Психологический портрет Фрэнсиса Бэкона

По книге Д.Л. Стрэчи «Королева Елизавета и граф Эссекс»
 
В поисках истины главное — это опыт, наблюдение и эксперимент, уверял Фрэнсис Бэкон (1561 — 1626), английский философ Нового времени. Другого мнения придерживался француз Рене Декарт (1596 — 1650), основоположник рационализма.  Он полагал, что опыт ненадёжен, а органы чувств могут обманывать. Декарт видел преимущества разума перед опытом и предлагал выстраивать знание с помощью дедукции на основе общих, очевидных и несомненных истин.

— Декарт, ты и правда считаешь, что истина — это то, в чём нельзя усомниться?
— Именно. Я мыслю, следовательно,  я существую — какие здесь могут быть сомнения?
— Отлично, — согласился Бэкон. — Тогда  напиши это в прошении на должность. Посмотрим, сколько тебе заплатят за существование.

ПОЛИТИЧЕСКИЙ РАСЧЕТ

Англия, 90-е годы XVI века.
Уильям Сесил барон Бёрли, премьер-министр и второе лицо после королевы, был уже стар. Настало время подумать, кто же будет его преемником. Сам он рассчитывал на своего сына Роберта. Да, мальчик он был неказистый — хилый, низкорослый, но все же умный и с изрядными способностями. Поэтому  его пичкали науками, посылали путешествовать. И вот он уже член Палаты Общин, а Елизавета присматривается к маленькому горбуну. Когда в 1590 году умер Фрэнсис Уолсингем, двадцатисемилетнему юнцу поручают исправлять обязанности государственного секретаря. Пока не официально, но Берли доволен — сын его на верном пути.

Но у леди Бёрли была сестра, а у той — двое сыновей, Энтони и Фрэнсис. Они были чуть старше Роберта, но тоже талантливы и честолюбивы. Отец, блистательный Николас Бэкон, был Лордом Хранителем Печати, то есть главным законником страны, но он умер, оставив младшим сыновьям довольно жалкое наследство. Были надежды на дядю, но тот никак не хотел замечать их достоинств, и понятно почему — они могли помещать карьере Роберта. Возможно, в этом была своя правда, но так  ли всесилен был их дядя. С другой стороны, он мог опасаться непредсказуемого нрава юных родственников.  И тогда разочарование племянников превратилось в глубокую враждебность, хотя внешне все приличия соблюдались.

Бэконы задумались и решили больше не полагаться на дядюшку, более чем бесполезного. И тогда их взоры обратились на графа Эссекса. Фаворит королевы был молод, активен, его великолепное личное положение только и ожидало превращения в нечто еще более блистательное — в высшее политическое влияние. Уж они с этим справятся!  Их дядя уже впадал в старческое слабоумие, осторожный ум кузена не шел ни в какое сравнение с их совместным интеллектом. Они еще покажут отцу и сыну, которые намереваются отправить их в безвестность, что ссориться со своими бедными родственниками не всегда разумно.

ХАРАКТЕР  ГЕНИЯ

Так во всяком случае думал желчный и непреклонный Энтони, страдающий подагрой, но воображение Фрэнсиса было куда более сложным.
Его облик складывался из множества самых разнообразных стихий. Непомерная личная гордость, беспокойная нервная чувствительность, настойчивость амбиций, богатство превосходного вкуса — эти качества, смешиваясь, придавали его духу утонченный и сверкающий вид змеи. Змея могла бы стать его избранной эмблемой — мудрое, извилистое, опасное существо. Он был истинным сыном эпохи Возрождения, и его многогранность проявлялась не только в интеллектуальных достижениях, но и в самой жизни. Его разум мог погружаться в высокие теории, но не меньше он ценил великолепие роскоши, хитросплетения придворных интриг.

Как и все величайшие умы своего времени, он был художником. Именно это придавало величие его философским концепциям, сделало его одним из величайших мастеров слова. При этом он не был ни учёным, ни поэтом. Красота математики была ему недоступна, и все важнейшие научные открытия того времени прошли мимо него. В литературе, несмотря на яркость и богатство его стиля, гений Бэкона был по сути прозаическим.

Его материалом был интеллект, а не чувства. Интеллект стал связующим звеном во всех проявлениях его духа. Жизнь полна ловушек: опасно быть глупым, но опасно быть и умным — опасно как для других, так и для самого себя. Но Фрэнсис Бэкон и представить себе не мог, что от простодушия может быть какая-то польза. Его разум был слишком силен. Он был зачарован им, не мог противиться ему. Так он  шел вперед — непостижимо умный человек  и в мыслях, и в поступках. Пусть жизнь полна противоречий и запутанных обстоятельств, но человек всегда может найти в ней свой путь, если использует свой ум.

Но  печальный его конец — он не может не повлиять на наше представление о характере и жизни Бэкона. Наверное, всегда плохо, когда ты не поэт. Его воображение, при всем своем великолепии, было недостаточно развито: оно не могло проникнуть в суть вещей, а его внешняя психологическая проницательность не позволяла  понять природу его собственных  желаний.

Хочется отвести взгляд от этого невольного предателя, возвышенного клеветника,  высокомерного подхалима и  блестящего ума, запутавшегося и задушенного в паутине, которую сам же он сплел. "Мы все ходим  под оком неба, но скрытые склонности и тайные обыкновения  толкают нас на  путь заблуждений". Так он писал и в этом, вероятно, убедился сам — обесчещенный больной старик, набивающий снегом дохлую курицу в своем последнем эмпирическом опыте.

ВНЕШНЯЯ РАЗВЕДКА. БЭКОНЫ ПРОТИВ СЕСИЛОВ         

Но все это было еще далеко в те напряженные годы начала девяностых, где мы видим две противостоящие фракции: новую партию Эссекса и старую  партию Сесилов. Когда в начале 1593 года графа Эссекса ввели в Тайный совет, он стал коллегой своих соперников. Очень быстро граф, за спиной которого стояли Бэконы, превратился из простого фаворита в министра и государственного деятеля. Молодой человек наконец-то начал воспринимать себя всерьез. Он никогда не отсутствовал в Совете, а когда проходила сессия Палаты лордов, его можно было увидеть на своем месте, как только начинались дела — в семь часов утра. Но основная его деятельность была связана с другими местами — с внутренними покоями Эссекс-Хауса, в огромной готической семейной резиденции с видом на реку Темзу со Стрэнда. 

Именно там Энтони Бэкон, закутав ноги в теплые фланелевые брюки, брался за перо. Именно там был задуман и приведен в исполнение великий замысел — Сесилов предстояло победить на их же территории. У них должно было отнять контроль над иностранными делами, которыми Берли безраздельно правил; их информация должна была быть доказана как недостоверная, а политика, основанная на ней, опровергнута.

Энтони не сомневался, что это можно сделать. Он много лет путешествовал по континенту; у него повсюду были друзья; он изучал положение в иностранных государствах, хитросплетения  дипломатии со всей энергией своего острого и беспокойного ума. И Эссекс, не колеблясь, с энтузиазмом взялся за осуществление этого плана. Началась обширная переписка. За счет графа по всей Европе были разосланы эмиссары, и из Шотландии, Франции, Голландии, Италии, Испании приходили письма с подробными ежедневными отчетами. Энтони Бэкон сидел в центре, принимая и обрабатывая материалы. Объем работы все рос и рос, и тогда из-за обилия дел у них появилось четыре молодых помощника.

Королева вскоре поняла, что Эссекс знает, о чём говорит, когда речь заходит о внешней политике. Она читала его речи, прислушивалась к его рекомендациям, и Сесилы не раз убеждались, что их тщательно собранные данные игнорируются. В конце концов сложилась странная ситуация, характерная для того двуличного времени. Эссекс почти стал вторым министром иностранных дел. Под его влияние попали различные послы, которые отправляли параллельные и более конфиденциальные сообщения Энтони Бэкону.

Фрэнсис Бэкон был связан с Эссексом не так тесно, как его брат. Будучи адвокатом и членом парламента, он строил собственную карьеру, а в свободное время занимался литературными трудами и философскими размышлениями. Тем не менее граф был его покровителем, которому он был готов помогать во всем, когда бы ни потребовалась его помощь — советом, составлением государственных документов или каких-либо текстов.

ГЕНЕРАЛ-ПРОКУРОРСТВО БЭКОНА. НАДЕЖДЫ И НЕУДАЧИ

Эссекс, бывший на семь лет моложе Бэкона, с первого момента их встречи был очарован его интеллектуальным блеском. Он понял, что перед ним ВЕЛИКОЕ, и поклялся достойно отблагодарить  его. Должность генерального прокурора оказалась вакантной, и Эссекс немедленно заявил, что эту должность должен занять Фрэнсис Бэкон.

Эта должность действительно была бы достойной наградой.  Фрэнсис улыбнулся. Он представил, как перед ним открываются двери блестящей карьеры — судейские должности, высокие государственные посты. Может быть, вскоре ему, как и его отцу, доверят хранение Большой государственной печати Англии?

Он знал, что обладает незаурядными организаторскими способностями; он будет вершить судьбы своей страны. Но в конечном счёте всё это было не так уж важно. Многие могли быть политиками, государственными деятелями, но может ему уготована БОЛЕЕ ВЕЛИКАЯ СУДЬБА? Использовать своё положение и власть для распространения знаний, для создания новой науки, для всеобщего блага,... вот великие цели! Что же касается его самого — и тут его воображение окрасилось в другой цвет —  эта должность была бы весьма кстати. Он отчаянно нуждался в деньгах, так как  был расточителен, но ничего не мог с собой поделать.
 
Он не мог вести аскетичный образ жизни, продиктованный бедностью. Его пылкий темперамент требовал материальных удовольствий. Ему были необходимы красивая одежда, музыка и определённый уровень жизни. Он был чувствителен к мелочам: запах обычной кожи был для него пыткой, и он заставлял всех своих слуг носить сапоги из испанской кожи. Он приложил неимоверные усилия, чтобы раздобыть особый сорт слабого пива, которое было единственным, что не вызывало у него отвращения.

Его глаза — «похожие на глаза гадюки», как сказал Уильям Харви, — требовали постоянного созерцания прекрасного. Он окружил себя красивыми молодыми людьми,  которые были ему наполовину слугами, наполовину компаньонами, и находил в их двусмысленном обществе удовольствие. Но такая жизнь несла с собой увеличение расходов. Он совсем погряз в долгах, и кредиторы становились все более назойливыми.

Поначалу Эссекс почти не сомневался, что быстро получит эту должность. Но вот он предложил кандидатуру Бэкона и сразу же обнаружил серьезное препятствие. По несчастливой случайности за несколько недель до этого Бэкон, выступая в Палате общин, высказался против предоставления субсидии, о которой просила корона. Он заявил, что налог слишком высок, а срок его уплаты слишком мал. Речь его была очень умна, но еще умнее было бы не произносить ее, он и сам это хорошо понял.

Палата лордов вмешалась и попыталась вовлечь Палату общин в переговоры, на что Бэкон указал, что нельзя позволять лордам участвовать в обсуждении финансовых вопросов, и в результате их предложение было отклонено. Елизавета была очень разгневана: вмешательство члена Палаты общин в столь важный вопрос показалось ей возмутительным, и она запретила Бэкону появляться при дворе.

Эссекс тщетно пытался смягчить ее гнев, Бэкон же утверждал, что руководствовался чувства долга. Но больше он себе такого не позволит, чтобы демонстрировать независимость от двора, результат был слишком очевиден.

Чем больше Эссекс настаивал на своем, тем больше возражений выдвигала королева. По ее словам, у Бэкона было слишком мало практики; он был человеком теории, а Эдвард Коук более здравомыслящий юрист. Проходили недели, месяцы, а должность генерального прокурора все еще оставалась в подвешенном состоянии, и ВОЗРОЖДЕНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА становилось сомнительным из-за горы неоплаченных счетов.

Эссекс продолжал сохранять оптимизм; но Бэкон понимал, что, если задержка затянется, он разорится. Он собирал деньги везде, где только мог. Энтони продал поместье и передал ему вырученные деньги. Он и сам решил продать участок земли, но не мог распорядиться им без согласия матери.

Старая леди Бэкон была чопорной вдовицей, которая благочестиво прятала себя в деревне. Она была категорически не согласна с поведением своего сына Фрэнсиса, но, опасаясь отчитывать его напрямую,  предпочитала обращаться к Энтони. Здесь она уже не жалела красок, надеясь, что хоть что-то дойдет до истинного адресата.

Когда братья подступились к ней по поводу земли, она просто ВСКИПЕЛА ОТ ЯРОСТИ.  Она написала Энтони длинное, спотыкающееся, бешеное  письмо. Согласиться на продажу владений, чтобы оплатить роскошную жизнь Фрэнсиса и его сомнительных друзей?  Этого негодяя Перси, сколько раз ему было говорено, чтобы не путался с этим гордецом и невежей, да хоть кол на голове чеши, как бы не покарал его Господь, отняв здоровье. И этот Джон, он  же его не любит, корысть одна, живет за его счет, бахвал неблагодарный. И Энни, грязный расточительный плут, со своими  валлийцами — все они его с пути сбили, а ведь был  почти благочестивым молодым джентльменом и подавал большие надежды в набожности. Пусть продает землю, но при условии, что она сама рассчитается со всеми его долгами.  И чтобы впредь обжоры, искусители, орудья сатаны   не творили  грязный грех при его потворстве, страха Божия не зная.

Ознакомясь с документом, Фрэнсис отправил матери письмо, полное изысканных протестов и увещеваний. Она в бешенстве вернула Энтони сыновнее посланье: "С этим препровождаю тебе письмо твоего брата. Пусть объяснится удовлетворительнее. Не пойму я его этих экивоков". Еще писала: "Сын мой наделен дарами необыкновенного ума, и я посылаю  неусыпные молитвы Господу,  да употребит он их во славу Даровавшего и для его же блага".

Если заглянуть в будущее, то ответ на материнские молитвы получился несколько двусмысленный. Что касается земли, то леди Бэкон смекнула, что с двумя сыновьями ей не сладить, взяла назад свои условия, и Фрэнсис до поры вздохнул спокойно. Тем временем Эссекс не оставлял попыток повлиять на королеву. «Я не знаю, — писал Энтони матери, — как выразить свою признательность за неописуемую доброту графа по отношению к нам обоим, но сейчас, в трудную минуту, он нужен нам как никогда, и, с Божьей помощью, это скоро принесет свои плоды».

Однако вакансия открылась в апреле 1593 года, приближалась зима, а должность так и оставалась незанятой. Королева без конца обсуждала с графом достоинства и недостатки Бэкона, то соглашалась, то опять отказывала и любовалась ЕГО СЕРДИТЫМИ СЛЕЗАМИ. Генерал-Прокурорство и судьба Френсиса Бэкона застряли в паутине этой странной страсти.

Прошло еще несколько недель. Была Пасха 1594 года. И вдруг Елизавета  назначает Генерал-Прокурором Коука. Удар был тяжелый  — для Бэкона,  для Эссекса, для всех его сторонников.  Они бросили вызов влиянию Сесилам; и те одержали вверх.  Любимца явно окоротили, это было очевидно. Правда, что до Бэкона,  его положение еще можно было исправить. После назначения Коука должность Генерал-Адвоката стала вакантной, и было очевидно, что Бэкон — идеальный кандидат на этот пост. Даже Сесилы согласились, граф же чувствовал, что на этот раз сомнений быть не может.

ПУСТЬ ЛОШАДКА ПОНЕМНОГУ ОБЪЕЗЖАЕТСЯ

Эссекс поспешил к королеве — и снова  был встречен отказом. «В порыве гнева, — писал Эссекс своему другу в письме, отправленном сразу после этого, — она велела мне идти спать, если я не могу говорить ни о чём другом. Поэтому я в гневе удалился, сказав, что, пока я был с ней, я не мог не ходатайствовать за дело и за человека, который мне ТАК ДОРОГ, и поэтому я удаляюсь до тех пор, пока она не будет более благосклонна ко мне. На этом мы расстались».

 Так началась очередная СТРАННАЯ борьба за судьбу Фрэнсиса Бэкона. Почти год Елизавета отказывалась назначать генерального прокурора; неужели она и на этот раз будет так же долго тянуть с назначением Генерал-Адвоката?  Неужели она снова, как в прошлый раз, будет бесконечно держать всех в мучительном ожидании? Но оказалось, что это  вполне возможно. Должность оставалась вакантной более полутора лет. Всё это время Эссекс не терял присутствия духа. Он писал письма, обращаясь ко всем, даже к Роберту Сесилу.
 
С другой стороны, по мнению старой леди Бэкон, которая кипела от негодования в своем поместье, «граф все только портил своим буйным нравом». И считала, что королева недооценивает Фрэнсиса из чистого упрямства. Возможно, так оно и было, но кто мог предсказать, как правильно убедить Елизавету? Не раз казалось, что она вот-вот согласится с мнением своего фаворита.

Некто Фулк Гревилл был у нее на аудиенции, и когда он воспользовался возможностью замолвить словечко за своего друга, она была «чрезвычайно любезна». «Да, — сказала ее величество, — он будто бы объезжается понемногу». Странно звучало это словечко, скорее уместное в разговоре про норовистую лошадку.  Но Гревилл, тронутый благосклонностью королевы, почти не сомневался, что все будет хорошо. «Ставлю 100 фунтов против 50, — писал он Фрэнсису, — что ты станешь ее поверенным».

Сам Фрэнсис был на грани нервного срыва. Длительное напряжение оказалось непосильным для его чувствительной натуры, и по мере того, как месяцы шли, а решение не приходило, он все больше впадал в отчаяние. Брат и матушка одинаково тревожились за него, но выражали свое беспокойство по-разному. Энтони пытался заглушить  чувства в море писем, а старая леди Бэкон давала волю приступам беспричинной ярости, которые отравляли жизнь всем, кто ее окружал.

Так, слуга Энтони, гостивший в Горэмбери, прислал своему хозяину печальную историю о борзой суке. Он доставил ее в поместье, и едва Миледи ее завидели, они послали ему сказать, что, мол, надо ее удавить. Слуга тянул время, но они все приступались, что, мол, покуда он ее не уберет, они спать спокойно не будут, вот он ее и удавил. Результат оказался неожиданным. Они страсть как серчали, говорили, что будто, мол, он ума лишился, велели ворочаться к своему хозяину, из него и пусть делает дурака, а они, мол, над собой такого не дозволят… И с той поры Миледи с ним не говорят, а он уж как не поноравливал. Да только теперь им никто не угодит. Хотя потом он прибавляет: « А сука-то совсем дрянь собака была, а так нешто бы я ее удавил».

В минуты спокойствия вдова пыталась отвлечь себя и своих сыновей от мирских забот. «Мне жаль, — писала она Энтони, — что твой брат втайне скорбит, это вредит его здоровью. Все говорят, что он выглядит худым и бледным. Пусть лучше бы он взоры обратил к Господу и в благих трудах и чтении время препровождал».

Но Фрэнсис предпочёл обратить взоры в другом направлении.  Он послал королеве богатое украшение, но та отказалась от него, хотя и любезно. Он довел до сведения  ее Величества, что подумывает о поездке за границу, и она весьма резко запретила этот проект. Его нервы, взвинченные до предела, в конце концов довели его до грубых и даже откровенно глупых поступков.
 
Он направил гневное письмо Лорду-Хранителю печати Пакерингу, подозревая его в предательстве; он нападал на своего кузена Роберта в стиле, скорее приличествующем разъяренной кошке.  "Смею вас уверить, сэр, что один мой друг, не предубежденный против Вашей Милости, сказал мне с уверенностью, что Ваша Милость  куплены мистером Ковентри за две тысячи золотых. ... Также известно, что вы втайне действовали мне во вред..."

Назначение все еще висело в воздухе, и вот что удивительно: опрометчивому и импульсивному Эссексу приходилось с помощью льстивых речей и дипломатических объяснений улаживать те неприятности, на которые нарывался  мудрый и проницательный Бэкон.

В октябре 1595 года мистер Флеминг был назначен на должность. Долгая борьба, длившаяся два с половиной года, подошла к концу. Эссекс потерпел неудачу — двойную неудачу — там, где, казалось бы, потерпеть неудачу было невозможно. Это нанесло серьезный удар по его престижу, но он, рыцарь без страха и упрека,  В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ ОН ДУМАЛ О ДРУГЕ, которого вселил в него надеждой и которому, возможно, навредил из-за излишней самоуверенности или недальновидности.

Как только стало известно о назначении, он нанес визит Фрэнсису Бэкону. «Милый Бэкон, королева отказала мне в моем ходатайстве и назначила другого. Я знаю, что вы не имеете к этому никакого отношения, но вам не повезло, потому что вы выбрали меня своим покровителем и опорой. Вы зря тратили свое время и расстраивали душевные силы. Я умру, если не сделаю хоть что-то для вашего благополучия. Вы ведь не откажетесь принять в дар участок земли, который я вам подарю». Бэкон сначала возражал, но вскоре согласился, и граф ПОДАРИЛ ЕМУ УЧАСТОК, который тот впоследствии продал за 1800 фунтов.

Возможно, в целом Бэкон  все же удачно вышел из этой ситуации, ведь могло быть намного  хуже. КАПРИЗНОГО КОРОЛЕВСКОГО ЩЕЛЧКА довольно было, чтобы чья-нибудь судьба соскочила с шумной карусели событий и разбилась бы вдребезги.  Гул придворной лести и высокой политики прикрывал продажность и грубость нравов и скрежет зубовный.  Блажен, кого миновала участь некого мистера Бута, и вот какова была его история.

Бедняга внезапно узнал, что Канцлерский суд приговорил его к крупному штрафу, тюремному заключению и отрезанию ушей. Никто не верил, что он заслужил ТАКОЙ ПРИГОВОР, но нашлись люди, которые решили извлечь из этого выгоду, и в переписке мы находим отголоски этой мелкой, грязной и нелепой интриги.
К фрейлине королевы  обратились друзья мистера Бута и предложили ей 100 фунтов за то, чтобы она помогла ему избежать наказания. Она немедленно отправилась к королеве, которая была сама любезность. Однако, как объяснила Ее Величество, она уже пообещала штраф мистера Бута главному конюшему — «очень старому слуге», — так что с этим ничего нельзя поделать. 
Но потом вдруг решила: если можно извлечь пользу из этого дела,  она освободит его. «Что же касается его ушей…»  — здесь она только пожала плечами. Начался нелепый торг, так что в конце концов сошлись на 150 фунтах, однако судьба ушей мистера Бута так и осталась неразгаданной для потомков.

ПРАВИЛА ДЛЯ ФАВОРИТА

В мае 1587 года двадцатилетний Роберт Деверё 2-й граф Эссекс был представлен ко двору.  Красота очаровательного юноши, открытый мальчишеский характер, слова и взоры обожания пленили королеву — так НОВАЯ ЗВЕЗДА стремительно взошла на небосклон и затмила все остальные.  Но стать фаворитом ее не значит оставаться им всегда. 

И вот 1596 год, взятие Кадиса, успешная совместная англо-голландская военная операция против Испании, в которой Эссекс командовал сухопутными войсками. Оттуда он воротился, показав чудеса доблести, покрытый славой. Ненавистному врагу нанесли сокрушительный удар, и честь победы народ приписывал молодому графу — такому благородному, отважному, возвышенному. Трудно было тогда вообразить, что бы могло помешать графу Эссексу стать в будущем истинным правителем Англии. Он получил решающее слово за столом в Тайном Совете, он нес свой долг службы с мужеством, уверенностью и ответственностью.

Но была одна пара глаз — и только одна, — которая смотрела на это великолепное зрелище, не мигая. Холодный, как у змеи, взгляд Фрэнсиса Бэкона, не замечавший внешнего великолепия, проникал в самую суть положения его покровителя и не видел в нём ничего, кроме сомнений и опасности. С необычайной смелостью и глубокой мудростью он выбрал именно этот момент — казалось бы, пик карьеры Эссекса, — чтобы высказать свое мнение, предостерегая и увещевая. В длинном письме он объяснял графу трудности его положения, опасности, которые подстерегали его в будущем, и способы их избежать.

Каким граф выглядит в глазах Елизаветы? Он пользуется ее благосклонностью, но не терпит, чтобы им управляли. Он популярен в народе и при этом близок к военным.
Может ли быть образ более опасный, чем тот, который сложился в ее уме? Поэтому крайне важно, чтобы всё поведение Эссекса было направлено на то, чтобы развеять эти подозрения.

Нужно  приложить все усилия, чтобы она не считала его упрямым и неуправляемым; он должен при любой возможности говорить с королевой о том, что популярность и стремление угодить народу — это плохо; и прежде всего он должен  полностью избегать любых проявлений «военной зависимости». «В этом отношении, — писал Бэкон, — я не перестаю удивляться поведению вашей светлости... ведь Её Величество любит мир».  Бэкон ясно понимал, что Эссекс не создан для того, чтобы быть генералом. Кадис, без сомнения, был взят удачно, но он не доверял этим военным вылазкам.

Пусть он сосредоточится на работе в Тайном совете; там он сможет контролировать военные вопросы, не вмешиваясь в них напрямую; а если он хочет получить новую должность, пусть выберет ту, которая сейчас вакантна и носит сугубо гражданский характер: пусть попросит королеву назначить его Лордом-Хранителем Малой печати.

Лучшего и более уместного совета нельзя было и придумать. Если бы Эссекс последовал ему, его история могла бы сложиться совсем иначе. Но Бэкон был силен во всем, кроме психологии, и те шаги, которые он советовал предпринять Эссексу,  совершенно не соответствовали темпераменту графа. Бэкон хотел, чтобы его покровитель вел себя РАСЧЕТЛИВО, как Макиавелли, что было свойственно ему самому.

Он советовал прибегать к изощренной лести и притворству. Можно, например, притвориться, что он едет посмотреть  свое поместье в Уэльсе, но, по просьбе королевы, отказаться от поездки. Нельзя пренебрегать ничем, даже привычками, одеждой, манерами одеваться, жестами. Что касается репутации в народе, то это  само по себе хорошо, но с этим нужно обращаться осторожно.

Но мог ли Эссекс, с его искренностью и пылкостью, свернуть на эту кривую дорожку? Все знали — все, кроме Бэкона, что граф был неспособен притворяться. «Он ничего не может скрыть, — говорили пр него. — Его любовь и ненависть написаны у него на лбу».

Сиюминутная игра в мелочную хитрость? Одежда, манера держаться? Напрасно было надеяться, что Эссекс когда-нибудь обращал внимание на эти мелочи!  Он вечно куда-то спешил или витал в облаках, а когда сидел за столом, не замечал, что ест и пьет. Чтобы сэкономить время, одевался в окружении толпы друзей и поклонников, предоставляя, по словам Генри Уоттона, «свои ноги, руки и грудь обычным слугам, которые застегивали на нем одежду, голову и лицо — своему цирюльнику, глаза — письмам, а уши — просителям», — так вот, одетый бог весть во что, наспех накинув плащ, он выходил из дома и, странной стремительной походкой, вытянув голову вперед, направлялся к королеве.

ПОЩЕЧИНА — ФАВОРИТУ,  МЕЧ — КОРОЛЕВЕ

События развивались в точности по негативному сценарию Бэкона. Когда Эссекса звала к себе королева, он следовал к ней. Привязанность, восхищение, раздражение, насмешка — все эти чувства, как ему казалось, возникали одновременно. Трудно было не поддаться обаянию ее ума. Какие повороты, какие новые перспективы! И вдруг повороты стали резкими, непредсказуемыми.  Путь был ясен как день, но она упорно сворачивала в сторону. Она была нелепой, упрямой старухой, которая колебалась только тогда, когда нужно было проявить твёрдость, и была сильна лишь в своём своенравии. А ведь он, в конце концов, был мужчиной, наделённым мужской проницательностью и решительностью; он мог бы вести её за собой, но судьба поменяла их ролями, и прирождённый хозяин стал слугой.

Между тем Испания, как и прежде, маячила на горизонте; она не была разгромлена в Кадисе;  Поговаривали о новой экспедиции. Фрэнсис Бэкон мог говорить что угодно, но если такая экспедиция состоится, как «благородный пэр» сможет остаться в стороне? Неужели оставить все волнения и триумфы на откуп Уолтеру Рэли? Остаться с горбатым секретарем и писать бумаги за столом!  Новости о новом походе начали просачиваться в прессу, и Фрэнсис Бэкон забеспокоился. Он понимал, что события покажут, прислушаются ли к его советам: развязка была близка.

Поход все же состоялся, но был неудачным — страшный шторм разметал английские корабли. Эссекс, который командовал походом, вернулся ни с чем. Елизавета приняла его холодно, и он затворился в своем доме на восточной окраине Лондона. Да только жизнь без него как-то сразу потускнела. И опять она зовет его и даже награждает должностью Лорда-Маршала.

Но когда возник вопрос о назначении Лорда-Наместника в Ирландию, совершилось  немыслимое.  Эссекс предложил своего кандидата, королева и слышать об этом не хотела. Все  членв Совета были раздражены, голоса звучали все громче, но в конце концов королева решительно заявила о своем окончательном решении.  Эссекс, охваченный раздражением, с презрением повернул  ей спину. Она тут же отвесила ему оплеуху. «Иди к черту!» — крикнула она, вспыхнув от гнева. И тут случилось невозможное. Молодой безумец окончательно вышел из себя и схватился за эфес шпаги: "С оскорблением вашим, — бросил он в лицо своей владычице, — я не намерен мириться. Я бы и от руки вашего батюшки такого не снес!". Ноттингем оборвал его, оттеснил от королевы, а она не шелохнулась.

"ОПЫТЫ" БЭКОНА. ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
 
Но еще раньше этих событий, в январе 1597 года,  в свет вышел небольшой ТОМИК — один из самых примечательных из когда-либо изданных. Из шестидесяти страниц первые двадцать пять занимали десять миниатюрных «эссеи» — это слово было новым для английского языка, — в которых  были выражены мысли непревзойденного наблюдателя. Размышления касались обычев мира сего, и особенно дворцовых обычаев, из которых можно сделать выводы и о характере самого автора.

Так, в эссе о распрях Бэкон  пишет: «Людям посредственным одной из сторон держаться должно, тогда как мужу великому и силой наделенному  следует оставаться независимым.  Однако и новичок умно поступит, когда одной стороны придерживаясь, с другой, елико возможно, согласия будет искать. Книга была посвящена его "дорогому брату"; но что мог подумать об этом изречении Энтони, с его инстинктивной склонностью к бескомпромиссной преданности?

Но как бы то ни было, Фрэнсис ничего не мог с собой поделать: в конечном счете он должен был руководствоваться не мнением брата, а своими представлениями о фактах. Отношения между королевой и графом Эссексом становились все более напряженными. Бэкон уже не сомневался в том, к чему все это приведет, и он принял решение. Он был новичком — и поэтому написал Бёрли письмо, в котором с глубоким почтением и смирением  заверял дядюшку в своей преданности.   Ответ Бёрли нам неизвестен, но, надо думать, что он не отверг эти предложения и подтекст тоже  не оставил без внимания.

ШАХМАТНАЯ ПАРТИЯ РОБЕРТА СЕСИЛА. НАЧАЛО ИГРЫ

Запутанная политика того времени всех держала в напряжении. Угроза вторжения со стороны Испании оставалась реальной и после разгрома Непобедимой Армады в 1588 году, а Мадрид продолжал финансировать заговоры и поддерживать католические силы в Европе. Франция, охваченная религиозными войнами, служила для испанцев удобным рычагом давления, а голландское восстание, хоть и сковывало часть испанских сил, не снимало риска новой большой экспедиции. Параллельно Англия была вынуждена подавлять восстание в Ирландии, распыляя войска и финансы, из-за чего любое внешнеполитическое решение приходилось принимать с оглядкой на ограниченные ресурсы и хрупкий внутренний баланс.

Примирение между графом и королевой все же произошло, когда обстановка в Ирландии опять обострилась. Эссекс предложил свои услуги, и они были приняты. Казалось, что прошлое забыто, будто и не было ссоры. Теперь даже Фрэнсис Бэкон не мог разобраться  тонкости этих отношений. Как знать, возможно, после смерти старшего Сесила звезда графа вновь всходила?

А между тем  в лицо ему дышала пугающая БЕДНОСТЬ. Он залезал в долги — занимал у своего брата, у матери, у других; наконец, в один прекрасный день, когда он возвращался из Тауэра после допроса заключенных, его арестовали за долги. Однако Роберт Сесил и Лорд Большой Печати Эджертон, к которым он  обратился за помощью, сумели его вызолить.

Да, Секретарь был нужный человек, но граф тоже мог пригодиться. Почти год он избегал его, но теперь, когда Эссекс вернулся ко двору, было бы неплохо написать  ему что-либо изысканное: "То, что ваша светлость, пребывает в statu quo primo, никого не радует больше, чем меня".

Но и Сесил не хуже кузена знал слабые места дерзостной души графа, его способности вдруг переходить от притворства к искренности, знал, как завораживают того оружие, битва. Угадал ли он поворотный момент или сам незаметно ПОДТАЛКИВАЛ колесо истории, но своему доверенному лицу он тогда сообщал: "Называют лорда Маунтджоя, но скажу вам по секрету, не как Секретарь, а как друг, что, полагаю, представлять в Ирландии королевство наше достанется графу Эссексу".

Так и случилось. Разумеется, история повторилась, и начались привычные трудности и разочарования.  Елизавета придиралась к каждой мелочи, меняла состав и характер вооружения и яростно спорила о полномочиях, которыми должен был быть наделен новый лорд-наместник.  По мере того как недели проходили в ожесточенных пререканиях, Эссекс постепенно впадал в уныние.  Возможно, он поступил неразумно; его одолевали сожаления; будущее казалось мрачным и неопределенным; что его ждет? 

«Я отправляюсь в Ирландию, — писал он молодому графу Саутгемптону, который стал его преданным учеником, — королева решила, Совет постановил это бесповоротно,  и я связан своей репутацией. Если Ирландия будет потеряна, то меня обвинят в этом, потому что видел, как разгорался огонь и не потушил его. Жалкий успех не будет оправдан, а великий вызовет зависть. Но мне кажется, что лучше командовать армиями, чем настроениями в обществе. Это очень личные проблемы, но я не могу утаить их от вашей светлости».

С изумлением и любопытством НАБЛЮДАЛ Бэкон за ирландским назначением. Неужели сумасброд с открытыми глазами сунулся в эдакую западню?

ИРЛАНДСКАЯ КАМПАНИЯ

Ирландия была для Елизаветы «тяжёлым активом». Королева смотрела на остров прежде всего как на потенциальный плацдарм для испанцев при  нападении на Англию. Поэтому не контролировать его она не могла — но и вкладывать туда много ресурсов тоже не хотела. Ирландская война получалась долгой, дорогой и давала мало зримых результатов, поэтому воспринималась как «чёрная дыра» для казны.

Интересно то, что англичане, претендуя на власть в Ирландии, в реальности освоили небольшое количество земли. Была территория The Pale — буквально «ограда», «укреплённая зона». Это в основном восточное побережье вокруг столицы Дублина. Здесь действовали английские законы, селились английские поселенцы, отсюда шло управление. А вот за границами Пэйла картина была иной. Там власть держали местные гэльские вожди и кланы, которые руководствовались собственными традициями. И там не было достаточно гарнизонов, чтобы навязывать свои правила местному населению. 

Большая армия Эссекса оказалась слабой подготовленной. Войска собирали в огромной спешке: Елизавета хотела закрыть ирландский вопрос до того, как испанцы снова начнут крупные операции. В итоге полки формировали из кого попало, в том числе туда попадали плохо обученные рекруты. Доспехи и оружие были разнородными, часть снаряжения — из старых арсеналов. Не хватало пороха, пуль и даже пик. Пятнадцать сотен лошадей — это проде бы много, но качество конницы было низким: не хватало обученных всадников, лошадей часто брали без учёта выносливости для ирландских дорог и болот.

Был у него и небольшой флот: пять военных кораблей, а также вспомогательные суда (так называемые fly-boats). План предусматривал высадку в заливе Лох-Фойл на севере Ирландии — это было ключевой идеей, чтобы создать плацдарм в тылу повстанцев и тем самым переломить ход войны.
Но в реальности корабли не смогли выполнить эту задачу. По разным причинам (возможно, из-за сложностей с координацией, погодных условий или того, что фокус сухопутных операций сместился южнее) эскадру фактически ограничили южными водами. В итоге она не сыграла заметной роли в северной кампании, хотя использовалась в транспортных целях.

Снабжение зависело от морских перевозок и местных поставок, а Ирландия была разорена войной. Эссекс быстро столкнулся с тем, что провиант не подвозили, а местное население либо бежало, либо прятало запасы. Но от него требовали «скорой и триумфальной» победы. Был вечный страх перед испанцами, да и вести затяжную войну просто не было финансовых возможностей.   

И почти сразу ж начался настоящий логистический коллапс: армия столкнулась с отсутствием самого необходимого. В королевских складах практически не оказалось запасов продовольствия, боеприпасов было  примерно на три дня. Ирландские повстанцы активно нарушали коммуникации, лишая войска возможности стабильно пополнять ресурсы. 
 
ТРИУМФ ЗА СЕЗОН? МОЖНО ЛИ БЫЛО РАССЧИТЫВАТЬ НА ЭТО

В исторической литературе ВСЕ НЕУДАЧИ ирландской кампании обычно относят к Эссексу — он такой общепринятый отрицательный герой. Но это вряд ли соответствует действительности, так как от него требовали НЕВОЗМОЖНОГО.   

Елизавета смотрела на Ирландию как на дорогостоящую дыру в бюджете. Война тянулась с 1594 года, казна не выдерживала, а парламент неохотно давал деньги. Поэтому её логика была такой: не затяжная кампания, а быстрый разгром. Ей нужно было сильным ударом разбить Хью О’Нила (Тирона) и тем самым показать, что власть крепка. И это при минимуме новых трат, без масштабных новых наборов и дорогих осад. То есть установка на «триумф за сезон» — это не амбиции Эссекса, а королевский заказ. Он просто оказался тем, кто должен был этот заказ исполнить.

Но генеральное сражение в Ирландии было почти невозможно.  Тирон и его союзники сознательно избегали открытого столкновения. Их сила была в мобильности, засадах, ударах по коммуникациям и уходе в труднодоступные районы.
Местность работала против англичан. Горы, болота, узкие перевалы (как в Керлью) позволяли небольшой группе повстанцев остановить большую армию. Но англичане  не были готовы к такой войне. Их армия строилась под линейные сражения и осады, а не под партизанскую тактику. Поэтому требование «разбить Тирона в генеральном сражении» было не просто трудным — оно  противоречило самой природе конфликта.

А как впоследствии РЕШИЛ ЭТУ ПРОБЛЕМУ новый лорд-наместник Маунтджой? Ему понадобилось  четыре года, чтобы изменить ситуацию в Ирландии. Перелом в Девятилетней войне (1594–1603) наступил далеко не сразу.

Это была не одна битва, а слом системы снабжения повстанцев. Маунтджой сделал ставку на тактику «выжженной земли»: его отряды целенаправленно уничтожали посевы, скот и запасы в районах, лояльных О’Нилу. Это не даёт мгновенного результата: голод и истощение наступают постепенно. Чтобы эта стратегия сработала, нужны месяцы систематических рейдов.
Также нужно было заново выстроить логистику и гарнизоны. Маунтджой сначала восстанавливал контроль над Пейлом (центром английской власти вокруг Дублина), усиливал крепости и только потом начинал дальние операции. На это уходили месяцы. Но, в отличие от Эссекса, он мог рассчитывать на более стабильную координацию с Лондоном и на регулярные подкрепления.

ПОЧЕМУ ЭССЕКС СИДИТ В ДУБЛИНЕ И НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЕТ

Елизавета жадно ждала депеши о разгроме Тирона, и уже не скрывала своего недовольства. Она давала Лорду-Наместнику тысячу фунтов ежедневно, чтобы он наступал, а где результаты? Она повелевала сейчас же идти на Ольстер. Пришел ответ, что армия истощена, и она послала подкрепление, но расходы бесили ее, а мрачные раздумья одолевали. Вот зачем ему потребовалось посвящать в рыцари кого ни попадя. Написала Эссексу, чтобы не уходил из Ирландии по своему усмотрению, как раньше было дозволено, а немедленно атаковал Тирона.

В конце концов она совсем потеряла покой. Однажды встретив в Нонсаче Фрэнсиса Бэкона, отвела его в сторону. Она знала его как умного человека, друга Эссекса, и спросила, что он ДУМАЕТ о положении дел в Ирландии и — она бросила на него проницательный взгляд — о действиях Лорда-Наместника.

Для Бэкона это был ВОЛНУЮЩИЙ МОМЕНТ. Оказанная ему честь была столь велика и неожиданна — он словно воспарил. Он в сущности по должности никто, и вдруг с ним советовались в столь доверительной форме.  Он знал все сплетни и предполагал, что, по мнению королевы, Эссекс действовал не только опрометчиво и необдуманно, но и дерзновенно и не без тайных умыслов. И он дал королеве удивительно прозорливый ОТВЕТ.

Государыня, — отвечал он, — если бы милорд Эссекс, как милорд Лестер, по-прежнему находился рядом с вами, украшая ваше общество и двор в глазах ваших подданных и иностранных послов, то он был бы на своём месте. Но вы дали ему в руки оружие и власть, что может стать искушением для высказывания вам непокорства. И если бы вы послали за ним и оказали ему почести здесь, рядом с вами, то, на мой взгляд, это было бы наилучшим выходом». Она поблагодарила его и пошла дальше.

Вот как обстояли дела! Оружие и власть, искушение, непокорство!  Ее подозрения  разгорелись с новой силой. Вскоре после этого из Ирландии прибыл Генри Кафф с письмами и посланиями для королевы от Лорда-Наместника. То, что он рассказал, отнюдь не успокоило её. Армия, ослабленная болезнями и дезертирством, находилась в неудовлетворительном состоянии; плохая погода затрудняла передвижение, а Дублинский совет в очередной раз решительно высказался против нападения на Ольстер. 

Елизавета написала резкое письмо в котором просила сообщить ей, что что он собирается делать дальше. Почему нет никаких результатов? Если  армия ослабла из-за болезней, то по какой причине ничего не предпринято было раньше? Если дело в приближении зимы, то почему были упущены летние месяцы — июль и август? И нет ли у него намерений войну вовсе не кончить?

Тем временем в Дублине стремительно приближался момент для принятия окончательного решения. Скоро зима, и если он собирается сражаться, то нужно это делать немедленно. Тут ему принесли письма из Англии. В них сообщалось, что Роберт Сесил  назначен на прибыльную должность, на которую рассчитывал сам Эссекс, — управляющего королевскими поместьями. Все остальные чувства уступили место ярости. Эссекс бросился к Блаунту и Саутгемптону. Он принял решение, он не пойдет в Ольстер, а отправится в Англию во главе  армии, чтобы утвердить свою власть, сместить Сесила и его приспешников и сделать так, чтобы королева впредь поступала так, как должно и как он того желает.

Эти отчаянные слова были произнесены, но на этом все закончилось. Сэр Кристофер заметил, что было бы разумнее отправиться в путь с отрядом из нескольких сотен проверенных соратников и устроить переворот в Нонсаче. Но нет! Эссекс внезапно передумал и решил выполнить приказ королевы и напасть на Тирона в Ольстере.

Через несколько дней он подошел к его армии, но Тирон отказался принять сражение, несмотря на свое численное превосходство. Он предложил переговоры и перемирие на шесть недель, которое продолжалось бы по шесть недель до Первого мая и не нарушалось без предупреждения за две недели. Эссекс снова согласился. Все было кончено. Кампания завершена.

Жалкий итог! Великий поход, доблестный военачальник, столько трудов и надежд — и все кончилось унижением и обычной двусмысленной победой Тирона. К нему возвращалось настроение отчаянной решимости, он должен увидеться с королевой! Но кем он предстанет перед ней, жалким просителем или гордым властелином? Ах, будь что будет! Он знал только, что больше не может оставаться в Ирландии.

КТО ПОВЕРНЕТ КОЛЕСО ИСТОРИИ

В воображении все еще витал предложенный Кристофером Блаунтом переворот, и собрав верных, в сопровождении немалого количества офицеров, Эссекс 24 сентября ступил в Дублине на корабль. Рано утром 28 сентября конный отряд уже входил в Лондон.

Двор все еще находился в Нонсаче, в графстве Суррей, примерно в десяти милях к югу; между ними протекала река, и, если бы было принято решение о НАПАДЕНИИ, кавалькаде пришлось бы проехать через Сити и пересечь Темзу по Лондонскому мосту.
Но к тому времени мысль о преднамеренном насилии стала казаться нереальной и уступила место всепоглощающему желанию как можно скорее оказаться рядом с королевой. Быстрее всего было переправиться на пароме из Вестминстера в Ламбет, и Эссекс, оставив большую часть своих людей в Лондоне, переправился через реку на пароме с шестью избранными друзьями.

В Ламбете уставшие господа схватили первых попавшихся  лошадей и продолжили путь верхами. Вскоре их обогнал лорд Грей Уилтон, сторонник Сесила, который в то утро направлялся ко двору на куда боле бодром скакуне. Сэр Томас Джерард припустил ему в обгон.
- Милорд, прошу вас, переговорите с графом.
- Но меня ждет дело при дворе.
- В таком случае благоволите пропустить лорда Эссекса вперед, дабы он мог сообщить о своем  возвращении.
- Милорд этого  хочет? - осведомился Грей
- Не думаю, что он хотя бы в чем-то рассчитывает на вас.
— Тогда я спешу, — отвечал лорд Грей и еще пуще пришпорил коня.

Когда Джерард рассказал  это друзьям, сэр Кристофер Сент-Лоуренс, громко выругавшись, обещал догнать и прикончить Грея, а потом уж и Сесила. На мгновение в воздухе повисла угроза быстрого, страшного и безвозвратного решения. Но Эссекс пресек ее: это было бы просто убийством, а он должен честно заглянуть в глаза судьбе.

Едва примчавшись в Нонсач, лорд Грей прямиком отправился к Сесилу с ошеломляющей новостью. Секретарь сохранял спокойствие.  Он ничего не предпринял, не послал доложить  о случившемся королеве, которая была занята утренним туалетом, — он даже не шелохнулся, а  спокойно ждал в своём кресле.

Через четверть часа — было десять  — в воротах появился граф. Не колеблясь ни мгновения, он поспешил вперёд, взбежал по лестнице и — о, он прекрасно знал дорогу! — в приёмную, а оттуда — в личные покои королевы. Он был весь в грязи после долгого пути, в походном плаще и в ботфортах, он все это забыл, когда рывком распахнул перед собой дверь.  Там, совсем рядом с ним, среди своих фрейлин стояла Елизавета, в шлафоре , без парика, без макияжа, и глаза ее выскакивали из орбит.

Изумление, восхищение — таковы были  первые чувства, но затем ее охватил страх.  Что значит это неожиданное, это запретное возвращение и внезапное вторжение? Сколько людей он привел с собой из Ирландии и где они сейчас? Вдруг в эту самую минуту она уже в его руках?  Не имея ни малейшего представления о том, что происходит, она  прибегла к притворству, которое было ее второй натурой

Невольно наслаждаясь его присутствием, безотчетно любуясь его жестами,  голосом и речью, улыбаясь, она слушала, как он извиняется и рассказывает свою историю. Очень скоро она поняла, что непосредственная опасность ей не грозит. Смеясь, попросила его умыться, пока она закончит свой туалет; он послушался, вернулся, и они проговорили еще полтора часа. Он спустился к ужину в приподнятом настроении, флиртовал с дамами и благодарил Бога за то, что после стольких бурь он оказался наконец в родной гавани.

МЕСТЬ КОРОЛЕВЫ

Затишье продолжалось недолго; после обеда он снова встретился с королевой и его будто обдало крепчающим холодным ветерком. Она навела справки, оценила ситуацию. Она задавала неприятные вопросы и в конце концов заявила, что он должен объясниться с Советом. Совет собрался и, выслушав графа,  объявил перерыв с неопределенной вежливостью. Возможно, все было хорошо — так почти казалось. Но в одиннадцать часов вечера граф получил предписание от ее величества; ему было приказано оставаться в своих покоях.

Все были озадачены, и ходили самые невероятные слухи. Поначалу предполагалось, что Эссекс одержал полную победу и вернул расположение Елизаветы.  Чуть позже известие о недовольстве королевы вызвало сомнения. Разве с графом, который, в конце концов, всего лишь наломал дров в Ирландии, как и многие до него, может случиться что-то серьезное?

Тем временем королева продолжала осуществлять свой план. Поскольку не поступало никаких известий о каких-либо подозрительных передвижениях в Лондоне, она решила, что может предпринять следующий шаг. Она передала Эссекса под опеку лорда—хранителя печати Эджертона, в чью резиденцию — Йорк-хаус на Стрэнде - он был немедленно перевезен. Все по-прежнему оставалось спокойным, и Елизавета была довольна: Эссекс теперь был полностью в ее власти. Она могла на досуге решить, что с ним делать.

Все последующие события вызывают СТРАННОЕ ЧУВСТВО. Действительно, в чем была вина Эссекса? Да, военная кампания оказалась неудачной, а армия плохо подготовленной. Поэтому он заключил временный мир, который был необходим, а потом военные действия можно продолжить. Из Ирландии уехал, чтобы лично рассказать королеве о состоянии армии, о трудностях похода и получить дальнейшие указания.

Истина была в другом — в непослушании и непокорстве. К тому же Эссекса любил народ, это очевидно, и в этом плане он становился опасен. Он всегда был дерзок и привык настаивать на своем. Она чувствовала его недовольство, эти вечные споры с ней. Возможно, у него есть сочувствующие — те, что поехали за ним в Ирландию и вернулись потом.

И в это время из Ирландии вернулся ее крестник Джон Харрингтон, поэт и переводчик Ариосто —  тоже, между прочим, посвященный в рыцари Эссексом. Совесть его  была не вполне чиста. После заключения мира ему захотелось навестить Тирона, и он, возможно, вел себя с этим вероломным графом слишком дружелюбно и фамильярно. Он вытащил томик своего  Ариосто, зачитал вслух любимые пассажи и подарил книгу старшим сыновьям Тирона — двум детям "с добрым нравом, одетым в английские бархатные костюмчики", и в конце концов сел за веселый обед с мятежниками. Теперь же он отправлялся ко двору в сильном волнении, и не зря. 

Едва он опустился перед ней на колени, как она шагнула к нему, схватила за кушак и, тряся, воскликнула:
— Господом клянусь! Нет, я не королева! Ослушник выше меня! Кто велел ему  так скоро ворочаться? За тем ли я его спосылала?

Пока перепуганный поэт, запинаясь, пытался что-то ответить, она в ярости отвернулась от него и принялась расхаживать взад-вперед. Ее гнев не знал удержу, и в пылу брани она, казалось, совсем забыла, что перед ней ее несчастный крестник, а вовсе не сам Лорд-Наместник.
— ГОсподом клянусь! — закричала  она снова. — Все вы презренные негодяи, а Эссекс из всех худший!»

Наконец она немного успокоилась, стала задавать вопросы, позабавилась его шуточками и историями и за милые интимности с Тироном пенять не стала.
Затем, внезапно изменившись в лице, велела ему идти домой. Он не заставил себя долго упрашивать и пустился вскачь в свой Сомерсет, как будто за ним гнались по пятам  все ирландские мятежники.

ФРЭНСИС БЭКОН ДЕЛАЕТ ВЫБОР. ОПАСНАЯ ПРОФЕССИЯ

Автор «Метаморфоз Аякса» был не самым подходящим наперсником для королевы, и нужного собеседника она нашла во Фрэнсисе Бэконе. Она вернулась к разговору о графе, и началась череда странных ДИАЛОГОВ, когда на протяжении многих месяцев в доверительной обстановке судьба Эссекса становилась предметом обсуждения этих двух  неординарных умов. Елизавета (как обычно) не знала, как поступить в сложившейся ситуации: прощение или наказание? И если последнее, то какое?

И здесь Бэкон был в своей стихии. Он чувствовал, что может с лёгкостью разобраться в окружавших его хитросплетениях. Найти баланс между личными обязательствами и общественным долгом, между чувствами государственного деятеля и друга, между честью и честолюбием — другим людям такие задачи могли бы показаться трудными, если не неразрешимыми, но Бэкона они не пугали: его интеллект был способен И на большее. Разговаривая с Елизаветой, он обыгрывал эту сложную тему с виртуозным мастерством.

Он уже давно решил, что Эссекс в политике человек "пропащий". Нужно было завоевать расположение Роберта Сесила, и вот теперь ему представилась ниспосланная небесами возможность (упускать которую было бы безумием) добиться чего-то еще более важного — доверия королевы.

Бэкон рассуждал так. Эссекс был человеком, склонным к интригам, поэтому его деятельность представляла опасность для государства. Он  был просто обязан донести до королевы, что ситуация крайне серьезная. И не колеблясь, он начал плести ПАУТИНУ своих хитроумных замыслов. Он ни в чем не сомневался! И когда несколько лет спустя, под давлением общественного осуждения, он написал ОТЧЕТ о своих действиях, ему по-прежнему казалось, что для оправдания достаточно просто рассказать о том, как он поступал на самом деле.

Елизавета хотела предать бывшего фаворита суду, но каким образом? Она настаивала на  Звездной палате, но Бэкон возражал. Он говорил, что это опасная затея; будет трудно представить убедительные доказательства вины графа, а его популярность настолько велика, что суровое наказание при недостатке улик может привести к самым серьезным последствиям. Она сердито посмотрела на него, ей не понравилось это суждение, но все же отказалась от идеи публичного судебного разбирательства.

А популярность графа в самом деле не вызывала сомнений. Она даже возросла после его осуждения и потом болезни, и когда поползли слухи, что он при смерти, общественное негодование вырвалось наружу. Были тайно напечатаны и распространены памфлеты в защиту графа и с нападками на его врагов. В конце концов даже белые стены дворца покрылись оскорбительными НАДПИСЯМИ. Бэкон подвергся особой критике: его называли ПРЕДАТЕЛЕМ, который настраивает королеву против своего благодетеля. Ему угрожали — так он заявил — убийством! Это было неприятно, но из этого тоже можно было ИЗВЛЕЧЬ ПОЛЬЗУ — например, развеять сомнения в его готовности служить Секретарю. И он написал своему кузену, сообщив о своей неуклонной искренности и преданности вопреки всем опасностям. Роберт нежно улыбнулся,  выслушав эти заверения.

Между тем состоялось заседание Звездной палаты, на котором было зачитано заявление о проступках графа. Было объявлено, что он плохо руководил операциями в Ирландии, заключил позорный договор с Тироном и вернулся в Англию вопреки прямому приказу королевы. Ничего нового! И заявление Звездной палаты тоже ни к чему не привело. Шло время, а Эссекс по-прежнему оставался в заключении. Долгие месяцы она с затаенной обидой лелеяла свой гнев; она заставит его страдать за его некомпетентность, за его дерзость, за его непослушание; неужели он думает, что его чары непреодолимы?

ГОД 1600. ПРОТИВОСТОЯНИЕ СТОРОН. ЗАГОВОРЩИКИ И КОРОЛЕВА

К концу января 1600 года  королева предприняла новую попытку урегулировать ситуацию в Ирландии. Тирон сам разорвал сентябрьское перемирие и возобновил свои действия, направленные против англичан. Елизавета назначила Маунтджоя Лордом-Наместником Ирландии. Тот тщетно пытался отказаться от этой ненавистной должности, но все было бесполезно.

Перед отъездом Маунтджой советовался с Саутгемптоном и сэром Чарльзом Даверсом, еще одним преданным сторонником Эссекса. Решали, как лучше помочь заключенному графу. Было выдвинуто необычное предложение. В течение нескольких лет Эссекс поддерживал связь с Яковом I Шотландским, и сам Маунтджой во время кампании в Ирландии написал королю — неизвестно, с ведома Эссекса или без него — письмо с просьбой сделать что-нибудь для освобождения Эссекса.

Ответ Якова их не удовлетворил, и вопрос был закрыт, но теперь он был поднят вновь, причем в гораздо более решительной форме. Было хорошо известно, что главной целью политики короля Шотландии было обеспечить наследование английского престола. Маунтджой предложил отправить Якову сообщение о том, что партия Сесилов враждебно настроена к его восшествию на престол и  что его единственный шанс — это восстановление в правах Эссекса.

Если он согласится, Маунтджой сам переправился бы из Ирландии с армией в четыре или пять тысяч человек и объединенными силами смог бы затем навязать свою волю английскому правительству. Саутгемптон и Даверс одобрили этот проект, и Маунтджой действительно начал руководить Ирландией, вынашивая при этом в голове план отчаянной государственной ИЗМЕНЫ.

Но Яков осторожничал, его ответ был расплывчатым и тянущим время, и от этого плана пришлось отказаться. Но весной Саутгемптон отправился в Ирландию с письмом, где Эссекс призывал Маунтджоя осуществить свое  намерение и повести свою армию в Англию, с поддержкой Якова или без нее. Однако Маунтджой передумал.  Он больше не был прежним Чарльзом Блаунтом, который во всем следовал по стопам своего ослепительного друга. Он  нашел свое призвание и хотел добиться того, чего не удавалось никому: он усмирит Ирландию и победит Тирона.

Тем временем Елизавета, ни о чем не подозревавшая, мрачно размышляла о том, что же ей делать. Эссекса все же отправили в его собственный дом, после того как оттуда вытрясли Энтони Бэкона и всех его друзей, и поместили под такой же строгий надзор, как и раньше. Она решила создать дисциплинарный трибунал по своему усмотрению. Негодника следовало отчитать, очень сурово отчитать, заставить извиниться, немного припугнуть, а потом — отпустить.

Церемония состоялась (5 июня 1600 года) в Йорк-Хаусе и длилась одиннадцать часов без перерыва.  Королевские адвокаты один за другим поднимались, чтобы обвинить графа в преступлениях, которые, с некоторыми дополнениями, перечислялись и раньше. В частности, Бэкону было поручено обратить внимание лордов на то, что граф поступил неподобающим образом, приняв посвящение в «Истории Генриха IV» Хейворда (очень двусмысленное посвящение).  Законник Бэкон прекрасно понимал всю вздорность обвинения, но сделал то, что ему велели.  Затем было оглашено решение Суда. Эссексу объявлено, что он может вернуться в свой дом и ждать там соизволения королевы. Но только в конце августа ему была предоставлена полная свобода.

Между тем приближался критический МОМЕНТ, который должен был раскрыть истинные виды Елизаветы. Монополия на сладкие вина, которую она предоставляла ему на десять лет, закончится на Михайлов день; продлит ли она ее? Это приносило ему большой доход, и если она откажется от него, то ввергнет его в нищету.  Она колебалась целый месяц, а затем объявила, что отныне прибыль от продажи сладких вин будет поступать в казну.

Это стало страшным ударом для Эссекса: он впал в неистовство. Да еще Даверс уже сообщил ему ответ Маунтджоя, что его решение не подлежит пересмотру. Тот просил милорда набраться терпения и попытаться вернуть расположение королевы обычными способами;  пока же нужно набраться терпения и довольствоваться тем, что есть.

Терпение! Довольствоваться тем, что есть! Время для таких слов прошло! Он бушевал от ярости, и его поступки были поистине безумными. Однажды в его присутствии было сказано что-то об "условиях ее величества". Он воскликнул: "Ее условия! Ее условия такие же кривые, как и она сама!" Эти невыносимые слова дошли до Елизаветы, и она так и не оправилась от них.

Но неужели она не понимала, что движется к полнейшей катастрофе? Что, давая ему свободу и обрекая его на нищету, позоря его и в то же время оставляя невредимым, она обращалась с ним самым ОПАСНЫМ образом, какой только можно было придумать?  Охваченная невероятным оцепенением, она не замечала приближающейся гибели. \

И только Секретарь ничего не упускал из виду.  Он видел, что происходит и что за этим последует.  Он знал все о сборищах у лорда Саутгемптона. Он заметил новые лица, приехавшие из провинции, непривычные толпы развязных джентльменов в районе Стрэнда. Он чувствовал витающее в воздухе волнение и предвкушение чего-то важного и готовился к решающему моменту, когда бы он ни наступил.


ГОД 1601. НЕУДАВШИЙСЯ МЯТЕЖ (ПОД РУКОВОДСТВОМ СЕСИЛА)

Эссекс все еще поддерживал переписку с королем Шотландии и надеялся, что оттуда может прийти избавление. В начале нового (1601) года он написал Джеймсу письмо с просьбой прислать в Лондон уполномоченного, который должен был согласовать с ним общий план действий. И на этот раз Яков СОГЛАСИЛСЯ; он приказал графу де Мару отправляться в Англию, а Эссексу отправил ободряющее письмо. Письмо прибыло раньше посла, и Эссекс хранил его в маленьком черном кожаном кошельке, который носил на шее.

Взрыв неотвратимо надвигался. Приверженце графа жгли нетерпение, злость и страх.  Рождались самые дикие слухи и распространялись по городу. Секретарь якобы стакнулся с испанцами  и хочет, чтобы испанская инфанта наследовала корону.Но хуже всех был гнусный Рэли. Все знали, что этот человек не гнушался никакими средствами, не признавал никаких законов, ни человеческих, ни божеских, и поклялся — так передавали из уст в уста, — что убьет графа собственноручно, если не будет другого способа избавиться от него.

В первую неделю февраля поползли слухи, что Эссекса вот-вот отправят в Тауэр. Возможно, сам Эссекс в это верил. Он посоветовался со своими приближенными, и им показалось, что было бы опрометчиво дожидаться прибытия Мара, что пришло время действовать, пока у них еще есть возможность проявить инициативу. Но что же делать? Некоторые склонялись к тому, чтобы напасть на двор, Другие считали, что лучше всего поднять Сити в поддержку графа: заручившись поддержкой горожан, они могли бы запугать двор.

Эссекс никак не мог принять решение. Он все еще пребывал в нерешительности и, возможно, даже сейчас отложил бы оба проекта на неопределенный срок и вернулся бы в привычное состояние лихорадочного бессилия, если бы не случилось НЕЧТО, побудившее его к действию. В этом поступке проявился весь гений Сесила. Секретарь безошибочно почувствовал, что настал МОМЕНТ, когда нужно довести дело до конца.

СУББОТА, 7 ФЕВРАЛЯ 1601 ГОДА

Утром в Эссекс-Хаус прибыл гонец от королевы с требованием, чтобы граф явился на заседание Тайного совета. Этого было достаточно. Заговорщикам казалось очевидным, что это попытка схватить графа и что, если они не начнут действовать немедленно, все будет потеряно. Эссекс отказался ехать; он отправил ответное письмо, в котором сообщал, что слишком болен, чтобы встать с постели; его окружили друзья, и было решено, что завтра правлению Секретаря ПРИДЕТ КОНЕЦ.

Сама королева — кто мог быть настолько низок или безумен, чтобы усомниться в этом? — должна была остаться невредимой. Эссекс постоянно твердил об этом, но, судя по всему, среди этой опрометчивой толпы были те, кто смотрел на божественную Глориану НЕДОБРЫМ взглядом.

В тот субботний день произошел любопытный эпизод. Сэр Гилли Меррик, один из самых пламенных сторонников Эссекса, вместе с группой друзей переправился через реку к актерам в Саутварк. Он решил показать показать народу, что монарха Англии можно свергнуть, и попросил актеров разыграть в тот день пьесу «Ричард II». Актеры возражали: пьеса была старая, и они потеряют деньги на ее постановке. Но сэр Гилли настаивал; он предложил им сорок шиллингов, если они сделают так, как он хочет, и на этих условиях пьеса была поставлена.
Сэр Гилли, безусловно, лучше разбирался в истории, чем в литературе, иначе как  он мог вообразить, что зрелище трогательной гибели  бедного Шекспирова мечтателя  хоть кого подвигнет поднять руку  на столь непохожую на него владычицу.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 8 ФЕВРАЛЯ 1601 ГОДА
Как представить себе события такого далекого прошлого? Все видится в тумане через бездну времени, а также и ту предвзятую информацию, которая сохранилась с тех пор. Как известно, историю пишут победители, причем в прямом смысле. Даже в известных Анналах Кэдмена обнаруживаются более поздние дополнения, подправленные в угоду победившей власти. И мы попробуем послушать голоса истории,  не забывая внимательно относиться к их достоверности.

В воскресенье утром у Уайтхолла удвоили охрану — правительство приняло меры предосторожности. Сэр Чарльз Дейверс отправился туда на разведку и вернулся с известием, что застать двор врасплох уже не получится. Он посоветовал графу тайно покинуть Лондон, добраться до Уэльса и там поднять восстание.

Сэр Кристофер Блаунт настаивал на немедленных действиях, и его слова подкреплялись тем, что во двор Эссекс-Хауса с самого рассвета стекалось все больше вооруженных людей. К десяти часам там собралось ТРИСТА человек, когда в ворота постучали. Заднюю дверь открыли, и четыре высокопоставленных лица — Лорд Хранитель печати Эджертон, граф Вустер, сэр Уильям Ноллис и Лорд Главный Судья — вошли в зал.

По словам Эджертона, они прибыли от королевы, чтобы выяснить причину этого собрания и сказать, что, если оно вызвано каким-либо недовольством в отношении каких-либо лиц, все жалобы будут рассмотрены и правосудие восторжествует.

Шум и неразбериха были настолько велики, что разговаривать было невозможно, и Эссекс попросил величественных, но взволнованных послов подняться с ним в библиотеку. Они так и сделали, но едва успели войти в комнату, как толпа ворвалась вслед за ними. Раздались крики: "Убейте их! убейте их!"

Графа окружили его кричащие и жестикулирующие сторонники. Он попытался заговорить, но они прервали его. "Прочь, милорд, они оскорбляют вас, они предают вас, они губят вас, вы теряете время!" Он был бессилен перед ними, и, пока лорды Совета тщетно умоляли толпу сложить оружие и разойтись с миром, он обнаружил, что его оттесняют к двери.

Он велел Эджертону и остальным оставаться на месте; он крикнул, что скоро вернется и пойдет с ними к королеве. Затем он вышел из комнаты, а дверь за советниками захлопнулась. По лестнице во двор хлынула обезумевшая толпа. А потом огромные ворота распахнулись, и все выбежали на улицу. Но даже в этот последний момент они колебались. Куда же ехать? "Ко двору! Ко двору!" — кричали некоторые, и все ждали Эссекса.

Но он, внезапно преисполнившись решимости, повернул в сторону Сити.  Но для такого количества людей не было лошадей, и им пришлось идти пешком. Перед ними лежал Берег, и они поспешили вниз, размахивая оружием. Впереди всех шагала высокая черная фигура сэра Кристофера Блаунта. "Режь! Руби! — кричал он, пытаясь дикими жестами и бессвязными восклицаниями поднять Лондон на защиту графа.

Повстанцы вошли в город через Лад-гейт, но правительство опередило их. Горожанс  амвонов призывали, вооружившись, оставаться дома до дальнейших распоряжений, и они ПОВИНОВАЛИСЬ. Почему они должны были поступить иначе? Граф был их героем, но они были верноподданными королевы. Они были совершенно не готовы к этой внезапной вспышке, не могли понять ее причин, а затем до них дошла весть о том, что граф был объявлен изменником.

Это страшное слово и ужасные наказания, которые оно влекло за собой, вселили ужас в их сердца. К полудню Эссекс и его отряд были у собора Святого Павла, и никаких признаков народного волнения не наблюдалось. Он шел вперед, громко крича, что его хотят убить и что корона продана испанской инфанте. Но все было тщетно, ответа не последовало; никто не присоединился к нему.

Те, кто был на улице, стояли неподвижно и молча, в то время как озадаченные и испуганные лица выглядывали на него из дверей и окон по обе стороны. Он надеялся обратиться к ним в церкви Святого Павла, но в такой атмосфере произнести торжественную речь было невозможно.  Он совсем пал духом, все видели его отчаяние.

Правительственные войска уже собирались против него. Он решил вернуться в свой дом, но у Лад-гейт обнаружил, что путь был отрезан. Епископ Лондонский и сэр Джон Левесон кликнули  солдат и доброжелательно настроенных горожан и те выстроили цепи поперек узкого входа. Восставшие пытались прорваться, но их отбросили.  Сэр Кристофер был ранен, еще несколько человек получили смертельные ранения. Эссекс повернул к реке. Там он сел в лодку и проник в замок через прибрежные е ворота

Дома он узнал, что советников освободили и они вернулись в Уайтхолл. Поспешно уничтожив множество компрометирующих бумаг, в том числе содержимое черного кожаного кошелька, висевшего у него на шее, он со своими сторонниками забаррикадировался в здании. Очень скоро войска королевы во главе с Лордом-Адмиралом окружили его. Подвезли артиллерию, и стало ясно, что сопротивляться бесполезно. После недолгих переговоров они  сдались на милость победителей и были немедленно препровождены в Тауэр.

В доме тогда находились женщины — вероятно, поэтому не было оказано  сопротивления. Рядом с графом  оставались самые близкие друзья, в том числе лорд Саутгемптон. Кто и как вел переговоры, можно ли увидеть или представить эти кадры реальной исторической драмы? И какой волнующий момент для Роберта Сесила, шахматная партия которого была успешно завершена.

АДВОКАТ БЭКОН И ЕГО ГОНОРАРЫ

Под стражей находилось около сотни человек, и Тайный совет сразу же приступил к допросу зачинщиков. Очень скоро стали известны все подробности интриг последних полутора лет, включая переписку с Яковом и попустительство Маунтджоя. Суд над двумя графами, Эссексом и Саутгемптоном, был назначен на 18 февраля перед специальной комиссией пэров. Какую линию обвинения избрать? Было быстро решено, что ни в коем случае нельзя упоминать Шотландию и что все уличающие
Маунтджой, без услуг которого в Ирландии было не обойтись, должен быть отстранен от должности. Доказательств государственной измены было бы предостаточно и без столь деликатных и щекотливых подробностей.

Бэкон участвовал в предварительном допросе некоторых менее важных заключенных, а теперь ему предстояло выступить в качестве одного из обвинителей. Он не колебался и не испытывал сомнений. Другие на его месте могли бы растеряться в такой ситуации, но он четко разделял интересы графа и интересы закона. Одно дело — личная дружба и личные выгоды, и совсем другое — общественный долг, обязывающий его, как представителя государства, привлечь к ответственности опасного преступника.

Несомненно, участие в процессе сулило ему немалые выгоды. С финансовой точки зрения это дело стало бы для него настоящей находкой, ведь он по-прежнему был по уши в долгах. Кроме того, это была возможность еще больше расположить к себе человека, который на тот момент, несомненно, был самым влиятельным лицом в Англии, — его кузена Роберта Сесила. Но было ли это поводом для отказа от службы? Глупо так думать.

Никогда еще его разум не работал с такой безупречной точностью. Аргумент был безупречен; по сути, в нем была только одна ошибка — в том, что он вообще был выдвинут. Даже простак справился бы лучше, потому что простак инстинктивно уловил бы суть.ситуация. Это был повод проявить широту взглядов, присущую обычной человеческой натуре, а не отточенный ум. Бэкон этого не понимал; он не понимал, что долгая дружба, неизменная доброта, великодушие и трогательное восхищение графа превращали его участие в деле о разорении Бэкона в нечто прискорбное и постыдное.

Сэр Чарльз Дейверс не был выдающимся человеком, но его безграничная преданность своему благодетелю до сих пор вызывает умиление, несмотря на все мерзости, которыми пропитана история. В случае с Бэконом не требовалось такого безрассудного героизма; достаточно было просто воздержаться. Если бы он, невзирая на недовольство королевы, вернулся в Кембридж, сократил свои расходы, уволил Джонса и посвятил себя наукам, которые так искренне любил... Но нет,  это было невозможно!

Государственный суд был не более чем театральной формальностью. Приговор был заранее определен администрацией, и все заинтересованные стороны прекрасно это понимали. Значение этого процесса было скорее политическим: он позволил власть имущим публично изложить свою позицию в отношении заключенного и представить ее миру мотивы, которыми, по их мнению, они руководствовались. В данном случае не было никаких сомнений в технической виновности обвиняемых.

Палата лордов проконсультировалась с судьями, которые постановили, что поведение Эссекса и его сторонников в воскресенье 6-го числа, какими бы ни были их намерения, само по себе является государственной изменой, а значит, приговор мог быть вынесен сразу же после того, как было представлено официальное доказательство такого поведения.

Но ТРУДНОСТИ все же возникли. Это тот факт, что самая серьёзная часть дела — сговор с королём Шотландии — должна была остаться за кадром,Обвиняемым не предоставили адвоката, их право на перекрёстный допрос было сведено к минимуму, а показания самых важных свидетелей были представлены в виде зачитанных вслух показаний, которые были получены в Тауэре и которые невозможно было проконтролировать или проверить.

Кроме того, Эдвард Коук повторял тактические ошибки, допущенные им в Йорк-Хаусе. Он так грубо оскорблял своих оппонентов, что вызывал к ним сочувствие, он позволял втянуть себя в жаркие споры, которые отвлекали внимание от сути дела. Вашей целью было, — восклицал он, угрожающе погрозив Эссексу пальцем, - захватить не только лондонский Тауэр, но и королевский дворец, а также королевскую  - да, и лишить ее жизни!" Подобные преувеличения только вредили  делу.

Еще случился показательный эпизод.  Эссекс поднял вопрос о том, что Секретарь продавал испанцам право на наследование престола. За этим последовала удивительная и неожиданная сцена. Сесил, который слушал происходящее из-за занавески, внезапно вышел вперед и, упав на колени, попросил дать ему возможность опровергнуть клевету. Было решено, что его выслушают, и после долгой перепалки с Эссексом Сесил выяснил, что источником информации, на которой основывалось обвинение, был сэр Уильям Ноллис, дядя графа.

За Ноллисом тоже послали, и его показания оправдали Секретаря. По его словам, все дело было в том, что Сесил однажды упомянул при нем книгу, в которой титул инфанты ставился выше всех остальных. Обвинения Эссекса потерпел крах; но обвинение самого графа по прошествии многих часов так и не приблизилось к доказательству его преступных намерений.

Бэкон видел, что происходит, и решил, что пришло время вмешаться. Реальный вопрос, о котором шла речь, — точная природа мотивов графа — был действительно сложным и неясным. Мотивы поведения самого обычного смертного всегда нелегко разгадать, а Эссекс был далеко не обычным человеком. Его разум был полон крайностей, а характер лишен равновесия. Внутренние побуждения лежали вне ,  сферы деятельности этого в высшей степени позитивного ума. Он никогда не смог бы понять психологию, в которой преобладают эмоции, а не разум, а сочувствие не вызывало в нем понимания.

Его интересовали  реальные факты. Только по ним можно судить о поведении человека, а суд, увлеченный взаимными обвинениями и не относящимися к делу домыслами, начал упускать их из виду. Ему предстояло спокойно, но твердо отмести в сторону оправдания и уловки подсудимого и сосредоточить внимание судей — и общественности — на самом важном во всем этом деле — на смысле его поступков.

Бэкон даже проиллюстрировал свои замечания отрывком из античных источников. Вся история, по его словам, свидетельствует о том, что «не было на свете ни одного предателя, который не прикрывал бы свои действия каким-нибудь благовидным предлогом». 

Эссекса можно был сравнить с Писистратом, о котором в древности писали, что он наносил себе раны и в таком виде, крича, бежал в Афины, заявляя, что за его жизнь назначена награда и что его вот-вот убьют. Он рассчитывал, что люди пожалеют его и встанут на его сторону, поверив в опасность, которой он якобы подвергался, в то время как его целью было захватить власть в городе и изменить его устройство».

Античный пример был показателен,  но Писистрат жил так давно. И для большей убедительности Бэкон привел пример из современной истории. Ведь таким же образом герцог де Гиз в 1588 году вышел на улицы Парижа в день Баррикад в своем камзоле и штанах, сопровождаемый всего восемью джентльменами, и нашел в городе ту помощь, которой (слава Богу) здесь не нашлось. И что же было дальше? Королю пришлось облачиться в одежды паломника и под этим прикрытием ускользнуть, спасаясь от их ярости.

Удар был действительно болезненным, Представить Эссекса в образе человека, поднявшего Париж против Генриха III, было мастерским ходом, направленным на то, чтобы очернить его в глазах королевы. И Секретарь, несомненно должен, оценить его тонкий намек.  Граф молчал. 

ЭПИЛОГ

Казнь графа Эссекса состоялась утром 25 февраля 1601 года. Графа  Саутгемптона помиловали. Его молодость и романтическая привязанность к Эссексу были признаны смягчающими обстоятельствами, и смертный приговор заменили тюремным заключением в Тауэре. Сэр Кристофер Блаунт и сэр Чарльз Дейверс были обезглавлены, сэр Джилли Меррик и Генри Кафф повешены. С некоторых других заговорщиков взыскали крупные штрафы, но казней больше не было; власть проявила меньшую мстительность, чем можно было ожидать.

Бунт не сопровождался народными волнениями, но правительство все же не могло успокоиться. Нужно было убедить общественность, что Эссекс не жертва  политических интриг, а опаснейший  преступник, получивший по заслугам. Было решено напечатать и опубликовать описание обстоятельств дела с выдержками из официальных показаний. Работа была как раз по части Бэкона, ему ее и поручили. В результате появилась «Декларация о действиях и государственной измене Роберта, покойного графа Эссекса, и его сообщников... ».

Трактат был написан кратко и ясно и, как и следовало ожидать, в более подробной форме излагал точку зрения, которую Бэкон предлагал в своих речах на суде. Доказывалось, что восстание было результатом тщательно продуманного и спланированного заговора. В награду за свои услуги Фрэнсис Бэкон получил от королевы 1200 фунтов стерлингов.

Вскоре его финансовое положение укрепилось еще более. Через три месяца после произошедшей катастрофы Энтони Бэкон обрёл покой, которого ему так не хватало в этом мире. Ужасное стечение обстоятельств — потеря любимого патрона, которому он был предан до конца, потеря брата, крушение надежд, торжество глупости, страстей и порока — все это сломило его неукротимый дух. Он умер, и Фрэнсис унаследовал его небольшое состояние.

Будущее ПРОЯСНЯЛОСЬ! Собственность, процветание, множество удовольствий, как чувственных, так и интеллектуальных, насыщенная жизнь, полная блеска, учености и власти — неужели все это наконец—то придет? Возможно, но когда это придет, никто не разделит его семейных радостей.

Только странное хихиканье нарушало тишину Горэмбери. Ибо разум старой леди Бэкон окончательно помутился. Бормоча что-то о Господе и графе, о своих сыновьях и племяннике, об адском пламени и распутстве, она проводила свои бесцельные дни в череде молитв и приступов ярости. В конце концов она впала в старческое слабоумие и забвение поглотило её.

Между тем в Лондон наконец приехал граф де Мар из Шотландии от короля Якова и уже не знал, что ему делать при английском дворе. Покуда он мешался в нерешительности, Сесил пригласил его на личное свидание.  Он тоже умел нравиться и уверил посланника в своей самой искренней преданности шотландскому королю. Два года продолжалась тайная переписка через дублинского посредника, так что все бумаги были подготовлены к нужному времени.

Великое правление продолжалось еще два года, но темп жизни замедлился, и над общественными делами нависла тень усталости и неопределенности. Когда произошло полное осознание событий, нервная система Елизаветы начала сдавать. Ее характер стал еще более резким и капризным, чем прежде; целыми днями она сидела молча, погруженная в мрачные раздумья. Иногда  почти ничего не ела и постоянно держала при себе меч; когда у нее начинался нервный припадок, она хватала его, вертела из стороны в сторону и в ярости вонзала в ковер.

Запиралась в затемненной комнате, и у нее начинались приступы рыданий. Затем  выходила злая и, придравшись к воображаемой провинности, отчитывала придворных дам, пока те не ударялись в слезы. Она по-прежнему занималась повседневными государственными делами, но внутренняя пружина была будто сломана, и механизм продолжал действовать по инерции.

Конец наступил в марте 1603 года (24 марта), когда силы совсем оставили ее. Она рухнула на разложенные для нее подушки и так лежала четыре дня и ночи, молча, приложив палец к губам. Важные особы собрались вокруг, был приглашен архиепископ Кентерберийский. Сесил спросил о преемнике, но ответа не было. Король шотландский? Но был ли подтверждающий знак, как утверждает он? Это скорее тайна, одна из многих в ее правление.

В тот же день Тайный совет провозгласил королем Якова по праву наследства, о чем свидетельствует документ: Прокламация, провозглашающая неоспоримое право нашего суверенного государя, короля Якова, на корону королевств Англии, Франции и Ирландии.  [Лондон, 24 марта 1603 года]


ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Уже в одной этой истории мы видим целую галерею характеров и лиц. Можно ли  понять мысли  и чувства этих людей, живших в тот удивительный момент на переломе Средневековья и Нового времени. Сделать это почти невозможно, мы чужие для них, и они смотрят на нас чуть искоса. Как нам совместить их наивность и лукавство, утонченность и грубую дикость нравов, льстивые изысканные речи и прагматизм желаний. Они возносили до небес своих баловней и героев, а потом равнодушно отворачивались от них.
Когда мы говорим об их пылкости или отваге, достаточно ли для этого оснований? Но и осуждать их действия и поступки тоже сложно, ибо нет возможности охватить взглядом всё происходящее. Это был век барокко, когда за избыточным оформлением было трудно усмотреть его истинное содержание.

Итак, шел март 1603 года, и мы на этом оставим наших героев. Они смотрят в своё будущее, но пока не видят его, но мы-то можем это увидеть. И  сразу становится ясно: Яков щедро отблагодарил должностями и титулами тех, кто сотрудничал с ним. Коронация состоялась 25 июля 1603 года в Вестминстерском аббатстве в Лондоне.  Из-за вспышки чумы  количество гостей и официальных лиц в аббатстве строго ограничили, что придало церемонии более сдержанный характер. Церемониальный вход в Лондон отложили до весны 1604 года из-за эпидемии.

РОБЕРТ СЕСИЛ (1563 — 1612) получил в 1605 году титул графа Солсбери, в 1606 — стал кавалером ордена Подвязки, а в 1608 году — лордом-казначеем, при этом сохранив пост государственного секретаря. Таким образом, он сосредоточил в своих руках важнейшие рычаги управления. Вот только жизнь его оказалась не  такой длинной, как хотелось бы. Умер он 24 мая 1612 года, возвращаясь с курорта Бат, где проходил лечение.
Еще интересно. В ноябре 1605 года Сесил раскрыл заговор Гая Фокса, предполагавшего взорвать короля на открытии сессии парламента. Он остаётся противоречивой исторической фигурой: до сих пор обсуждается, в какой момент он впервые узнал о  заговоре и в какой степени действовал как агент-провокатор. Нет, мы далеко не все знаем о Роберте Сесиле.

ФРЭНСИС БЭКОН (1561 — 1626) в июле 1603 года стал рыцарем — и будто распахнул дверь в долгожданное будущее: впереди были посты, титулы, богатство, о котором он прежде лишь мечтал, и даже высшая должность лорда-канцлера. Он писал свой «Новый Органон», прокладывая путь новому знанию, но современники охотнее читали его «Опыты» — в них они видели житейскую мудрость. Признавали его  блестящий ум и обширные знания, но с осторожностью относились к нравственности. 
В 1621 году  он был обвинен во взяточничестве и лишился всех постов. Ему запретили занимать государственные должности, участвовать в парламенте и появляться при дворе. После этого Бэкон удалился в своё поместье  Далее следовали тихие годы размышлений в своем имении и нелепый, почти символический эксперимент со снегом, который оборвал его жизнь в апреле 1626 года.

Но нашим героям интересно также взглянуть и на будущее страны под управлением Якова: так ли удачен оказался их выбор? Англия приняла шотландского короля как меньшее из зол, не догадываясь, что именно в этом компромиссе уже прятался будущий конфликт — не между народами, а между двумя моделями власти. В Шотландии парламент играл куда более скромную роль, и Яков был воспитан в традиции сильной монархии и идеи божественного происхождения королевской власти. Очень скоро начались столкновения с парламентом — из;за денег, прерогатив и границ власти; они и стали почвой для потрясений середины XVII века, кульминацией которых была Гражданская война и казнь короля Карла Первого.