Обычный вечер

Босоножки ритмично и задумчиво шлепали по асфальту. Центральная улица гудела пятничными пробками, воздух пах жженой резиной, пылью и напряжением.

Силясь сделать новый, неприятный, тяжкий вдох, она свернула в подворотню, где предполагала дождаться водителя. Мысли в голове копошились роем, зудели, жужжали. Казалось, еще одна, и черепная коробка переполнится, взорвется, а этот рой рванет наружу, повергая мир в вечный хаос.

Однако мир продолжал жить, даже не подозревая, насколько близок был к катастрофе. Она наконец остановилась, сделала вдох и села за столик у входа в кофейню. Бросила короткий взгляд на художника за соседним. Мелкими дрожащими движениями мужчина в пестро-красных носках и незамысловатой кепке выбивал что-то на небольшой жестяной коробке с характерным звуком. Она устроилась поудобнее и открыла книгу. Современная проза, ничего глубокого. Примитивный юмор, короткие опусы разведенного писателя про кота, хомяка и трубы. Сейчас это казалось спасением. Ей жизненно необходим смех. Смеяться она любила больше всего на свете.

Обычная среднестатистическая женщина славянской внешности. В некоторых произведениях девятнадцатого века ее бы назвали милой старухой или поблекшей красавицей. Она томно подступала к порогу бальзаковского возраста.

Долго наслаждаться книгой не дали. Машина подъехала к тротуару, заглотила ее с головой и через час выплюнула у дома — помятую, серую, пережеванную серпантином дорог и духотой.

Сосед, провожающий взглядом ее спину (помятости разглядеть, похоже, не успел), поспешил открыть и придержать дверь и с улыбкой спросил:
— А можно я с вами в лифте проеду?
— Можно даже без меня! — отыграла она с нарочитой доброжелательностью, разворачиваясь к лестнице и хохотнула себе под нос. Что вообще за вопрос такой? Я так грозно выглядела? Или это такая форма вежливости?

С этими мыслями и забрела домой, привычно повернув замок дважды и скинув босоножки в угол. Кошка мазнула волосатым боком по голым ногам. Юбка полетела на кровать, туда же отправились топ и прозрачная блузка. А могла бы раздеваться для мужа — промелькнуло в голове. Последний год эта странная, необъяснимая потребность давила все сильнее. А желанное уединение стало обретать черты вынужденного одиночества.

Сегодня начинались выходные. Всю неделю она пахала как конь, точнее — как целая тройка в упряже. Начальница в отпуске, фотограф уволился, отдел сократили, а работа никуда не делась: режиссура, монтаж, тексты, фото, пресса, издания, два дизайнера, оператор, монтажер и пустующее теперь место фотографа. Старый ушел, а нового брать не положено. В стране, говорят, оптимизация. Штука вообще любопытная. Вопросов столько, но задать уже некому. Все оптимизировались и просветились, научились отвечать многозначительным взглядом и вздохом. Лет пять назад она считала, что оптимизация процесса — это когда дед на заводе мужикам вместо поэмы «спасибо и пожалуйста» гаркал матом — и процесс сам собой отлаживался. Удивительное дело. С людьми творчества, куда она засунула свой прекрасный (по отзывам мужской части населения) зад, так не выходило. Люди такой натуры строгости не терпели: их тонкие струны души лопались от обиды и начинали саботировать процесс. Сложно, когда взрослые ведут себя как дети. Еще сложнее — когда они остаются такими навсегда, только старея снаружи. Одно дело пожалеть дите. Послушал, по головке погладил, отвлек, дал конфетку. И вот уже круглые глаза смотрят на тебя как на божество, шмыгают красным носом, шепелявят «шпасиба!» — и с конфетой за щекой бегут совершать очередную шалость. Но нет ничего миловидного в престарелой девочке, даже без банта, что плачется о несправедливость судьбы и мотает свою соплю на твой же кулак, как только разговор заходит о работе. Причем спроси ее о блузке — и она сразу меняется на глазах. Даже без конфеты. Но мысли о работе неизбежно ее снова удручают. И таких в этом оптимизированном мире творческих тонких натур оказалось большинство. Жуть.

Город и люди остались снаружи, за тяжелой железной дверью. Но вместе с босоножками она скинула не всё.

Она залезла в горячую ванну, но работа не хотела отпускать. Задачи бесконечно крутились в голове, перебираясь с полки на полку. А ей хотелось простого человеческого. Скинуть одежду, забраться на диван с ногами, включить сериал и лежать под боком кого-то теплого, мягкого, приятного. В целом сошла бы и собака, но хорошо бы завести мужа. Муж мог бы сейчас сидеть с ней в ванной, ворчать, что она опять скучает по аду в этом кипятке, но обнимать и гладить. И саму ее пожалеть. А то она — как почтальон Печкин: такая злая, потому что велосипеда не было. Хотя вообще-то и не злая вовсе. Грустная только.

Нет, она не прозябала в ожидании принца, хотелось простого, обычного. Только не бытового инвалида и не абьюзера. Обычного увлеченного своей жизнью человека, с которым сойдутся взгляды, интересы и ценности. Без историй с перевоспитанием, конкуренцией и игр в содержанки. Лучше одной, чем с кем попало. Жизнь её вполне можно было назвать полноценной и яркой. Недавно вернулась из летнего отпуска к морю, вдохновлялась природой и наслаждалась уединением. Через месяц летит с подругой за границу. Любит свою работу и создавать смыслы. Просто период такой. Когда старое отмирает, а новое еще туманно. И каждый шаг — словно по каменистой тропе над пропастью. Медленно. Но идет. И хорошо бы, чтобы в этом тумане было кому протянуть руку. И когда-то — обязательно. Она же маяк. Просто маяки не всегда осознают собственный свет. Их лучше видно в самое темное время.