Галатея превзошла Пигмалиона

«Она не просто придумала себя — она сумела превратить выдумку в реальность»

Что мы знали о ней? Не так и много. В ту пору нас вообще не слишком интересовали чьи-то биографии. Ведь с этими биографиями нас и без того мурыжила советская власть. Куда ни пойдёшь устраиваться на работу — тотчас: вот вам лист бумаги, пишите биографию. Так было и со мной, и не один раз.

А вот когда мне нужна была работа позарез, я решила умолчать о том, что была замужем, хотя к тому времени уже развелась. Ведь муж родился в Париже. А зачем это писать? Я уже окончила с прекрасной оценкой курсы по подготовке переводчиков для работы в «Интуристе». Думаю, что ещё до поступления на курсы нас попросили написать биографию. Ну а курсы выглядели не столь серьёзно, вот я и не написала. А потом автоматически и в сам «Интурист» попала — работала с французскими делегациями.

После иняза всё это не составляло для меня большого труда. Французским я владела хорошо, тем более что начала учить его ещё в школе — да не просто в школе, а в самой лучшей, той самой, что сегодня носит имя Ромена Роллана.

Ну а Лене о таких вещах и беспокоиться не надо было. Папа — полковник МГБ; именно он разработал самые первые советские подслушивающие устройства. Вот этими устройствами нас и подслушивали. Да мы об этом знали сами, поэтому старались по телефону особенно не распространяться, не считая, конечно, бесконечных разговоров о своих романах.

Думаю, что Лену эта участь миновала. Но в последующей жизни ей, как видно, не нравилось, что отец, хотя и занимал высокий пост, всё-таки служил в МГБ, которое, как всем известно, имело особую репутацию. Если уж само название отпугивало нас в детстве, то что говорить о людях, работавших там.

Кстати, дом МГБ находился недалеко от моего — в милом переулке, неподалёку от чудесной Троицкой церквушки, которая и по сей день радует взгляд проходящих мимо холма рядом с Екатерининским сквером на Самотечной площади.

Так что написать, что в советские времена её отцу ещё во времена его студенчества переписали биографию, убрав отца-белогвардейца ради «рабоче-крестьянского» происхождения, а мать, Мария Григорьевна, во время войны сжигала семейные фотографии с царскими офицерами, — на мой взгляд, это всего лишь элегантная ложь.

Она пишет о том, что её семья владела домами в подмосковном Томилине, где местные жители по привычке звали Елену «барышней».

Да и что ей было делать, если в какой-то момент своей жизни она почувствовала себя особенной, не такой, как все? Не она одна создавала себе новую биографию. По этому поводу существует немало литературных примеров. А она ведь любила поэзию — да и сама писала стихи.

Ну а то, что она была замужем за Виктором Щаповым, мы все знали. Ведь до неё он ухаживал за мной. Однако мой психологический профиль, если можно так сказать, был иным. Я любила красивых мужчин — ведь папа был красавцем, недаром он был актёром и всю жизнь играл героев-любовников. Вот таких героев-любовников я и выбирала. К сожалению, герои-любовники заставляли меня страдать — ведь куда уйти молодой женщине от такого чувства, как ревность? Лишь теперь, уже в преклонном возрасте, я многое поняла. Как говорится: «Если бы молодость знала, а старость могла».

Ну а Виктор был намного старше меня: ему было тридцать девять, мне — двадцать четыре. Пятнадцать лет разницы. А вот у мамы муж — мой папа — был на пятнадцать лет моложе её. Это я могла понять: любовь, страсть с первого взгляда. Именно этот молодой человек добивался благосклонности уже замужней женщины. Было это во время войны — люди жили одним днём, а её первый муж к тому времени пропал без вести. Вот так я и родилась в лютый февральский день. Даже одеяла в роддоме были солдатскими, грязно-серого цвета.

Однако героиня этого рассказа — она, не я. Я лишь рассказчица. Многое помню и ещё могу рассказать, чтобы со временем живая история людей не превратилась в глянцевый миф.

Так что Виктор Щапов был её первым мужем. Его фамилию она не просто носила — она её сохранила, сделав из пусть успешного, но всё-таки не столь известного художника-графика человека, который останется в памяти до тех пор, пока будут помнить её.

«Вспомнят тебя — вспомнят и меня». Почти как в «Мастере и Маргарите».

С самим же Лимоновым было лишь венчание, но не было официальной регистрации брака. Муж перед богом. Но не официальный. Я и сама когда-то венчалась в Брюсселе, в православном храме Николая Великомученика, однако после венчания в храме мы зарегистрировали его в мэрии.

Ну а потом, в 1974 году, она уехала из СССР вместе с Лимоновым — через Вену в США. Именно там она стала первой русской манекенщицей в Нью-Йорке. Позже вышла замуж за банкира, графа Джанфранко де Карли. Его мать происходила из рода маркизов Спинола. Благодаря этому браку Елена получила итальянское гражданство, но не титул: к тому времени дворянские титулы уже не имели юридического значения.

В своих официальных мемуарах Елена Щапова (Козлова) пишет не только об отце, но и о старшей сестре Ляле, которая, как она утверждала, была замужем за французом, жила за границей и присылала Елене платья от Dior.

И вот здесь у меня возникает вопрос: как совместить образ отца-чекиста с историей о старшей сестре, которая совершенно беспрепятственно вышла замуж за иностранца и жила за границей в советское время?

Ведь, насколько я знаю, для семей сотрудников органов государственной безопасности подобный брак был далеко не простым делом. Поэтому эта часть её биографии кажется мне не вполне убедительной. Возможно, в этой истории есть обстоятельства, о которых мы не знаем. Но именно поэтому мне и хочется разобраться: где заканчивается реальная биография Елены Щаповой и начинается созданная ею самой легенда.

Помню, как мой папа был в ужасе, когда в 1981 году я решила выйти замуж за француза — Жана Луи Шевалье. Имя я прекрасно запомнила. А потом друзья мне сказали, что он не может приехать в СССР. Лишь позже выяснилось, что мой папа, коммунист, позвонил куда-то — у него были связи, — и французу был закрыт въезд в СССР. Папа панически боялся потерять не только свой статус, но и партийный билет. А без партбилета в ту пору и карьеры не сделаешь. На том роман и кончился.

Однако сам господин Шевалье решил, что я работала на КГБ, хотя, на самом деле, об этом рассказал корреспондент бельгийской газеты в Москве — давно умерший. Я дружила с его женой — актрисой, она и по сей день жива, носит двойную фамилию: сочетание её собственной с его. Однако они сделали и доброе дело для меня, познакомив с бельгийским журналистом. Он приезжал в 1980 году на открытие Московской олимпиады. Вот они и попросили показать их гостю столицу. Заодно я была с ним на открытии Олимпийских игр в Москве, в 1980 году. Ну а позже, когда открыли границы, он пригласил меня в Бельгию. Где я позже и осталась жить, выйдя замуж.

Возвращаясь к Козлику или Лене, которая писала, что её сестра Ляля была замужем за французом. На самом деле, как это выяснилось позже, её сестра Ляля была сотрудницей ГРУ — советской военной разведки. Так что всё это не только выдуманная Леной легенда, но, возможно, и официальная легенда самой сестры. Уже здесь тонко переплетаются реальность и вымысел.

И ведь не случайно, как об этом пишут, за квартирой самой Щаповой и Лимонова в Москве велась слежка КГБ — у дверей дежурил «УАЗ» с аппаратурой прослушивания. В то время между КГБ и ГРУ шла скрытая борьба за влияние. Контакты сестры-разведчицы использовались Лубянкой как повод для давления на семью. Чтобы избежать громкого скандала, в самой структуре КГБ было решено выдавить молодую богемную пару из страны по «еврейской линии». И всё это было сделано за несколько дней. Ну а отец-полковник из-за этого скандала был вынужден уйти в отставку.

Как известно, после книги Лимонова «Это я — Эдичка» Елена написала собственную — «Это я, Елена», сознательно романтизировав свою биографию. Она заменила прозаическую службу своих родственников в советских спецслужбах на красивый глянец: «дворянские корни», «платья от Dior» и «заграничных принцев».

Всё о ней уже было написано в 2011 году. И это совпало с выходом знаменитого романа Эммануэля Каррера «Лимонов», ставшего мировым бестселлером. Я и сама читала эту книгу по-французски — она и по сей день стоит у меня на полке. Вот тогда все мифы в одночасье рухнули.

Всматриваясь сегодня в глянцевый туман воспоминаний, который окутал нашу юность, я часто возвращаюсь к одному вечеру в закрытой московской квартире 1970-х годов. Нас, женщин, там было немного — от силы пять. Я почти не помню других лиц, но отчётливо помню её и себя. К нам подошла дама, умевшая читать линии на ладонях. Долго разглядывая руку Е., она подняла глаза и произнесла слова, которые врезались мне в память: только её среди нас ждёт по-настоящему необычная судьба и большое будущее.

Тогда, в душной и предсказуемой советской Москве, это казалось лишь салонной забавой. Но предсказания сбываются. Е. действительно получила свою исключительную судьбу. И сегодня, зная изнанку многих её историй, я думаю: к её поступкам и её мифам нужно относиться легко, без малейшего желания что-то разоблачать.

Она была удивительным, прирождённым режиссёром собственной жизни. Она захотела другую реальность — и она её добилась. Все её рассказы о коробках с платьями от Dior, присылаемых сестрой из Парижа, или о «белом Мерседесе», якобы пригнанном оттуда же, — это не обман. Это просто изящные детали придуманного ею самой сценария. Ей было тесно в рамках прозаической советской биографии, тесно под сенью отцовских погон спецсвязи КГБ. И она виртуозно переписала этот сценарий под себя.

В 2000-е годы постсоветская Россия, едва выбравшаяся из нищеты и отчаянно дорвавшаяся до глянца, с восторгом согласилась на роль второго режиссёра этого шоу. Стране, уставшей от серости, до боли в глазах была нужна «русская графиня». И Елена подарила её публике, со смехом и лёгкостью, присвоив себе старый, отменённый итальянским законом ещё в 1948 году титул своего мужа. Телевидение представляло её «графиней», а наши общие друзья, улыбаясь у экранов, говорили: «О, Козлика по ТВ показывают». В этом «Козлике» не было злобы — лишь нежное узнавание девичьей фамилии той, московской девчонки.

Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. Далеко не каждая личность способна вот так, с нуля, силой одной лишь воли и фантазии построить и удержать свой личный миф до самого конца, заставив поверить в него весь мир.

Сегодня новые поколения писак и журналистов увлечённо перелицовывают наши цитаты, спорят о марках машин, ищут несоответствия в документах и дорисовывают подержанному автомобилю французского корреспондента Люсьена Но какие-то фантастические «зелёные крылья». Я не знала никакого Мерседеса, я помню Шевроле тёмного цвета. Именно в нём мы неслись в центр Москвы на бешеной скорости, едва не врезавшись в кого-то. Это была наша настоящая, земная, лёгкая молодость.

Пусть её придуманный, глянцевый мир остаётся на книжных полках и в архивах телепередач. Она написала прекрасный сценарий и сыграла его без суфлёров. Но мы, те пять женщин из той московской комнаты, бережно храним свою, не лакированную правду нашей юности — правду, которая не нуждается в декорациях, потому что она была живой.

Ну а если Виктор и имел доступ к магазину «Берёзка» через своего друга Люсьена Но, то скажу сразу — в этих магазинах продавался зарубежный ширпотреб, никаких платьев от Dior там, конечно, не было. Это ведь высокая мода. Но для советского человека все эти потребительские товары являлись дефицитом. Понятие «роскоши» в СССР и на Западе сильно различалось.

Так что, хотя Виктор Щапов и был успешным советским художником-графиком, оформителем и даже с помощью друга мог доставать хорошие вещи, одевать жену в платья высокой моды, такие как Dior, он не мог.

А вот духи там можно было купить. Помню, как Виктор на одной из маленьких улочек Дзинтари опрыскивал меня духами Diorissimo. Ну а затем, наверное, отдал их мне, но этого я не помню.

Ну а уже намного позже в Москве начали продавать французские духи — типа Climat. Однажды мой бывший муж отправился в «Берёзку», чтобы купить английские сигареты Dunhill — запах этих сигарет помню и по сей день. А заодно купил мне духи Balmain: он говорил на прекрасном английском. Вот его и пропустили. Да и мебель для однокомнатной квартиры он купил всё там же. Мебель оказалась добротной финского производства. И по сей день стоит в квартире дочери, а ведь с тех пор прошло более пятидесяти лет. Ну а флакон духов я поставила на крышку чёрного пианино Steinway & Sons с бронзовыми подсвечниками.

Маленький элегантный флакон Elysees 64-83 радовал глаз. Это был самый первый парфюм Pierre Balmain.

Ну а что касается биографии Лены и её родителей, то сам Лимонов в 2011 году, когда после книги Каррера возник новый всплеск интереса к этой истории, писал: «У нас была великая эпоха», называя своего тестя — Сергея Козлова — «крупным чином в ведомстве Берии». Вот он и «ковал щит» советской прослушки и спецсвязи.

Стало понятно: образ «гонимой советской диссидентки-аристократки», который Елена продавала на Западе, был создан, чтобы скрыть номенклатурное чекистское прошлое её семьи. В Нью-Йорке и Риме статус «дочери генерала КГБ» закрыл бы перед ней двери модных салонов, а легенда о «дворянских корнях» и «сестре в Париже» работала идеально.

Даже её «графский титул», полученный благодаря итальянскому мужу Джанфранко де Карли, в самой Италии вызывал скепсис, поскольку титулы там были официально упразднены после Второй мировой войны.

Однако Лена не только придумала для себя роль «порхающей бабочки» в платьях Dior, но и сыграла её блистательно. Не могла же она признаться в том, что её судьбу и свободный выезд из СССР обеспечили причастность её старшей сестры и отца к КГБ и ГРУ.

К сожалению, когда уходят очевидцы эпохи и не сохраняются архивные документы, остаются лишь глянцевые мемуары. В итоге история превращается в мифологию.

А ведь каждое поколение оставляет после себя два следа: подлинную историю, сотканную из документов, писем и свидетельств очевидцев, и глянцевый миф, который создают о себе самые яркие его представители.

К сожалению, мы подошли к опасной черте, когда поколение, помнящее и знавшее реальный мир двадцатого века, постепенно уходит. И вот на месте живой ткани воспоминаний остаются лишь искусно сочинённые мемуары.

Особенно ярко это видно на примере советской богемы и андеграунда. Читая воспоминания некоторых «муз» и «диссидентов», трудно избавиться от ощущения, что они жили не в закрытом, суровом и прослушиваемом насквозь СССР, а в декорациях парижского романа. Откуда-то берутся коробки с платьями от Dior, заграничные принцы, дворянские корни и лёгкие, почти воздушные побеги за границу. Из этих текстов полностью вымывается душная, опасная атмосфера эпохи.

Опасность таких мемуаров не в том, что авторы приукрашивают свою молодость — это свойственно всем. Опасность в сознательном искажении механики времени. Романтизируя своё прошлое, авторы прячут за красивыми кулисами реальные пружины советской системы. Скрывается прозаический факт: в те годы никто не мог порхать «бабочкой» между закрытой Москвой и Нью-Йорком без негласного дозволения, без глубинного участия родственников в номенклатурных или силовых структурах, без молчаливого компромисса с системой.

Вскоре от нашей юности останутся только эти книги. Если мы промолчим, миф победит окончательно. Новые поколения будут изучать историю по красивым сказкам, где сложная, страшная и парадоксальная эпоха превращена в безвкусный сувенир из папье-маше. Историю нужно защищать — даже от тех, кто написал о ней самые увлекательные романы.

В этом грандиозном подлоге истории на самом деле участвовали два режиссёра. Первой была она сама — талантливая женщина, сотворившая свой вычурный образ, чтобы выжить в чужом мире, защититься от эмигрантского одиночества, скрыть непростое прошлое семьи и, в конце концов, просто красиво прожить свою жизнь.

Но вторым, куда более масштабным режиссёром стала постсоветская Россия. Страна, едва выбравшаяся из нищеты, очередей и пустых прилавков, в 1990-е и особенно в 2000-е годы отчаянно дорвалась до глянца. Ей хотелось как можно скорее забыть серое советское прошлое и поверить в другую Россию — с дворянскими корнями, парижским шиком, «русскими графинями» и белыми «Мерседесами», прибывающими из Парижа.

Реальный «Козлик» этой новой России был не нужен — слишком прозаично, слишком по-советски. А вот «итальянская графиня» в платьях от Dior подходила идеально.

Запрос времени удивительно совпал с её личным мифом. Ей хотелось играть эту роль, а новой России — захлёбываясь от восторга, смотреть это представление. Так они и стали соавторами одной большой иллюзии: одна создавала сказку, другая страстно хотела в неё поверить.

И, пожалуй, именно поэтому этот миф оказался таким живучим. Он был нужен не только той, кто его придумала, но и тем, кто с удовольствием его принял.

21 августа 2026 года, Брюссель