Межа для мертвых

 I

В уездном правлении межевщика Аркадия Петровича Глотова считали человеком неподкупным. Это было не вполне справедливо: взятки он брал, но только деньгами, презирая гусей, окорока и прочую деревенскую мелочь. Деньги, по его словам, не пахли; зато гусь пахнул даже тогда, когда его уже съели.

В конце ноября Глотов получил предписание описать Чёрную дубраву возле села Пихтового. Земля принадлежала княгине Заборской, которая решила продать лес английскому товариществу. Требовалось провести границу, вбить столбы и составить карту до первых больших снегов.

— Место дурное, — предупредил начальник, подписывая бумагу. — Предыдущий межевщик там пропал.

— Напился?

— Вероятно. Нашли только сапог.

— Стало быть, протрезвел и пошёл босиком.

Начальник поглядел на Глотова поверх очков.

— Сапог был застёгнут.

В Пихтовое межевщик приехал под вечер. Село встретило его кривыми заборами, сизым дымом и таким количеством ворон, словно здесь недавно умер великан и птицы ещё надеялись добраться до тела.

Староста, Еремей Кособоков, отвёл гостю комнату в пустующей школе. Учитель этой осенью повесился на печной заслонке, но староста уверял, что человек он был тихий и после смерти никого не беспокоил.

— В дубраву завтра проводника дайте, — приказал Глотов.

Еремей снял шапку и принялся мять её так, будто хотел выжать из неё воду.

— Не пойдёт никто.

— Почему?

— Нынче срок.

— Какой ещё срок?

Староста перекрестился.

— Плясунья выходит.

Глотов расхохотался. Он смеялся до тех пор, пока не заметил, что хозяин не улыбается.

— Баба, что ли?

— Когда-то, может, и баба была.

Больше староста не сказал ничего.

Проводника всё-таки нашли. Им оказалась семнадцатилетняя дочь сельского пономаря, Варвара. Высокая, молчаливая, с тёмным родимым пятном на шее, похожим на след пятерни.

— Мужиков нет? — недовольно спросил Глотов.

— Есть, — ответила Варвара. — Только боятся.

— А ты?

— Мне поздно.

Она произнесла это спокойно, словно сообщила, что уже позавтракала.

 II

Наутро они отправились в лес.

Снега ещё не было, но земля побелела от инея. Дубрава начиналась сразу за заброшенной часовней. Деревья стояли тесно, переплетясь чёрными ветвями. Между дубами поднимались ели, прямые и острые, как копья войска, застывшего перед атакой.

Глотов нёс треногу, цепь и латунный компас, доставшийся ему от предшественника. На крышке инструмента кто-то процарапал слова:

НЕ МЕРЬ ТОГО, ЧТО САМО ТЕБЯ СМЕРИТ.

— Дурак был ваш прежний землемер, — сказал Глотов.

— Его звали Савелий Никитич, — отозвалась Варвара.

— Ты его знала?

— Он был моим отцом.

Межевщик едва не уронил компас.

— Постой. Ты дочь пономаря.

— Пономарь меня вырастил.

Дальше они шли молча.

К полудню добрались до поляны. Там стоял гранитный межевой камень, весь в мелких выбоинах. Глотов очистил его рукавицей и увидел, что это не выбоины, а буквы. По камню тянулись имена. Одни можно было прочесть, другие словно ушли внутрь гранита.

В самом низу было выбито:

САВЕЛИЙ ГЛОТОВ.

Аркадий Петрович почувствовал неприятный холод в животе.

— Ошибка, — сказал он. — Моего отца звали Савелием. Но он умер двадцать пять лет назад в Курске.

Варвара посмотрела на него.

— Вам так сказали?

Компас в руке межевщика дрогнул. Стрелка повернулась не к северу, а к камню.

Оттуда, из-под земли, послышался слабый стук.

Глотов отступил.

Стук повторился — трижды, с равными промежутками.

Как будто кто-то, запертый глубоко под корнями, подавал условный знак.

— Довольно, — сказал межевщик. — Возвращаемся.

— Теперь дорога не выпустит, — ответила Варвара.

И действительно, тропа исчезла.

Там, где они прошли всего несколько минут назад, стояли молодые ели. Их ветви были покрыты инеем, а тонкие стволы покачивались без ветра.

Потом в лесу запела женщина.

Голос был далёкий, но от него заболели зубы. Песня не имела слов. Она то взлетала тонким стоном, то падала в низкий звериный вой. В ответ заскрипели сосны. Сухие сучья забились друг о друга, и вся дубрава наполнилась странным дер

евянным звоном.

— Кто это? — прошептал Глотов.

— Та, которой ваш отец провёл последнюю межу.

 III

Они укрылись в заброшенной лесной сторожке. Дверь едва держалась на одной петле, но Варвара заперла её железным гвоздём, вынутым из собственного сапога.

Внутри пахло мышами, золой и чем-то сладким — будто в углу медленно гнили яблоки.

— Рассказывай, — потребовал Глотов.

Варвара села у холодной печи.

Двадцать лет назад Чёрная дубрава принадлежала трём деревням. Люди брали здесь валежник, пасли скот, собирали грибы. Княгиня Заборская пожелала присоединить лес к своим угодьям. Для межевания прислали Савелия Глотова.

— Отец приехал с молодой женой, Акулиной, — рассказывала Варвара. — Она была беременна мной. Княжеский управляющий дал отцу деньги, чтобы тот передвинул границу. Но старики отказались признавать новую межу. Тогда управляющий объявил, что Акулина колдунья и приворожила землемера.

— И люди поверили?

— Людям нравится верить в то, за что не придётся отвечать.

Акулину отвели в лес. Её волосы привязали к двум соснам, а на уши надели живых ужей — для смеха. Змеи обвились вокруг шеи, но не укусили. Тогда женщину забили кольями и бросили в старую волчью яму.

Савелий видел всё, однако не вмешался. Он уже получил деньги.

Ночью началась буря. Из ямы до самого рассвета доносился женский смех. Наутро тело исчезло, а на камне появились первые имена: управляющего, свидетелей и самого землемера.

Все они умерли в течение года.

— А ребёнок? — спросил Глотов.

— Пономарь вырезал меня из мёртвой матери.

Межевщик посмотрел на пятно у неё на шее.

Теперь оно уже не казалось ему родимым. Это был отпечаток длинных пальцев.

— Но Савелий Глотов был моим отцом, — пробормотал он. — Значит, ты…

— Ваша сестра.

В эту минуту по крыше кто-то пробежал.

Быстро, легко, на четвереньках.

Потом остановился над самой печью.

Из трубы посыпалась сажа. В чёрном отверстии показалась прядь седых волос, за ней — другая. Они опускались всё ниже, шевелясь, как корни.

Варвара вскочила и бросила в печь щепоть соли.

Из трубы раздался вопль. Сторожка содрогнулась. За стенами заметался ветер, причём слышно было, что он не просто воет, а выкрикивает имена.

— Еремей!

— Федосья!

— Никита!

Каждое имя удалялось в глубь леса, словно его уносили на невидимых санях.

Луна поднялась над деревьями, но тотчас была завешена клочьями туч. В щели между брёвнами Глотов увидел, как небо судорожно мигает звёздами.

— Она пришла за мной? — спросил он.

— За компасом.

Варвара указала на прибор в его руке.

— В стрелке волос Акулины. Отец срезал его перед казнью и спрятал. Он думал, волос приведёт его к кладу.

Компас задрожал. Крышка сама откинулась.

Стрелка вращалась всё быстрее, пока не превратилась в блестящий круг. Внутри этого круга появилось отражение — не лицо Глотова, а лицо старика с выколотыми глазами.

Савелий.

Мёртвый отец разинул рот, и компас произнёс его голосом:

— Сынок.

Глотов швырнул прибор на пол.

За дверью засмеялись.

Сначала тихо. Потом всё громче.

И железный гвоздь начал медленно выходить из дерева.

 IV

Дверь распахнулась.

На пороге никого не было.

Лишь по поляне мчалась вьюга, хотя снега ещё не выпало. Белые вихри возникали из земли, поднимая золу, труху и кости мелких зверей. В центре вихря двигалась женщина.

Она была выше любой деревенской избы. Распущенные волосы закрывали её тело и волочились следом длинным серым шлейфом. Между прядями поблёскивали две змеи, свисавшие с ушей, как чудовищные серьги. Они были живы: разевали пасти и ловили языками снег, которого не существовало.

Женщина плясала.

Но это не было человеческим танцем. Её ноги изгибались не в ту сторону, руки казались слишком длинными, а каждый поворот сопровождался хрустом. Когда она взмахивала костлявыми ладонями, деревья наклонялись. Когда притопывала, из земли доносился глухой ответ.

Совы срывались с ветвей и, крича, падали в темноту. Даже ели, казалось, старались отступить от плясуньи, но корни держали их крепче цепей.

— Варя, — сказала колдунья.

Голос её шёл сразу со всех сторон.

Варвара вышла из сторожки.

— Матушка.

Колдунья остановилась.

Под волосами не было лица — только глубокая вмятина, словно череп ещё до рождения ударили о камень. Однако Глотов чувствовал: пустота смотрит на него.

— Савелий? — спросила она.

— Я его сын.

Вихрь загудел. Змеи подняли головы.

— Нет у мёртвого сына. Есть только долг.

Из сторожки выполз компас. Он катился по земле сам собой и остановился у ног колдуньи. Стрелка вырвалась из-под стекла, обернулась длинным чёрным волосом и вплелась в её космы.

Тогда дубрава изменилась.

На каждом дереве появилось лицо.

Старики, женщины, дети — все, чьи имена были высечены на камне. Одни беззвучно плакали, другие скалили зубы. Их тела заключались внутри стволов, и только лица проступали из коры, как утопленники из-подо льда.

Среди них Глотов увидел своего отца.

Савелий был вросшим в старый дуб по грудь. Ветви прошили его плечи. Из пустых глазниц сочилась смола.

— Аркаша, — простонал он. — Вытащи меня.

— Как?

— Проведи межу. Отдай ей другую деревню. Двести душ за одну. Она согласится.

Глотов попятился.

Отец застонал жалобнее:

— Я не виноват. Все так делали.

Эти слова прозвучали удивительно обыкновенно. Так говорили чиновники, переписывая чужое имущество на себя. Так говорили судьи, откладывая просьбы бедняков. Так говорил и сам Глотов всякий раз, когда сдвигал линию на карте в пользу того, кто платил.

«Все так делали».

И вдруг он понял, чем были межи, которые он проводил всю жизнь. Не линиями на земле. Удавками. Куда отодвигался его столб, туда следом приходили голод, рекрутчина, долговая яма. Он никогда не видел людей, которых лишал поля или леса. Для него они были цифрами.

Но лес видел.

— Бери его! — закричал Савелий, указывая на сына искривлённой веткой. — Его бери вместо меня!

Колдунья снова пустилась в пляс.

Затрещали сосны. Ветер понёсся между стволами, повторяя слова мёртвого землемера. Облака с чёрной дрожью закрыли небо. Из земли стали подниматься межевые столбы — сотни столбов, в пятнах засохшей крови. Они окружили Глотова.

Варвара схватила его за руку.

— Есть один выход. Нужно завершить отцовское дело.

— Провести межу?

— Уничтожить её.

Она указала на гранитный камень.

Они побежали.

Позади неслась плясунья. Она не преследовала их прямо, а кружила вокруг, с каждым кругом становясь ближе. Её волосы хлестали по деревьям. Змеи смеялись тонкими детскими голосами.

До камня оставалось несколько шагов, когда Варвара упала.

Из-под земли высунулась рука Савелия и схватила её за лодыжку.

— Не трогай мою дочь! — закричал Глотов.

Он ударил руку железной мерной цепью. Пальцы рассыпались гнилыми щепками.

Варвара поднялась, но на её ноге уже чернел след.

— Скорее!

Глотов обмотал цепь вокруг гранитного столба. Варвара помогла ему. Они тянули вдвоём, однако камень не двигался.

Колдунья приближалась.

Теперь в безликой впадине обозначился рот — огромный, перекошенный, набитый землёй. Изо рта выползали черви и падали на платье.

— Имя! — крикнула Варвара. — Камень держат имена!

— Чьё имя?

— Ваше!

Глотов взглянул вниз.

Под именем отца проступали новые буквы:

АРКАДИЙ САВЕЛЬЕВИЧ ГЛОТОВ.

Они были ещё красными, словно их только что вырезали на живой плоти.

Межевщик понял.

Чтобы вырвать камень, следовало отдать лесу того, чьё имя он уже принял.

— Я не хочу умирать, — сказал он.

Варвара ничего не ответила.

Она не уговаривала его, не называла братом, не обещала спасения. И от этого ему стало страшнее, чем от колдуньи. Всю жизнь за Глотова решали деньги, инструкции и начальственные подписи. Теперь же перед ним впервые лежала граница, которую никто не мог провести вместо него.

Он намотал цепь на руку.

— Когда упадёт камень, беги.

— А вы?

— Я останусь по эту сторону.

Колдунья взмахнула руками.

Глотов рванул цепь.

Гранит раскололся.

Из трещины вырвался такой крик, что с деревьев осыпалась кора. Все имена на камне вспыхнули. Буквы превратились в огненных насекомых и разлетелись по лес

у.

Земля раскрылась.

Внизу лежали сотни людей, переплетённых корнями. Среди них — Савелий Глотов. Увидев сына, он попытался улыбнуться, но корень пророс сквозь его язык.

Камень рухнул в яму.

Следом полетел Аркадий.

В последнее мгновение Варвара поймала его за руку. Несколько ударов сердца они смотрели друг на друга.

— Отпусти, — сказал он.

— Брат…

Это было первое тёплое слово, услышанное им за многие годы.

Он разжал её пальцы сам.

 V

Утром жители Пихтового увидели, что Чёрной дубравы больше нет.

На её месте лежало ровное белое поле, покрытое глубоким снегом. Ни единого пня, ни ветки. Только посередине стояла молодая сосна, а на ней висела латунная крышка от компаса.

Княгиня Заборская вскоре разорилась. Английское товарищество отказалось от покупки, поскольку на всех картах лес значился, а в действительности отсутствовал. Чиновники долго переписывались, обвиняя друг друга в ненадлежащем существовании местности.

Варвара поселилась в школе и стала учить крестьянских детей грамоте. Родимое пятно на её шее постепенно исчезло.

Однако каждую зиму, в ту ночь, когда ветер особенно сильно раскачивал сосны, она уходила в поле и возвращалась лишь к рассвету. Дети замечали, что после таких ночей у учительницы в волосах блестит иней, а на ушах появляются две тонкие серебряные серьги, похожие на свернувшихся змей.

Однажды весной мальчик Федька спросил её:

— Варвара Савельевна, а правда, что в поле ходит колдунья?

Учительница долго смотрела в окно.

Там, под тающим снегом, проступали чёрные линии. Они медленно складывались в новое имя.

— Нет, — ответила Варвара. — Колдуньи больше нет.

И тут же из-под школьного пола донёсся осторожный стук.

Три раза.

С равными промежутками.

Варвара побледнела и коснулась серьги.

Серебряная змейка открыла глаза.