2. Павел Суровой Пепел Трои. Путь к Альба-Лонге

Глава 2. Устье Тибра и дары Латина
 
 Высадка и исполнение пророчества гарпии

 Галеры мягко ткнулись носами в илистый, заросший высоким камышом берег Тибра. Вода вокруг бурлила, неся в себе муть и илистые взвеси после весенних ливней, но для троянцев этот желтоватый поток пах не грязью, а долгожданным спасением. Эней первым спрыгнул с мостков на влажную землю Италии, тяжело опустился на колени и зачерпнул пригоршню прохладной речной воды, прижав её к лицу. За ним на берег высыпали уставшие, изнуренные многомесячным плаванием воины.
Ноги утопали в тине. Люди валились с ног от голода и бессонных ночей. Запасы зерна на исходе, сухари прогнили, а мясо давно превратилось в труху.
— Разведите костры! — приказал Эней, поднимаясь во весь рост и оглядывая прибрежную равнину. — Нам нужен привал. Ищите сучья, разжигайте огонь, пусть женщины замесят остатки муки на воде. Мы на месте, братья! Мы дома!
Молодой Асканий, бледный, но с горящими от предвкушения глазами, подбежал к отцу, держа в руках грубые лепешки, которые служили воинам подставками под скудную снедь.
— Отец, — звонкий голос мальчика разнесся над тихим берегом, привлекая внимание уставших воинов. — Смотри, мы совсем обессилели. Даже хлеб наш превратился в подножки для еды.
Один из ветеранов, старый седобородый Ахат, тяжело опустился на бревно, с горькой усмешкой глядя на кусок жесткого теста, усыпанный лесными кореньями и дикими ягодами. Он громко рассмеялся — смехом человека, прошедшего через ад павшей Трои и преисподнюю скитаний.
— Клянусь богами, — пробасил Ахат, обводя взглядом собравшихся воинов. — Мы дошли до того, что едим даже наши столы! Смотрите, воины Приама, мы пожираем то, на чем должны были трапезничать!

 Эней вздрогнул. Эти слова — простые, сказанные в шутку изголодавшимся стариком — ударили его сильнее боевого молота. Он мгновенно вспомнил пророчество зловещей гарпии Келено, прокричавшей им в лицо на Строфадах: «Вы не построите стен своего города прежде, чем жестокий голод заставит вас грызть от безысходности ваши собственные столы!»
— Молчи, Ахат! — в голосе Энея прозвучал металл, но глаза светились благоговейным трепетом. Он медленно поднял руки к небу. — Славьтесь, олимпийцы! Славься, отец наш Юпитер и провидец Аполлон! Пророчество исполнилось. Здесь наш предел, здесь наш новый очаг. Больше мы не беглецы.
Сегмент 2: Разведка Авентина и послы к Латину
Солнце перевалило за полдень, заливая багрянцем холмы, возвышавшиеся над речной долиной. Эней собрал вокруг себя лучших командиров — верного Ахата, сурового Мнестея и молодого, полного дерзкой отваги Аскания. Перед ними лежали дикие, заросшие вековым лесом склоны Палатина и Авентина.
— Нам нужно знать, кто хозяйничает на этой земле, — сказал Эней, опираясь на длинное копье. — Это не безлюдная пустыня. Вон там, сквозь дымку, видятся дымки очагов. Ступайте на разведку, Ахат и Мнестей. Возьмите с собой десяток воинов, но помните: мы пришли не с мечом, а с миром. Если встретите местных жителей — говорите на языке уважения. Нам нужны союзники, а не новые враги.

— А если они окажутся дикарями, не знающими законов гостеприимства? — нахмурился Мнестей, перекладывая меч в ножнах. — Трои больше нет, Эней, за нами некому стоять, кроме наших собственных клинков.
— Если они дикари, мы покажем им силу оружия, но сначала протянем руку, — твердо ответил вождь. — Помни: мы здесь по воле богов, а богам угодны праведные союзы. Ступайте.
Разведчики вернулись к вечеру, ведя с собой нескольких испуганных, но гордых местных пастухов в шкурах пантер. Старший из них, бородатый латинянин по имени Дамэт, дрожащими пальцами сжимал деревянный посох, но держался с достоинством.
— Кто вы, чужеземцы? — прокричал Дамэт, пятясь от блестящих доспехов троянцев. — Зачем вы пришли в наши леса? Царь Латин не терпит непрошеных гостей на берегах Лация!
Эней шагнул вперед, опустив щит на землю в знак мирных намерений. Лицо его смягчилось, приняв выражение глубокого уважения.
— Не бойся нас, пастух, — произнес Эней мягким, но властным голосом. — Мы не разбойники и не грабители. Мы — троянцы, изгнанные злым роком из родных пепелищ, ищем лишь клочок земли, чтобы приклонить головы и воздать хвала бессмертным богам. Скажи своему царю Латину, что герои Трои прибыли с дарами и мольбой о мире. Мы хотим жить в согласии с племенами Италии.

 Дамэт недоверчиво оглядел стройных, выученных битвами воинов, перевел взгляд на благородное лицо Энея и медленно кивнул: — Хорошо. Я передам твои слова нашему владыке в Лаврент. Но помни: царь Латин стар, а земля эта принадлежит тем, кто проливает за нее пот и кровь. Готовьтесь держать ответ перед его тном.
Сегмент 3: Прием в тронном зале Латина
Дворец царя Латина в Лавренте дышал древностью. Стены из массивного тесаного камня украшали трофеи прошлых войн, шкуры лесных зверей и священные ветви оливы. На массивном троне из слоновой кости сидел престарелый царь Латин — седой, с уставшими глазами мудрого правителя, повидавшего на своем веку слишком много смут.

 Послы троянцев во главе с мудрым Илонеем вошли в залу, склонив головы. Илоней нес в руках золотую чашу Приама, скипетр некогда великого царя и царскую диадему.
— О, великий царь Латин, владыка славных латинян! — начал Илоней звенящим, исполненным достоинства голосом. — Эней, вождь троянцев, шлет тебе привет с берегов разоренной Азии. Буря и гнев богов привели нас к твоим берегам. Мы просим не богатств и не власти над твоими подданными — мы просим лишь убогого клочка земли, воды и права построить здесь город, который станет нашим последним пристанищем. Мы принесли дары из пепла Трои, чтобы засвидетельствовать наше почтение.

 Латин молчал долго. В зале стояла такая тишина, что было слышно, как за высокими окнами шумит листва священного лавра. Царь медленно поднялся с трона, подошел к дарам, провел рукой по чеканному золоту чаши, а затем поднял глаза на Илонея.
— Я слышал о вас, троянцы, — голос Латина звучал тихо, но каждое слово отчетливо отдавалось под сводами зала. — Ваша слава дошла до нас через моря и горы. Но не страх перед вашим оружием заставляет меня молчать. Ночью мне был вещий сон; сам отец мой Фавн явился ко мне из глубины священной рощи и произнес пророчество, которое не дает мне покоя: «О, сын мой, не ищи для дочери своей мужа среди сынов Лация! Чужеземец грядет с моря, чья кровь смешается с нашей, и потомки его вознесут славу нашего рода до звезд!»
Латин обвел взглядом своих советников, застывших в изумлении, и тяжело вздохнул:

— Моя дочь Лавиния обещана многим знатным юношам Италии, но воля богов выше законов людей. Если вы пришли с миром, если ваш вождь Эней — тот самый муж, о котором вещал оракул, то двери Лация открыты для вас.
 
 Союз и обмен дарами

 На следующее утро на залитой солнцем поляне у стен Лаврента состоялась встреча двух вождей. Эней стоял лицом к лицу с Латином, скрестив руки на груди, облаченный в простой плащ поверх потертых в боях доспехов.
— Царь Латин, — произнес Эней громко и твердо, глядя прямо в глаза седому правителю. — Твое великодушие возвращает надежду моему измученному народу. Клянусь тебе оружием и честью воина: троянцы никогда не станут врагами латинян. Мы принесли сюда наши законы, наши песни и верность нашим богам, но мы готовы стать частью твоей земли.
— Я верю тебе, Эней, — Латин протянул ему правую руку, скрепляя священный союз пред лицом обоих народов. — Принимай эти плодородные земли от устья Тибра до холмов Альбы. Стройте свои стены, сажайте сады, пашите поля. Отныне троянец и латинян — братья перед лицом богов.
В знак скрепления договора жрецы принесли клятву на жертвенном алтаре. Троянцы передали латинянам пурпурные мантия Приама, золотые венцы и тяжелые мечи, украшенные драгоценными камнями. В ответ латинянские старейшины преподнесли троянцам лучших коней с белыми звездами на лбу, зерно и амфоры с густым ароматным вином.

 Праздник единения гремел до самого вечера. Но где-то там, в тени дворцовых колонн, уже зрело зерно будущей бури. Женщины Лация перешептывались за спинами вождей, а в подземном царстве теней ревнивая Юнона уже готовила свой страшный ответ на этот хрупкий мир.
 
 Происки Юноны и гнев Аматы
 
 Ярость богини на вершинах Олимпа и пробуждение подземной Фурии

 Небо над Италией в тот день казалось чистым и безмятежным, но на вершинах Олимпа бушевал шторм, порожденный не стихией, а смертельной ненавистью бессмертной богини. Юнона стояла на краю мраморного обрыва, глядя оттуда, где внизу, у берегов Тибра, только что был заключен священный союз между троянскими пришельцами и латинянами. Ее царственное лицо исказилось от гнева, пальцы до боли впились в резной золотой поручень, а глаза метали молнии, способные испепелить целые города.
— Неужели этот беглец, этот полуразрушенный остаток троянской чумы, ускользнет от моего гнева? — голос богини раскатился громовым эхом по облачным чертогам, заставив содрогнуться священные дубы. — Неужели пепел Илиона снова прорастет побегами на этой земле, и презренный Парис со своими божками восторжествует над справедливостью? Я видела, как пламенел Карфаген, я видела слезы Дидоны, но рок оказался слеп, а смертные — слишком слабы, чтобы удержать мою месть!

 Юнона чувствовала себя обманутой самой судьбой. Все ее усилия, все бури, насланные на тирренские волны, все козни Цирцеи и коварство морских пучин разбились о непоколебимую волю рока, приведшую Энея к устью великой реки. Латин отдал землю врагам, народ Лация принял чужеземцев с распростертыми объятиями, и хрупкий мир грозил навеки похоронить надежды царицы богов на отмщение.
Она знала: если люди бессильны перед пророчеством, в дело должны вступить силы, лежащие по ту сторону света и жизни.
— Если я не смогу склонить небеса на свою сторону, я подниму бездну! — прошептала Юнона, и в ее голосе зазвучал леденящий душу холод Тартара.
Не теряя ни мгновения, богиня стремительным шагом покинула сияющие чертоги Олимпа и направилась к мрачным врагам подземного мира, туда, где под толщей земной коры томились древние хтонические чудовища. Ее целью была Алекто — одна из сестер-фурий, порожденных Ночью и Ахерроном, чье имя внушало ужас самим небожителям. Алекто не ведала жалости, не знала сострадания; ее дыхание приносило мор, безумие и братоубийственные войны, а волосы ее вились живыми, шипящими змеями.

 Спустившись в преддверие Аида, где воздух был густым от серы и криков грешников, Юнона остановилась перед затянутой туманом пропастью и воззвала к ужасному существу:
— О, дева скорби и раздора, Алекто! Проснись от своего зловещего сна! Мне нужна твоя помощь, чтобы защитить мою честь и сокрушить дерзких пришельцев, осквернивших землю Лация. Возьми свое оружие — змей, бичи, яд и безумие — и посей семена такой резни, чтобы земля захлебнулась кровью троянцев и латинян! Пусть союз рухнет в огне братоубийственной войны!
Из глубины черной расселины, раздирая тишину пронзительным, металлическим визгом, поднялась фигура Алекто. Ее крылья шуршали, как сухие листья мертвецов, а глаза горели злобой, способной свести с ума целые народы. Фурия оскалила зубы, приветствуя повелительницу мести:
— Я слышу тебя, царица неба. Твоя воля — закон для теней. Скоро в Лации не останется ни одного камня на камне, а улыбка Энея сменится криками безумных матерей!
 
 Алекто во дворце Латина и мятеж царицы Аматы

 Ночь опустилась на Лаврент тяжелым, душным покрывалом. Во дворце царя Латина все было тихо: стражники дремали у тяжелых дубовых дверей, а советники разошлись по покоям после долгого праздника. Никто не ожидал беды. Но невидимая, бесплотная тень уже скользила по мраморным плитам пола, просачиваясь сквозь малейшие щели и принося с собой запах тления и невыносимой тоски.
Алекто проскользнула в личные покои царицы Аматы, жены Латина, которая металась во сне, терзаемая смутной тревогой из-за навязанного мужем союза с троянским пришельцем. Фурия не стала являться в своем устрашающем облике; она действовала тоньше и страшнее. Выдернув из своей растрепанной шевелюры одну из извивающихся змей, Алекто бесшумно метнула ее прямо в грудь царицы.

 Змея проникла под царские одежды, скользнула под сердце и растворилась в крови, наполнив душу Аматы ядом безумия, ревности и слепой ярости.
Царица резко села на ложе, вскрикнув от жгучей боли. Глаза ее расширились, дыхание стало прерывистым, а разум затуманился густым мороком. Пророчество Фавна, брак с чужеземцем, покорность Латина — все это теперь казалось ей не божественным предначертанием, а страшным предательством, изменявлением чести их древнего рода.
— Мой муж отдал нашу дочь бродяге! — закричала Амата голосом, в котором не осталось ничего человеческого, срываясь с постели и мечась по комнате. — Он продал Лавинию чужеземному призраку, чей народ осквернил кровью чужие берега! Разве мы для того растили нашу девочку, чтобы отдать ее в лапы троянскому волку?!
Служанки, сбежавшиеся на крик, испуганно жались к стенам, не смея поднять глаз на обезумевшую царицу. Амата схватила факел, выбежала на улицы ночного Лаврента и завыла раненой волчицей, призывая матерей и женщин Лация восстать против тирании царя и нашествия чужаков.

— О, женщины Лация! — кричала она, бегая по площадям с горящим факелом в руке, разметав седые волосы. — Где наша гордость? Неужели мы позволим какому-то бродяге помыкать нашими законами? Поднимитесь! Спасите своих дочерей от позора!
Под воздействием темных чар фурии волна безумия мгновенно охватила весь город. Женщины бросали дома, детей, очаги и с криками гнева устремлялись в леса и горы, устраивая дикие вакхические пляски под багровыми лунами. Амата прятала свою дочь Лавинию в глухой чаще у подножий холмов, продолжая безумствовать и проклинать Энея перед лицом всех племен. Мятеж вспыхнул искрой, способной поджечь весь Лаций.