Как я встречала корову

Вечером, когда пастух пригонял стадо, деревенские мальчишки с гиканьем и свистом мчались на выгон. Мы с Лялей тоже выходили встречать нашу корову.

О, как же я ненавидела это занятие! Стоило на секунду отвернуться или засмотреться на облако, похожее на жареную курицу, как наша бестолковая Зойка тут же норовила свернуть куда-нибудь в сторону. А если она забредала в подсолнухи, то считай — пиши пропало. Ищи-свищи ветра в поле, а точнее — ищи Зойку в этих душных, бесконечных дебрях, где подсолнухи стоят, как огромные жёлтые великаны, и смотрят на тебя с таким видом, будто знают, где прячется беглянка, но ни за что не выдадут.

Мы с Лялей ныряли в густые заросли, и начинались наши мучения. Поиски могли затянуться на час, а то и на два. Ну скажите, куда это годится?

Солнце давно закатилось за горизонт, окрасив небо в тревожный багровый цвет, а мы, две чумазые, ободранные девчонки, всё продирались сквозь жёсткие, шершавые стебли. Руки и ноги — в царапинах, в волосах — пыль, сухие листья и, кажется, целая колония муравьев. А впереди — только бесконечный лес подсолнухов, среди которых наша Зойка пряталась так искусно, будто она была не корова, а самая настоящая невидимка, решившая свести нас с ума.

Мы знали: если Зойка не вернётся до темноты, быть беде. Если председатель замечал скотину на колхозных посевах, лица взрослых серели от тоски, и в доме воцарялась такая тишина, что было слышно, как на кухне остывает чайник. А могло случиться и пострашнее: над полями начинал гудеть вертолёт, распыляя ядовитую дрянь. Наевшись отравленной зелени, корова могла слечь, по словам тётушки, тогда  для нас это могла быть катастрофа, сравнимая разве что с потерей любимой куклы или запретом на поход к речке.

Овцы же — те вообще были отдельная песня, хоть стой, хоть падай. Ума в них — на копейку, зато упрямства — на целый колхоз с запасом. Они вечно забредали в чужие дворы и с каким-то ослиным, непробиваемым упорством жались к заборам, окружавшим картофельные огороды, будто там, за досками, мёдом было намазано. Мы с Лялей только вздыхали, вытирая грязными ладонями слёзы, и брели дальше — спасать наше непутёвое хозяйство.

В общем, по этой самой причине я возмущалась, не желая встречать по вечерам стадо. Но была и другая причина — куда более серьёзная, можно сказать, фундаментальная. Мало того что корову нужно было пригнать с поля, так её ведь ещё надо было опознать среди десятков других. А я, как ни вглядывалась, не видела между ними никакой разницы. Как люди вообще их различают, тоскливо думала я? Тем более по масти!

В нашей деревне все как будто сговорились — держали одну породу, «красностепную». Коровы были как на подбор: одинакового рыже-бурого окраса, без единого, даже самого крошечного пятнышка. С огромными, налитыми, как спелые тыквы, животами и вечно жующими мордами-близнецами. Они смотрели на меня своими влажными, равнодушными глазами, и в каждой из них я видела нашу Зойку, а в нашей Зойке — всех остальных сразу. Неудивительно, что я постоянно рисковала пропустить нашу корову мимо себя. Понимаете?

Это же был какой-то бесконечно-жующий коричневый поток, в котором тонула любая надежда на узнавание. Я стояла, пришибленная этим коровьим морем, и тосковала по асфальту, по тишине и по своей полной неспособности отличить одну животину от другой. И упаси боже было заикнуться, что я не хочу идти или что я, в конце концов, не вижу разницы между коровами! Ляля тут же принималась жеманно кривляться и заламывая руки передразнивать меня: — Ой, ой посмотрите, какая цаца выискалась! Подумаешь, городская — зрение у неё, видите ли, не той системы. Признайся уже, что глаза у тебя — для красоты, а не для дела!

Ляля носилась по полю с прытью заправского пастуха, с лёгкостью выуживая нашу Зойку из целого моря одинаковых, на мой взгляд, бурёнок. Она различала её по каким-то едва уловимым, почти мистическим признакам, которые для меня оставались за семью печатями. То ли по форме рогов, которые, клянусь, были у всех как под копирку, то ли по вымени, которое у каждой коровы казалось мне близнецом предыдущего, то ли по повадкам — а это уж и вовсе было из области высшей магии, доступной лишь избранным, к числу которых я, увы, не принадлежала.

Когда солнце, лениво переваливаясь за горизонт, щедро заливало небо малиновым вареньем, у нас с Лялей начинался наш ежедневный, до последней запятой выверенный спектакль.

— Гуля, ты идёшь со мной? — Ляля смотрела на меня с таким видом, будто от моего ответа зависела, по крайней мере, судьба человечества.

По  глубокому, непоколебимому убеждению Ляли, заставляя меня встречать по вечерам стадо, она совершала акт великого педагогического просвещения, приучая меня к деревенскому труду. Наивная простота!

Я делала максимально невинное, почти ангельское лицо и хлопала глазами, будто только что свалилась с Луны и понятия не имею, о чём речь.

— Куда? — спрашивала я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более отстранённо.

— На кудыкину гору! — парировала Ляля. — Зачем спрашиваешь? Ты прекрасно знаешь куда.

— Не знаю. — Я пожимала плечами с таким достоинством, будто была английской королевой, а не девчонкой в пыльных сандалиях.

— Ты издеваешься? — Ляля сверкала своими диковатыми, вечно горящими азартом глазами и делала решительный шаг в мою сторону.

— Нет.

— Давай, вставай! За коровами пора!

— Не пойду, — упиралась я, чувствуя, как внутри закипает привычное упрямство.

— Вставай, кому говорят! — Ляля уже не просила, она требовала, как заправский фельдфебель. — Опять они разбредутся, а нам потом искать их по всем оврагам!

— Не хочу я никуда идти! — я скрестив руки на груди, твёрдо отчеканивала каждое слово: — Ни за коровами, ни за овцами, ни за какими-то там телятами, никуда я не пойду! Я лучше книжку почитаю.

— Ага, «почитаю», — бросала Ляля, хмуря брови. — Не прикидывайся, у тебя это плохо получается.
Вон ты даже книжку вверх ногами держишь от волнения.

— Я не волнуюсь, — снова изображала я невозмутимость монаршей особы. — И с книжкой всё в порядке. Просто я занята.

Ляля оглядывая меня с ног до головы с нескрываемым презрением выносила приговор:

— Хорошо! Раз так, я с тобой до конца жизни разговаривать не буду. Слышишь? До самой старости! Буду мимо ходить, как мимо телеграфного столба. Так и знай.

Гордо вскинув голову, она разворачивалась и шагала к калитке, чеканя босыми пятками шаг.

— Ну и пожалуйста! — орала я ей в спину, срываясь на визг и чувствуя, как к горлу подкатывают слёзы от обиды и бессилия. — Без вас обойдусь! Надоело всё! И деревня ваша дурацкая надоела, и ты тоже! Пусть ваши коровы хоть в Африку уходят, хоть в Антарктиду!

«Зачем мне это нужно?» — злилась я. У меня не было ни малейшего желания приучаться ни к какому труду, ни к какой деревне, ни к каким коровам. Тем более, что Ляля и без меня справлялась с ними так легко, будто это были не рогатые животные, а её личные дрессированные пудели.

Ляля не оборачивалась, но я-то знала: завтра, как только солнце снова начнёт красить небо в малиновый, она придёт и спросит  то же самое. И наш спектакль повторится, потому что без него в этой деревне, казалось, даже солнце не решилось бы зайти за горизонт.

Так что иногда мне всё же удавалось улизнуть от ненавистной повинности. Я сбегала на задний двор и затаивалась в густых, по-хозяйски раскинувшихся лопухах. Но чаще, даже совершив побег, мне приходилось выползать из своего убежища — ну не сидеть же в кустах до самой ночи, в самом деле? — и уныло плестись следом за Лялей по пыльной деревенской дороге.

Я шла молча — понурая и тихая, словно овца, которую ведут на заклание. Нам нужно было пройти всю деревню: мимо палисадников, где за покосившимися заборами лениво переругивались куры; мимо крохотной школы; мимо обшарпанного клуба, пропахшего пылью и старыми газетами и дальше до конца деревни.

За последними домами начинался навесной мост через глубокий овраг. У самого устья балки замерли старые деревья — кряжистые, важные, точно деревенские деды, вышедшие посидеть на завалинке в ожидании сумерек. Дальше дорога, усыпанная острым щебнем, карабкалась вверх, к пологому склону холма. Именно оттуда, из золотистой пыли и густого вечернего марева, появлялось стадо — с нестройным звоном колокольцев и тяжёлым, сытым дыханием, приносящим запах парного молока и уходящего дня.

Вот и сегодня, чертыхаясь и бухтя под нос, я плелась за Лялей, сбивая палкой наглые стебли крапивы, что так и норовили ужалить прохожих. Так я вымещала свою детскую, нелепую злость на ни в чём не повинных придорожных кустах, и внутренний бунт, яростно клокотавший во мне, с каждым поверженным сорняком понемногу стихал.

По правде говоря, я прекрасно понимала: если я сегодня не пойду за коровами, завтра Ляля не пойдёт  со мной на речку, что лениво текла сразу за соседним огородом, петляя меж кустов ивы, как сонная змея.

В жаркие, звенящие от неугомонного стрекота кузнечиков дни, мы пропадали там до посинения. Купались до тех пор, пока кожа не покрывалась пупырышками, а зубы не начинали выбивать в воде звонкую дробь. Только когда нас начинало трясти, как в лихорадке, мы выбирались на берег. Сидели на горячем, прогретом до самого нутра песке, отогреваясь под щедрым июльским солнцем. А обсохнув, пересыпали из ладони в ладонь тёплые крупинки, выуживая из них, словно драгоценные камни  крошечные спиральки речных ракушек.

А вдруг Ляля не захочет идти со мной на ту самую солнечную полянку, думала я. Туда, где земляника была такой сладкой, что от одного её дурманящего аромата кружилась голова, а воздух в полдень становился густым, как свежий липовый мёд. Там, в высокой траве, где время словно замирало, мы лежали на спине, глядя в бездонное небо, и вдыхали этот густой, настоянный на разогретых травах и зное воздух. Нам казалось, что так будет всегда — бесконечное лето, стрекот кузнечиков и счастье, которое никогда не уйдёт.

А если не на речку, то можно было сбежать в заброшенный сад. Там черёмуха — не чета обычной, крупная, чёрная, с сизым налётом, будто припудренная утренним туманом. Мы ели её до одури, горстями, пока губы, зубы и языки не становились лилового цвета. Тётушка бывало посмотрит на наши синие физиономии, вздохнёт притворно-строго, а потом сама же подтолкнёт: «Ступайте, ступайте, пока солнце не село, наберите ещё».

Мы крутили ягоды через, видавшую виды, старую чугунную мясорубку. Тяжёлая и неповоротливая, она пела свою скрипучую, бесконечную песню, лязгала, жаловалась на жизнь, но всё же послушно выдавливала из себя густую, фиолетовую, как сама ночь, массу. Тётушка сыпала в неё сахар — щедро, не скупясь, и добавляла густые, желтоватые деревенские сливки. Получалось такое лакомство, что дух захватывало. А косточки? Косточки забавно и звонко похрустывали на зубах, напоминая о том, что лето — оно вот, здесь, на языке.

А когда тётушка пекла пироги — это был праздник. Настоящий, шумный, с привкусом счастья. Горячие, пышные, с той самой черёмуховой начинкой, они исчезали с противня в один миг, будто их и не было вовсе. Только крошки на столе и оставались.

И ведь правда: чтобы собрать полную пригоршню настоящего, ни с чем не сравнимого счастья, нужно совсем немного. Достаточно выйти вечером за калитку, вдохнуть густой воздух, пропитанный горечью полыни и сладостью полевых цветов, и дойти до края деревни. А там — просто ждать. Ждать, когда пыль, поднятая копытами, превратится в золотой туман, из которого, словно в сказке, начнут проступать очертания родного стада.

На краю деревни, сидели наши «старички». Ну, как старички — лет по семь-восемь, не больше, но с лицами такими озабоченными, будто на их плечах держалось вся тяжесть небосвода, не меньше. Сидя на поваленном бревне, они вели важные разговоры о насущном.

— Мамка сказала: если дождь не прольётся, картошка вся сгорит, — вздохнул самый младший Марат, болтая босыми ногами в пыльных цыпках. — Земля-то вон какая, трещинами пошла, как спина у старого деда.

— Да ладно картошка, — отмахнулся Радик, не сводя глаз с горизонта. — Вы слышали, что на почте говорят? Дорогу в райцентр перекрыли — чинят. Теперь автолавка только через неделю приедет.

— Значит, конфет не будет, — подытожила Лидия. В её голосе прозвучала вся печаль мира, какая только может уместиться в маленьком сердце. Она помолчала, пожевала горькую травинку и добавила с внезапной решимостью: — Ну да ничего. Надо идти к реке, там, говорят, ягода пошла. Кто пойдёт — тот настоящий герой.

Дети то и дело вскакивали, приставляя ладони козырьком к глазам и вглядывались в закатное небо. Вскоре ожидание было вознаграждено: сначала из-за горизонта выплыли тёмные силуэты первых коров, а следом, в густом золотистом шлейфе пыли, показалось и само стадо.
На миг оно нырнуло в овраг и через секунду вынырнуло прямо на дорогу, подняв такой шум, будто началось великое переселение народов.

Краем глаза я вижу, как Ляля, вытянув шею, следит за стадом, изредка бросая на меня быстрые, оценивающие взгляды. «Ну, держитесь», — подумала я. Сжав кулаки, я вышла на середину пыльной дороги. В моём воображении стадо превратилось в грозное войско, закованное в броню, с острыми пиками рогов, готовое смести всё на своём пути. Пастух, который восседал на лошади с важностью полководца — невозмутимый, величественный,  напоминал древнего царя, который только что покорил соседнее царство и теперь возвращается домой с богатыми трофеями.

Внутри у меня всё натянулось, как перед прыжком в ледяную воду. Набрав полные лёгкие воздуха, я с воплем, от которого, казалось, должны были содрогнуться окрестные холмы, бросилась в самую гущу:

— Ура-а-а! Вперё-о-о-од!

Я ворвалась в стадо, как стихийное бедствие, как кара небесная, ниспосланная на головы ни в чём не повинных бурёнок. Ошалевшие от такой прыти коровы шарахнулись в стороны. Я носилась среди них, оглашая окрестности диким ором и сея суматоху, достойную библейского потопа. За перепуганными коровами, жалобно блея, увязались бестолковые овцы, у которых в головах, кроме травы, отродясь ничего не водилось. Ляля, стоявшая на пригорке, надрываясь вопила, как будто её футбольная команда забила решающий гол:

— Гуля, ты не туда гонишь! Вон ту — туда, а соседскую — сюда!

Я понятия не имела, какая из них «та», какая — «соседская», и уж тем более не ведала, где находится это загадочное «туда». Но, изображая бурную деятельность, я металась между животными, как шальная торпеда. Коровы ревели, кося на меня огромными, влажными, полными вселенской скорби глазами; козы метались с истошным блеянием; овцы смешно потряхивали кургузыми задами, а собаки, окончательно сбитые с толку моим «геройством», хрипло и надрывно лаяли в пустоту. Пастух без умолку щёлкал длинным хлыстом, оглашая воздух проклятиями, адресованными, кажется, самому мирозданию. В этом хаосе из мычания, блеяния и криков тонули все звуки мира, а над дорогой зависло густое, золотистое облако закатной пыли, в котором мы все — и коровы, и овцы, и я, и даже пастух — казались персонажами какой-то древней былины.

Впрочем, коровы оказались куда мудрее нас всех, вместе взятых. Набегавшись от «чумного» пастуха, они, отмахиваясь хвостами от назойливых слепней и невозмутимо пережевывая жвачку, сами потянулись домой. Они шли с таким достоинством, будто возвращались с королевского бала, мерно покачивая тяжёлыми, налитым молоком выменем. Из набухших сосков на пыльную дорогу падали белые капли. А я, гордая от осознания, что совершила нечто великое, важно шагала следом, окончательно уверовав в то, что без моего чуткого руководства это стадо до ночи блуждало бы по полям.


Фотография сделана мной