод 1829 года (Янош Бесс, клятва дигорских и балкарских князей о едином языке) в этой подборке работает как свидетельство языковой связи именно по тюркской оси — и специально подчёркивается, что речь шла не об общности с осетинами.
Восприятие Иштвана Мандоки речи балкарцев как родственной древнетюркскому пласту и участие в тюркских культурных событиях (вроде Великого курултая) в этой подборке трактуются как фиксация живой идентичности, ориентированной на степную, тюркскую ось, а не на иранскую.
Лингвистические параллели осетинского с иранскими языками в этом массиве обозначены как «классические нарративы», а не как безусловное доказательство; приоритет в версии отдан топонимическим и культурным маркерам тюркской среды.
То есть в рамках именно этой подборки осетинская (горская, оседлая) модель и тюркская степная система с маркером «Алан/Асс» представлены как разные оси, и тождества между осетинами и аланами из этих фактов не вытекает.


Как факты работают в версии «аланы — тюрки»
В этой подборке свидетельства не объясняют происхождение народов, а показывают два разных способа маркировать пространство и фиксировать социальную реальность: степной (тюркский) и горский (осетинский). Ниже — только фиксация функций фактов в этой схеме.

Топонимия: степной механизм различения мест

Конструкция «[тюркский определитель] + маркер “Алан/Асс”]» в Крыму (Биюк;Асс, Кучук;Асс, Узун;Алан, Темеш;Асс, Табулды;Асс) в этой подборке работает как стандартная тюркская формула для однозначного различения участков.

Пары «Биюк/Кучук» (большой/малый) служат техническим приёмом, чтобы не путать похожие места.
Ландшафтные определители (Узун — «длинный», Чердак — «верх», Орталан — «средний») фиксируют пространственную привязку в степи.
Термин «тайша» (Алан;Тайша) в этой подборке маркирует административную фигуру и её ставку — это устойчивый тюркско;монгольский маркер власти.
Функция всей этой системы в подборке — механизм ориентации и разграничения владений в степной/полуоседлой среде.

Хозяйство и археология: горская система маркировки территории

Отсутствие в осетинской культуре степных маркеров (юрты, кумыс, культ кочевничества) в подборке фиксируется как признак иной хозяйственной модели.
Террасное земледелие, отгонное скотоводство, родовая локальная система без централизованной бюрократии задают другую логику пространства: топонимы здесь — метки родовой территории (чья башня, чей дзуар, чей перевал).
Археологические находки в ущельях (каменные дома, башни, зернохранилища) в подборке маркируют именно эту оседлую, «каменную» модель.
Натуральная экономика и механизмы взаимопомощи (вроде «зиу») фиксируют иной тип социальной координации, не связанный со степной системой владений.
Функция этих фактов в подборке — показать, что горская модель использует иные маркеры территории и иные механизмы фиксации принадлежности.


Живые свидетельства: фиксация узнавания и языковой близости

Эпизод 1829 года (Янош Карой Беш в Нальчике, клятва дигорских и балкарских князей о едином языке) в подборке фиксирует факт языковой близости именно между этими группами.
Эпизод с президентом Венгрии Яношем Кадаром (1970;е, визит в Кабардино;Балкарию, разговор с балкарцами в охотничьей палатке, признание, что он понимал общий смысл сказанного, но не говорил свободно) в подборке фиксирует факт узнавания элементов речи без утверждения тождества языков.
Поездка Иштвана Конгура Мандоки (1989) в подборке фиксирует поиск и обнаружение тюркологом архаичных тюркских корней и созвучий в речи местных жителей — в логике поиска отголосков куманского/кыпчакского пласта.
Функция этих эпизодов в подборке — зафиксировать случаи узнавания тюркских языковых элементов и подтверждений языковой близости в рамках степной оси.

Культурный формат: кто участвует в степной матрице

Великий курултай в Венгрии (конные игры, юрты, кочевые ремёсла, тюркский эпос) в подборке выступает как культурный формат степной оси.
Участие в нём балкарцев, карачаевцев, казахов, башкир, кипчакских групп и венгров фиксирует их принадлежность к этому формату.

Отсутствие осетин в числе участников в подборке фиксируется как отсутствие пересечения с этой культурной матрицей: осетинская матрица (башни, террасы, Нартский эпос, родовые святилища, застолье как общественный институт) функционально не совпадает с программой курултая.

В рамках представленной подборки фактов топонимические формулы Крыма (Биюк;Асс, Кучук;Асс, Узун;Алан, Темеш;Асс и др.) функционируют как устойчивая тюркская система пространственной маркировки: маркер «Алан/Асс» выступает опорным ориентиром, к которому тюркоязычные группы присоединяют стандартные определители (размер, положение, имя владельца, статус), обеспечивая однозначную идентификацию участков и владений в степной/полуоседлой среде. Термин «тайша» (Алан;Тайша) фиксирует административную модель тюркско;монгольской традиции — обозначение вождя и его ставки.

Параллельно в подборке зафиксирована иная, горская модель пространственной и социальной организации — осетинская: её маркеры — родовые метки территории (чья башня, чей дзуар, чей перевал), археологические свидетельства оседлого «каменного» хозяйства (каменные дома, башни, зернохранилища), локальная социальная координация (механизмы взаимопомощи вроде «зиу») и отсутствие степных элементов культуры (юрты, кумыс, культ кочевничества).

Лингвистические данные о слове «Алай» в подборке представлены как элемент тюркской коммуникативной модели: словарные значения («так, таким образом»; сочетание «Алай;Булай» — «кое;как, так себе»; «Алайы» — «все, целиком») отражают прагматическую, оценочную семантику, типичную для тюркских языков и степной/предгорной среды. Упоминание слова «Аланкъасар» («великан, исполин») и связанного с ним нарратива маркирует эту лексику как часть устойчивой тюркской повествовательной традиции.

Эпизоды узнавания тюркских языковых элементов (свидетельства Яноша Кароя Беша, Яноша Кадара, Иштвана Конгура Мандоки) и участие балкарцев, карачаевцев и других тюркских групп в культурном формате Великого курултая в подборке фиксируют принадлежность к степной (тюркской) оси идентичности. Отсутствие осетин в этом формате маркирует несовпадение их культурной матрицы с тюркской степной моделью.

1. «В крымских топонимах устойчива конструкция „[тюркский определитель] + [маркер „Алан/Асс“]“ (вроде Биюк;Асс, Узун;Алан): в этой версии маркер „Алан/Асс“ трактуется как устоявшееся имя местности тюркской группы, а тюркские слова — как стандартные уточнения по размеру, положению или имени, типичные для тюркской топонимии».

2. «В толковом словаре карачаево;балкарского языка (Нальчик, 1996) зафиксирован широкий спектр слов с корнем „Ала“ и разные значения „Алай“ („так, таким образом; потом, после“, „Алай бла“ — „таким образом, итак“, „Алай;былай“ — „так и этак“); параллельно в русско;караимском словаре (Г. С. Ялпачик, 1993) „Алай“ имеет прагматические значения („так, таким образом“, „кое;как, так себе“), а „Аланкъасар“ трактуется как „великан, исполин“ — это маркирует лексику как часть устойчивой тюркской повествовательной традиции».

3. «Отсутствие в осетинской культуре степных маркеров (юрты, кумыс, культ кочевничества), иная логика топонимов (метки родовой территории: чья башня, чей дзуар, чей перевал), археологические свидетельства оседлой „каменной“ модели (каменные дома, башни, зернохранилища) и неучастие осетин в тюркском культурном формате (Великий курултай) в подборке фиксируют несовпадение культурных матриц; из этих фактов тождество осетин и алан не следует».

Таким образом, в рамках данного массива фактов осетинская (горская, оседлая) и тюркская (степная и горная) модели представлены как параллельные системы маркировки пространства, хозяйства, социальной организации и речевой практики; тождество осетин и алан из этих свидетельств не следует.


Хадис Тетуев, историк, 21 августа 2026 г.