Начало нового рассказа

ФАНТАЗИЯ НА ТЕМУ РУССКОЙ ИСТОРИИ


К святому Успению землю уже припорошил снег. Ночные заморозки с каждым разом решительнее сковывали всё живоё. Верхний слой почвы твердел, как кожаный панцирь боевого щита, и становился звонким, так что конский топ сторожевого дозора пробивался даже сквозь сон.


Конный дозор проезжал по улицам Новгорода до рассвета. Город спал. Но на архиерейском подворье, где стояла церковь святых Богоотец Иоакима и Анны, уже шевелилcя черный люд.


Первым обыкновенно пробуждался дед Жила. Сухой, как палка, он вместе с челядью ночевал в каменной подклети трапезной, где располагалась кухня, и, казалось, был нечувствителен ни к холоду, ни к жаре. Во все времена года дед ходил в грубо сшитом полушубке поверх темной длинной рубахи, которую наверное никогда не снимал.


Он пробирался в людскую часть и тормошил спящих мужиков, расталкивая их, а иногда и пристукивая своей тяжелой палкой. Мужики вставали, потягивались и шли к кадке с водой, в которой плавали осколки разбитого ледяного зеркальца. Разогретые холодным обливаньем они расходились растапливать печи. Архиерей был стар и любил просыпаться в тепле. Вскоре над подворьем поднимались сизые дымки.


***


Вот уж три года Орешко жил на подворье новгородского Владыки, а всё ходил в послушниках у строгого игумена, отца Ефрема. В церковь парня привело сиротство. Его отец был ремесленным человеком и жил собственным домом, но погиб девять лет назад, когда город разорил лихой Брячислав Изяславович. Мать тогда увели в полон. Князь Ярослав настиг своего племянника и возвратил пленных, но матери среди возвращённых не оказалось. Орешко с сестрами остался на попечении дяди. Тот повыдал девушек замуж, а мальчика пристроил в открытую игуменом школу. Орешко оказался способным учеником и вскоре стал послушником у отца Ефрема. Оставив отчий двор дяде, он изгоем перешёл жить под начало игумена. На тот момент ему исполнилось 15 лет. Теперь, чтобы снова обрести себя в мире, ему нужен был монашеский постриг.


Прежде чем войти к игумену, Орешко обошёл всех истопников и заглянул в подклеть храма. Там около весело гудевшей печи возился его сверстник - Пожега. Он был из числа задушных холопов, оказавшихся в церкви по духовному завещанию своих господ. Бойкий и беспечный, Пожега не знал ни отца, ни матери и никогда не печалился о своей будущности. Казалось, ему всё равно, где быть, кем быть и какую работу делать - была бы крыша над головой и кусок хлеба. Но в этот раз он удивил своего приятеля.


Пожега находился в необыкновенной задумчивости. "Ты что?" - спросил Орешко, полагая, что с парнем случилась какая-то беда.


"Да вот... - Пожега отошёл от печи, напился воды из миски и продолжил говорить отвернувшись, словно скрываясь.- Монахов, что пришли с северов видел? Они так рассказывают!.. Нашли, дескать, каменный остров. А на нём - сияние Божией славы. Они жить там хотят. И я хочу с ними". Он повернулся и, подняв руки на плечи Орешко, горячо проговорил: "На вольную жизнь хочу, чтобы с монахами на острове Небесный город строить!".


- Будешь проситься?

- Буду. А не пустят с монахами, один уйду. Сам уйду, - решительно ответил Пожега и отвернулся к печи.


Орешко направился к игумену. Неожиданная мечта задушевного друга заботой легла на его сердце. "Буду и я просить, - решил он. - Монахам тоже холопы нужны".


***


Неслышно приотворив тяжелую, плотно сбитую дверь, Орешко просунулся в игуменские покои. В комнате было темно. Одинокий огонёк негасимой лампадки озарял высокий образ Спасителя и небольшую икону Божией Матери. Отец Ефрем молился. Орешко остановился у двери и тихо опустился на колени. Сам он молиться не умел, хотя молитвы, конечно, читал, но читал не так, как отец игумен, для которого в молитве открывалось общение с Богом. Поэтому на молитвенные предстояния священства Орешко смотрел с благоговением тайнозрителя.


Отец Ефрем родом был из Болгарии. В Новгород приехал при князе Владимире простым иноком. Приехал вместе с назначенным на архиепископию Владыкой. И уже в первый год стал незаменимым помощником архипастыря в административных делах. Умному и проницательному Владыке, как это водится у много думающих и всё осмысляющих людей, не хватало энергии для решительных действий. Отец Ефрем стал его правой рукой потому, что умел действовать твёрдо и уверенно, с пламенным энтузиазмом преодолевая неизбежные во всяком деле препятствия.


Надо сказать, когда Владыка приехал в Новгород, в городе не было ни одного священника. Едва крещённые люди мало понимали в новой для них вере и поклонялись Кресту Христову наряду с отчими истуканами. По велению князя архиерейское подворье было построено на месте одного из капищ в Неревском конце, который выгорел в пожаре, вспыхнувшем во время стычек великокняжеской дружины Путяты с ожесточившими народ жрецами. К приезду архипастыря подворье было построено, ждала освящения церковь. Владыка принял всё, как есть, но выстроенную князем церковь освятил не в честь святителя Василия, как думал князь, а в честь святых Богоотец. А затем в пределах укреплённого кремля на выделенной вечевым решением земле построил свой соборный храм, который посвятил Софии, Премудрости Божией. Храм был необычаен для Новгорода. Украшенный 13-ю главками, он казался принесённым с неба, к которому - один выше другого - поднимал свои кресты. Отец Ефрем был одним из его создателей. Он воплощал архитектурный замысел Владыки, который хотел создать образ Небесного Иерусалима - города не от мира сего. По освящении храма иеромонах Ефрем был возведён в сан игумена.


Игумен склонился в земном поклоне, поднялся и перекрестился. Орешко не шевельнулся, пока отец Ефрем не окликнул его: "Андрейка!". Андреем был крещён Орешко самим игуменом после первого года учёбы.


Игумен был много моложе Владыки. Его лицо с широким носом, низким лбом и густой бородой, в которой утопала нижняя часть лица, было бы грубым, если бы не большие выразительные глаза. Казалось внутри этого невысокого коренастого человека с короткими крупными руками живёт совсем иное, возвышенное, существо. Ему и принадлежали большие и выразительные глаза игумена.


Отец Ефрем надел клобук, степенно благословил подошедшего послушника и крупными шагами вышел из кельи. Орешко, на мгновенье задержавшийся перед ликом Спасителя, бросился следом.


***


Владыка вышел из внутренних покоев в сопровождении нарядных слуг. Это был высокий и статный старец с белой негустой бородой. Воскового цвета редкие волосы на голове он обильно смазывал лампадным маслом. У него было сухое и темное, как иконописный лик, лицо.


- Братья здесь? - спросил он по-гречески подошедшего получить благословение отца Ефрема.


Игумен молча кивнул.


- Они правы, - сказал Владыка, как бы продолжая начатый разговор. - Пусть возвращаются на остров. Он ещё процветёт многолюдством. Благодаря им это будет во славу Божию. Надо помочь им.


Игумен склонился.


Владыка взглянул на Орешко и добавил по-русски: "И пусть возьмут людей. Желающих". На темном лице на мгновенье появились весёлые морщинки: "Добрые холопы нужны и монахам".


Стоявший у двери Орешко порывисто ступил вперед. Владыка приблизился к нему:
- А ты ожидай пострига. Уже скоро. - Сухой ладонью старец легко коснулся головы послушника. - Монастырь это тоже остров, - сказал он. - Остров, посреди океана людской неправды.

Поддерживаемый слугами, Владыка переступил порог и направился в церковь.


***


У входа в церковь архиерея ожидали вернувшиеся с севера монахи. Один - он был повыше, с яркой проседью в тёмных густых волосах - стоял неподвижно и казался ото всего отрешённым. Другой был отзывчив на всё, что видел вокруг. Лёгким поклоном он приветствовал всех проходящих в храм, улыбался собакам, с весёлым лаем пробежавшим мимо, чтобы встретить въехавший в ворота возок, осенял крестным знамением издалека кланявшихся храму мужиков.


Монахи были в шерстяных свитах поверх грубо сшитых, но совсем новых подрясников, на ногах красовались ещё не растоптанные крашеные плесницы.


Заиндевевшая трава сияла в лучах раннего солнца, которое поднималось над горизонтом как жар-птица с огненными крылами. Горели верхушки лёгких облаков. Воздух был свеж и, казалось, захрустел бы на зубах, если хватать его ртом.
Молчаливый монах поднял глаза и тихо промолвил по-гречески: "Хорошо-то как, брат!".


- Господь, Господь воцарися, в лепоту облечеся!.. - с живостью воскликнул второй.


С восходом солнца в церкви завершилась Утреня. Теперь ждали Владыку, чтобы начать Литургию. В храме читали Часы.


Архиерейские покои находились недалеко от церкви, но епископ имел обыкновение приезжать на службу в возке. У примыкавшего к дому Владыки двора было два выхода: один выходил на подворье, а другой - на улицу. Архиерейский возок обычно подавали к высоким уличным воротам, которые назывались Красными. Владыка проезжал по улицам города, благословляя народ, объезжал вокруг Софийского соборного храма, где архипастыря приветствовали священники с иконами, и возвращался к своей церкви, если возглавлял совершавшее в ней богослужение.


Но в этот день Владыка вышел через внутренние ворота, в которых по такому случаю была постелена ковровая дорожка. Минуя служебные постройки и отдельно стоявшую трапезную с каменным низом, он прошел прямо к церкви.


Монахи, завидев архипастыря, выступили навстречу. Не доходя нескольких шагов они опустились на колени и склонились в земном поклоне. Когда Владыка приблизился, они уже поднялись, чтобы подойти к руке.


Епископ торжественно благословил монахов, а потом, передав посох игумену, снял скуфью и вдруг опустился на землю в ответном поклоне. Это движение было таким неожиданным, что в первое мгновение показалось, будто Владыка упал. Слуги, игумен, Орешко бросились подхватить его. Монахи замерли. Прежде чем они успели опомниться, поднявшийся с помощью спутников архипастырь воздел скуфью и, приняв посох, проследовал дальше.


Монахи опустились на колени и не поднимались, пока Владыка не скрылся в высоких дверях храма.


***


В храме совершалась служба, а на подворье разворачивалось иное служение. Пока на кухне закипали котлы, а на разделочных столах в жертву трапезе приносились лучеперый лосось, змеевидный угорь, клыкастый судак и прочее, прочее, прочее, - в верхней части трапезной мыли, скоблили, мели так, будто никто и никогда здесь не убирался.


К началу Литургии, которую совершали в храме, из кухни в трапезную поплыли запахи готовых блюд. Первыми из них были пшенные каши, которые томились в прогретых печах с заутра. Были каши на сыте и на масле, с грибами и ягодами. Затем подходил черёд рыбных, грибных и овощных блюд, которые готовились в отдельной поварне. Завершалась подготовка к трапезе приготовлением чаев и взваров с десертными ягодами, орехами и заморскими сладостями.


Лестница застонала, когда приготовленную пищу понесли на столы. Столов было два. Один, широкий и массивный, - для духовенства и братии. Здесь стояли большие горшки с черпалами, царили лепная керамика, деревянные мисы и ложки. Второй стол - архиерейский, примыкал к первому верхней перекладиной буквы Т. Сервирован он был византийской керамикой, рядом с приборами лежали утонченные лжицы и вилки, стеклянные воронкообразные кубки для вина. За сервировкой этого стола следил архиерейский слуга, который сам принимал и ставил каждое блюдо. Когда Литургия в храме завершилась, на архиерейский стол были выставлены скляницы с драгоценным вином.


Горячие блюда понесли, когда трапезная стала наполняться зваными. Были игумен с пришедшими с севера монахами, сослужившие епископу священники из Софийского собора, приглашённые на обед и отстоявшие службу купцы и служилые люди. Все чинной толпою ждали епископа.


Владыка вошёл в сопровождении боярина из Неревского конца - влиятельнейшего Жировита Незденича, за которым следовали сотские и представители купеческих братчин. С другой стороны епископа сопровождал приезжий боярин, из ближнего окружения киевского князя. Это был рослый, но согбённый годами и сухой, как мертвое дерево, старик. Одет он был с необыкновенным богатством: в изощрёно украшенный позолотой кафтан с пышным меховым ожерельем, на который был накинут атласный опашень. Руки охватывали парчовые запястья с узорочьем, а на ногах были сапоги из цветного сафьяна.


Стоявший в слугах Орешко смотрел на киевского боярина, как на павлина в курятнике. Боярин приехал в Новгород с великим князем Ярославом. Но Ярослав выступил в поход, а старик поселился на Архиерейском подворье, где для него загодя были выстроены хоромы. Сказывали, что он хотел принять от рук Владыки постриг.


После молитвы епископ благословил ястие и питие, и гости чинно заняли свои места. Орешко вышел. Его ждала работа на кухне, там он и рассчитывал пообедать - у тёплой кухонной печи.


И не узнал Орешко, что беседа за архиерейской трапезой шла о новом монастыре на каменном острове. Владыка убедил новгородских бояр, вначале не понимавших, зачем ставить обитель на пустом месте, в том, что обжитый монахами остров станет опорой в дальнейшем освоении богатого северного края. Не пройдёт жизни одного человека, а новгородцы перешагнут освящённую монастырём землю и устремятся к новым горизонтам. "Монастырь этот станет для вас ключом к другим островам и землям, а для недругов ваших - надёжным замком", - говорил Владыка. Жировит Незденич задумчиво поглаживал богатую бороду, а яркий киевский боярин слегка покачивал головой с молчаливом согласии.


***


По снежному первопутку пришедшие с острова монахи отправились обратно на север. Ушли они с обозом новгородцев и в сопровождении добровольных холопов, среди которых, конечно же, был Пожега. В то же время великий князь Ярослав вернулся из похода и торжественно отметил смирение чуди, в землях которых поставил свой городок. Пять дней в Софийском соборе совершались богослужения. Пять дней город пировал, и каждый из новгородских концов старался устроить пир торжественней и обильней. Великий князь судил и миловал. В Киев княжеский поезд ушёл на санях. Онисифор Митятич простился со своим господином, передав права и обязанности своего боярства старшему сыну, и остался на архиерейском подворье готовиться к постригу. При нём остались десяток холопов и челядь.


Игумен Ефрем все прошедшие дни был занят чрезвычайно. Вместе с новгородскими купцами он собирал обоз для экспедиции на остров, вместе с людьми посадника как ближайший слуга архиерея хлопотал вокруг великого князя. Орешко почти не видел своего духовника и наставника. Послушник всё время находился на подворье: трудился в поварне, помогал занимавшемуся перепиской книг старцу Науму, ел и спал с мужиками в каменной подклети трапезной.


Скоро после первого снега настала зима. Мужики в широких санях везли застывшую в ледяной каше рыбу. Приближался Филиппов пост.


Наконец игумен позвал Орешко на исповедь. Благословил причаститься и сказал:
- Постом примешь постриг. А пока пусть отец Наум наставит тебя на ум! Будешь ему помощником. Иди с Богом!


Орешко вышел на улицу. Вечерело. В морозном воздухе стояла звонкая тишина, изредка прерываемая отдалённой брехнёй собак. День угасал в огне заката. В темнеющем небе проклевывались звёзды. В звёздном свете Орешко виделось сияние иной, за-небесной, реальности, где витают Ангелы и немолчно звучит неземное славословие "Аллилуиа, аллилуиа, аллилуиа"... Продрогший Орешко перекрестился на звезды и побежал к озарённому тёплым светом свечей братскому корпусу - к отцу Науму.