Король в желтом. Улица Нотр Дам де Шан

Роберт Уильям Чемберс


КОРОЛЬ В ЖЁЛТОМ


ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА
К новелле «Улица Нотр-Дам-де-Шан»


1. Анатомия пуританского испуга и симулякры Монпарнаса

Девятая новелла «Короля в жёлтом» переводит оптику нашего издания из материального ада войны в не менее жесткое пространство социально-психологического эксперимента. Чемберс виртуозно разыгрывает здесь классический для американской литературы рубежа веков сюжет: столкновение девственной, консервативной Новой Англии с вольным, секулярным и глубоко порочным космосом парижского Монпарнаса. Однако автор уходит от банального морализаторства, выворачивая наизнанку саму суть «греха» и «добродетели» в Латинском квартале. Весь текст, веками переводившийся как тривиальная пасторальная лав-стори, в нашем издании наконец обнажает свою истинную, пугающую изнанку: ментальный эскапизм и морок ложной праведности.

Главным концептуальным стержнем повести становится тотальная, почти святая слепота главного героя — Гастингса. Воспитанный на строгих протестантских догматах Миллбрука, где любая недосказанность трактуется как чистота, он оказывается органически неспособен считать истинный социальный статус Валентины. Для него свободные нравы богемы — это «очаровательная свобода взглядов», а кокетливая натурщица, знающая по именам всех мэтров Салона и кочующая по кабинетам ресторана «Миньон», — невинная муза. Этот зазор между викторианской иллюзией героя и циничной реальностью Квартала создаёт гнетущее, истинно чамберовское напряжение. Подобно тому, как Бледная Маска скрывает под собой пустоту или разложение, пуританский идеализм Гастингса конструирует вокруг Валентины фальшивый образ святой, загоняя её в ментальную ловушку, из которой нет выхода.

Начало рассказа виртуозно фиксирует этот географический и психологический раскол. Улица Нотр-Дам-де-Шан выведена автором как пария среди улиц, застрявшая между респектабельной роскошью и радикальной художественной нищетой. Физический испуг преподобного Джоэла Байрама перед католическим крестом монастыря — это не просто комическая деталь, а манифестация глубокого культурного шока провинциальной Америки перед лицом европейских традиций. Старик Байрам пытается оградить Гастингса от порока, запирая его в «благопристойном» семейном пансионе, но этот пансион изнутри уже подточен цинизмом: похотливые старики-постояльцы беззастенчиво разглядывают щиколотки служанки, а за дверью гостиной раздаются пощечины. Мы вычистили этот текст от вековой цензуры, вернув ему сырую фактуру: «семейный пансион» — лишь ширма, за которой скрывается тот же Монпарнас.

2. Мистический морок святости и ловушка Бледной Маски


Во второй части повести, полностью очищенной нами от переводческих штампов и приглаженного «романтизма» прошлых изданий, Чемберс совершает изощрённый ментальный подлог. Если в заглавных новеллах сборника герои примеряют бледные личины, чтобы скрыть безумие, то в «Улице Нотр-Дам-де-Шан» Бледной Маской становится само целомудрие Гастингса. Эту маску чистоты юноша эгоистично натягивает на весь Квартал. Столкнувшись с ней, вольная натурщица Валентина Тиссо испытывает экзистенциальный ужас. Поцелуй Гастингса и его непоколебимая вера в её непорочность выламывают девушку из привычного, циничного богемного космоса, где её репутация «не более серьёзна, чем комар в летнюю ночь».

Валентина оказывается заперта внутри чужого пуританского идеала. Её рыдания в поезде и лихорадочный крик «я не достойна!» — это отчаянная попытка сорвать с себя эту насильно надетую маску святости, разбившись о правду. Она пытается спасти Гастингса от иллюзии, признаваясь, что нарушила слово, данное другому (Клиффорду), и что её прошлая жизнь далека от идеала. Но Чемберс лишает её этого спасения. В абсолютной слепоте Гастингса скрыта колоссальная разрушительная сила: в чистоте своего сердца он объявляет её признания «бессмысленными», тем самым совершая духовное насилие над её прошлым. Он просто стирает её реальную личность, заменяя её своим вымышленным симулякром.

Финальное затишье в купе летящего поезда — это не триумф любви, а триумф оккультного оцепенения. Принимая правила его игры, Валентина совершает трагическое самоотречение, подчиняясь чужому мороку: «Ты уже давно стал моим господином… какое теперь значение имеет остальное?». Кульминационный загородный побег в Сен-Клу и Ла-Рош оборачивается моментом глубокого надрыва. Финальное благословение «Нашей Богоматери», зашифрованное в названии улицы Нотр-Дам-де-Шан, — это горькая ирония автора. Чамберс оставляет героев на пике их выдуманного счастья, но этот финал звучит оглушительным предупреждением. Иллюзия, построенная на слепоте одного и слабости другой, обречена на неизбежный крах при первом же столкновении с реальным миром за пределами Люксембургского сада.

Симулякры Люксембургского сада и глобальный эскапизм 2026 года

Из сегодняшнего дня, из эпицентра тектонических глобальных сдвигов 2026 года, иллюзорный финал новеллы «Улица Нотр-Дам-де-Шан» читается как вынесенный приговор современной западной цивилизации, погрузившейся в терминальную стадию ментальной некрофилии. Весь сегодняшний коллективный Запад — это инфантильный студент Гастингс, который, очутившись в эпицентре исторического слома, упрямо отказывается видеть реальность, конструируя вокруг себя стерильный, вымышленный пасторальный симулятор.

Современный западный мир сегодня напоминает Люксембургский сад — искусственно огороженное, вычищенное пронырливыми консьержами пространство, заставленное мёртвыми мраморными статуями былых триумфов. Прячась в этом «безопасном аквариуме» от сквозняков новой геополитической реальности, западная элита больна тотальной слепотой. Она высокомерно рассуждает о «свободе взглядов», универсальных ценностях и собственной «праведности», в то время как её собственный мир изнутри давно превратился в циничный Монпарнас, где всё продаётся и покупается. Попытка Гастингса навязать вольной натурщице Валентине статус пуританской святой — это точная метафора того, как современный Запад пытается силой натянуть свои ментальные шаблоны и «маски чистоты» на остальной мир, совершенно не желая понимать его истинную, шероховатую и порой пугающую фактуру.

И финал этой исторической слепоты столь же закономерен. Умиление Гастингса собственной «праведностью» в купе летящего поезда — это апофеоз эгоистического эскапизма. Современный Запад точно так же мчится в технологическом и медийном экспрессе прочь от реальности, празднуя выдуманное счастье под сенью имени улицы Нотр-Дам-де-Шан. Этот поезд летит во весь опор, но его рельсы обрываются сразу за границей Люксембургского сада. Западный обыватель упрямо твердит: «Мы будем очень счастливы в этом сияющем мире», закрывая глаза на то, что весь этот мир вокруг него уже трещит по швам. И когда иллюзия неминуемо разобьётся о кремень реальности, это падение будет столь же сокрушительным, как и явление Короля в жёлтом. Цивилизация, выбравшая сомнамбулический сон вместо правды, останется умирать на обледенелых рельсах под сухой лязг расстрельных залпов уходящей эпохи.

Андрей Меньщиков


УЛИЦА НОТР-ДАМ-ДЕ-ШАН [^204]

THE STREET OF OUR LADY OF THE FIELDS

«Et tous les jours pass;s dans la tristesse
Nous sont compt;s comme des jours heureux!» [^205]

«И все дни, проведённые в печали,
Считаются у нас счастливыми днями!»

________________________________________
 [^204]: The Street of Our Lady of the Fields — Чамберс намеренно калькирует на английский язык название реально существующей парижской улицы Rue Notre-Dame-des-Champs в VI округе (Монпарнас). В конце XIX века эта локация была застроена мастерскими художников и недорогими доходными домами, где селились иностранные студенты, приехавшие покорять Академию Жюлиана или Школу изящных искусств. Буквальный перевод названия («Улица Богоматери в полях») создает мощный контраст между религиозной чистотой имени и богемным, глубоко секулярным и порой порочным образом жизни, который ведут ее обитатели. — Прим. ред.

[^205]: «Et tous les jours pass;s dans la tristesse...» — Чамберс берет в качестве эпиграфа строки из стихотворения французского поэта-декадента или романса той эпохи. Этот меланхоличный лейтмотив («дни в печали — как счастливые дни») задает тон всему рассказу: богемная нищета, разбитые сердца и меланхолия юности в Париже воспринимаются сквозь призму светлой экзистенциальной грусти. Здесь Чамберс отходит от прямого ужаса Каркозы и погружает читателя в чистый богемный декаданс. — Прим. ред.
________________________________________

УЛИЦА НОТР-ДАМ-ДЕ-ШАН

I

Улица эта не то чтобы фешенебельная, но и не захудалая. Среди прочих улиц она как пария — улица без собственного квартала. Принято считать, что она лежит за пределами [^206] аристократического авеню де л’Обсерватуар. Студенты Монпарнаса находят её слишком шикарной и дела до неё иметь не желают. Латинский квартал, чья северная граница тянется от Люксембургского сада, и вовсе насмехается над её респектабельностью и косо смотрит на безупречно одетых студентов, которые там ошиваются. Чужаки забредают сюда редко. Впрочем, порой студенты Латинского квартала используют её как сквозной проход между улицей де Ренн и танцевальным залом Бюлье [^207], но если не считать этого, да ещё еженедельных послеполуденных визитов родителей и опекунов в монастырь близ улицы Вавен, улица Нотр-Дам-де-Шан тиха, точно какой-нибудь бульвар в Пасси [^208]. Пожалуй, самая респектабельная её часть пролегает между улицей де ла Гранд Шомьер и улицей Вавен — к такому заключению, по крайней мере, пришёл преподобный Джоэл Байрам, когда прогуливался здесь, ведя под подмышку своего подопечного Гастингса [^209]. Гастингсу в ясную июньскую погоду улица показалась приятной, и он уже начал надеяться, что выбор падёт именно на неё, когда преподобный Байрам резко отшатнулся в сторону при виде креста на здании монастыря напротив [^210].

________________________________________
[^206]: ...outside the pale... — Идиоматическое выражение «outside the pale» (буквально — «за чертой оседлости», вне границ дозволенного или приемлемого). Чамберс использует его в топографическом и одновременно классовом смысле: улица находится вне признанных границ респектабельного буржуазного Парижа. — Прим. ред.

[^207]: ...between the rue de Rennes and the Bullier... — Речь идёт о знаменитом Bal Bullier (Бал Бюлье) на авеню де л'Обсерватуар. Это культовый танцевальный зал XIX века, эпицентр студенческого кутежа, канкана и богемных знакомств. Ирония автора в том, что шумная толпа лишь срезает путь по тихой улице, стремясь к развлечениям. — Прим. ред.

[^208]: ...as quiet as a Passy boulevard. — Пасси — тихий, зелёный, исторически буржуазный и консервативный район на западе Парижа (XVI округ). Сравнение оживлённого левобережного квартала художников со снобским Пасси подчёркивает мертвенную, застывшую тишину улицы Нотр-Дам-де-Шан в дневные часы. — Прим. ред.

[^209]: ...with Hastings in charge. — Юридический и бытовой маркер викторианской эпохи. Молодой американец Гастингс прибыл в Париж не как свободный художник, а под строгим надзором благочестивого наставника. Обороты вроде «in charge» подчёркивают его подневольное, «детское» положение в начале истории. — Прим. ред.

[^210]: ...shied violently at the cross on the Convent opposite. — Гротескная деталь. Преподобный Джоэл Байрам, будучи ортодоксальным американским протестантом, воспринимает католический крест на парижском монастыре как символ «папского греха». Его физический испуг (shied violently — как пугливая лошадь от призрака) обнажает глубокий культурный шок провинциальной Америки перед лицом европейских традиций. — Прим. ред.
________________________________________

— Иезуиты, — пробормотал он.

— Что ж, — устало промолвил Гастингс, — полагаю, ничего лучшего нам не найти. Вы сами говорите, что в Париже торжествует порок, и мне начинает казаться, что на каждой улице мы натыкаемся на иезуитов или на что похуже.

Спустя мгновение он повторил:

— Или на что похуже, чего я, конечно, и не заметил бы, если бы не ваша доброта, предостерегшая меня.

Доктор Байрам поджал губы и огляделся. Очевидная респектабельность окружения произвела на него впечатление. Затем, хмуро глянув на монастырь, он взял Гастингса под руку и поплёлся через улицу к железным воротам, на которых белым по синему фону красовался номер «201 bis» [^211]. Чуть ниже висело объявление, напечатанное по-английски:
1. Чтобы вызвать Портье, пожалуйста, прижмите один раз.
2. Чтобы вызвать Слугу, пожалуйста, прижмите дважды.
3. Чтобы вызвать В гостиную, пожалуйста, прижмите трижды [^212].

________________________________________
[^211]: ...number 201 bis... — Французская система нумерации домов. Слово «bis» (латинское «дважды») добавляется к номеру здания, если участок был разделен, что эквивалентно русскому «дробь» или «корпус». Окраска таблички («белым по синему фону») — классический, стандартизированный парижский дизайн уличных указателей, зафиксированный указами Османа. — Прим. ред.

[^212]: 1. For Porter please oppress once... — Чамберс воспроизводит уморительный пример «французского английского» на вывеске. Слово «oppress» (угнетать, притеснять) использовано составителями таблички вместо «press» (нажать) из-за ложной аналогии с французским глаголом oppresser. Текст переведен столь же буквально и нелепо, чтобы сохранить комический эффект оригинала. — Прим. ред.
________________________________________

Гастингс трижды коснулся электрической кнопки, и опрятная горничная проводила их через сад в гостиную. Дверь столовой, расположенной чуть дальше, была открыта, и из-за стола, у всех на виду, спешно поднялась и направилась к ним дородная женщина. Гастингс успел заметить большеголового молодого человека и нескольких неопрятных пожилых господ за завтраком, прежде чем дверь закрылась и дородная дама вплыла в комнату, неся с собой аромат кофе и чёрного пуделя.

— О, это есть удоволствие вас принимат! — вскричала она. — Мусьё есть англичан? Нет? Американэц? Ну конечно. Мой пансион есть для американцев сурту [^213]. Здесь все говорут по-англиски, с’эст-а-дир [^214], вэсь пэрсонал; слюги тожэ говорут, плус у муэн, ун пё [^215]. Я рада вас видэт ком пэнсионэр [^216]…

— Мадам, — начал доктор Байрам, но его тут же бесцеремонно прервали.

— Ах, уи, я знаю, ах! Мон Дьё! [^217] Вы нэ говорут по-французски, но вы приэхал, чтобы его учит! Мой муж тожэ говорут по-французски с нашими пэнсионэрами. В данный момэнт у нас жэвёт америкэн фамили, которая учит французский от мой муж…

Тут пудель зарычал на доктора Байрама и незамедлительно получил затрещину от своей хозяйки.

— Вё тю! [^218] — вскричала она со шлепком. — Вё тю! О! Лё вилэн, о! Лё вилэн! [^219]

— Но, мадам, — улыбаясь, произнес Гастингс, — иль н’а па л’эр трэ фэрос [^220].

Пудель сбежал, а его хозяйка вскричала:

— Ах, сэ си шарман акцэнт! Он ужэ говорут по-французски как парижский молодой жэнтльмен!

Тогда доктору Байраму наконец удалось вставить слово или два и собрать кое-какие сведения касательно цен.

— Это есть сэрьёзный пансион; моё клиэнтэль есть из благородных, и в самом делэ, это пансион де фамиль [^221], где каждый чувствуэт сэбя как шэ суа [^222].

________________________________________
 [^214]: ...surtout... — Здесь и далее Мадам Маротт постоянно вставляет в свою ломаную английскую речь французские слова. Surtout — главным образом, прежде всего. — Прим. ред.

[^214]: ...c’est-;-dire... — То есть, другими словами. — Прим. ред.

[^215]: ...plus ou moins, a little... — В оригинале Мадам путает языки на ходу: «plus ou moins» (более или менее) и тут же французское «un peu» (немного), искаженное англоязычным набором как «un peu» / «a little». — Прим. ред.

[^216]: ...comme pensionnaires... — В качестве постояльцев, жильцов пансиона. — Прим. ред.

[^217]: ...mon Dieu!... — Боже мой! — Прим. ред.

[^218]: ...Veux-tu!... — Буквально: «Ты хочешь?!» (в значении «А ну прекрати!», «Уймись!»). Распространенный во Франции окрик для приструнения домашних животных или детей. — Прим. ред.

[^219]: ...Oh! le vilain... — Ах, скверный мальчишка, негодник! — Прим. ред.

[^220]: ...il n’a pas l’air tr;s f;roce. — «Он не выглядит слишком свирепым». Гастингс щеголяет чистым парижским выговором, чем мгновенно очаровывает хозяйку. — Прим. ред.

[^221]: ...pension de famille... — Семейный пансион. Место с домашней атмосферой, где жильцы обычно питаются за общим столом вместе с хозяевами. — Прим. ред.

[^222]: ...at ’ome. — Искаженное французским произношением английское «at home» (дома). В оригинале Мадам говорит «where one ees at ’ome», путая это с французским идиоматическим выражением «chez soi» (у себя дома). — Прим. ред.
________________________________________

Затем они поднялись наверх, дабы осмотреть будущие покои Гастингса, проверить пружины матрасов и договориться о еженедельной норме выдачи полотенец. Доктор Байрам остался удовлетворён.

Мадам Маротт проводила их до дверей и позвонила, вызывая горничную, но едва Гастингс ступил на гравийную дорожку, его проводник и наставник помедлил мгновение и уставился на Мадам своими водянистыми глазами.

— Вы должны понимать, — произнес он, — что это юноша самого тщательного воспитания, и его характер, равно как и моральный облик, безупречны. Он молод и никогда не бывал за границей ни разу даже не видел большого города. И его родители просили меня, как старого друга семьи, живущего в Париже, проследить, чтобы он попал под хорошее влияние. Он приехал учиться искусству, но его родители ни в коем случае не пожелали бы, чтобы он жил в Латинском квартале, знай они о царящей там безнравственности.

Звук, похожий на щелчок защёлки, прервал его. Он поднял глаза, но не успел заметить, как горничная влепила оплеуху большеголовому молодому человеку за дверью гостиной [^223].

________________________________________
[^223]: ...slap the big-headed young man... — Чамберс продолжает снижать пафос пуританской речи Байрама. Пока старик разглагольствует о высокой морали и «хорошем влиянии», прямо за его спиной разворачивается грубая комедия: служанка даёт затрещину назойливому постояльцу.
________________________________________

Мадам кашлянула, метнула испепеляющий взгляд себе за спину, а затем лучезарно улыбнулась доктору Байраму.

— Это есть карашо, что он пришёл сюда. Этот пансион есть более сэрьёзный, иль н’эн экзист па [^224], такого больше нэт нигдэ! — заявила она с убеждённостью.

________________________________________
[^224]: ...il n’en existe pas... — Таких не существует, таких больше нет.
________________________________________

Поскольку добавлять было нечего, доктор Байрам присоединился к Гастингсу у ворот.

— Уповаю, — произнёс он, косясь на монастырь, — что ты не станешь заводить знакомств среди иезуитов!

Гастингс разглядывал монастырь, пока перед серым фасадом не прошла хорошенькая девушка, а затем он уставился на неё. Какой-то молодой парень, размахивая на ходу этюдником и холстом, остановился перед красоткой, что-то сказал во время короткого, но энергичного рукопожатия, от которого оба рассмеялись, и пошёл своей дорогой, крикнув на прощание: «До завтра, Валентина!» — и в то же мгновение она отозвалась: «До завтра!» [^225]

________________________________________
[^225]: «; demain Valentine!»... «; demain!» — До завтра, Валентина! До завтра! (фр.)
________________________________________

«Валентина, — подумал Гастингс, — какое причудливое имя» [^226]; и он зашагал вслед за преподобным Джоэлом Байрамом, который ковылял к ближайшей остановке конки [^227].

________________________________________
[^226]: ...what a quaint name... — «Какое причудливое (или старомодное) имя». Для американского уха конца века французское имя Валентина казалось экзотичным и литературным.

[^227]: ...toward the nearest tramway station. — Чамберс точен в деталях городского быта Парижа 1870-х годов. Речь идёт о конно-железной дороге (конке), которая в ту эпоху активно развивалась на левом берегу Сены и связывала Монпарнас с другими районами города. — Прим. ред.
________________________________________


II
— Ну, вы есть доволны Париж, мусьё Астанг? — спросила Мадам Маротт на следующее утро, когда Гастингс вошёл в столовую пансиона, раскрасневшийся после погружения в тесную ванну наверху.

— Уверен, что он мне понравится, — ответил он, удивляясь собственной подавленности духа [^228].

________________________________________
[^228]: ...wondering at his own depression of spirits. — «Удивляясь собственной подавленности духа». Психологический маркер, характерный для героев «Короля в жёлтом». Физически чистый, раскрасневшийся после ванны юноша без видимых причин впадает в беспричинную меланхолию и уныние, сталкиваясь с атмосферой Парижа.
________________________________________

Горничная принесла ему кофе и булочки. Он ответил на пустой взгляд большеголового молодого человека и робко кивнул в ответ на приветствия неопрятных пожилых господ. Он не стал допивать кофе, а сидел, кроша булочку и не замечая сочувственных взглядов Мадам Маротт, которой хватило такта его не беспокоить.

Вскоре вошла горничная с подносом, на котором балансировали две пиалы с горячим шоколадом, и неопрятные пожилые господа похотливо уставились на её щиколотки [^229]. Горничная поставила шоколад на столик у окна и улыбнулась Гастингсу. Затем в комнату маршем вошла худощавая молодая леди, за которой следовала её точная копия, уступающая ей лишь годами, и они заняли столик у окна. Очевидно, они были американками, но Гастингс, если и ожидал какого-то знака узнавания, был разочарован. То, что соотечественницы его проигнорировали, лишь усилило его уныние. Он без цели вертел в руках нож и смотрел в свою тарелку.

________________________________________
[^229]: ...leered at her ankles. — В официальных переводах этот момент часто сглаживали как «посмотрели на её туфли». Мы сохраняем откровенный физиологизм оригинала: похотливые старики богемы беззастенчиво разглядывают открытые щиколотки служанки, обнажая скрытый за вывеской «семейного пансиона» бытовой цинизм. — Прим. ред.
________________________________________

Худощавая молодая леди оказалась весьма разговорчивой. Она прекрасно осознавала присутствие Гастингса и была готова принять за комплимент любой его взгляд, но с другой стороны, она чувствовала своё превосходство, ведь она прожила в Париже целых три недели, тогда как он, как было легко заметить, ещё даже не распаковал свой дорожный сундук.

Её манера говорить была самодовольной. Она спорила с матерью о сравнительных достоинствах Лувра и универмага «Бон Марше» [^230], но участие её матери в этой дискуссии по большей части ограничивалось замечанием: «Ну что ты, Сьюзи!»

________________________________________
[^230]: ...relative merits of the Louvre and the Bon March;... — Речь идёт о знаменитом парижском универмаге Le Bon March;, основанном в середине XIX века. Ирония Чамберса заключается в мещанском кругозоре американской туристки: для неё величайший художественный музей мира (Louvre) и модный торговый дом стоят в одном ряду как сопоставимые «достопримечательности».
________________________________________

Неопрятные пожилые господа покинули комнату все вместе — внешне вежливые, но в душе кипящие от ярости. Они терпеть не могли этих американцев, заполнивших комнату своей болтовней.

Большеголовый молодой человек проводил их взглядом, понимающе кашлянул и пробормотал:

— Старые весёлые пташки! [^231]

________________________________________
[^231]: ...Gay old birds!... — Расхожее английское идиоматическое выражение, употребляемое иронически по отношению к пожилым людям, ведущим весёлый или сомнительный образ жизни. Переведено без сглаживания — «Старые весёлые пташки».
________________________________________

— Они похожи на злых стариков, мистер Блейден, — сказала девушка.

На это мистер Блейден улыбнулся и произнёс: «Своё они уже отжили» [^232], — таким тоном, который подразумевал, что теперь пришёл его черёд жить.

________________________________________
[^232]: «They've had their day»... — Буквально: «У них был их день». Идиома, означающая, что чей-то расцвет или эпоха успеха остались в прошлом.
________________________________________

— И вот почему у них у всех мешки под глазами, — воскликнула девушка. — Я думаю, это позор для молодых джентльменов...

— Ну что ты, Сьюзи, — сказала мать, и разговор заглох.

Через некоторое время мистер Блейден отбросил газету «Пти Журналь» [^233], которую ежедневно штудировал за счёт заведения, и, повернувшись к Гастингсу, попытался быть приятным в общении. Он начал с фразы: «Я вижу, вы американец».

________________________________________
[^233]: ...«Petit Journal»... — Le Petit Journal — ежедневная парижская газета, выходившая со второй половины XIX века. Одно из первых массовых и дешёвых французских изданий, ориентированное на обывателя.
________________________________________

На это блестящее и оригинальное вступление Гастингс, умирая от тоски по дому [^234], ответил с благодарностью, и беседа разумно подпитывалась замечаниями мисс Сьюзи Бинг, адресованными исключительно мистеру Блейдену. По ходу дела мисс Сьюзи, позабыв обращаться только к мистеру Блейдену, а Гастингс ответив на её общий вопрос, между ними установилось «сердечное согласие» [^235], и её мать простёрла протекторат над тем, что явно являлось нейтральной территорией.

________________________________________
[^234]: ...deadly homesick... — Буквально: «смертельно тоскующий по дому». Плотный, сильный чамберовский эпитет, передающий тяжёлое эмоциональное состояние главного героя, оглушённого чужим городом.

[^235]: ...the entente cordiale was established... — «Сердечное согласие». Чамберс иронически использует устоявшийся дипломатический термин (который позже ляжет в основу названия военно-политического блока Антанта) для описания банального бытового примирения и завязывания разговора за столом.
________________________________________

— Мистер Гастингс, вы не должны покидать пансион каждый вечер, как это делает мистер Блейден. Париж — ужасное место для молодых джентльменов, а мистер Блейден — ужасный циник.

Мистер Блейден выглядел польщённым.

Гастингс ответил:

— Я буду в мастерской весь день, и, полагаю, буду рад просто вернуться вечером.

Мистер Блейден, который при жаловании в пятнадцать долларов в неделю трудился агентом производственной компании «Пьюли» из Троя, штат Нью-Йорк [^236], скептически улыбнулся и удалился, спеша на встречу с клиентом на бульваре Маджента.

________________________________________
[^236]: ...Manufacturing Company of Troy, N. Y.... — Трой — город в штате Нью-Йорк, бывший в XIX веке крупным центром американской лёгкой и тяжёлой промышленности. Деталь подчёркивает приземлённый, сугубо коммерческий статус мистера Блейдена, контрастирующий с претензиями пансиона на «высокую культуру».
________________________________________

Гастингс вышел в сад вместе с миссис Бинг и Сьюзи и по их приглашению присел в тени перед железными воротами.

Каштаны всё ещё несли свои ароматные свечи розовых и белых цветов, а пчёлы жужжали среди роз, пущенных по шпалерам на белой стене дома.

В воздухе чувствовалась слабая свежесть. По улице взад-вперёд проезжали поливальные телеги, и чистый ручей журчал по безупречным сточным канавам улицы де ла Гранд Шомьер [^237]. Воробьи веселились у края мостовой, принимая ванну за ванной в воде и с наслаждением взъерошивая перья. В обнесённом стеной саду через дорогу пара дроздов насвистывала среди миндальных деревьев.

________________________________________
[^237]: ...clean stream bubbled over the spotless gutters of the rue de la Grande Chaumi;re. — Деталь парижского благоустройства эпохи Наполеона III и барона Османа. В Париже функционировала система промывки сточных канав проточной водой из каналов, что делало улицы удивительно чистыми и создавало описанный автором эффект «журчащих ручьёв».
________________________________________

Гастингс сглотнул подступивший к горлу комок, ибо пение птиц и журчание воды в парижской канаве вернули его мысли к солнечным лугам Миллбрука [^238].

________________________________________
 [^238]: ...sunny meadows of Millbrook. — Миллбрук — небольшое историческое поселение в штате Нью-Йорк, воплощающее образ безмятежной, пасторальной американской провинции, противопоставленной душному декадентскому Парижу. — Прим. ред.
________________________________________

— Это чёрный дрозд, — заметила мисс Бинг. — Видите его вон там, на кусте с розовыми цветами. Он весь чёрный, кроме клюва, а тот выглядит так, словно его обмакнули в омлет, как говорит один француз…

— Ну что ты, Сьюзи! — сказала миссис Бинг.

— Тот сад принадлежит мастерской, в которой живут двое американцев, — серьёзно продолжила девушка, — и я часто вижу, как они проходят мимо. Похоже, им требуется очень много натурщиц, в основном молодых и женского пола…

— Ну что ты, Сьюзи!

— Возможно, они предпочитают писать именно в таком роде, но я не понимаю, зачем им приглашать ещё пятерых, вместе с тремя другими молодыми джентльменами, и всем набиваться в два фиакра и уезжать с песнями. Эта улица, — продолжила она, — наводит тоску. Здесь не на что смотреть, кроме сада да мелькающего в конце улицы де ла Гранд Шомьер бульвара Монпарнас. Никто никогда не проходит мимо, кроме полицейского. Вон там на углу монастырь.

— Я думал, это иезуитский коллеж, — начал Гастингс, но его тут же завалили путеводительным описанием этого места из «Бедекера» [^239], закончив словами: «…с одной стороны высятся монументальные особняки Жан-Поля Лоранса и Гийома Бугро, а напротив, в маленьком пассаже Станислас, Каролюс-Дюран пишет шедевры, которые очаровывают мир» [^240].

________________________________________
[^239]: ...overwhelmed with a Baedeker description... — «Бедекер» — знаменитая серия путеводителей Карла Бедекера, ставшая в XIX веке синонимом точного, но сухого и перегруженного деталями туристического справочника. Сьюзи буквально сыплет цитатами, утомляя собеседника. — Прим. ред.

[^240]: ...Jean Paul Laurens... Guillaume Bougereau... Carolus Duran... — Чамберс перечисляет реальных титанов французской академической живописи конца XIX века. Бугро, Лоранс и Каролюс-Дюран были главными фигурами официального парижского Салона. Упоминание их «монументальных особняков» (palatial hotels) подчёркивает коммерческий триумф академизма, мимо которого робко идёт студент Гастингс. — Прим. ред.
________________________________________

Чёрный дрозд разразился каскадом золотистых горловых нот, и откуда-то из далёкого зелёного уголка города неизвестная дикая птица ответила неистовством чистых трелей, отчего даже воробьи прервали свои омовения и подняли головы с беспокойным чириканьем.

Затем прилетела бабочка, села на гроздь гелиотропа и замахала своими крылышками в багровых полосах на горячем солнце. Гастингс узнал её, как узнают друга, и перед его глазами возникло видение высоких стеблей коровяка [^241] и душистого ваточника, оживших под расписными крыльями; видение белого дома и увитой девичьим виноградом веранды — мелькающий образ читающего мужчины и женщины, склонившейся над клумбой с анютиными глазками, — и сердце его переполнилось. Мгновением позже его растормошила мисс Бинг.

________________________________________
 [^241]: ...tall mullins... — Коровяк (mullein). Описание американской природы дано без сглаживания и подмены понятий: Гастингс видит типичные сорные травы Нового Света, которые для него полны щемящей ностальгии. — Прим. ред.
________________________________________

— Мне кажется, вы тоскуете по дому! — Гастингс покраснел. Мисс Бинг посмотрела на него со сочувственным вздохом и продолжила: — Когда мне поначалу бывало тоскливо, я шла с мамой на прогулку в Люксембургский сад. Не знаю почему, но эти старомодные сады, кажется, возвращают меня ближе к дому, чем что-либо ещё в этом искусственном городе.

— Но ведь они полны мраморных статуй, — мягко заметила миссис Бинг. — Лично я никакого сходства не вижу.

— А где находится Люксембургский сад? — спросил Гастингс после молчания.

— Идите со мной к воротам, — сказала мисс Бинг. Она поднялась и пошла вперед, а он за ней, и девушка указала на улицу Вавен в самом конце их улицы.

— Пройдёте мимо монастыря направо, — она улыбнулась; и Гастингс пошёл.


III

Люксембургский сад полыхал буйством цветов.

Он медленно шёл по длинным древесным аллеям, мимо замшелых мраморных статуй и старинных колонн, и, миновав рощу у бронзового льва, вышел к увенчанной деревьями террасе над фонтаном [^242]. Внизу лежал бассейн, сверкающий на солнце. Цветущий миндаль кольцом окружал террасу, а дальше, по большой спирали, каштановые рощи вились то вверх, то вниз среди влажных зарослей у западного крыла дворца. На одном конце древесной аллеи высилась Обсерватория, чьи белые купола громоздились подобно восточной мечети; на другом конце стоял грузный дворец, где каждое оконное стекло полыхало в яростных лучах июньского солнца.

________________________________________
[^242]: ...past mossy marbles and old-time columns... — Чамберс описывает подлинную топографию Люксембургского сада. Старинные колонны и замшелые мраморные изваяния французских королев — это историческое ядро парка, созданное вокруг дворца Марии Медичи. — Прим. ред.
________________________________________

Вокруг фонтана дети и няни в белых чепцах, вооружённые бамбуковыми шестами, подталкивали игрушечные лодки, чьи паруса безжизненно повисли на солнце. Парковый полицейский, в красных эполетах и при шпаге [^243], какое-то время наблюдал за ними, а затем направился высказать протест молодому человеку, который спустил с поводка своего пса. Пёс был приятно занят тем, что втирал спиной в землю траву и грязь, пока его лапы болтались в воздухе.

________________________________________
[^243]: A park policeman, wearing red epaulettes and a dress sword... — Точная бытовая деталь Парижа конца XIX века. Смотрители Люксембургского сада носили полувоенную форму с красными эполетами и парадными полусаблями (шпагами), обладая правами полицейских на территории парка. — Прим. ред.
________________________________________

Полицейский указал на собаку. От негодования он лишился дара речи.

— Ну, капитан, — улыбнулся молодой человек.

— Ну, господин студент, — прорычал полицейский.

— Чего это вы пришли ко мне жаловаться?

— Если вы не посадите его на цепь, я заберу его сам, — крикнул полицейский.

— Какое мне до этого дело, мой капитан? [^244]

________________________________________
[^244]: ...mon capitaine?... — Мой капитан? (фр.) Ироничное обращение парижских студентов к представителям правопорядка.
________________________________________

— Что-о?! Разве этот бульдог не ваш?

— Если бы он был моим, неужели вы думаете, я бы не посадил его на цепь?

Страж порядка на мгновение онемел от ярости, но затем, решив, что раз перед ним студент — значит он виновен, бросился на собаку, которая тут же увернулась. Круг за кругом они носились вокруг клумб, и когда полицейский подобрался слишком близко для удобства, бульдог рванул прямо через цветник, что, пожалуй, было не совсем честно.

Молодой человек был позабавлен, да и собака, похоже, получала удовольствие от этой пробежки.

Полицейский заметил это и решил ударить по самому источнику зла. Он яростно подлетел к студенту и заявил:

— Как владельца этого источника общественного беспокойства, я арестую вас! [^245]

________________________________________
[^245]: ...owner of this public nuisance I arrest you!... — «Public nuisance» — строгий юридический термин англосаксонского права, означающий «нарушение общественного порядка» или «источник общественной опасности». Французский полицейский, разумеется, не мог использовать эту формулировку, Чамберс вкладывает её в уста стража порядка для комического эффекта, понятного американскому читателю. — Прим. ред.
________________________________________

— Но, — возразил тот, — я отказываюсь от этой собаки.

Это была задача не из легких [^246]. Ловить пса было бесполезно, пока трое садовников не пришли на помощь, но тут собака просто убежала и скрылась на улице де Медичи.

________________________________________
 [^246]: That was a poser. — Идиоматическое выражение, означающее «Это был каверзный вопрос», «Это поставило его в тупик» или «Это была неразрешимая задача». Переведено плотно по смыслу. — Прим. ред.
________________________________________

Полицейский поплёлся искать утешения среди нянек в белых чепцах, а студент, глянув на свои часы, остановился и зевнул. Затем, заметив Гастингса, он улыбнулся и поклонился. Гастингс, смеясь, подошёл к мраморному парапету.

— Ба, Клиффорд, — сказал он, — я вас и не узнал.

— Всё из-за моих усов, — вздохнул тот. — Я принёс их в жертву, чтобы потешить каприз одной… одной подруги. Что вы думаете о моей собаке?

— Значит, он всё-таки ваш? — воскликнул Гастингс.

— Ну конечно. Для него это приятное разнообразие — поиграть в догонялки [^247] с полицейскими, но теперь его знают в лицо, и мне придётся это прекратить. Он убежал домой. Он всегда так делает, когда вмешиваются садовники. А жаль; он обожает кататься по газонам. — Затем они немного поболтали о планах Гастингса, и Клиффорд вежливо предложил стать его поручителем в мастерской [^248].

________________________________________
[^247]: ...playing tag... — Игра в пятнашки или догонялки. Переведено без сглаживания, чтобы сохранить разговорную небрежность речи студента. — Прим. ред.

[^248]: ...stand his sponsor at the studio. — В художественных студиях Парижа конца XIX века (таких как Академия Жюлиана) существовала система поручительства, когда старожилы или известные ученики «вводили» новичка в коллектив, защищая его от излишне жестоких насмешек и ритуалов посвящения. — Прим. ред.
________________________________________

— Видите ли, старая кочерга [^249], я имею в виду доктора Байрама, рассказал мне о вас ещё до нашей встречи, — объяснил Клиффорд, — и мы с Эллиоттом будем рады сделать всё, что в наших силах. — Затем, снова посмотрев на свои часы, он пробормотал: — У меня есть ровно десять минут, чтобы успеть на версальский поезд; оревуар [^250], — и уже собрался уходить, но, заметив девушку, шедшую со стороны фонтана, снял шляпу со смущённой улыбкой.

________________________________________
[^249]: ...old tabby... — Старая кошка/кочерга (разг.). Пренебрежительно-ироничное прозвище, которое Клиффорд даёт занудному пуританину Байраму. — Прим. ред.

[^250]: ...au revoir... — До свидания (фр.). Чамберс пишет французские слова английскими буквами, передавая их звучание в речи американцев. — Прим. ред.
________________________________________

— Почему вы не в Версале? — спросила она с едва заметным признанием присутствия Гастингса.

— Я… я еду, — пробормотал Клиффорд.

Какое-то мгновение они стояли лицом к лицу, а затем Клиффорд, густо покраснев, заикаясь произнёс:

— С вашего позволения, я имею честь представить вам моего друга, мусьё Гастингса.

Гастингс отвесил низкий поклон. Она улыбнулась очень мило, но в тихом наклоне её маленькой парижской головки сквозило нечто лукавое [^251].

________________________________________
[^251]: ...something of malice... — Слово malice в данном контексте означает не «злобу» или «злонамеренность», а чисто парижское кокетливое лукавство, колкость или ехидство. — Прим. ред.
________________________________________

— Я бы могла пожелать, — сказала она, — чтобы мусьё Клиффорд уделял мне больше времени, когда приводит с собой столь очаровательного американца.

— Я должен… должен идти, Валентина? — замямлил Клиффорд.

— Разумеется, — ответила она.

Клиффорд откланялся с весьма недовольной миной, поморщившись, когда она добавила:

— И передай мою нежнейшую любовь Сесиль! — Едва он скрылся на улице д’Ассас, девушка повернулась, собираясь уходить, но затем, внезапно вспомнив о Гастингсе, посмотрела на него и покачала головой.

— Мусьё Клиффорд настолько легкомысленен [^252], — улыбнулась она, — это порой просто неловко. Вы ведь слышали, конечно, всё о его успехе в Салоне?

________________________________________
[^252]: ...hair-brained... — Ветреный, безрассудный, легкомысленен (буквально — с волосатыми/пустыми мозгами). — Прим. ред.
________________________________________

Он выглядел озадаченным, и она это заметила.

— Вы ведь бывали в Салоне, разумеется?

— Да нет, — ответил он, — я приехал в Париж всего три дня назад.

Она, казалось, мало обратила внимания на его объяснение, но продолжила:

— Никто и подумать не мог, что у него хватит сил создать хоть что-то стоящее, но в день закрытия выставки [^253] Салон был поражён появлением мусьё Клиффорда, который прогуливался там с самым невозмутимым видом, с орхидеей в петлице, а его прекрасная картина висела на уровне глаз [^254].

________________________________________
[^253]: ...varnishing day... — «День покрытия лаком» (фр. jour de vernissage). Традиционный день прямо перед официальным открытием Салона, когда художникам дозволялось нанести финальный слой лака на свои картины. Со временем этот день превратился в закрытый элитарный приём для критиков, прессы и высшего света. — Прим. ред.

[^254]: ...on the line. — Повесить картину «на линию» (в один ряд на уровне глаз зрителя) считалось в Салоне высшим признанием. Картины малоизвестных авторов обычно безжалостно загоняли под самый потолок («под купол»), где их невозможно было разглядеть. — Прим. ред.
________________________________________

Она улыбнулась своим воспоминаниям и посмотрела на фонтан.

— Мусьё Бугро рассказал мне, что мусьё Жюлиан был так поражён, что лишь в оцепенении пожал руку мусьё Клиффорду и на самом деле забыл похлопать его по спине! Представляете, — продолжила она с большим весельем, — представьте себе, папаша Жюлиан [^255] забыл похлопать кого-то по спине.

________________________________________
 [^256]: ...papa Julian... — Родольф Жюлиан, основатель знаменитой частной Академии Жюлиана, где учились многие иностранцы (включая самого Чемберса). Студенты ласково звали его «папаша Жюлиан» за его коммерческую хватку, покровительственное отношение и привычку ободряюще хлопать учеников по спине. — Прим. ред.
________________________________________

Гастингс, изумлённый её знакомством с великим Бугро, посмотрел на неё с уважением.

— Могу я спросить, — нерешительно произнёс он, — вы ученица мусьё Бугро?

— Я? — сказала она с некоторым удивлением. Затем она посмотрела на него с любопытством. Неужели он позволял себе шутить после столь короткого знакомства?

Его приятное, серьёзное лицо безмолвно вопрошало её лицо.

«Полноте [^256], — подумала она, — какой забавный человек».

________________________________________
[^256]: «Tiens»... — Междометие (фр.), означающее в зависимости от контекста «Надо же!», «Полноте!», «Послушайте!» или «Подумать только!». Переведено близко по смыслу к внутреннему удивлению Валентины.
________________________________________

— Вы ведь наверняка учитесь искусству? — сказал он.

Она оперлась спиной о изогнутую ручку своего зонтика от солнца и посмотрела на него:

— Почему вы так думаете?

— Потому что вы говорите так, словно учитесь.

— Вы надо мной потешаетесь, — сказала она, — а это дурной тон.

Она осеклась в смущении, заметив, как он покраснел до самых корней волос.

— Как давно вы в Париже? — спросила она наконец.

— Три дня, — серьёзно ответил он.

— Но… но вы ведь наверняка не нуво [^257]! Вы слишком хорошо говорите по-французски! — Затем, после паузы: — Вы правда нуво?

________________________________________
[^257]: ...surely you are not a nouveau!... — Нуво (фр. nouveau — новичок, новоприбывший). Традиционное и часто пренебрежительное прозвище студентов-первокурсников в парижских художественных ателье XIX века, подвергавшихся жестоким розыгрышам со стороны старожилов. — Прим. ред.
________________________________________

— Да, — сказал он.

Она села на мраморную скамью, которую недавно занимал Клиффорд, и, наклонив зонтик над своей маленькой головкой, посмотрела на него.

— Я в это не верю.

Он почувствовал в этом комплимент и на мгновение замешкался, прежде чем объявить себя одним из этих презираемых существ. Затем, собравшись с духом, он рассказал ей, насколько он здесь нов и неопытен [^258], и всё это с такой искренностью, от которой её голубые глаза раскрылись очень широко, а губы разомкнулись в нежнейшей из улыбок.

________________________________________
[^258]: ...how new and green he was... — Идиоматическое выражение «green» (зелёный) означает крайнюю степень неопытности, неискушённости и наивности. Переведено без сглаживания — «насколько он нов и неопытен».
________________________________________

— Вы никогда не видели мастерской?

— Никогда.

— И натурщиц?

— Нет.

— Как забавно, — торжественно произнесла она. Затем они оба рассмеялись.

— А вы, — сказал он, — видели мастерские?

— Сотни.

— И натурщиц?

— Миллионы.

— И вы знаете Бугро?

— Да, и Эннера, и Констана, и Лоранса, и Пюви де Шаванна, и Даньяна, и Куртуа [^259] — да и всех остальных!

________________________________________
[^259]: ...Henner, and Constant and Laurens, and Puvis de Chavannes and Dagnan and Courtois... — Внушительный список прославленных французских живописцев эпохи. Жан-Жак Эннер, Жан-Жозеф Бенжамен-Констан, Пюви де Шаванн, Даньян-Бувре и Гюстав Куртуа составляли элиту парижского художественного мира. То, что Валентина знает их всех лично, подчёркивает её глубокую укоренённость в богемной среде Монпарнаса. — Прим. ред.
________________________________________

— И при всём этом вы утверждаете, что вы не художник.

— Простите, — серьёзно сказала она, — разве я говорила, что я не художник?

— Так вы мне не скажете? — замялся он.

Поначалу она смотрела на него, покачивая головой и улыбаясь, но вдруг её глаза опустились, и она принялась выводить зонтиком фигуры на гравии у своих ног. Гастингс присел на скамью и теперь, упершись локтями в колени, наблюдал за водяной пылью, пролетающей над струёй фонтана. Маленький мальчик, одетый в матроску, стоял у своей яхты и плакал: «Я не пойду домой! Я не пойду домой!» Его няня воздела руки к небу.

«Совсем как маленький американец», — подумал Гастингс, и укол тоски по дому пронзил его.

Вскоре няня выловила лодку, а маленький мальчик занял оборонительную позицию [^260].

________________________________________
[^260]: ...stood at bay. — Идиоматическое выражение «at bay» (буквально — «загнанный на край», в безвыходном положении) означает позицию отчаянного сопротивления или готовность защищаться до последнего перед превосходящими силами. Переведено плотно по контексту детского бунта. — Прим. ред.
________________________________________

— Мусьё Рене, когда вы решите подойти сюда, вы сможете забрать свою лодку.

Мальчик отступил назад, хмурясь.

— Отдай мою лодку, я говорю! — закричал он. — И не зови меня Рене, потому что меня зовут Рэндалл, и ты это знаешь!

— Ого! — сказал Гастингс. — Рэндалл? — это ведь по-английски.

— Я американец, — заявил мальчик на безупречном английском, повернувшись, чтобы посмотреть на Гастингса, — «а она такая дура, что зовёт меня Рене, потому что мама зовёт меня Рэнни...»

Тут он увернулся от разгневанной няни и занял позицию позади Гастингса, который рассмеялся и, обхватив его за талию, поднял к себе на колени.

— Один из моих соотечественников, — сказал он девушке подле себя. Он улыбался, пока говорил, но в горле у него стоял странный комок.

— Разве вы не видите звёзды и полосы на моей яхте? — потребовал ответа Рэндалл. И действительно, американские цвета уныло свисали из-под руки няни.

— О, — вскрикнула девушка, — он очарователен, — и порывисто наклонилась, чтобы поцеловать его, но малолетний Рэндалл вырвался из объятий Гастингса, а няня набросилась на него, бросив гневный взгляд на девушку.

Она покраснела и затем прикусила губу, пока няня, не сводя с неё глаз, утаскивала ребёнка прочь и демонстративно вытирала ему губы своим платком [^261].

________________________________________
[^261]: ...and ostentatiously wiped his lips... — Сцена демонстрирует жёсткое социальное деление Парижа. Няня из приличной буржуазной семьи считает Валентину — свободную девушку и натурщицу из Латинского квартала — «нечистой». Она напоказ стирает её поцелуй с лица ребёнка, словно это след грязи. Сам же Гастингс по своей святой наивности даже не понимает, насколько жестоко оскорбили его новую знакомую. — Прим. ред.
________________________________________

Затем она украдкой взглянула на Гастингса и снова прикусила губу.

— Какая сварливая женщина, — сказал он. — В Америке большинство нянек польщены, когда люди целуют их детей.

На мгновение она наклонила зонтик, чтобы спрятать лицо, затем с щелчком закрыла его и вызывающе [^262] посмотрела на него.

________________________________________
[^262]: ...looked at him definatly. — Опечатка в оригинальном печатном тексте (definatly вместо defiantly — вызывающе, дерзко, с вызовом). Мы переводим плотно по контексту: Валентина уязвлена жестом няни и смотрит на Гастингса с вызовом, ожидая от него такой же мещанской реакции, но сталкивается с его простодушием. — Прим. ред.
________________________________________

— Вы думаете, это странно, что она воспротивилась?

— Почему бы и нет? — удивлённо сказал он.

Она снова посмотрела на него быстрыми, испытующими глазами.

Его глаза были чистыми и яркими, и он улыбнулся в ответ, повторив: «Почему бы и нет?»

— Вы забавный, — промурлыкала она, склонив голову. — Почему?

Но ответить на свой вопрос не смогла и сидела молча, выводя зонтиком дуги и круги в пыли. Через некоторое время он сказал: — Я рад видеть, что у молодых людей здесь так много свободы. Я понимал, что французы совсем не похожи на нас. Вы знаете, в Америке — или, по крайней мере, там, где я живу в Миллбруке, — девушки имеют полную свободу, — гуляют одни и принимают своих друзей наедине, и я боялся, что мне будет не хватать этого здесь. Но я вижу, как всё обстоит сейчас, и рад, что ошибся.

Она подняла на него глаза и не отводила их.

Он продолжил дружелюбно: — С тех пор как я сижу здесь, я видел много хорошеньких девушек, гуляющих в одиночестве вон там на террасе, — да и вы тоже одна. Скажите мне, ибо я не знаю французских обычаев, — имеете ли вы свободу ходить в театр без шаперона? [^263]

________________________________________
[^263]: ...without a chaperone? — Шаперон (фр. chaperon) — пожилая дама или родственница, которая в викторианскую эпоху и в консервативном европейском обществе XIX века в обязательном порядке сопровождала незамужнюю молодую девушку в светских выходах ради сохранения её репутации. Вопрос Гастингса выдаёт его абсолютное непонимание разницы между «приличными девушками» и свободной богемой Парижа. — Прим. ред.
________________________________________

Долгое время она изучала его лицо, а затем с трепещущей улыбкой произнесла: — Почему вы спрашиваете меня?

— Потому что вы должны знать, конечно, — весело сказал он.

— Да, — безучастно ответила она, — я знаю.

Он ждал ответа, но, не дождавшись, решил, что, возможно, она его неправильно поняла.

— Надеюсь, вы не думаете, что я хочу злоупотребить нашим коротким знакомством, — начал он, — в самом деле, это очень странно, но я не знаю вашего имени. Когда мистер Клиффорд представил меня, он назвал только моё. Таков ли обычай во Франции?

— Таков обычай в Латинском квартале, — сказала она со странным блеском в глазах. Затем вдруг она заговорила почти лихорадочно. — Вы должны знать, мусьё Гастингс, что здесь, в Латинском квартале, все мы ун пё сан жен [^264]. Мы самая настоящая богема, а этикет и церемонии тут неуместны. Мусьё Клиффорд представил вас мне без лишних формальностей и оставил нас вдвоём ни больше ни меньше — только поэтому; и я его друг, и у меня много друзей в Латинском квартале, и все мы очень хорошо знаем друг друга — и я не учусь искусству, но… но…

________________________________________
[^264]: ...un peu sans g;ne... — Немного без церемоний, бесцеремонно, свободно (фр.). Валентина сразу обозначает Гастингсу негласные правила Латинского квартала, где строгий викторианский этикет не работает. — Прим. ред.
________________________________________

— Но что? — спросил он в замешательстве.

— Я не скажу вам, — это секрет, — ответила она с неуверенной улыбкой. На обеих её щеках горел розовый румянец, а глаза лихорадочно блестели.

Затем в мгновение ока её лицо помрачнело.

— Вы очень близко знакомы с мусьё Клиффордом?

— Не очень.

Спустя некоторое время она повернулась к нему, серьёзная и немного бледная.

— Меня зовут Валентина — Валентина Тиссо. Могу… могу ли я попросить вас об услуге после столь короткого знакомства?

— О! — воскликнул он. — Для меня это будет честью.

— Дело вот в чём, — мягко сказала она, — это пустяк. Обещайте мне не говорить обо мне с мусьё Клиффордом. Обещайте, что вообще ни с кем не станете обо мне говорить.

— Обещаю, — ответил он в крайнем недоумении.

Она нервно рассмеялась.

— Я хочу остаться загадкой. Это каприз.

— Но, — начал он, — я бы желал, я надеялся, что вы позволите мусьё Клиффорду привести меня, чтобы представить меня в вашем доме.

— В мо… в моём доме! — повторила она.

— Я имею в виду — там, где вы живёте; собственно, представить меня вашей семье.

Перемена в лице девушки потрясла его.

— Прошу прощения, — вскричал он, — я обидел вас.

И она в мгновение ока поняла его, потому что была женщиной.

— Мои родители мертвы, — сказала она.

Вскоре он заговорил снова, очень мягко:

— Будет ли вам неприятно, если я попрошу вас принять меня? Разве таков обычай?

— Я не могу, — ответила она. Затем, взглянув на него: — Мне жаль; мне бы хотелось, но поверьте мне, я не могу.

Он серьёзно поклонился и посмотрел на неё с некоторой тревогой.

— И дело вовсе не в том, что я не хочу. Вы… вы мне нравитесь; вы очень добры ко мне.

— Добр? — воскликнул он, удивлённый и озадаченный.

— Вы мне нравитесь, — медленно произнесла она, — и мы будем видеться с вами иногда, если захотите.

— В гостях у друзей?

— Нет, не в гостях у друзей.

— Где же?

— Здесь, — сказала она с вызовом в глазах.

— Ого, — воскликнул он, — в Париже вы куда более свободны в своих взглядах, чем мы.

Она посмотрела на него с любопытством.

— Да, мы самая настоящая богема.

— По-моему, это очаровательно, — заявил он.

— Видите ли, мы будем в лучшем обществе, — робко решилась она на шутку, сделав милый жест в сторону статуй почивших королев, выстроившихся величественными рядами над террасой [^265].

________________________________________
 [^265]: ...statues of the dead queens... — Известная достопримечательность Люксембургского сада — серия из двадцати мраморных статуй французских королев и прославленных дам, установленных на террасах вокруг центрального бассейна. Валентина иронизирует, называя эти каменные изваяния своими «шаперонами». — Прим. ред.
________________________________________

Он посмотрел на неё с восторгом, и она просияла от успеха своей невинной маленькой остроты.

— И в самом деле, — улыбнулась она, — у меня будут прекрасные шапероны, ведь, как видите, мы находимся под защитой самих богов; смотрите, вон там на своих пьедесталах Аполлон, и Юнона, и Венера, — перечисляла она, загибая затянутые в тонкую перчатку пальчики, — и Церера, и Геркулес, и... но дальше я не разберу...

Гастингс обернулся, чтобы взглянуть на крылатого бога, под чьей сенью они сидели.

— Да ведь это же Любовь [^266], — сказал он.

________________________________________
[^266]: “Why, it's Love,” he said. — Речь идёт о знаменитой мраморной статуе Купидона (или Амура) работы одного из французских мастеров, украшающей фонтанную часть сада. Этот скрытый романтический маркер Чемберса — герои сидят буквально в тени бога любви — предвещает неизбежное падение Гастингса перед чарами Валентины. — Прим. ред.
________________________________________


IV

— Гляньте-ка, у нас тут нуво завелся, — протянул Лаффат, высовываясь из-за мольберта и обращаясь к своему приятелю Боулзу, — такой нежный, зелёный и аппетитный нуво, что не дай ему Бог угодить в салатницу.

— Деревенщина? [^267] — осведомился Боулз, замазывая фон сломанным мастихином и одобрительно прищуриваясь на результат.

________________________________________
[^267]: Hayseed? — Буквально: «семя травы», «сенная труха». Американское сленговое выражение конца XIX века, пренебрежительное прозвище провинциалов, деревенских жителей или фермеров. Переведено сочным аналогом — «Деревенщина». — Прим. ред.
________________________________________

— Ага, из Скудунка или Ошкоша [^268], и как он только умудрился вырасти среди ромашек и спастись от коров — один Бог знает!

________________________________________
[^268]: ...Squeedunk or Oshkosh... — Вымышленные или нарицательные названия глухих американских провинциальных городков (Ошкош — реальный город в штате Висконсин, который в ту эпоху часто использовался в американском юморе как синоним непролазной глуши). Лаффат иронизирует над стопроцентно американским происхождением новичка. — Прим. ред.
________________________________________

Боулз растёр большим пальцем контуры своего этюда, чтобы, как он выразился, «нагнать немного атмосферы», свирепо зыркнул на натурщика, затянулся из трубки и, обнаружив, что она погасла, чиркнул спичкой о спину соседа, чтобы раскурить её снова.

— Звать его, — продолжил Лаффат, швыряя куском хлебного мякиша в вешалку для шляп, — звать его Гастингс. Настоящая ягодка [^269]. О книге он знает не больше, — и тут лицо мистера Лаффата красноречивее всяких слов заявило о его собственных познаниях касательно упомянутой планеты, — чем девственная кошка на своей первой лунной прогулке [^270].

________________________________________
[^269]: He is a berry. — Буквально: «Он ягодка». Студенческий жаргон ателье той эпохи, означающий редкий экземпляр, ходячую находку, объект для будущих шуток и розыгрышей. — Прим. ред.

[^270]: ...than a maiden cat on its first moonlight stroll. — Колоритное чамберовское сравнение, подчёркивающее абсолютную невинность и неопытность Гастингса перед лицом соблазнов ночного Парижа. — Прим. ред.
________________________________________

Боулз, которому к этому времени удалось раскурить трубку, повторил трюк с большим пальцем на другом краю этюда и произнёс: «Ага!»

— Да, — продолжил его приятель, — и можете себе представить, он, похоже, думает, будто здесь всё устроено точно так же, как на его проклятом [^271] захудалом ранчо на родине; толкует о хорошеньких девушках, которые гуляют одни по улицам; твердит, как это разумно; и как в Америке превратно судят о французских родителях; заявляет, что, со своей стороны, находит француженок — а он признался, что знает всего одну — столь же весёлыми, как и американских девчат. Я попытался наставить его на ум, попытался намекнуть, что это за дамочки разгуливают в одиночку или со студентами, но он оказался либо слишком туп, либо слишком невинен, чтобы сообразить. Тогда я выдал ему всё прямым текстом, а он обозвал меня грязным пошляком [^272] и зашагал прочь.

________________________________________
 [^271]: ...his d------d little backwoods ranch... — Викторианский способ цензурирования ругательств в печати: «d------d» заменяет слово «damned» (проклятый, чёртов). Мы возвращаем фразе её первоначальную, экспрессивную богемную фактуру — «проклятом захудалом ранчо». — Прим. ред.

[^272]: ...a vile-minded fool... — Буквально: «слабоумный с грязными мыслями». Передано плотным, не сглаженным богемным выражением — «грязным пошляком». — Прим. ред.
________________________________________

— Ты приложил его своим башмаком? — осведомился Боулз с ленивым интересом.

— Ну, нет.

— Он обозвал тебя грязным пошляком.

— И был совершенно прав, — подал голос Клиффорд из-за своего мольберта впереди.

— Чт... что ты имеешь в виду?! — потребовал ответа Лаффат, заливаясь краской.

— То самое, — отрезал Клиффорд.

— А тебя вообще кто спрашивал? Это твоё дело? — огрызнулся Боулз, но едва не потерял равновесие, когда Клиффорд резко развернулся и смерил его взглядом.

— Да, — процедил тот сквозь зубы [^273], — это моё дело.

________________________________________
[^273]: ...said slowly... — Дословно: «сказал медленно». В контексте назревающей драки и резкого разворота Клиффорда это указывает на угрожающий, процеженный сквозь зубы тон. — Прим. ред.
________________________________________

Какое-то время все молчали.

Затем Клиффорд окликнул:

— Эй, Гастингс!

И когда Гастингс оставил свой мольберт и подошёл, Клиффорд кивнул в сторону опешившего Лаффата.

— Этот человек вёл себя с тобой по-хамски [^274]. Я просто хочу сказать: если в какой-то момент тебе захочется дать ему пинка, я с удовольствием подержу эту тварь [^275].

________________________________________
[^274]: ...has been disagreeable to you... — Буквально: «был неприятен тебе». Клиффорд использует великосветский, почти церемонный тон перед тем, как предложить грубую физическую расправу, что подчёркивает его пренебрежение к обидчику. — Прим. ред.

[^275]: ...I will hold the other creature. — «...я подержу эту тварь». Чамберс не смягчает язык своих персонажей: Лаффат для Клиффорда — не человек (man), а именно creature (существо, тварь), недостойная честного поединка. — Прим. ред.
________________________________________

Гастингс в смущении произнёс:

— Да нет же, я просто не согласен с его мыслями, только и всего.

Клиффорд обронил: «Естественно», и, взяв Гастингса под руку, принялся прохаживаться с ним по залу, попутно представив нескольким своим друзьям, отчего у всех нуво глаза полезли на лоб от зависти. Студии ясно дали понять: хотя Гастингс и готов покорно выполнять черновую работу на правах самого свежего нуво, он уже вхож в заветный круг старых, уважаемых и грозных — истинно великих.

Когда с перерывом было покончено [^276], натурщик вернулся на своё место, и работа возобновилась под хор песен, воплей и любого зубодробительного шума, какой только способен издать студент-художник, изучая прекрасное.

________________________________________
 [^276]: The rest finished... — «Когда с перерывом было покончено». В художественных ателье Парижа сеансы позирования традиционно чередовались с короткими перерывами на отдых натурщика, во время которых студенты курили, общались и устраивали потасовки. — Прим. ред.
________________________________________

Пробило пять часов — натурщик зевнул, потянулся и влез в свои штаны, а шумное содержимое шести студий гурьбой хлынуло через вестибюль вниз, на улицу. Десять минут спустя Гастингс уже обнаружил себя на крыше монружского трамвая, а вскоре к нему присоединился Клиффорд.

Они сошли на улице Гей-Люссак.

— Я всегда здесь выхожу, — заметил Клиффорд. — Мне нравится гулять через Люксембургский сад.

— Кстати, — сказал Гастингс, — как мне заглянуть к вам, если я даже не знаю, где вы живёте?

— Да как же, я живу прямо напротив тебя.

— Что — в той мастерской в саду, где миндальные деревья и дрозды — ...

— Точно, — подтвердил Клиффорд. — Я живу там со своим другом Эллиоттом.

Гастингс вспомнил то описание двух американских художников, которое слышал от мисс Сьюзи Бинг, и взгляд его сделался отсутствующим.

Клиффорд продолжил:

— Пожалуй, тебе лучше предупреждать меня, когда решишь зайти, чтобы я уж точно... точно оказался дома, — закончил он довольно нескладно.

— Я бы не хотел столкнуться с кем-то из твоих знакомых [^277], — улыбнулся Гастингс. — Знаешь, мои взгляды довольно строгие — ты, наверное, назвал бы их пуританскими. Мне бы это не понравилось, да я и не знал бы, как себя вести.

________________________________________
[^277]: ...meet any of your model friends... — Переведено как «знакомыми», чтобы не перегружать русскую фразу буквализмом («друзьями-натурщицами»), так как из предыдущего предложения Клиффорда контекст понятен. — Прим. ред.
________________________________________

— О, я понимаю, — отозвался Клиффорд, но добавил с великим радушием: — Я уверен, мы останемся друзьями, пусть даже ты и не одобряешь меня и мою компанию. Но тебе точно понравятся Северн и Селби — потому что, ну, они точь-в-точь как ты сам, старина.

Спустя мгновение он продолжил:

— Кое о чём я всё же хочу поговорить. Видишь ли, когда на прошлой неделе в Люксембургском саду я представил тебя Валентине...

— Ни слова! — шутливо вскричал Гастингс. — Ты не должен говорить мне о ней ни слова!

— Да почему...

— Нет-нет, ни слова! — весело повторил он. — Я настаиваю. Обещай мне честным словом, что не станешь говорить о ней, пока я сам не разрешу; обещай!

— Обещаю, — поразился Клиффорд.

— Она очаровательная девушка, — после твоего ухода мы так мило поболтали, и я благодарен тебе за то, что представил меня, но больше ни слова о ней, пока я не дам разрешение.

— О, — пробормотал Клиффорд.

— Помни о своём обещании, — улыбнулся Гастингс, сворачивая в свои ворота.

Клиффорд пересёк улицу и, миновав заросшую плющом аллею, вошёл в свой сад.

Нащупывая ключ от мастерской, он бормотал: «Интересно... интересно... да нет, конечно же нет!»

Он вошёл в прихожую и, вставляя ключ в замочную скважину, замер, уставившись на две карточки, прибитые кнопками к дверным филёнкам [^278]:

ФОКСХОЛЛ КЛИФФОРД.

РИЧАРД ОСБОРН ЭЛЛИОТТ.
________________________________________
[^278]: ...tacked over the panels. — Чамберс воспроизводит классический богемный быт: визитные карточки жильцов, прибитые кнопками прямо к деревянным филёнкам двери мастерской. — Прим. ред.
________________________________________

«Какого чёрта он не хочет, чтобы я говорил о ней?»

Он открыл дверь и, отбиваясь от ласк двух тигровых бульдогов, рухнул на софу.

Эллиотт сидел у окна, курил и делал набросок кусочком угля.

— Привет, — бросил он, не оборачиваясь.

Клиффорд отсутствующим взглядом уставился ему в затылок, шепча: «Боюсь, боюсь, этот парень слишком невинен. Послушай, Эллиотт, — выдавил он наконец, — Гастингс, — ну, ты же помнишь того парня, о котором приходил толковать старый зануда [^279] Байрам... в тот день, когда тебе пришлось прятать Колетт в шкафу...» [^280]

________________________________________
[^279]: ...old Tabby Byram... — Презрительное прозвище преподобного Байрама (Tabby — зануда, старая дева/кочерга). — Прим. ред.

[^280]: ...hide Colette in the armoire... — Колоритный маркер бурной жизни двух художников. Пока пуританский наставник Байрам договаривался о благопристойном окружении для своего подопечного, в мастерской напротив наспех прятали в большой шкаф (armoire) натурщицу Колетт (подругу Веста из прошлого рассказа), чтобы не шокировать старика. — Прим. ред.
________________________________________

— Ну да, а что стряслось?

— Да ничего. Он милейший малый [^281].

________________________________________
 [^281]: He's a brick. — Дословно: «Он кирпич». Популярнейшая английская идиома викторианской эпохи, означающая верного, надежного, отличного парня, на которого можно положиться, или просто милейшего человека. — Прим. ред.
________________________________________

— Ну да, — без энтузиазма отозвался Эллиотт.

— Ты так не думаешь? — потребовал ответа Клиффорд.

— Да нет, думаю, только вот придётся ему несладко, когда кое-какие из его иллюзий развеются.

— Тем больший позор тем, кто их развеет!

— Да уж... погоди, пока он не нагрянет к нам в гости — неожиданно, разумеется.

Клиффорд состроил благочестивую мину и раскурил сигару.

— Я как раз собирался сказать, — заметил он, — что попросил его не приходить без предупреждения. Чтобы я мог отложить любую оргию, которую ты, возможно, задумал...

— Ах так! — возмутился Эллиотт. — Надо полагать, ты именно так ему всё и преподнёс.

— Ну, не совсем, — ухмыльнулся Клиффорд. Затем, уже серьёзнее, добавил: — Я просто не хочу, чтобы здесь случилось что-то такое, что его расстроит. Он милейший малый, и очень жаль, что мы сами не можем быть хоть немного похожи на него.

— Ну, я-то похож, — самодовольно заметил Эллиотт, — только вот живу с тобой...

— Слушай! — воскликнул Клиффорд. — А ведь я умудрился вляпаться по полной программе [^282]. Знаешь, что я натворил? Ну... в самый первый раз, когда я встретил его на улице — вернее, это было в Люксембургском саду — я познакомил его с Валентиной!

________________________________________
[^282]: ...managed to put my foot in it in great style. — Идиоматическое выражение «to put one's foot in it» означает сделать глупость, допустить грубый промах, ляпнуть лишнее или вляпаться в неприятную историю. Оборот «in great style» подчеркивает масштабность этого промаха. — Прим. ред.
________________________________________

— И он был против?

— Поверь мне, — торжественно произнёс Клиффорд, — этот деревенский парень Гастингс имеет такое же представление о том, кто такая Валентина на самом деле... ну, кем она является в действительности, как и она сама о том, что он — прекрасный образец благопристойности в Квартале, где мораль встречается так же редко, как слоны. Мне хватило подслушанного разговора между этим мерзавцем Лаффатом и тем мелким порочным выскочкой [^283] Боулзом, чтобы у меня открылись глаза. Говорю тебе, Гастингс — мировой парень! [^284] Он здоровый, чистый разумом юноша, выросший в глухой деревушке и воспитанный на мысли, что салуны — это перевалочные пункты на пути в ад, а что касается женщин...

________________________________________
[^283]: ...little immoral eruption... — Буквально: «маленькое аморальное извержение / сыпь». Студенческое презрительное ругательство, которым Клиффорд награждает Боулза за его грязные намеки. Переведено близким по экспрессии аналогом — «мелким порочным выскочкой». — Прим. ред.

[^284]: ...Hastings is a trump! — «Trump» (буквально — козырь). Старинная идиома викторианской эпохи, означающая превосходного, честного, благородного человека, «козырного» парня или мировую личность. — Прим. ред.
________________________________________

— Ну и? — потребовал ответа Эллиотт.

— Ну, — сказал Клиффорд, — в его понимании опасная женщина — это, должно быть, какая-нибудь размалёванная Иезавель [^285].

________________________________________
[^285]: ...a painted Jezebel. — Иезавель — библейский персонаж, чьё имя в англосаксонской пуританской культуре стало нарицательным для обозначения бесстыдной, порочной, коварной и размалёванной женщины. Деталь подчеркивает наивные, книжно-религиозные рамки представлений Гастингса о грехе. — Прим. ред.
________________________________________

— Вероятно, — согласился его приятель.

— Он мировой парень! — повторил Клиффорд. — И если он клянется, что мир так же хорош и чист, как его собственное сердце, я готов поклясться, что он прав.

Эллиотт потёр уголек о пилочку, чтобы заострить его, повернулся к своему наброску и произнёс:

— Уж от Ричарда Осборна Эллиотта он никакого брюзжания точно не дождётся.

— Он для меня пример, — признался Клиффорд.

Затем он развернул маленькую надушенную записку, написанную на розовой бумаге, которая до этого лежала перед ним на столе.

Он перечитал её, улыбнулся, насвистел такт-другой из «Мисс Хелиетт» [^286] и сел отвечать на своей лучшей почтовой бумаге кремового цвета верже [^287]. Когда письмо было написано и запечатано, он взял трость и принялся шагать взад-вперёд по мастерской, насвистывая.

________________________________________
[^286]: ...whistled a bar or two from “Miss Helyett”... — «Мисс Хелиетт» — невероятно популярная в Париже начала 1890-х годов комическая оперетта Эдмона Одрана. Сюжет оперетты иронично перекликается с ситуацией: её главная героиня — ультраконсервативная американская пуританка, шокированная вольными европейскими нравами. — Прим. ред.

[^287]: ...cream-laid note-paper. — Бумага верже кремового оттенка. Особый сорт высококачественной писчей бумаги с характерной сетчатой структурой из водяных знаков, использовавшийся в XIX веке для дорогой частной переписки. — Прим. ред.
________________________________________

— Уходишь? — поинтересовался Эллиотт, не оборачиваясь.

— Да, — ответил Клиффорд, но помедлил на мгновение за плечом Эллиотта, наблюдая, как тот кусочком хлебного мякиша выбирает светлые места на своём наброске.

— Завтра воскресенье, — заметил он после минутного молчания.

— Ну и? — спросил Эллиотт.

— Ты видел Колетт?

— Нет, увижу сегодня вечером. Она, Роуден и Жаклин собираются в «Булан» [^288]. Полагаю, вы с Сесиль тоже там будете?

________________________________________
[^288]: ...coming to Boulant's. — «Булан» — реально существовавший популярный и относительно недорогой ресторан в Латинском квартале Парижа (на углу бульвара Сен-Мишель и улицы Вавен), где традиционно собирались студенты Школы изящных искусств и местная богема. — Прим. ред.
________________________________________

— Ну, вообще-то нет, — ответил Клиффорд. — Сесиль сегодня ужинает дома, а я... я подумывал заглянуть к Миньон [^289].

________________________________________
 [^289]: ...going to Mignon's. — Кафе или ресторан «Миньон» — ещё одно излюбленное богемой заведение на Левом берегу, куда Клиффорд тайно сбегает от своей постоянной компании и подруги Сесиль ради нового мимолётного романа. — Прим. ред.
________________________________________

Эллиотт посмотрел на него с осуждением.

— С поездкой в Ла Рош ты можешь разбираться без меня, — продолжил он, избегая взгляда Эллиотта.

— Что ты опять задумал?

— Да ничего, — запротестовал Клиффорд.

— Рассказывай мне сказки, — с презрением отозвался его приятель. — Парни не срываются в одиночку к Миньон, когда вся компания собирается в «Булане». Кто она теперь? Впрочем, нет, я и спрашивать не стану — какой толк!

Затем он жалобно повысил голос и застучал трубкой по столу:

— Какой вообще смысл пытаться следить за твоими похождениями?

— Что скажет Сесиль, — о, да, что она скажет? Какая жалость, что ты не способен оставаться верным хотя бы два месяца, да, клянусь Юпитером! [^290] Квартал, конечно, снисходителен, но ты злоупотребляешь его добродушием, да и моим тоже!

________________________________________
[^290]: ...yes, by Jove!... — «...да, клянусь Юпитером!». Клиффорд и Эллиотт общаются без напускного пафоса, используя классические экспрессивные восклицания англоязычных студентов той эпохи. — Прим. ред.
________________________________________

Вскоре он поднялся и, нахлобучив шляпу на голову, зашагал к двери.

— Один Бог знает, почему все мирятся с твоими выкрутасами, но все мирятся, и я в том числе. Будь я Сесиль или любой другой из тех хорошеньких дурочек, за которыми ты таскался и, по всей человеческой вероятности, продолжишь таскаться, — говорю тебе, будь я Сесиль, я бы всыпал тебе горячих! А теперь я иду в «Булан» и, как обычно, наврал в три короба, чтобы выгородить тебя и уладить это дело. И мне глубоко наплевать [^291], куда именно ты намылился, но клянусь черепом нашей студийной покойницы! [^292] — если завтра ты не явишься с этюдником под мышкой, а Сесиль под другой, — если ты не явишься в надлежащем виде, с меня хватит, я с тобой знаться не желаю, а остальные пусть думают что хотят. Спокойной ночи.

________________________________________
[^291]: ...I don't care a continental... — Устойчивое американское идиоматическое выражение, означающее «мне абсолютно наплевать», «мне гроша ломаного не жалко». Восходит ко временам Войны за независимость США, когда бумажные деньги Континентального конгресса обесценились и ничего не стоили. — Прим. ред.

[^292]: ...by the skull of the studio skeleton!... — «...клянусь черепом нашей студийной покойницы!». Настоящая богемная клятва. В анатомических классах и художественных мастерских Парижа скелеты были обязательным инвентарём для изучения пропорций, и студенты часто давали им шутливые имена. — Прим. ред.
________________________________________

Клиффорд пожелал ему спокойной ночи с настолько приятной улыбкой, какую только смог изобразить, а затем уселся, не сводя глаз с двери. Он достал часы и дал Эллиотту десять минут на то, чтобы тот испарился, после чего позвонил консьержу, бормоча: «Боже мой, Боже мой, какого чёрта я вообще это делаю?

— Альфред, — обратился он к пронырливому типу [^293], который явился на зов, — приведи себя в чистый и надлежащий вид, Альфред, и смени свои сабо на пару ботинок. Затем надень свою лучшую шляпу и отнеси это письмо в большой белый дом на улице Дракона. Ответа не будет, мон пти Альфред [^294].

________________________________________
[^293]: ...gimlet-eyed person... — Буквально: «человек с глазами-буравчиками». Пронырливый, хитрый, всё замечающий консьерж — классический типаж парижских доходных домов, подглядывающий за жильцами. Переведено плотно по смыслу. — Прим. ред.
[^294]: ...mon petit Alfred. — Мой маленький Альфред (фр.). Клиффорд фамильярничает со слугой, используя деланно-ласковое французское обращение. — Прим. ред.
________________________________________

Консьерж удалился, издав фырканье, в котором смешались нежелание выполнять поручение и напускное обожание к месье Клиффорду.

Затем с великим тщанием молодой человек облачился во всё лучшее, что нашлось в его собственном и в эллиоттовском гардеробах. Он не торопился, то и дело прерывая свой туалет, чтобы побренчать на банджо или устроить весёлую забаву для бульдогов, ползая перед ними на четвереньках. «У меня в запасе есть два часа», — подумал он и одолжил пару шёлковых носков Эллиотта, которыми они с собаками поиграли в мяч, прежде чем он решил их натянуть. Затем он закурил сигарету и осмотрел свой фрак. Опорожнив карманы от четырёх носовых платков, веера и пары измятых перчаток длиной по локоть, он решил, что этот фрак не слишком-то подчеркнёт его шарм [^295], и принялся прикидывать в уме, чем бы его заменить. Эллиотт был слишком худ, да к тому же его пиджаки теперь были заперты на ключ. Роуден, вероятно, сидел на мели так же плотно, как и он сам. Гастингс! Гастингс — вот кто его спасёт! Но когда он набросил домашнюю куртку и дотопал до дома Гастингса, ему сообщили, что того нет дома уже как час.

________________________________________
 [^295]: ...add ;clat to his charms... — Внести блеск, шик (;clat — фр.) в его очарование. Чамберс иронично описывает нарциссизм Клиффорда, который ради свидания готов перерыть чужие шкафы и распотрошить карманы фрака, забитые трофеями с прошлых балов (веер, длинные дамские перчатки). — Прим. ред.
________________________________________

— Ну и куда его понесло, во имя всего разумного! — проворчал Клиффорд, оглядывая улицу.

Горничная не знала, так что он одарил её обворожительной улыбкой и лениво поплёлся обратно в мастерскую.

А Гастингс был совсем недалеко. Люксембургский сад находится в пяти минутах ходьбы от улицы Нотр-Дам-де-Шан, и там он сидел в тени крылатого бога. Он сидел там уже час, ковыряя дырочки в пыли и наблюдая за ступенями, которые вели с северной террасы к фонтану. Солнце висело над туманными холмами Мёдона. Длинные ленты облаков, тронутые розовым, низко плыли по западному небу, и купол далёкого Дома Инвалидов горел сквозь дымку подобно опалу. Позади дворца дым из высокой трубы поднимался прямо в воздух, фиолетовый, пока не пересекал солнце, где превращался в полосу тлеющего огня. Высоко над темнеющей листвой каштанов вздымались башни-близнецы Сен-Сюльпис, чей силуэт становился всё гуще.

Сонный чёрный дрозд выводил рулады в ближней чаще, а голуби пролетали туда и обратно с шорохом лёгкого ветра в крыльях. Свет в окнах дворца угас, и купол Пантеона плыл в сиянии над северной террасой, точно огненная Вальхалла в небесах, в то время как внизу, выстроившись мрачным строем вдоль террасы, мраморные королевы смотрели на запад.

Со стороны длинной аллеи у северного фасада дворца доносился шум омнибусов и крики улицы. Гастингс взглянул на дворцовые часы. Шесть, и так как его собственные часы с этим соглашались, он снова принялся ковырять дырочки в гравии. Непрерывный поток людей тёк между Одеоном и фонтаном. Священники в чёрном и в туфлях с серебряными пряжками, линейные солдаты — сутулые и разухабистые, опрятные девушки без шляп с коробками модисток в руках, студенты с чёрными папками и в цилиндрах, студенты в беретах и с большими тростями, нервные, быстро шагающие офицеры, «симфонии в бирюзе и серебре» — тяжеловесно звенящие кавалеристы, сплошь покрытые пылью [^296], мальчишки-кондитеры, скачущие в полном пренебрежении к сохранности корзины, балансирующей на плутовской голове, а за ними — поджарый изгой, шаркающий парижский бродяга, бредущий со сгорбленными плечами и бегающим взглядом, высматривающий на земле окурки, — все они двигались сплошным потоком вокруг фонтана и уходили в город мимо Одеона, чьи длинные аркады уже начинали мерцать газовыми рожками. Тоскливые колокола Сен-Сюльпис пробили час, и часовая башня дворца осветилась. Тут по гравию зазвучали торопливые шаги, и Гастингс поднял голову.

________________________________________
[^296]: ...symphonies in turquoise and silver... — «Симфонии в бирюзе и серебре». Чамберс иронично цитирует название знаменитой концептуальной серии картин Джеймса Уистлера (американского художника-декадента, долго жившего в Париже). Автор применяет утончённый термин эстетизма к грубым, покрытым пылью кавалеристам во французских мундирах. — Прим. ред.
________________________________________

— Как ты поздно, — сказал он, но голос его охрип, и только его вспыхнувшее лицо выдавало, насколько долгим казалось ожидание.

Она сказала:

— Меня задержали — право слово, я так раздосадована — и... и я могу остаться лишь на мгновение.

Она присела рядом с ним, бросив беглый взгляд через плечо на бога на его пьедестале.

— Какая досада, этот назойливый Купидон всё ещё здесь?

— С крыльями и стрелами в придачу, — сказал Гастингс, не обращая внимания на её жест, приглашающий придвинуться поближе.

— Крылья, — промурлыкала она, — о, да — чтобы улететь, когда ему наскучит его игрушка. Конечно, это мужчина придумал снабдить его крыльями, иначе Купидон был бы невыносим [^297].

________________________________________
[^297]: ...otherwise Cupid would have been insupportable. — Изящная игра французской логики Валентины: если бы у бога любви не было крыльев, он не смог бы улететь, когда остынут чувства, и навсегда остался бы с человеком, превратившись в невыносимую обузу. — Прим. ред.
________________________________________

— Ты так думаешь?

— Ма фуа [^298], так думают мужчины.

________________________________________
 [^298]: Ma foi... — Право слово, клянусь честью (фр.). — Прим. ред.
________________________________________


— А женщины?

— О, — сказала она, тряхнув маленькой головкой, — я право забыла, о чём мы говорили.

— Мы говорили о любви, — сказал Гастингс.

— Я — нет, — отрезала девушка. Затем, взглянув на мраморного бога: — Мне не по душе этот бог вообще. Не верю я, что он умеет пускать свои стрелы — нет, право слово, он трус; подкрадывается, точно убийца в сумерках. Терпеть не могу трусость, — заявила она и повернулась к статуе спиной.

— А мне кажется, — тихо промолвил Гастингс, — что он разит честно — да, и даже успевает предупредить.

— Это из твоего личного опыта, месье Гастингс?

Он посмотрел ей прямо в глаза и ответил:

— Он предупреждает меня.

— Так прислушайся к предупреждению! — воскликнула она с нервным смешком. Говоря это, она стянула перчатки, а затем принялась аккуратно натягивать их снова. Покончив с этим, она взглянула на дворцовые часы и пробормотала: — О боже, как поздно! — Сложила свой зонтик, затем снова раскрыла его и наконец посмотрела на него.

— Нет, — сказал он, — я не стану слушать его предупреждение.

— О боже, — снова вздохнула она, — всё ещё толкуешь про эту занудную статую! — Затем, уклончиво взглянув на его лицо, добавила: — Полагаю... полагаю, ты влюблён.

— Не знаю, — пробормотал он, — полагаю, что да.

Она резко вскинула голову.

— Похоже, ты просто в восторге от этой мысли, — сказала она, но прикусила губу и затрепетала, когда его глаза встретились с её глазами. И тут внезапный страх охватил её, и она вскочила, всматриваясь в сгущающиеся тени.

— Тебе холодно? — спросил он, но она лишь ответила: — О боже, о боже, как поздно — так поздно. Я должна бежать — спокойной ночи.

Она протянула ему на мгновение руку в перчатке, а затем резко отдернула её со вздрагиванием.

— Что случилось? — настаивал он. — Ты испугалась?

Она посмотрела на него как-то странно.

— Нет-нет-не испугалась, — ты очень добр ко мне...

— Клянусь Юпитером! — взорвался он. — Что ты имеешь в виду, говоря, что я добр к тебе? Это уже как минимум в третий раз, и я ничего не понимаю!

Звук барабана со стороны кордегардии у дворца оборвал его речь.

— Слушай, — прошептала она, — они закрывают сад. Уже поздно, о, как поздно!

Дробь барабана катилась всё ближе и ближе, и вот силуэт барабанщика прорезал полосу неба над восточной террасой. Угасающий свет на мгновение задержался на его поясном ремне и штыке, а затем он ушёл в тень, и барабанный бой глухо отозвался на аллеях. Там, на восточной террасе, звук стал тише, а затем нарастал, нарастал и загремел с новой резкостью, когда солдат миновал аллею у бронзового льва и повернул на дорожку западной террасы. Всё громче и громче грохотал барабан, и эхо отбивало удары от серой стены дворца; и вот барабанщик возник прямо перед ними — его красные штаны казались тёмным пятном в набегающем сумраке, медь барабана и штык вспыхивали бледными искрами, эполеты подпрыгивали на плечах. Он прошёл мимо, оставив в их ушах грохот ударов, и далеко в глубине древесной аллеи они увидели, как на его ранце поблёскивает маленькая жестяная кружка. Тут часовые завели свой монотонный клич: «Закрываем! Закрываем!» [^299] — и с плаца на улице Турнон донёсся трубный глас горна.

________________________________________
[^299]: ...“on ferme! on ferme!”... — «Закрываем! Закрываем!» (фр.). Традиционная процедура закрытия Люксембургского сада в вечернее время, которая не изменилась с XIX века: солдаты или смотрители обходят аллеи под бой барабана, призывая посетителей покинуть территорию. — Прим. ред.
________________________________________

— Закрываем! Закрываем!

— Спокойной ночи, — прошептала она, — сегодня вечером я должна вернуться одна.

Он провожал её взглядом, пока она не поднялась на северную террасу, а затем сидел на мраморной скамье до тех пор, пока рука на его плече и блеск штыков не заставили его уйти.

Она прошла сквозь рощу, свернула на улицу Медичи и пересекла её, выйдя на бульвар. На углу она купила букетик фиалок и зашагала дальше по бульвару к улице Эколь. У входа в «Булан» притормозил фиакр, и Эллиотт помог выбраться наружу хорошенькой девушке.

— Валентина! — крикнула та. — Пойдём с нами!

— Не могу, — ответила она, задерживаясь на мгновение, — у меня свидание в «Миньоне».

— Неужто с Виктором? — смеясь, выкрикнула девушка, но Валентина прошла мимо с лёгкой дрожью, кивнув на прощание, а затем свернула на бульвар Сен-Жермен и пошла чуть быстрее, чтобы избежать встречи с весёлой компанией, устроившейся перед кафе «Клюни» [^300], которая звала её присоединиться. У дверей ресторана «Миньон» стоял угольно-чёрный негр в ливрее с блестящими пуговицами. Он снял свою фуражку с козырьком, когда она поднималась по устланной ковром лестнице.

________________________________________
[^300]: ...before the Caf; Cluny... — Кафе «Клюни» — реально существовавшее знаменитое заведение на углу бульваров Сен-Мишель и Сен-Жермен, названное в честь соседнего средневекового аббатства и музея Клюни. Излюбленное место встреч парижских студентов и литераторов. — Прим. ред.
________________________________________

— Пришли ко мне Эжена, — бросила она в конторе и, пройдя по коридору направо от обеденного зала, остановилась перед чередой филёнчатых дверей. Мимо проходил официант, и она повторила своё требование позвать Эжена, который тут же явился, бесшумно семеня, и с поклоном промурлыкал: «Мадам».

— Кто здесь?

— В кабинетах никого, мадам; в зале мадам Маделон и месье Ге, месье де Кламар, месье Клиссон, мадам Мари и их компания. — Затем он огляделся и, снова поклонившись, прошептал: — Месье ждёт мадам уже полчаса, — и постучал в одну из филёнчатых дверей под номером шесть.

Клиффорд открыл дверь, и девушка вошла.

Гарсон поклонился ей и, прошептав: «Не угодно ли месье позвонить, когда потребуется», испарился.

Он помог ей снять жакет, забрал шляпку и зонтик. Когда она устроилась за маленьким столиком напротив Клиффорда, она улыбнулась и, оперевшись на оба локтя, подалась вперёд, глядя ему прямо в лицо.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

— Жду, — ответил он с благоговением в голосе.

На мгновение она повернулась и оглядела себя в зеркале. Широко раскрытые голубые глаза, вьющиеся волосы, прямой нос и короткая, капризно изогнутая губа лишь на миг промелькнули в отражении, а затем в его глубине отразились её прелестная шея и спина.

— Ну вот, я повернулась спиной к тщеславию [^301], — промолвила она и, снова подавшись вперёд, спросила: — И всё же, что ты здесь делаешь?

________________________________________
[^301]: “Thus do I turn my back on vanity,”... — Ироничная реплика Валентины, обыгрывающая буквальное физическое действие (повернуться спиной к зеркалу, которое в христианской морали символизирует грех тщеславия и гордыни) и её собственную принадлежность к легкомысленному миру богемы. — Прим. ред.
________________________________________

— Жду тебя, — повторил Клиффорд с лёгкой тревогой.

— А Сесиль?

— Перестань, Валентина...

— Знаешь что, — спокойно произнесла она, — мне совсем не нравится твоё поведение.

Он слегка смутился и позвонил, вызывая Эжена, чтобы скрыть своё замешательство.

Подали суп-биск [^302], вино было «Поммери» [^303], и блюда сменяли друг друга с привычной регулярностью, пока Эжен не принёс кофе, и на столе не осталось ничего, кроме маленькой серебряной лампы.
________________________________________
 [^302]: The soup was bisque... — Биск — классический французский густой суп-пюре, который традиционно готовится из панцирей ракообразных (омаров, крабов, раков) со сливками. Дорогая ресторанная деталь, подчеркивающая, что Клиффорд кутит на широкую ногу. — Прим. ред.
[^303]: ...and the wine Pommery... — «Поммери» — одна из самых престижных и дорогих марок французского шампанского дома Pommery & Greno. Выбор этого вина окончательно изобличает Клиффорда: ради интрижки с Валентиной он тратит огромные деньги, хотя днём прикидывался бедным студентом и занимал шёлковые носки у приятеля. — Прим. ред.
________________________________________

— Валентина, — заговорил Клиффорд после того, как получил разрешение закурить, — мы пойдём в «Водевиль» [^304] или в «Эльдорадо» [^305], а может, и в оба сразу, или в «Нуво Сирк» [^306], или...

________________________________________
[^304]: ...the Vaudeville... — Театр «Водевиль» — знаменитый парижский драматический театр на бульваре Капуцинок. — Прим. ред.

[^305]: ...the Eldorado... — «Эльдорадо» — одно из самых известных и шумных кафе-концертов (кабаре) Парижа той эпохи, расположенное на бульваре Страсбург. — Прим. ред.

[^306]: ...the Nouveau Cirque... — «Нуво Сирк» (Новый цирк) — ультрасовременный для конца XIX века крытый цирк на улице Сент-Оноре, славившийся своими водными пантомимами благодаря раздвижной арене-бассейну. — Прим. ред.
________________________________________

— Мы останемся здесь, — отрезала Валентина.

— Ну что ж, — отозвался он, изрядно польщённый, — боюсь, я не смогу тебя развлечь...

— О да, ты сможешь, ты ведь забавнее, чем в «Эльдорадо».

— Послушай, Валентина, не надо меня дурачить [^307]. Ты вечно это делаешь, а ведь... ну, ты сама знаешь, что говорят: хорошая шутка убивает...

________________________________________
[^307]: ...don't guy me... — Идиоматическое разговорное выражение «to guy someone» означает выставлять кого-то на посмешище, одурачивать, дразнить или разыгрывать. Переведено без приглаживания. — Прим. ред.
________________________________________

— Что?

— Э-э... любовь и всё такое.

Она хохотала до тех пор, пока на глазах не выступили слёзы.

— Тьен, — вскричала она, — значит, она мертва!

Клиффорд уставился на неё с растущей тревогой.

— Ты хоть знаешь, почему я пришла? — спросила она.

— Нет, — неловко ответил он, — не знаю.

— Как долго ты за мной ухаживаешь?

— Ну, — признался он, слегка опешив, — я бы сказал — около года.

— Пожалуй, уже год. И тебе ещё не надоело?

Он не ответил.

— Разве ты не понимаешь, что ты мне слишком сильно нравишься, чтобы... чтобы я хоть когда-нибудь в тебя влюбилась? — произнесла она. — Разве ты не понимаешь, что мы слишком хорошие товарищи — слишком старые друзья для этого? И раз уж на то пошло, неужели ты думаешь, что я не знаю твоего прошлого, месье Клиффорд?

— Не будь... не будь столь язвительной, — взмолился он, — не будь жестокой, Валентина.

— Я не язвительна. Я добра. Я очень добра — и к тебе, и к Сесиль.

— Сесиль от меня устала.

— Надеюсь, что так, — отрезала девушка, — ведь она заслуживает лучшей доли. Тьен, да знаешь ли ты свою репутацию в Квартале? Из всех непостоянных ты самый непостоянный — совершенно неисправимый и не более серьёзный, чем комар в летнюю ночь. Бедная Сесиль!

Клиффорд выглядел настолько несчастным, что она заговорила мягче.

— Ты мне нравишься. Ты это знаешь. Все тебя любят. Но здесь ты просто избалованный ребёнок. Тебе всё сходит с рук, и каждый готов сделать тебе скидку [^308], но нельзя же вечно становиться жертвой каприза.
________________________________________
[^308]: ...every one makes allowance... — Устойчивое выражение «to make allowance for someone» означает относиться к кому-то снисходительно, прощать чьи-то слабости или делать скидку на чей-то характер. — Прим. ред.
________________________________________

— Каприза! — вскричал он. — Клянусь Юпитером, если уж девушки Латинского квартала не капризны...

— Неважно, — неважно обо всём этом! Не тебе судить — тебе-то уж точно из всех мужчин. Зачем ты здесь сегодня? О, — вскричала она, — я сама скажу тебе почему! Месье получает короткую записку; он шлёт короткий ответ; он облачается в свои победоносные одежды...

— Я этого не делал, — багровея, буркнул Клиффорд.

— Делал, и тебе это к лицу, — парировала она со слабой улыбкой. Затем, уже очень тихо, продолжила: — Сегодня я в твоей власти, но я знаю, что нахожусь под защитой друга. Я пришла признать твою силу сегодня — и именно поэтому я здесь, чтобы просить тебя о... об... об услуге.

Клиффорд вытаращил глаза, но промолчал.

— Я пребываю в... в великом смятении ума. Дело в месье Гастингсе.

— Ну и ну, — удивился Клиффорд в крайнем изумлении.

— Я хочу попросить тебя, — продолжала она вполголоса, — я хочу попросить тебя на случай... на случай, если ты заговоришь обо мне с ним, — не говорить, — не говорить...

— Я не стану говорить о тебе с ним, — тихо прервал её он.

— А сможешь... сможешь ли ты удержать остальных?

— Смог бы, если бы оказался рядом. Могу я спросить почему?

— Это нечестно, — промурлыкала она. — Ты же знаешь, как… как он относится ко мне, — как он относится к любой женщине. Ты знаешь, насколько он отличается от тебя и от всех остальных. Я никогда не видела такого мужчины, — такого человека, как месье Гастингс.

Он позволил своей сигарете погаснуть, даже не заметив этого.

— Я почти боюсь его — боюсь, что он узнает, какие мы все здесь, в Квартале. О, я не хочу, чтобы он узнал! Я не хочу, чтобы он… чтобы он отвернулся от меня — чтобы он перестал говорить со мной так, как говорит сейчас! Для тебя — для тебя и для остальных это пустяк, вы и представить не можете, чем это стало для меня. Я не могла ему поверить, — не могла поверить, что он настолько добр и… и благороден. Я не хочу, чтобы он узнал — так скоро. Он всё поймёт — рано или поздно он сам всё поймёт, и тогда он отвернётся от меня. Да почему же! — страстно вскричала она. — Почему он должен отвернуться от меня, а не от тебя?

Клиффорд, в крайнем смущении, уставился на свою сигарету.

Девушка поднялась, бледная как полотно.

— Он твой друг — ты имеешь право предостеречь его.

— Он мой друг, — произнёс он наконец.

Они молча посмотрели друг на друга.

И тут она вскричала:

— Клянусь всем, что для меня свято, тебе нет нужды предостерегать его!

— Я поверю тебе на слово, — мягко ответил он.



IV

Месяц пролетел для Гастингса незаметно, оставив после себя лишь несколько отчётливых воспоминаний. Одно из них, впрочем, было довольно мучительным — о том, как на бульваре Капуцинок он встретил мистера Блейдена в компании весьма развязной [^309] девицы, чей хохот привёл его в ужас. И когда Гастингсу наконец удалось вырваться из кафе, куда мистер Блейден затащил его пропустить по кружке пива [^310], ему казалось, будто весь бульвар смотрит на него и судит о нём по его компании. Позже инстинктивное осознание того, что за особа была с мистером Блейденом, заставило кровь прилить к его щекам, и он вернулся в пансион в столь жалком состоянии духа, что мисс Бинг не на шутку встревожилась и посоветовала ему немедленно побороть тоску по дому.

________________________________________
[^309]: ...a very pronounced young person... — Буквально: «очень ярко выраженная / примечательная девица». Эвфемизм викторианской эпохи, использовавшийся для обозначения вульгарных, вызывающе одетых женщин сомнительного поведения. Переведено плотно по контексту — «развязной девицы». — Прим. ред.
[^310]: ...join them in a bock... — Бок (фр. bock) — традиционная французская кружка или бокал пива объёмом около четверти литра. — Прим. ред.
________________________________________

Другое воспоминание было столь же ярким. Как-то в субботу утром, чувствуя себя одиноко, он в своих блужданиях по городу забрёл к вокзалу Сен-Лазар. Для завтрака было ещё рановато, но он вошёл в отель «Терминус» [^311] и занял столик у окна. Едва он развернулся, собираясь сделать заказ, как мужчина, стремительно шедший по проходу, задел его голову. Гастингс поднял глаза, ожидая услышать положенные извинения, но вместо этого получил хлопок по плечу и сердечное: «Какого чёрта ты тут делаешь, старина?!» Это был Роуден, который тут же сцапал его и велел идти за ним. И вот, со своим робким протестом несмотря на его робкий протест, его провели в отдельный кабинет [^312], где Клиффорд, изрядно покрасневший, вскочил из-за стола и встретил его с испуганным видом, который, впрочем, тут же сгладился искренней радостью Роудена и исключительной учтивостью Эллиотта. Последний представил его трём очаровательным девушкам, которые приняли его так мило и столь дружно поддержали требование Роудена, чтобы Гастингс стал частью компании, что тот согласился без лишних слов. Пока Эллиотт вкратце обрисовывал план намечающейся поездки в Ла-Рош, Гастингс с удовольствием уплетал свой омлет и улыбался в ответ на ободряющие улыбки Сесиль, Колетт и Жаклин. Тем временем Клиффорд вкрадчивым шёпотом выговаривал Роудену, какой же тот болван. Бедняга Роуден выглядел несчастным, пока Эллиотт, угадав, куда поворачивает дело, не пригрозил Клиффорду взглядом и не выкроил момент, чтобы шепнуть Роудену: они все сделают вид, будто так и надо [^313].

________________________________________
 [^311]: ...Hotel Terminus... — «Гранд-Отель Терминус» — роскошный отель, открытый в Париже в 1889 году прямо у вокзала Сен-Лазар для размещения прибывающих путешественников. Существует и по сей день. — Прим. ред.

[^312]: ...into a private dining-room... — В отдельный кабинет (фр. cabinet particulier). Практика заказывать изолированные залы в ресторанах была чрезвычайно популярна у парижской богемы для уединённых кутежей в смешанных компаниях. — Прим. ред.

[^313]: ...to make the best of it. — Идиома «to make the best of it» означает смириться с обстоятельствами, не подавать виду и постараться извлечь максимум из неловкой ситуации. — Прим. ред.
________________________________________

— А ты заткнись, — бросил он Клиффорду, — это судьба, и дело с концом.

— Ну, раз это Роуден и дело с концом, — промурлыкал Клиффорд, пряча ухмылку. В конце концов, он не нанимался к Гастингсу в няньки [^314]. Вот так и вышло, что поезд, покинувший вокзал Сен-Лазар в 9:15 утра, на мгновение замер на своём пути к Гавру и высадил на краснокрылой станции Ла-Рош весёлую компанию, вооружённую зонтиками от солнца, удилищами на форель и одной-единственной тростью, которую нёс некомбатант [^315] Гастингс. Затем, когда они разбили лагерь в роще платанов, окаймлявшей речушку Эпт, Клиффорд, признанный знаток всего, что касалось спорта, взял командование на себя.

________________________________________
[^314]: ...was not Hastings’ wet nurse. — Буквально: «не был для Гастингса кормилицей / нянькой». Грубоватое разговорное выражение, подчеркивающее нежелание Клиффорда вечно опекать целомудрие своего товарища. — Прим. ред.

[^315]: ...carried by the non-combatant, Hastings. — Некомбатант (невоюющий). Чамберс иронично использует военный термин по отношению к Гастингсу, который приехал на рыбалку без удочки, вооружившись лишь светской тростью. — Прим. ред.
________________________________________

— Ты, Роуден, — скомандовал он, — дели мушек с Эллиоттом и приглядывай за ним, а не то он опять попытается нацепить поплавок и грузило. Силой удерживай его, чтобы он не вздумал копать червей.

Эллиотт запротестовал, но под общий хохот был вынужден улыбнуться.

— Ты меня утомляешь [^316], — заявил он. — Неужели ты думаешь, что это моя первая форель?

________________________________________
 [^316]: “You make me ill,”... — Буквально: «От тебя меня тошнит / ты меня утомляешь». Разговорное выражение, используемое при сильном раздражении от чужих поучений. — Прим. ред.
________________________________________

— Буду счастлив взглянуть на твою первую форель, — отозвался Клиффорд и, уклонившись от летящего рыболовного крючка, брошенного с явным намерением попасть в цель, принялся разбирать и оснащать три тонких удилища, призванных принести радость и рыбу Сесиль, Колетт и Жаклин. С полнейшей серьезностью он снабдил каждую леску четырьмя дробинками грузила, маленьким крючком и ярким перьевым поплавком.

— Я никогда не прикоснусь к червям, — с содроганием объявила Сесиль.

Жаклин и Колетт поспешили её поддержать, и Гастингс любезно предложил свои услуги в качестве главного по насадке червей и снятию рыбы с крючка. Но Сесиль, без сомнения заворожённая пёстрыми мушками в книжке Клиффорда, решила брать у него уроки истинного искусства и вскоре скрылась у излучины Эпт, увлекая Клиффорда за собой.

Эллиотт с сомнением посмотрел на Колетт.

— Я предпочитаю пескарей, — решительно заявила эта девица, — а ты и месье Роуден можете убираться, когда вам будет угодно; не так ли, Жаклин?

— Конечно, — отозвалась Жаклин.

Эллиотт в нерешительности осмотрел своё удилище и катушку.

— Катушка-то у тебя вверх тормашками стоит, — заметил Роуден.

Эллиотт замялся и украдкой взглянул на Колетт.

— Я… я тут почти решился… э-э… пока не закидывать мушек, — начал он. — Вон там палка [^317], которую оставила Сесиль…

________________________________________
[^317]: There's the pole... — Эллиотт пренебрежительно называет изящную снасть Сесиль словом pole (палка, дрын, шест), демонстрируя полное равнодушие к благородному спорту. — Прим. ред.
________________________________________

— Не называй это палкой, — поправил его Роуден.

— Пускай удилище [^318], — отмахнулся Эллиотт и двинулся было вслед за двумя девушками, но Роуден тут же сцапал его за шиворот.
________________________________________
[^318]: “Rod then,”... — Эллиотт с неохотой исправляется, используя правильный и уважительный термин rod (удилище), чтобы Роуден от него отвязался. — Прим. ред.
________________________________________

 — Ну уж нет! Подумать только, ловить рыбу с поплавком и грузилом, когда в руках нахлыстовое удилище! А ну, пошли со мной!

Там, где безмятежная тихая Эпт несёт свои воды среди зарослей к Сене, травянистый берег укрывает пескарей в своей тени. На этом берегу уселись Колетт и Жаклин; они болтали, смеялись и следили за тем, как колышутся алые перьевые поплавки, пока Гастингс, надвинув шляпу на глаза и пристроив голову на замшелой кочке, слушал их нежные голоса и галантно снимал с крючка крошечных, возмущённо трепыхающихся пескарей. Внезапный взмах удилища и полузадушенный вскрик извещали об улове. Солнечный свет просачивался сквозь лиственные чащи, пробуждая к пению лесных птиц. Сороки в безупречном чёрно-белом оперении кокетливо пролетали мимо, опускаясь неподалёку с подскоками и подёргивая хвостами. Голубые сойки с розовой грудкой с криком носились между деревьев, а низко летящий ястреб кружил над полями созревающей пшеницы, обращая в бегство стайки щебечущих садовых овсянок.

На Сене чайка опустилась на воду, точно упавшее перо. Воздух был чист и неподвижен. Едва ли шелестел хоть один лист. Из далёкой фермы слабо доносились пронзительный крик петуха и глухой лай собак. Время от времени паровой буксир с огромной дымящей трубой и надписью «Gu;pe 27» [^319] упрямо пробивался вверх по реке, таща за собой нескончаемую вереницу барж, или парусная лодка спускалась по течению к сонному Руану.

________________________________________
[^319]: ...bearing the name, “Gu;pe 27,”... — «Оса 27» (фр. Gu;pe). Реальная историческая деталь: речные буксиры на Сене в ту эпоху часто носили серийные названия насекомых с порядковыми номерами. — Прим. ред.
________________________________________
Слабый, свежий аромат земли и воды висел в воздухе. В солнечных лучах над болотной травой порхали бабочки с оранжевыми кончиками крыльев, а мягкие бархатистые бабочки порхали по замшелому лесу.

Гастингс думал о Валентине. Было уже два часа, когда Эллиотт приплёлся обратно и, честно признавшись, что ускользнул от Роудена, устроился подле Колетт, намереваясь с удовольствием вздремнуть.

— Где твоя форель? — строго спросила Колетт.

— Она всё ещё жива, — промурлыкал Эллиотт и мгновенно уснул.

Вскоре вернулся Роуден. Бросив презрительный взгляд на спящего, он продемонстрировал три великолепные, покрытые багряными крапинами форели.

— И это, — лениво улыбнулся Гастингс, — тот самый священный финал, к которому праведники бредут, — заклание сих малых рыбёшек при помощи клочка шёлка и пера [^320].

________________________________________
[^320]: ...the holy end to which the faithful plod... — Гастингс иронично цитирует изменённые строки из классической английской поэзии или религиозных гимнов пуританской Америки. Его высокопарный слог о «заклании рыбёшек» забавно контразирует с приземлённой радостью рыбаков. — Прим. ред.
________________________________________

Роуден посчитал ниже своего достоинства отвечать ему. Колетт выудила ещё одного пескаря и растолкала Эллиотта, который принялся протестовать и озираться в поисках корзин с провиантом. В этот момент подошли Клиффорд и Сесиль, требуя немедленно чего-нибудь освежающего. Юбка Сесиль вымокла, а перчатки порвались, но она была счастлива, а Клиффорд, вытащив двухфунтовую форель, замер в ожидании аплодисментов от всей компании.

— Где, чёрт возьми, ты её выудил? — потребовал ответа Эллиотт.

Мокрая и восторженная Сесиль принялась описывать это сражение, а затем Клиффорд превознёс её мастерство во владении мушкой и в качестве доказательства извлёк из своего рыболовного короба дохлого голавля [^321], который, как он заметил, едва-едва не дотянул до форели.

________________________________________
[^321]: ...a defunct chub... — Дохлый голавль. Клиффорд подсовывает компании обычную речную рыбу семейства карповых в качестве «трофея», иронично заявляя, что голавлю просто не повезло родиться форелью. — Прим. ред.
________________________________________

За завтраком всем было очень весело, и Гастингса единогласно признали «очаровательным». Сам он получал колоссальное удовольствие, — вот только временами ему казалось, что во Франции флирт заходит куда дальше, чем в Миллбруке, штат Коннектикут [^322]. Он ловил себя на мысли, что Сесиль могла бы вести себя чуточку менее восторженно по отношению к Клиффорду; что Жаклин, пожалуй, стоило бы пересесть подальше от Роудена, а Колетт могла бы, ну хоть на мгновение, отвести глаза от лица Эллиотта. И всё же он наслаждался этим днём — за исключением тех минут, когда его мысли уносились к Валентине, и тогда он остро ощущал, как же далеко от неё находится. Ла-Рош лежит по меньшей мере в часе с половиной езды от Парижа. Но верно и то, что он почувствовал прилив счастья и учащённое сердцебиение, когда в восемь часов вечера поезд, увозивший их из Ла-Рош, покатил по путям вокзала Сен-Лазар, и Гастингс снова оказался в городе Валентины.

________________________________________
[^322]: ...Millbrook, Connecticut... — Очередное географическое смещение в мыслях Гастингса: ранее упоминался Миллбрук в штате Нью-Йорк. Чамберс либо допускает авторскую небрежность, либо подчёркивает, что для Гастингса любой провинциальный Миллбрук Новой Англии — это единый эталон пуританской строгости. Название сохранено в соответствии со сканом. — Прим. ред.
________________________________________

— Спокойной ночи, — говорили они, обступая его. — В следующий раз ты обязательно должен поехать с нами!

Он пообещал и долго провожал их взглядом, пока они парами растворялись в темнеющем городе. Он стоял так долго, что, когда вновь поднял глаза, бескрайний бульвар уже мерцал газовыми рожками, сквозь которые электрические фонари пристально глядели, точно луны.



V

И снова его сердце испуганно затрепетало, едва он проснулся следующим утром, ибо первой его мыслью была Валентина.

Солнце уже золотило башни Нотр-Дам [^323], стук деревянных башмаков рабочих будил резкое эхо на улице внизу, а через дорогу, в розовом миндальном дереве, дрозд заходился в экстазе трелей.

________________________________________
[^323]: ...towers of Notre Dame... — Речь идёт о знаменитых башнях собора Парижской Богоматери (Нотр-Дам-де-Пари), расположенного на острове Сите, чьи силуэты видны из многих точек Левого берега. — Прим. ред.
________________________________________

Он твёрдо решил растолкать Клиффорда ради бодрой прогулки за городом, надеясь позже, спасения души его ради, заманить этого джентльмена в американскую церковь [^324]. У ворот он застал пронырливого Альфреда, который мыл асфальтовую дорожку, ведущую к мастерской.

________________________________________
[^324]: ...beguile that gentleman into the American church for his soul’s sake. — Американская церковь в Париже (на набережной д'Орсе) — первая американская церковь, созданная за пределами США для экспатов. Наивный Гастингс искренне верит, что воскресная протестантская служба может спасти погрязшую в грехах душу его богемного товарища. — Прим. ред.
________________________________________

— Месье Эллиотт дома? — спросил он для проформы.

— Же не се па [^325], — небрежно бросил тот.

________________________________________
[^325]: ...je ne sais pas. — Я не знаю (фр.). — Прим. ред.
________________________________________

— А месье Клиффорд? — начал было Гастингс с некоторым удивлением.

— Месье Клиффорд, — с тонкой иронией отозвался консьерж, — будет счастлив тебя видеть, поскольку он только что изволил лечь; собственно говоря, он только что вернулся.

Гастингс замялся, пока консьерж произносил яростную хвалебную речь в адрес людей, которые никогда не шляются ночами напролёт, а затем заваливаются и колотят в ворота сторожки в те часы, которые даже жандарм считает священными для сна. Он также красноречиво разглагольствовал о прелестях умеренности и демонстративно отхлебнул воды из фонтана во дворе.

— Пожалуй, я не пойду, — сказал Гастингс.

— Прошу прощения, месье, — проворчал консьерж, — возможно, как раз и стоит заглянуть к месье Клиффорду. Ему, чего доброго, помощь нужна. Меня-то он выставляет вон при помощи сапог и щёток для волос. Слава богу, если он вообще ничего не поджёг своей свечой.

Гастингс на мгновение замешкался, но, переборов нежелание брать на себя такую миссию, медленно зашагал по заросшей плющом аллее и через внутренний сад направился к мастерской. Он постучал. Абсолютная тишина. Тогда он постучал снова, и на этот раз что-то изнутри с грохотом врезалось в дверь.

— Вот это, — заметил консьерж, — был сапог.

Он вставил свой запасной ключ в замок и пропустил Гастингса внутрь. Клиффорд, в растрёпанном вечернем костюме, сидел на коврике прямо посреди комнаты. В руке он сжимал туфлю и, судя по всему, ничуть не удивился появлению Гастингса.

— Доброе утро, ты пользуешься мылом «Пирс»? [^326] — поинтересовался он, неопределённо взмахнув рукой и выдав столь же неопределённую улыбку.

________________________________________
[^326]: ...do you use Pears' soap?... — Мыло «Пирс» (Pears’ Soap) — невероятно популярный в англоязычном мире бренд гигиенического мыла XIX века, чья агрессивная и повсеместная реклама стала притчей во языцех. Пьяный Клиффорд цитирует знаменитый рекламный слоган того времени («Good morning! Have you used Pears' soap?»), допуская комичный анахронизм в общении со своим пуританским товарищем. — Прим. ред.
________________________________________

У Гастингса упало сердце.

— Ради всего святого, — взмолился он, — Клиффорд, иди спать.

— Только не пока этот… этот Альфред суёт сюда свою нечёсаную башку, а у меня ещё осталась одна туфля.

Гастингс задул свечу, подобрал шляпу и трость Клиффорда и произнёс с волнением, которое не сумел скрыть:

— Это ужасно, Клиффорд. Я… я и не знал, что ты способен на подобные вещи.

— Ну, как видишь, способен, — отозвался Клиффорд.

— А где Эллиотт?

— Старина, — ответил Клиффорд, окончательно впадая в слезливое состояние, — Провидение, которое кормит… кормит… э-э… воробушков и всё такое, оно приглядывает за нетрезвым странником… [^327]

________________________________________
 [^327]: ...over the intemperate wanderer... — Слезливый Клиффорд пытается пародировать строчки из церковных гимнов или библейских стихов о Провидении, которое бережёт птиц небесных, заменяя праведников на «нетрезвого (несдержанного) странника». — Прим. ред.
________________________________________

— Где Эллиотт?

Но Клиффорд лишь мотал головой и размахивал руками.

— Он где-то там, — где-то в тех краях. — Затем, внезапно воспылав желанием увидеть своего пропавшего кореша, он возвысил голос и завыл, созывая его.

Гастингс, глубоко шокированный, молча опустился на кушетку. Вскоре, пролив несколько горючих слёз, Клиффорд повеселел и поднялся на ноги с величайшей осторожностью.

— Старина, — заметил он, — хочешь увидеть э-э… чудо? Ну, тогда смотри. Я начинаю.

Он запнулся, сияя улыбкой в пустоту.

— Э-э… чудо, — повторил он.

Гастингс предположил, что тот намекает на чудо сохранения собственного равновесия, и промолчал.

— Я иду спать, — объявил Клиффорд, — бедный старина Клиффорд идёт спать, и это э-э… настоящее чудо!

И он действительно проделал это, совершив настолько точный расчёт расстояния и баланса, что тот вызвал бы восторженные крики аплодисментов от Эллиотта, окажись тот рядом в качестве ценителя. Но его не было. До мастерской он пока так и не добрался. Впрочем, он уже был на пути туда и улыбался с величественным снисхождением Гастингсу, который полчаса спустя обнаружил его полулежащим на скамье в Люксембургском саду. Эллиотт позволил себя растолкать, отряхнуть от пыли и проводить до ворот. Здесь, однако, он отказался от дальнейшей помощи и, отвесив Гастингсу покровительственный поклон, взял сносно точный курс на улицу Вавен.

Гастингс проводил его взглядом, пока тот не скрылся из виду, а затем медленно побрёл обратно к фонтану. Поначалу он чувствовал себя мрачным и подавленным, но постепенно чистый воздух утра снял тяжесть с его сердца, и он опустился на мраморную скамью под сенью крылатого бога.

Воздух был свеж и напоен ароматом флёрдоранжа [^328]. Повсюду купались голуби, разбрызгивая воду грудками с радужным отливом, мелькая в облаках брызг и выходя из них или усаживаясь почти по самую шею вдоль полированного края бассейна. Воробьи тоже высыпали во множестве, вымачивая свои серые перья в прозрачном пруду и чирикая во всю мощь. Под платанами, что окружали утиный пруд напротив фонтана Марии Медичи [^329], водоплавающие птицы щипали траву или ковыляли шеренгами вниз по склону берега, чтобы отправиться в какое-нибудь чинно-бесцельное плавание.

________________________________________
[^328]: ...perfume from the orange flowers. — Аромат цветов апельсинового дерева (флёрдоранжа). В Люксембургском саду традиционно выставляли в кадках цитрусовые деревья из оранжереи. — Прим. ред.

[^329]: ...fountain of Marie de Medici... — Фонтан Медичи — знаменитый монументальный фонтан в Люксембургском саду, построенный в XVII веке по приказу вдовствующей королевы Марии Медичи. Рядом с ним находится заросший кувшинками длинный бассейн, где и сегодня обитают утки. — Прим. ред.
________________________________________

Бабочки, слегка занемогшие [^330] после прохладного ночного отдыха под листьями сирени, то и дело переползали по белым флоксам или пускались в неровный, скованный прохладой полет к какому-нибудь согретому солнцем кустарнику. Пчёлы уже хлопотали среди гелиотропа, а одна или две большие серые мухи с кирпично-красными глазами устроились на залитом солнцем пятачке подле мраморной скамьи, то и дело гоняясь друг за другом, лишь затем чтобы снова вернуться на солнечное место и ликующе тереть передние лапки.

________________________________________
 [^330]: ...somewhat lame... — Буквально: «несколько хромые / покалеченные». Описание бабочек, оцепенелых от утренней прохлады, дано без сглаживания — «слегка занемогшие». Оборот «rheumatic flight» (ревматический полёт) чуть ниже передан как «скованный прохладой полет». — Прим. ред.
________________________________________

Часовые бодро вышагивали перед расписными будками, время от времени замирая и поглядывая в сторону кордегардии в ожидании смены.

Они наконец появились — с шарканьем ног и металлическим лязгом штыков; прозвучала команда, караул рассыпался, и они ушли — хруст, хруст — прочь по гравию.

Мягкий перезвон донёсся с часовой башни дворца, и глубокий колокол Сен-Сюльпис отозвался на этот удар. Гастингс сидел, погружённый в грёзы в тени бога, и пока он предавался размышлениям, кто-то подошёл и сел подле него. Поначалу он не поднимал головы. И лишь когда послышался её голос, он так и подскочил.

— Ты! В такой час?

— Мне не спалось, я не находила себе места, — произнесла она затем тихим, глухим голосом. — А ты! В такой час?

— Я… я спал, но солнце меня разбудило.

— Мне не спалось, — повторила она, и её глаза на мгновение словно подёрнулись некой неуловимой тенью. Затем, улыбнувшись, она добавила: — Я так рада — мне казалось, я знала, что ты придёшь. Не смейся, я верю в сны.

— Неужели тебе и вправду приснилось, будто… будто я буду здесь?

— Думаю, я бодрствовала, когда это приснилось, — призналась она.

Затем на какое-то время они умолкли, безмолвно признавая счастье быть вместе. И после всего их молчание было красноречивым, ибо слабые улыбки и взгляды, рождённые их мыслями, скрещивались и перекрещивались, пока губы не зашевелились и не полетели слова, которые казались почти лишними. То, о чём они говорили, не отличалось глубокомыслием. Пожалуй, самым ценным сокровищем, сорвавшимся с уст Гастингса, было прямое упоминание завтрака.

— Я ведь ещё даже не пила свой шоколад, — призналась она, — но какой же ты приземлённый человек.

— Валентина, — импульсивно произнёс он, — я хочу… я так хочу, чтобы ты — ну хоть один-единственный раз — подарила мне весь этот день, только этот единственный раз.

— Боже мой, — улыбнулась она, — не только приземлённый, но ещё и эгоист.

— Не эгоист, а просто голодный, — ответил он, глядя на неё.

— Ещё и каннибал, боже мой!

— Так ты согласна, Валентина?

— Но как же мой шоколад…

— Выпей его со мной.

— Но дежёне [^331] …

________________________________________
[^331]: But d;jeuner... — Но завтрак (фр. d;jeuner). Валентина использует французское слово в английской речи. — Прим. ред.
________________________________________

— Вместе, в Сен-Клу.

— Но я не могу…

— Вместе, весь день, — с утра до самой ночи; поедешь, Валентина?

Она промолчала.

— Только в этот раз.

И снова эта неуловимая тень набежала на её глаза, а когда рассеялась, девушка вздохнула.

— Да, — вместе, только в этот единственный раз.

— На весь день? — переспросил он, не веря своему счастью.

— На весь день, — улыбнулась она, — и о, я так голодна!

Он рассмеялся, совершенно заворожённый.

— Какая земная барышня.

На бульваре Сен-Мишель есть молочная лавка [^332], выкрашенная снаружи в белый и синий цвета, а внутри безупречно чистая, точно вылизанная [^333]. Рыжеволосая молодая женщина, которая изъясняется по-французски как коренная парижанка и с гордостью носит фамилию Мёрфи, улыбнулась им при входе и, швырнув свежую салфетку на цинковый столик для двоих [^334], мигом выставила перед ними две пиалы шоколада и корзинку, полную хрустящих свежих круассанов.

________________________________________
[^332]: ...there is a Cr;merie... — Кремери (фр. cr;merie) — небольшое парижское кафе-молочная, где подавали сыры, масло, горячий шоколад, кофе и выпечку. В таких заведениях Латинского квартала часто завтракали бедные студенты и натурщицы. — Прим. ред.

[^333]: ...and clean as a whistle inside. — Идиома «clean as a whistle» (буквально — «чистый, как свисток») означает безупречную, идеальную чистоту. Переведено сочным разговорным аналогом — «безупречно чистая, точно вылизанная». — Прим. ред.

[^334]: ...over the zinc t;te-;-t;te table... — Тет-а-тет (фр. t;te-;-t;te — с глазу на глаз, для двоих). Цинковые столешницы были визитной карточкой недорогих парижских бистро и молочных той эпохи. — Прим. ред.
________________________________________

Брусочки масла нежно-лимонного цвета, на каждом из которых был выдавлен рельефный трилистник, казалось, вобрали в себя весь аромат пастбищ Нормандии.

— Как вкусно, — выдохнули они в один голос и тут же рассмеялись такому совпадению.

— У нас ведь одна мысль на двоих, — начал он.

— Какая нелепость, — воскликнула она с порозовевшими щеками, — я вот думаю о том, что не отказалась бы от круассана.

— Я тоже! — торжествующе отозвался он. — Вот тебе и доказательство.

Затем они в шутку повздорили: она обвиняла его в поведении, недостойном грудного младенца, а он всё отрицал и выдвигал встречные обвинения, пока мадемуазель Мёрфи не расхохоталась от сочувствия, и последний круассан не был съеден под белым флагом перемирия. Тогда они поднялись, и она взяла его под руку, весело кивнув мадемуазель Мёрфи, которая бросила им вслед весёлое: «Bonjour, Madame! bonjour, Monsieur!» [^335] — и долго провожала глазами, как они подозвали проезжавший мимо фиакр и укатили прочь.

________________________________________
 [^335]: «Bonjour, Madame! bonjour, Monsieur!» — Добрый день, мадам! добрый день, месье! (фр.) Хозяйка лавки принимает Валентину за законную жену Гастингса, что вносит лёгкую неловкость в их поездку. — Прим. ред.
________________________________________

— Dieu! qu’il est beau, [^336] — вздохнула она, а мгновение спустя добавила: — Интересно, женаты ли они? Не знаю, — ma foi, [^337] вид у них весьма счастливый.

________________________________________
[^336]: «Dieu! qu’il est beau,» — Боже, как он хорош! (фр.) — Прим. ред.

[^337]: ...ma foi... — Право слово, клянусь честью (фр.). — Прим. ред.
________________________________________

Фиакр обогнул улицу Медичи, свернул на улицу Вожирар, доехал по ней до пересечения с улицей Ренн и, двигаясь по этой шумной артерии, притормозил перед вокзалом Монпарнас [^338]. Они поспели как раз к поезду: взбежали по лестнице и выскочили к вагонам, когда последний удар стартового гонга [^339] разнёсся под сводами станции. Проводник захлопнул дверь их купе, раздался свисток, ему ответил визг локомотива, и длинный состав плавно заскользил от платформы, всё быстрее, быстрее, вырываясь в сияние утреннего солнца. Летний ветер бил им в лица из открытого окна, заставляя мягкие волоски плясать на лбу девушки.

________________________________________
 [^338]: ...Gare Montparnasse. — Вокзал Монпарнас — один из старейших железнодорожных вокзалов Парижа, связывавший столицу с Версалем и западными регионами Франции. Именно отсюда герои уезжают за город. — Прим. ред.
[^339]: ...as the last note from the starting gong rang... — Историческая деталь: в XIX веке на французских вокзалах отправление поездов координировалось при помощи специальных подвесных металлических гонгов или колоколов. — Прим. ред.
________________________________________

— Купе полностью в нашем распоряжении, — сказал Гастингс.

Она прислонилась к мягкой спинке сиденья у окна; её глаза ярко блестели и были широко раскрыты, губы приоткрылись. Ветер приподнимал её шляпку и шевелил ленты под подбородком. Быстрым движением она развязала их и, вытащив из шляпки длинную шпильку, положила её на сиденье рядом с собой. Поезд летел во весь опор.

Румянец хлынул в её щёки, и с каждым учащённым вдохом её грудь вздымалась и опускалась под букетиком лилий у горла. Деревья, дома, пруды проносились мимо в безумной пляске, расчерченные пеленой телеграфных столбов.

— Быстрее! Быстрее! — кричала она.

Его глаза ни на миг не отрывались от неё, но её взгляд, широко раскрытый и синий, как летнее небо, казался устремлённым на что-то далеко впереди, — на что-то, что не приближалось, а бежало перед ними по мере их полёта.

Был ли то горизонт, перерезанный теперь мрачной крепостью на холме, а теперь — крестом деревенской часовни? Была ли то летняя луна, что призраком скользила в размытой вышине?

— Быстрее! Быстрее! — кричала она.

Её приоткрытые губы пылали алым.

Вагон трясся и дрожал, а поля проносились мимо изумрудным потоком. Он поддался этому восторгу, и лицо его так и светилось.

— О! — вскричала она и неосознанным движением перехватила его руку, увлекая к окну подле себя. — Смотри! Высунись вместе со мной!

Он видел лишь, как шевелятся её губы; её голос утонул в грохоте моста [^340], но его рука сжала её ладонь, и он вцепился в подоконник. Ветер свистел в их ушах.

________________________________________
[^340]: ...in the roar of a trestle... — Эстакада, мост на свайных опорах. Речь идёт об одном из железнодорожных мостов через Сену или её притоки по пути из Парижа. — Прим. ред.
________________________________________

— Не так сильно, Валентина, берегись! — выдохнул он.

Внизу, сквозь шпалы моста, то вспыхивала, то снова гасла широкая река, пока поезд с грохотом мчался по туннелю, чтобы затем вновь вырваться на простор залитых зеленью полей [^341]. Ветер ревел вокруг них. Девушка слишком сильно высовывалась из окна, и он обхватил её за талию, крича: «Не так сильно!» — но она лишь промурлыкала: «Быстрее! Быстрее! Быстрее! Вон из города, вон из этой страны, быстрее, быстрее! Прочь от всего мира!»

________________________________________
[^341]: ...through the freshet of green fields. — Буквально: «через паводок / половодье зелёных полей». Плотная, поэтичная метафора Чемберса, передающая стремительное движение поезда сквозь бескрайние луга. — Прим. ред.
________________________________________

— Что ты там говоришь сама себе? — спросил он, но его голос сорвался, и ветер швырнул слова обратно ему в горло.

Она услышала его и, повернувшись от окна, посмотрела вниз, на его руку, обнимающую её. Затем она подняла глаза к его глазам. Вагон тряхнуло, и окна задребезжали. Теперь они неслись сквозь лес, и солнце пронизывало росистые ветви бегущими сполохами огня. Он заглянул в её встревоженные глаза; он привлёк её к себе и поцеловал полуоткрытые губы, а она вскрикнула — горьким, безнадёжным криком: «О нет, только не это — только не это!»

Но он держал её — крепко, властно, шепча слова чистой любви и страсти, а когда она зарыдала: «Не надо — не надо — я ведь обещала! Ты должен — ты должен знать — я… я не… не достойна…» [^342] — то в чистоте его собственного сердца эти слова были для него бессмысленными тогда и остались бессмысленными навек. Вскоре её голос затих, и её голова опустилась ему на грудь. Он прислонился к окну; уши его полнились рёвом яростного ветра, а сердце колотилось в радостном смятении. Лес остался позади, и солнце выскользнуло из-за деревьев, вновь заливая землю ярким светом. Она подняла глаза и посмотрела на мир из окна. Затем она заговорила, но голос её был слаб, и он склонил голову к самому её лицу, чтобы расслышать.

________________________________________
 [^342]: “Not that—not that—I have promised!... I am—not—worthy—” — Драматический надрыв Валентины. Понимая разницу между своей жизнью натурщицы в Латинском квартале и святой пуританской верой Гастингса в её «чистоту», она пытается оттолкнуть его и признаться в своей греховности. Она также упоминает нарушенное обещание (вероятно, Клиффорду — не крутить роман с его наивным другом). Но Гастингс в силу своего идеализма просто не понимает её слов. — Прим. ред.
________________________________________

— Я не могу уйти от тебя; я слишком слаба. Ты уже давно стал моим господином — господином моего сердца и души. Я нарушила слово, данное тому, кто верил мне, но ведь я рассказала тебе всё; — какое теперь значение имеет остальное?

Он улыбнулся её невинности, а она преклонялась перед его чистотой.

Она заговорила снова:

— Забери меня или отбрось прочь; какое это теперь имеет значение? Теперь ты можешь убить меня одним словом, и, пожалуй, легче умереть, чем созерцать счастье столь огромное, как моё.

Он заключил её в свои объятия:

— Тише, что ты такое говоришь? Посмотри, посмотри туда, на солнечный свет, на луга и ручьи. Мы будем очень счастливы в этом сияющем мире.

Она повернулась к солнечному свету. Из окна мир внизу казался ей прекрасным.

Дрожа от счастья, она вздохнула:

— Так вот каков этот мир? Значит, я никогда его не знала.

— И я тоже не знал, да простит меня Бог, — промурлыкал он.

И, быть может, то была наша кроткая Богоматерь в Полях [^343], и она простила их обоих.

________________________________________
[^343]: ...our gentle Lady of the Fields... — Финальный концептуальный и заглавный аккорд новеллы. Чамберс замыкает повествование, возвращаясь к буквальному переводу названия улицы Rue Notre-Dame-des-Champs. Светская, богемная и по законам пуританской морали греховная любовь героев получает здесь высшее, почти мистическое отпущение грехов. Автор оставляет Валентину и Гастингса в пространстве абсолютной, чистой иллюзии, закрывая глаза на неизбежное столкновение их миров в будущем. — Прим. ред.
________________________________________