Прощальный реверанс

После бесконечно сырой воды простуженной Венеции я нуждался в отжиме. Потому сушь и жара томлёных французских городков показались мне благом. Недолгим, правда, и весьма надоедающим, как всё на свете, кроме, пожалуй, Родины. Однако возвращаться было ещё рано: актёрская когорта, для которой я писал разные привередливые либретто, сговорилась дать "русские концерты" по всей отдыхающей Европе, вплоть до греческих островов.

Пока же не поладившая друг с другом труппа собачилась да скучливо развратничала в антракте меж поездок, я выяснил о себе отчаянную вещь - что я уже если и не очень стар, то точно не слишком молод. Значит, злоупотреблять далее кислым вином и прихотливыми отношениями с нашей первой грацией, вновь сошедшейся с режиссёром (между делом расставшимся со своей женой ещё в Италии), откровенно не стоило. И я любезно отбыл в Грасс, освобождая путь влюблённым, очищаясь желудком и интересничая перед собой в желании посмотреть "мрачный" площадной театр, называемый так по причине фатально неокупаемой оригинальности собранных постановок.

Чего другого не знаю, но мраку тут и без театров имелось в достатке! Бр-р-рызжащий об камни дождь холодом и постоянством воскрешал для меня и без того памятную Венецию, впалую чахоточной грудью до суповых мослов... Хотя находиться здесь при любой погоде особой радости тоже не обещало. Городок тусклый, мощёный, зажатый, вполне "лапотный край" в мшистом зазеленевшем камне. Стал бы ладонью, так непременно четырёхпалой, столь мелок; да ещё с вывернутыми фалангами из-за кривобокости своих улочек! Но не обращайте внимания на справедливость моих описаний - на третий день гостевания в размокшем Грассе я превратился в оконченного брюзгу.

Вечерние представления на главной площади дважды отменялись. И чем-то диким, неуютным, пещерным несло от мятежных под ливнем факелов, скрытых под высокими современными колпаками. Смотреть туда, в сторону эшафота, было страшно, да посмотреть более было некуда: я остановился в довольно приличной мансарде "для одинокого месье" в центральной гостинице, окнами на самую площадь... А представьте только: каких-нибудь полвека назад за мою комнату дрались любители кровавых зрелищ! Гильотина по-прежнему занимала досадно высокий помост, окружённая факелами и готовая к работе. "О, это дерево никогда не сгниёт само, оно же тоже железное!" - восклицают здешние жители, гордясь и одновременно порицая сохранённую жуткую достопримечательность.

Зато сейчас мой постой с его скорбными видами разрешал мне покинуть номер правильно, к концу объявленных наконец выступлений. Начало и середину я без церемоний посмотрел из окна, скрипя зубами на готические пародии с деликатными вампирами и усмехаясь над ведьмочками, раздетыми с соблюдением приличий. Удивясь лишь появлению на сцене явно нашего Петрушки! Каковой был не кукла, а шустрый и густо загримированный человек с соломенными вихрами в сноп величиной, долго горланящий низкого пошиба ругательства и любовно бисируемый публикой. Чем этот скверный балаган обогащал традиции мрачного уличного театра, осталось вопросом к совести антрепренёров зрелища. Которой у них, как всем известно, нет.

Под занавес же ожидалась воистину необычная интермедия, намекающая на почти мистическую развязку праздника. Крупная европейская прима, завершающая карьеру в амплуа "мощной старухи", собиралась читать здесь некий монолог, анонсированный сюрпризом для зрителей. Мне думается, она могла бы выйти к эшафоту простоволосой дряхлой женщиной, без всякого текста... Ведь каждый поклонник мирового сценического искусства знает, что она - вдова одного из последних палачей Франции! И что её мужа также казнили. На этой самой площади в Грассе, где он, будучи на порядок старше жены, долгие лета служил тёмным богам театра теней.

В годы, пока супруг исполнял долг закона и справедливости, актриса почти не представляла в родных театрах. С ней, не оспаривая её многоликого таланта, просто не хотели работать! Пятая республика, громя в газетах судебную систему, втихую подвергала опале спектакли с участием Мадам Инквизиции. Мадам через прессу темпераментно отвечала на выпады. Поначалу. После умолкла и переправила свою риторику через Ла-Манш.

Звезда подмостков, какой рукоплескали пять континентов, вышла под оглушительный рёв толпы, запрудившей, казалось, всё возможное пространство. (Где они размещались до того, непонятно, однако теперь город мог рассчитывать на единократное возмещение любых убытков дармовых увеселений.) Нет, до настоящего одряхления ей, вероятно, далеко! Высока, костиста, с прямой спиной и дивными пластичными руками. С тяжёлым хищным взором под жемчужной каймой бархатного берета... Одета по-мужски, в серебристый камзол, на манер Сары Бернар в шекспировских трагедиях, но без въедливой старомодности или, напротив, одуряющего демарша во имя новизны. Поздоровалась звучно, низко, узнаваемо. Голос великолепен!!

Встала на колени. Уличный зал замер. Положила голову под нож гильотины - зал ахнул!.. И в таком положении знаменитая актриса исполнила краткий волнительный экспромт, сведённый из пьес о Марии-Антуанетте, казнённой французской королеве. Без труда поднялась, выпрямилась, отстегнула потайную застёжку дымчатой пелерины, собранной на рукаве. Махнула рукой, словно крылом, вздымая справа целый шлейф. Затем подняла ладонь, властвуя над толпой безраздельно...

Нож упал в хрипящей тишине. Следом по эшафоту заскакали кочаны брюссельской капусты. Впечатление от звуков производилось колоссальное.

Под вопли, свист и овации площади за этой смелой и крамольной женщиной, воспользовавшейся по статусу правом на отповедь (или исповедь), мелькнул служитель сцены. Он, видимо, лежал у гильотины всё время, пока мадам не выкинула пелерину, командуя ужасным трюком и пряча помощника. На нём накидка с капюшоном, наглухо скрывающие тело; они бесплотно промчались чёрным сквозняком, словно призраком-хранителем эшафота.

Великая артистка сделала глубокий печальный реверанс, почти войдя в публику. Присела низко-низко, сняв берет с лунно-седой головы. Покидая сцену, она наденет его на случайный кочан под ногами...

Двигаясь в свою обитель на заплетающихся ногах, я желал бездонно напиться, вернуться к хитренькой паршивой актриске, бросить все свои дармоедские сочинения в самую глубокую лужу.. И никогда сюда не приезжать.

Но, не раздеваясь, я сел за роман "Страсти на эшафоте". А днём, не имев сна ни в каком глазу, напросился на экскурсию под площадь, в комнату под гильотиной. Где мой толстый румяный провожающий упал в обморок, я же, летаргический худосочный автор, устоял.

В сухой прибранной каморке, где не могло и не должно быть ничего потребного извращённым общественным вкусам, на единственном колченогом стуле лежала дурацкая голова в бархатном берете. Из-под жемчужной каймы убора спускались опавшие соломенные вихры, взлохмаченные современным искусством. Однако прибранные недовольным владельцем балагана теперь навечно.