Заброшенный дом. 31, заключительная

## Глава 31. «И воссияет свет во тьме»

Таким образом, время полетело, словно журавль с костюма папы — легко, стремительно, будто само небо подталкивало его вперёд. Учёба, сдача зачётов, турниры — всё это теперь стало частью нашей жизни, и никто не возмущался, что «пацанка» Маруся, а теперь статная, высокая, с папу ростом (а он был 182 см), с атлетической фигурой пловчихи, с пшеничными кудрями до лопаток и яркими голубыми глазами, Мария Леон, выигрывает и везде оказывается первой.

«Когда пространство становится оружием»

В спортзале «Имперского» пахло деревом, мастикой и напряжением — будто сам воздух стал гуще от ожидания. Высокие окна пропускали косые лучи вечернего солнца, и в этих лучах кружились пылинки, похожие на крошечные искры. У стены стояли Мияги и Джеки. Мияги — спокойный, с лицом, будто высеченным из камня. А Джеки… он старался выглядеть собранным, но пальцы то сжимались, то разжимались, будто сами не верили, что могут просто стоять и смотреть. И немудрено: это ведь не просто бой. Это Маруся. Его дочь. Он удочерил её в шестнадцать, когда она осталась одна, и с тех пор каждый её шаг был для него не просто тренировкой — а историей, которую они пишут вместе.

А в центре зала кружились Маруся и Светлана.

Светлана двигалась как шторм — резко, мощно, без лишних пауз. О ней ходили легенды: она победила Эди — чемпиона по боям без правил, того самого, чья техника когда-то считалась безупречной. После того поражения Эди не сломался и не озлобился. Он ушёл туда, где сила встречается с точностью, — стал техником на корабле «Удар». Говорили, он теперь знает машины так же хорошо, как когда-то знал движения противника. И если Светлана смогла одолеть такого, значит, сегодня в зале стояла не просто соперница — стояла сила, с которой надо считаться.

Маруся не смотрела на неё как на врага. Она смотрела как на задачу: сложную, тяжёлую, но решаемую. И пока они кружили, шаг за шагом, отвод за отводом, в её голове щёлкали шестерёнки расчётов. Светлана пыталась пробить её защиту, искала брешь, но Маруся только успевала ставить блоки — жёсткие, точные, выверенные до миллиметра. И пробить их Светлане не удавалось. Как и Марусе — найти момент для контратаки.

Они кружили, словно две молнии, ищущие, куда ударить. Шаг, поворот, отвод, снова шаг — ритм боя становился всё быстрее, каждый выдох отдавался в груди, каждый взгляд был прицельным.

И вдруг Маруся краем глаза заметила тренировочный забор — недлинный, из бетона, ровно три метра высотой, с десятисантиметровым выступом наверху. Не как препятствие, а как возможность.

Она не стала ждать. Резкий рывок в сторону, прыжок — и ноги оттолкнулись от пола с такой силой, будто земля сама подтолкнула её вверх. Маруся взлетела, легко, почти невесомо, и в тот миг, когда тело оказалось на уровне верха забора, она не просто перелетела — она использовала выступ как опору, мгновенно встала на него горизонтально, на правую руку. Тело вытянулось параллельно полу, будто оно бросило вызов гравитации.

На секунду весь зал будто замер. Даже пылинки в солнечных лучах, казалось, перестали кружиться.

А потом Маруся пошла дальше: не опустилась, не спрыгнула — она полетела. Горизонтально, по дуге, разворачиваясь в воздухе, как лезвие, которое ищет цель. И в тот момент, когда вращение завершилось, её нога точно, без лишней силы, но с безупречной точностью, ударила Светлану — не чтобы сломать, а чтобы остановить, чтобы поставить точку.

Светлана пошатнулась, сделала шаг назад, потом ещё один, и остановилась. Не от боли — от удивления. Её глаза расширились, будто она только что увидела что-то, чего не могла предсказать.

Маруся мягко приземлилась, чуть присела, чтобы погасить инерцию, и выпрямилась. На её лице не было торжества, только сосредоточенность — будто она ещё не закончила.

В зале повисла тишина. А потом она взорвалась: кто-то закричал, кто-то захлопал, кто-то даже присвистнул, не в силах сдержать восторг.

---

После поединка мы со Светланой встали рядом, чуть склонив головы друг к другу, и зашептались, будто заговорщицы, у которых есть тайна, способная перевернуть мир.

— Давай сейчас споём что-то русское, — предложила она, и в её голосе звенел тот самый азарт, который я так люблю: не боевой, а живой, настоящий.

— Мне очень нравится эта идея, — выдохнула я, чувствуя, как внутри радостно подпрыгивает что-то лёгкое. — Песню Ольги Кормухиной знаешь? Ну, ту, «Москва звонит». Давай по очереди споём.

— Да легко! — рассмеялась она, запрокинув голову, и смех прозвучал неожиданно свободно, совсем не так, как во время боя. — Только некоторые места давай договоримся — поём вместе. Я буду до тебя в этот момент дотрагиваться. Только давай на этой стене препятствий, через которую ты прыгнула. Там акустика будет — огонь. Нас там и без микрофонов будет слышно далеко.

— Отличная идея! — подхватила я, и глаза у меня загорелись. — Прямо как сцена.

И тут коммуникатор тихо пискнул, и голос моей нейросети, собранный из мягких цифровых обертонов, ожил:
— Я взяла из твоей памяти мелодию этой песни и могу подключиться к колонке здесь. Прошу разрешения на это.

Я: даю разрешение на это.

Светлана сначала замерла, потом вдруг расхохоталась:
— Вот как мы, земляне, действуем на нейросеть! Ну что, начали?

Люди, которые ещё минуту назад с напряжением следили за нашим поединком, теперь недоумевали: только что мы кружились в вихре ударов, просчитывали каждый шаг, искали слабые места друг у друга, а теперь шепчемся, смеёмся и ведём себя, как настоящие подружки. Кто-то из зрителей тихо сказал: «Это не просто бой. Они словно подружки».

Мы сорвались с места, будто нас подтолкнула одна и та же невидимая сила. Добежали до стены препятствий — той самой, бетонной, с узкой верхней кромкой шириной сантиметров десять, на которую я когда-то прыгнула, чтобы сбить ритм Светланы. Теперь это была не преграда, а сцена. Мы взлетели, как дикие кошки — легко, точно, без лишних движений — и мягко встали рядом на узком выступе, балансируя так, будто гравитация для нас была не законом, а советом.

В ту же секунду музыка ударила по залу — громко, мощно, с той самой энергией, которая сразу берёт за сердце. Мелодия покатилась, как волна, и я вдруг запела — голосом громким, с лёгкой хрипотцой, почти как у Ольги Кормухиной, будто сама песня нашла во мне свой дом.

[Куплет 1 — Светлана]
Я ныряю с головой в море людей,
Но не ради поиска — ради общей стены.
Мы не часть кода, единиц и нулей,
Нас не стереть, не забыть, не загнать в тени.

Где-то там, где хотят погасить наш свет,
Пулей, молчаньем метят — но сердце не сгорело.
Ты не дай ему перегореть и остыть,
Пусть горит, не сдаваясь, сквозь все эти мили.

Moscow Calling — если можешь, услышь нас,
Moscow Calling (мы здесь!) — 3 раза,
Moscow Calling — пусть знает весь свет:
Moscow Calling — нас не стереть и не забыть!

Я подхватила:

Пропускаю глазами миллионы огней,
Осколками солнца через себя.
Птицей падаю — и снова ввысь,
Не ради встречи — чтоб выстоять в буре, слышишь?

Это далеко, это громко, это…
Пулей, молчаньем задето — но мы не сломались.
Ты не дай нам перегореть и остыть —
Мы одной нитью связаны, этой правдой держались.

Москва звонит — если можешь, услышь нас,
Москва звонит (мы здесь!) — 3 раза,
Москва звонит — все, кто верит и ждёт,
Москва звонит — нас не стереть и не забыть!

Светлана дотронулась до моей руки — лёгким, уверенным касанием, как будто этим жестом мы соединили не только голоса, но и всё, что было между нами: и бой, и спор, и понимание. И мы запели вместе, так, что звук стал единым, сильным, будто выкованным из стали и света.

Это не мания, нет, не мания —
Это крик тем, кто хочет нас стереть.
Это наш голос, слышишь, не тишина —
Мы здесь, мы держим свет, нам нечего терять!
Где ты… Moscow Calling!

Мир вокруг будто застыл, бег времени остановился, и даже воздух стал гуще от напряжения и силы.
Мир вокруг меня застыл… застыл… застыл… (пауза)
Но мы стоим, и нам хочется жить,
Нас не стереть, не забыть, не победить.

Moscow Calling (соло) — 2 раза

[Припев — вместе, громко, как крик врагам]
Moscow Calling — мы не сдаёмся, слышишь?!
Moscow Calling (мы здесь!) — 3 раза,
Moscow Calling — пусть знает весь свет,
Moscow Calling — нас не стереть и не забыть!

Я снова взяла соло, и мой голос, твёрдый, громкий и с легкой хрипотцой одновременно, понёс слова дальше, туда, где их должны были услышать:

Это не мания (соло) — это наш общий путь,
Где мы стоим и не даём тьме шагнуть.

Moscow Calling…
Moscow Calling — мы держим этот свет,
Moscow Calling…
Moscow Calling — нас не стереть и не забыть,
Moscow Calling…

Мой голос стал громким и с легкой хрипотцой, немного похожий на голос Ольги Кормухиной. Наши голоса очень хорошо дополняли вокруг.

Зал замер. Даже те, кто не понимал слов — а таких было большинство, ведь кроме папы (и то лишь часть по-русски), моих друзей и экипажа «Удара» никто не знал языка, — почувствовали главное: ритм, напор, силу, которая не ломает, а собирает. В этих голосах было что-то боевое, но не жестокое — а защищающее: себя, друг друга, свой дом, свой свет.

А потом зал взорвался аплодисментами. Звук был таким мощным, что, казалось, даже стены чуть дрогнули, соглашаясь: да, это было нечто особенное.

Но мне со Светланой в тот момент было не до признания. Мы не поклонились, не помахали рукой — мы просто подпрыгнули, перевернулись в воздухе, словно две птицы, и снова встали рядом, плечом к плечу, будто подтверждая: мы вместе, и мы готовы ко всему, как сестры.

Папа подошёл, не спеша, но с той твёрдой уверенностью, которая всегда появлялась в нём, когда он гордился. Он обнял меня — крепко, но бережно, так, как обнимают не бойца, а дочь. Потом чуть наклонил голову в сторону Светланы, и в этом жесте было столько уважения, что оно прозвучало громче любых слов.

— Спасибо, дочка, — тихо, но так, чтобы слышали все, сказал он по;русски. — И вам, Светлана, моя благодарность. Мы будем рады принять вас с друзьями у нас в домике. Там мы вам покажем то, что вы даже представить не можете. Такого вы точно не видели.

Светлана улыбнулась — не победной улыбкой, а той, что появляется, когда ты понимаешь: что мы как сестры.
— С удовольствием,но что у вас может быть такого? — ответила она, и в её голосе прозвучала спокойная уверенность человека, который знает своё место. И находится на нем.

Я посмотрела на неё, потом на папу, потом на зал, полный людей, которые всё ещё аплодировали, и вдруг почувствовала, как в груди разливается тепло — не от адреналина, а от чего-то гораздо более важного: от того, что рядом есть те, кто понимает тебя без слов, и от того, что твой голос — будь то удар или песня — действительно может быть услышан.

Уткнувшись ему в плечо на секунду, позволяя себе эту слабость, а потом снова выпрямилась:

— Я просто вспомнила, чему ты учил: не ищи силу там, где есть путь. Как песня тебе понравилось и наше выступление?

Папа широко улыбнулся в ответ и кивнул.

Мияги чуть наклонил голову — не как учитель, который доволен, а как мастер, который увидел что-то редкое.

Светлана усмехнулась:

— Значит, мы обе сегодня чему-то научились.

Кто-то из зрителей тихо произнёс, будто сам себе:

— Вот так и Эди когда-то стоял напротив неё… А теперь он чинит двигатели на «Ударе». Наверное, он бы сейчас улыбнулся. А какая песня и как сильно они вместе спели.

И радость захлестнула меня: мы со Светой не стали неприязненно друг ко другу относится, а просто подружились.

После боя и нашего выступления шум зала постепенно стих, будто город за стенами университета решил дать им передышку. Я шла рядом с папой по каменной дорожке, которая вилась между старых деревьев и густых кустов. Здесь, вдали от блеска полированного спортзала, всё дышало покоем: листья шелестели, будто перешёптывались друг с другом, птицы выводили звонкие трели, а над цветами кружились бабочки — лёгкие, пёстрые, будто крошечные лоскутки света.

Я чуть замедлила шаг, вдыхая этот воздух — не такой напряжённый, как в зале, не пропитанный адреналином, а свежий, чуть пряный от запаха травы и нагретой солнцем коры. Она провела ладонью по шершавому стволу старого дуба, будто проверяя, что мир по-прежнему настоящий.

Джеки шёл рядом, не торопясь, не пытаясь заполнить тишину словами. Но потом всё-таки тихо сказал:

— Знаешь, когда я тебя удочерил, я не думал, что однажды буду стоять и гордиться тем, как ты дерёшься, как ты поешь. Я думал, что буду гордиться тем, какой ты человек. А оказалось — и тем, и другим.

В ответ улыбнулась, не широко, а так, как улыбаются, когда внутри всё тепло и умиротворенно.

— А я думала, что ты будешь ругать меня за этот прыжок через забор. Скажешь: «Слишком рискованно, слишком дерзко».

— Я и хотел. Почти открыл рот. А потом увидел, как ты всё рассчитала до миллиметра. И понял: ты не ради эффекта это сделала. Ты искала выход — и нашла. Это и есть мастерство.

Чуть склонила голову, пряча улыбку.

— Ты всегда учил: не ищи силу там, где есть путь. Я рядом с тобой, у меня есть друзья, которые мне, как родные братья, бабушка.

Джеки кивнул, будто эти слова были ему дороже любых похвал.

— И ещё ты вспомнила, что падать не страшно, если знаешь, кто тебя подхватит. Даже если это только я, стоящий у стены.

В ответ тихо рассмеялась:

— Ну, ты стоял не просто так. Ты стоял как тот, кто видит всё. Даже то, чего я сама не замечала.

Они шли дальше, и каменная дорожка мягко пружинила под шагами. Над тропинкой вспорхнула стайка воробьёв, пронеслась мимо, будто проверила, всё ли в порядке, и унеслась дальше, в глубину сада. Бабочка села на край камня, расправила крылья, подержала их так секунду и снова взмыла вверх, кружась в тёплом воздухе.

Я остановилась на миг, глядя, как та кружится, будто танцует.

— Странно, правда? Только что там, в зале, всё было на пределе, каждая мышца напряжена, каждый взгляд — как прицел. А здесь… птицы поют, бабочки летают. И мир будто говорит: «Всё ещё только начинается».

Джеки тоже остановился, посмотрел на неё спокойно, по-отцовски — так, что в этом взгляде было и тепло, и твёрдость.

— Именно поэтому важно возвращаться домой, к своей семье. В нашу тишину. Не потому что ты слабая, если устала. А потому что сильная — если умеешь слышать и грохот боя, и шелест листьев. И тишину.

Я кивнула. Слава Богу, умела. И сейчас, среди этого спокойного сада, чувствовала, как напряжение уходит, растворяется в воздухе, уступая место чему-то другому — тихой, уверенной силе, которая не кричит, а просто есть.

— Спасибо, пап, — тихо сказала я, впервые позволив себе это слово не как привычное обращение, а как признание моей любви, дочерней любви.

Джеки чуть улыбнулся, положил руку ей на плечо — не сильно, но так, чтобы она почувствовала: он рядом.

— Я рядом всегда. Мое сердце говорит мне об этом. И не только после боя. До него. Во время. И когда вообще ничего не происходит.

Они снова пошли вперёд, неторопливо, в такт этому мирному саду. Где-то впереди, за поворотом дорожки, виднелись стены «Имперского» — строгие, светлые, будто впитавшие в себя и дисциплину, и тепло. А здесь, среди деревьев, было своё царство: тихое, живое, полное маленьких чудес.

И я вдруг поняла: рядом с папой, даже в приюте и есть её дом. Не только стены университета, не только приют, не только тренировочный зал. А вот это: дорожка из камня, шелест листвы, пение птиц, бабочки, кружащиеся в воздухе… и человек рядом, который знает её лучше всех и всё равно верит в неё без остатка. Мои друзья - братья, бабушки, батюшка Артемий, а теперь ещё и Светлана. И, конечно, мой папа.
---

Они шли по каменной дорожке, и сад будто становился всё тише — не от пустоты, а от того, как хорошо здесь было просто быть. Птицы всё ещё пели, но теперь их трели звучали не как шум, а как тихий аккомпанемент. Бабочки кружились над цветами, иногда садились на рукав Маруси и тут же вспархивали, будто проверяли: «Ты настоящая? Ты всё ещё здесь с нами?»

И тут из-за поворота, там, где дорожка огибала раскидистый куст сирени, вышел Мияги. Он не спешил, шёл ровно, спокойно, будто сам ритм сада подсказывал ему шаг. На нём был привычный тёмно-серый костюм для тренировок, простой, без лишних деталей, и в этом тоже была его сила — ничего отвлекающего, только суть.

— А, вот вы где, — сказал он, чуть склонив голову, не к Джеки, а прямо ко мне, будто весь этот путь он проделал ради меня одной.

Я невольно выпрямилась. И до сих пор прокручивала в голове бой со Светланой: как искала малейшую возможность для контратаки, как не могла пробить её защиту, как в отчаянии скользнула взглядом по бетонному забору — и вдруг увидела не препятствие, а шанс. И теперь, под взглядом Мияги, мне хотелось не просто оправдать эту догадку, а объяснить её так, чтобы он понял: это не случайность.

Джеки чуть улыбнулся, будто знал, что этот разговор должен случиться, и сделал полшага в сторону — так, чтобы оставить их вдвоём, хотя и не уходил далеко.

— Я видел твой приём с забором, — спокойно произнёс Мияги, останавливаясь напротив меня. — Ты искала возможность контратаковать Светлану, искала хоть одну щель в её обороне. И когда не нашла её в своей плоскости, ты посмотрела выше. На пространство и его объем. Это редкий ход.

Я чуть нахмурилась, подбирая слова, будто хотела вывернуть наизнанку тот миг и показать его изнутри:

— Я просто… искала, куда поставить руку. Там, в бою, казалось, не было и секунды продыха, то потеряю момент. А забор мелькнул краем глаза — и я подумала: «Это шанс…» Не желая красивого прыжка. Хотелось, хоть на полсекунды, сбить её ритм.

Мияги едва заметно качнул головой:

— Не просто искала, ты нашла, куда поставить руку, просчитав траекторию, инерцию, точку опоры — и сделала это в бою, под давлением, когда каждая доля секунды кричит: «Действуй!» Это не удача. Это мастерство. Ты не ждала, пока противник ошибётся. Создав ситуацию, в которой он не мог не ошибиться. И это выступление со Светланой. Только что вы были противниками, а тут, неожиданно - словно сестры и без намека на неприязнь. Хороший пример от вас мы увидели.

У меня на миг перехватило дыхание. Столько раз слышала от него замечания, столько раз ловила его строгий взгляд, столько раз чувствовала, как он ждёт от меня. большего, что услышать такое было почти непривычно.

— Благодарю, учитель, — тихо сказала она, но это шло вразрез с ее мнением о себе.

Мияги чуть наклонил голову — не поклон, а жест, который означал: «Я сказал это, и я не беру слова назад».

— Но помни: звание лучшей ученицы — это не награда, которую кладут на полку. Это ответственность. Каждый следующий бой будет требовать от тебя ещё большей точности. Ещё большей честности с собой.

Я кивнула, уже не опуская глаз:

— Я понимаю.
Джеки, стоявший чуть в стороне, тихо добавил:

— Она всегда готова. Просто иногда ей нужно, чтобы кто-то сказал, поддержал, подправил.

Мияги посмотрел на него, и между ними мелькнуло то самое молчаливое понимание, которое бывает у тех, кто много лет идёт одной дорогой. Потом он снова повернулся ко мне:

— Завтра мы разберём этот приём. Не чтобы повторить, а чтобы понять, как сделать его ещё чище. И ещё безопаснее. Потому что мастерство — это не только эффект. Это должно зафиксироваться у тебя в мозгу, и идти автоматически.

— Принимаю, и полностью с вами согласна — спокойно ответила я, и в моем голосе не было ни волнения, ни восторга, только уверенность: она знает, что завтра будет новая работа, и она к ней готова.

Они постояли ещё немного: Мияги, Джеки и я — три точки, между которыми протянулась невидимая, но очень прочная линия. Сад продолжал жить своей жизнью: птицы перекликались, ветер шевелил листья, бабочка села на край каменной плиты, расправила крылья и снова взмыла вверх, будто хотела показать: мир большой, и в нём есть место и для боя, и для красоты.

Потом Мияги кивнул им обоим:

— Увидимся на тренировке.

И пошёл дальше по дорожке, растворяясь в зелёной тени, будто и не приходил вовсе, а просто был частью этого места — как деревья, как камни, как сам порядок вещей.

Я посмотрела ему вслед, а потом перевела взгляд на Джеки. Тот улыбнулся — просто, по;отцовски, без пафоса.

— Слышишь? Лучшая ученица. И это накладывает на тебя больше ответственности.

Я тихо рассмеялась, будто до сих пор не могла до конца поверить:

— Знаешь, мне кажется, он это сказал не чтобы меня похвалить. А чтобы напомнить, сколько ещё нужно работать.

— Именно, — кивнул Джеки. — И в этом весь Мияги. Но он не сказал бы этого, если бы не верил.

Маруся глубоко вдохнула, чувствуя, как свежий воздух наполняет грудь, как уходит последнее напряжение, а вместо него приходит что-то новое — спокойная, уверенная сила.

— Тогда завтра я буду готова ещё лучше.

Джеки положил руку ей на плечо:

— Знаю. И я буду рядом. Как всегда.

И они пошли дальше по каменной дорожке — туда, где сад постепенно сменялся строгими линиями университетских стен, но в сердце у Маруси всё ещё звучал этот тихий, важный голос: «Ты — моя лучшая ученица, а это означает, что на тебе больше ответственности». И теперь она знала: это не про то, что она уже всё умеет. Это про то, что ей доверяют стать ещё лучше.

Нет, я сама так не считала. Сначала — Бог, потом папа, а я… вообще последняя буква алфавита. Но от этого радость только становилась крепче: ничто и никто не смог нас разъединить. Мы подружились поближе со Светланой, Андреем, Читом, Мартом, Милой, Котом (вот уж имя! Пусть будет Василием), Стингом, Анной и её братом Артом.

Оказалось, что быстро началась и закончилась война между нашими Империями, а корабль Андрея и Светланы в этом сыграл первую скрипку. Они стали героями Империи и даже нашли путь в космосе до самой Земли. Я тогда улыбнулась, и мы пошли в наш домик: папа, я, друзья, а с ними — друзья Андрея и Светы.

По дороге я слышала, как они перешёптываются: «Что же такое этакое, что мы не видели, они могут нам показать?» Мы с папой, услышав это, тихо улыбнулись друг другу — знали, что удивить получится.

Мы шли при красивом закате. Солнце опускалось к горизонту, окрашивая небо в тёплые оттенки: от золотисто-оранжевого до глубокого пурпурного, будто кто-то разлил по небу краски и позволил им медленно смешиваться. Лучи скользили по верхушкам деревьев рощи, зажигая их янтарным светом, а за рощей виднелось озеро — его поверхность стала зеркальной, отражая закат так, что казалось, будто под водой горит второе солнце. Тени удлинялись, ложились на дорожку, выложенную когда-то папой камнями, между которыми уже сильно проросли посаженные цветы. Кустарники папа фигурно обрезал, и теперь они стояли аккуратными зелёными волнами, будто специально выстроились, чтобы обрамлять наш путь.

Мы поднялись по крыльцу и, толпясь, но всё же стараясь не толкаться, прошли внутрь друг за другом. Светлана, Андрей и их друзья встали около входа, оглядываясь с любопытством и лёгким недоверием.

Я сказала им:

— Вы думаете, что видели всё.

И мы все дружно, почти хором, добавили:

— Только не вот это!

Картинка вспыхнула и рассыпалась, как множество светящихся осколков стекла, а потом перед глазами возникло празднично сверкающее убежище. Светлана, Андрей, Анна, Арт, Стинг, Чит, Мила, Вася застыли, будто время для них остановилось. В этот момент можно было с них бы написать картину «Не ждали»: глаза расширены, лица — в смеси изумления и восторга, ни слова, ни вздоха.

Потом взгляд их прояснился, и они стали осматриваться: на синюю деревянную лестницу, не прямую, а с плавным поворотом, на стену над ней, где переливались загадочные узоры, на бронзовые светильники, уютно светившие среди растений разных оттенков в кашпо. Взгляд скользнул налево — туда, где была уютная гостиная. И там, неожиданно даже для нас самих, стоял длинный стол, накрытый бордовой скатертью, обрамлённой золотой вышивкой. В праздничных нарядах стояли Марфа Тимофеевна и Виктор с гитарой.

Снова стоп-кадр: глаза не верили тому, что видят и кого видят.

Светлана первой отошла от оцепенения:
— Цой!

Виктор молча улыбнулся.

Андрей нахмурился:
— Это не Виктор Цой, тот был старше.

Виктор подошёл и протянул Андрею руку:
— Виктор. Выступаю здесь и перед бойцами.

Светлана и Андрей посерьёзнели:
— Мы сами оттуда попали в Содружество, в Империю Бастион, но сначала к каким-то лысякам, с узорами-завитушками, словно клоуны. А потом узнали, что это представители Республики Хагдан. У них там принято волосы и брови удалять.

Я не удержалась:
— Представляю это смешное зрелище. Ладно, бывают лысые мужчины, но чтобы все — и волосы, и брови удаляли… Простите мою невежливость. Я приветствую вас в моём, то есть нашем убежище, в заброшенном недостроенном доме в Москве. Виктор попал в приют из СССР, рос с нами и тоже обучался у папы вместе с нашей группой. Он ещё маленьким показывал нам свою похожесть на Виктора Цоя: характерный жест рукой вверх, стихи начал писать… И я до сих пор не понимаю: тот же это Виктор или нет. А, Виктор, скажи свою фамилию?

Он поднял на нас глаза:
— Цой. Но, видимо, из другой ветки истории.

Марфа Тимофеевна засуетилась, добрая душа:
— Что же вы гостей на пороге держите? Проходите сюда, дорогие мои. Я, как вчера появился этот стол и стулья, поняла, что гости будут. А тут и Виктор пришёл.

Светлана всё ещё хмурилась, пытаясь уложить в голове происходящее:
— Не совсем поняла, как это стол и стулья появились?

Бабушка Марфа всплеснула руками:
— Да я и сама не понимаю. Сколько времени тут провела, а всё никак не привыкну: убежище словно своей жизнью живёт. Оно заранее «узнаёт» и готовит необходимое. Комнаты, мебель, вещи… Взять хоть эти узоры или стену-водопад под стеклом с подсветкой. Словно в сказку попали. Тут и двери в Простоквашино, и к Герде с Каем, и выход к приюту, где Маруся училась. Она тогда привела сначала своего будущего папу — учителя, а потом друзей. Джеки её в шестнадцать удочерил. А я ей за бабушку: её в семье не замечали, росла пацанкой. Я её кормила: дома частенько об этом забывали. Вы садитесь за стол. Еда остыть может.

Светлана тихо спросила:
— А что потом?

Бабушка вздохнула и продолжила мою историю:
— Когда она на отлично окончила четвёртый класс, её родители выгнали, когда она случайно порвала куртку и упала в лужу.

Все затихли, замерли, будто боялись спугнуть этот хрупкий момент тишины.

А бабушка продолжила:
— Маруся тогда побежала с одним рюкзачком, порванным и мокрым, плакала и тут заметила недостроенный дом. Вбежала и заснула. А проснулась уже в кровати — убежище появилось. Понимаю, всё как сказка звучит…

Папа, приобняв меня, когда я немного загрустила, вспомнив ту боль, спокойно сказал:
— Давайте, друзья, поднимем бокалы слабого вина за мою дочь и это убежище.

Все приподняли бокалы и немного пригубили. Я и бабуля стали накладывать блюда в тарелки, кто-то делал это сам. Ели не объедаясь, просто наслаждаясь моментом, а потом откинулись на спинки: кто на диване, кто на стульях.

Виктор взял гитару и запел «Группу крови на рукаве». Он допел куплет и перешёл к припеву, голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась та самая искренность, которая заставляет замирать сердце:

> Группа крови — на рукаве,
> Мой порядковый номер — на рукаве…
> Пожелай мне удачи в бою,
> Пожелай мне:
> Не остаться в этой траве,
> Не остаться в этой траве…

Он смотрел на меня задумчиво: он тоже впервые услышал мою историю и смотрел с братским переживанием. Творческий человек легче представляет себе рассказанное, и в его взгляде я видела не просто сочувствие, а полное понимание. Друзья Светланы тоже бросали на меня взгляды — в них было и сострадание и уважение.

Тут раздалась мелодия, и я встала, вышла в коридор. Там засветилась новая дверь — та, которую я ещё не открывала. Я позвала папу, бабушку и всех остальных:
— Вот эту дверь я ещё не открывала. Пойдёмте, посмотрим.

Бабуля отказалась:
— Мне и так впечатлений хватило.

Я открыла дверь. Мы вышли: сначала я с папой, затем Светлана и Андрей, мои друзья — братья Ворх, Анд, Арт, Рос, молодой Виктор Цой. Нам было уже по девятнадцать лет. Парни были в ветровках цвета графита и свободных светлых брюках, я — в комбинезоне со свободно ниспадающими брючинами и широким поясом на талии. Следом вышли друзья Светланы: черноволосый Андрей, Стинг — очень высокий, под два метра, негр-мулат, Чит — тоже черноволосый, Март с тёмно-русыми волосами, коротко стриженными, с небольшим ёжиком, Анна и Арт — рыжеволосые брат и сестра, Кот, которого мы стали называть Василием. Все были коротко стрижены, кроме Светланы. Блондинистая Мила выглядела чуть старше остальных. Все они были в синих с серебристыми линиями космических комбинезонах и казались лет на двадцать три.

Перед ними предстала картина, которую невозможно было не узнать: Москва, только из будущего. Слева — Храм Христа Спасителя, справа, вдалеке, — Кремль. Дорожки были поделены на пешеходные и велосипедные, их границы обозначала светящаяся лента, вмонтированная в покрытие. Сверху летали разные автомобили обтекаемых форм, но не шумели, а скользили почти бесшумно. По дорожкам шли ухоженные люди, и не было видно резкого разделения на очень богатых и бедных.

Бабушка в шляпе и красивом костюме шла по аллее, приветливо кивая прохожим. Дальше виднелись православный священник и мусульманский проповедник — они дружески хлопали друг друга по плечам, будто старые товарищи. Возле Храма Христа Спасителя в воздухе висел голографический экран, на котором показывали службу. А выше, в тёмном небе, ярко светился герб — голограмма, переливающаяся всеми оттенками золота и синего.

Все застыли изумлённо, не в силах вымолвить ни слова.

Тогда я тихо сказала:
— И воссиял свет во тьме.

---

Стоп-кадр.

В этом книго-сериале играли роли: Маруся, она же Мария, папа Джеки — учитель спортивной подготовки, директор Алекс, молодой Виктор Цой, Ворх, Анд, Арт, Рос; Стинг, Ворх — хулиган и главарь подростковой банды (кроме последнего — друзья и братья Марии), бабушка Марфа, крёстная бабушка Лидия, батюшка Артемий Владимиров.

Светлана, Андрей, Анна Ди, Арт Ди, Стинг, Мила — они же герои цикла «Русские космические приключения».

Во второстепенных ролях: юрист Пав Лий, офицер СБ Ал Бан, директор университета и преподаватель Мах Дим; его заместитель и учитель по Имперскому стилю Мияги, Герда, Кай, а также Матроскин, пёс с камерой, корова Мурка с телёнком Гаврошем, почтальон Печкин, драчун Гром - персонаж из "Электроника"

Чит (Читер) и Март — герои цикла писателя Артёма Каменистого, а Читер ещё боевой пловец и снайпер из «Спецоперация морских ангелов».

Экипаж корабля "Удар", юрист Пав Лий, офицер СБ Ал Бан, Мах Дим - герои ранее написанного произведения "Русские космические приключения"

Мияги - учитель в трех фильмах о парне-каратисте Дениеле, а в третьем фильме - у девушки - школьницы.

Сыщик Шервин и военный доктор Всеволод, Марфа Тимофеевна — герои книг «Приключения сыщика и доктора».

КОНЕЦ

Глава 1 http://proza.ru/2026/08/10/1594

Примечание от автора: я внесла с 14 главы ситуации для динамичности книго-сериала. Чтобы каждая глава несла приключенческий сюжет.