Николай II. Могильщик Российской империи. Т. 1

В.К. Петросян (Вадимир). Николай II. Могильщик Российской империи. В 2-х тт. Том 1

Аннотация

Николай II вошёл в историю как последний российский император. Но был ли крах Российской империи лишь следствием мировой войны, революционного движения, социальных противоречий и рокового стечения обстоятельств — или важнейшую роль в нём сыграли личность самого государя, качество его решений и созданная при нём система управления?

Эта книга представляет собой историко-политическое исследование правления Николая II как последовательности упущенных возможностей, стратегических ошибок и системных поражений, каждое из которых ослабляло государство и сокращало пространство доступных ему альтернатив.

Автор рассматривает Николая II не как единственную причину катастрофы 1917 года, а как верховного носителя власти, который на протяжении более чем двадцати лет обладал исключительными полномочиями и поэтому нес исключительную долю ответственности за то, каким образом Российская империя отвечала на вызовы эпохи.

В центре исследования — противоречия личности и политики последнего императора: приверженность неограниченному самодержавию при неспособности построить эффективную систему государственного управления; жёсткость по отношению к собственному обществу при удивительной геополитической мягкости и династической почтительности во взаимоотношениях с иностранными державами; готовность отстаивать полноту монархической власти в период относительной стабильности — и отказ от этой власти в момент, когда государство оказалось перед угрозой распада.

Особое внимание уделяется крупнейшим геополитическим поражениям царствования: дальневосточной политике, Русско-японской войне, потере Порт-Артура и значительной части флота, революции 1905 года, кризису отношений между монархией и обществом, втягиванию России в Первую мировую войну, стратегическим и организационным просчётам военного времени и окончательной утрате монархией способности управлять страной.

Отдельный пласт книги посвящён утраченным возможностям развития. Дело Михаила Филиппова и его загадочных исследований рассматривается не как доказанная история о существовании фантастического «луча смерти», а как симптом государства, которое умело наблюдать за политической неблагонадёжностью учёного лучше, чем выявлять, проверять и сохранять потенциально революционные технологии. Аналогичным образом анализируются возможности России в промышленности, образовании, военной науке, международной торговле и использовании огромного человеческого и культурного потенциала империи.

Через всё исследование проходит главный вопрос:

была ли гибель Российской империи неизбежной — или Николай II последовательно превращал тяжёлые, но разрешимые проблемы в кризисы, кризисы — в поражения, а поражения — в государственную катастрофу?

Ходынка, война с Японией, революция, отношения с Думой, внешнеполитические союзы, Первая мировая война и март 1917 года рассматриваются не как изолированные эпизоды. Вместе они образуют единую траекторию правления.

Николай II получил огромную державу с быстро растущим населением, развивающейся промышленностью, выдающейся культурой, значительными природными ресурсами и реальной возможностью войти в число ведущих держав XX века.

Спустя двадцать три года его царствования монархия прекратила существование.

Эта книга — попытка понять, какую роль в превращении первого факта во второй сыграл сам российский император.

********

© В.К. Петросян (Вадимир) © Lag.ru [Large Apeironic Gateway, Большой Апейронический Портал (Шлюз), Суперпортал в Бесконечность].

При копировании данного материала и размещении его на другом сайте, ссылки на соответствующие локации порталов Lag.ru и Proza.ru обязательны

Работа написана на основе концепции и разработок В.К. Петросяна при творческом и техническом участии ChatGPT 5.6. Thinking, Sol — Демичат Сапиенс (Саппи), Солярис.

*********

Оглавление

Николай II. Могильщик Российской империи

Том I. Личность, власть, поражения и крах
Предисловие
Почему необходимо заново говорить о Николае II

Введение

Император и его ответственность

Николай II как историческая проблема
Может ли один человек погубить империю?
Что получил Николай II в 1894 году
Что представляла собой Россия накануне его царствования
Личная ответственность монарха в системе самодержавия
Между объективными кризисами и ошибками верховной власти
Метод книги: факт, интерпретация, причинная связь

Часть I. Наследник огромной империи
Глава 1. Император, которого не готовили управлять
Детство и воспитание Николая Александровича
Образование наследника
Представления о государстве и власти
Политический кругозор будущего императора
Военная подготовка без школы стратегического мышления
Николай и Александр III
Насколько наследник был подготовлен к престолу
Глава 2. «Бессмысленные мечтания»
Первые месяцы нового царствования
Земские надежды
Речь 17 января 1895 года
Самодержавие как политическая догма
Отказ от эволюции власти в самом начале правления
Первый стратегический выбор Николая II
Глава 3. Ходынка
Коронационные торжества
Организация праздника
Механизм катастрофы
Масштаб человеческих потерь
Кто нёс непосредственную ответственность
Реакция Николая II
Бал после трагедии
Ходынка как первый символ царствования
Не злой умысел, а безответственность власти

Часть II. Самодержавие без стратегического управления
Глава 4. Человек наверху системы
Рабочий стиль Николая II
Дневник государя и масштаб государственных проблем
Способность принимать решения
Избегание конфликтов и откладывание выбора
Личные симпатии и государственные назначения
Почему мягкость характера не означает гуманности власти
Глава 5. Двор вместо института
Как принимались решения
Министры и фавориты
Конкуренция ведомств
Отсутствие полноценного стратегического центра
Информационные фильтры вокруг государя
Кадровая политика Николая II
Почему самодержавие оказалось неспособным обеспечить единство управления
Глава 6. Антимерархическая империя
Происхождение, связи и доступ к власти
Талант и положение в государственной системе
Почему империя плохо находила лучших
Ошибки назначения и цена кадровой посредственности
Отсутствие системной ротации элит
Государство, которое не умело измерять качество управления

Часть III. Россия, которая не научилась опережать будущее
Глава 7. Государство без института будущего
Почему великим державам необходимо прогнозирование
Россия и технологическая революция рубежа веков
Электричество, радио, двигатели, авиация, химия
Отдельные достижения и отсутствие государственной системы
Почему талантливые люди ещё не создают инновационную державу
Цена институциональной близорукости
Глава 8. Дело Михаила Филиппова
Кто такой Михаил Филиппов
Учёный, публицист и политически неблагонадёжный человек
Заявление о передаче действия взрыва на расстояние
Загадочная смерть 12 июня 1903 года
Что известно и чего мы не знаем
Полицейское изъятие архива
Исчезнувшие документы
Было ли «супероружие» реальностью?
Почему государство обязано было проверить даже маловероятную возможность
Государство, которое следило за учёным лучше, чем за его открытием
Глава 9. Потерянная технологическая стратегия
Наука без единого механизма внедрения
Изобретатель и государственный заказ
Военное ведомство и новая техника
От прототипа к массовому производству
Импорт технологии вместо создания технологической независимости
Почему России не хватало не талантов, а системы

Часть IV. Дальний Восток: путь к катастрофе
Глава 10. Россия идёт к Тихому океану
Сибирь и Дальний Восток
Китай, Корея и Маньчжурия
Транссибирская магистраль
Порт-Артур
Экономические и военные возможности России
Ограниченность дальневосточной инфраструктуры
Глава 11. Япония, которую недооценили
Реформы Мэйдзи
Индустриализация Японии
Японская армия и флот
Англо-японский союз
Разведывательные предупреждения
Расовые и культурные стереотипы российской элиты
Почему недооценка противника стала стратегической ошибкой
Глава 12. Безобразовщина
Корейские лесные концессии
Александр Безобразов и его группа
Придворные интересы и большая геополитика
Конфликт профессиональной дипломатии и придворного влияния
Николай II и дальневосточная авантюра
Когда частные проекты начинают определять государственную стратегию
Глава 13. Можно ли было избежать войны?
Русско-японские переговоры
Корея и Маньчжурия
Возможные компромиссы
Российские красные линии
Японские требования
Что мог сделать Николай II
Почему Россия вошла в войну в неблагоприятный момент

Часть V. Русско-японская война: империя терпит поражение
Глава 14. Война, к которой Россия не была готова
Первый японский удар
Состояние русского флота
Порт-Артур
Транссиб как бутылочное горлышко
Командование
Разведка и связь
Логистика
Цена довоенной беспечности
Глава 15. Порт-Артур
Значение крепости
Оборона
Сухопутная и морская составляющие
Ошибки командования
Потери японцев
Капитуляция
Можно ли было удержать Порт-Артур?
Политическая цена падения крепости
Глава 16. Флот, отправленный на смерть
Вторая Тихоокеанская эскадра
Переход через три океана
Доггер-банка
Материальная и кадровая подготовка
Рожественский
Цусима
Почему поражение было настолько полным
Ответственность системы и ответственность командиров
Глава 17. Невидимый флот, которого не было
Русские подводные лодки начала XX века
Минное оружие
Гибель «Хацусэ» и «Ясимы»
Асимметричная стратегия против японского флота
Почему Россия слишком поздно масштабировала новые средства войны
Какие альтернативы тяжёлому линейному флоту существовали
Глава 18. Портсмут
Военное положение сторон летом 1905 года
Почему Япония тоже была истощена
Посредничество Теодора Рузвельта
Потеря Южного Сахалина
Корея и Маньчжурия
Победа Японии и поражение российского престижа
Могли ли условия быть иными?

Часть VI. 1905 год: государство против собственного общества
Глава 19. Кровавое воскресенье
Рабочее движение
Георгий Гапон
Петиция царю
9 января 1905 года
Приказы и ответственность
Николай II и отсутствие в столице
Политический эффект расстрела
Разрушение мифа о «царе-батюшке»
Глава 20. Революция и репрессия
Забастовки
Крестьянские выступления
Армия и флот
Восстание на «Потёмкине»
Чрезвычайные меры
Репрессии
Правительственная жестокость и государственная слабость
Почему сила не восстановила прежнюю легитимность
Глава 21. Октябрьский манифест
Витте
Кризис октября 1905 года
Политические свободы
Государственная дума
Вынужденная уступка или начало новой системы?
Почему Николай не принял собственную реформу внутренне
Глава 22. Самодержавие после конституции
Основные государственные законы 1906 года
Императорские полномочия
Первая Дума
Вторая Дума
Третьеиюньский переворот
Формальная конституционность и реальная власть
Неиспользованный шанс создать устойчивую монархию

Часть VII. Мягок перед сильными, жесток перед своими
Глава 23. Асимметрия политической воли
Что означала «твёрдость» Николая II
Самодержавие как священный принцип
Нежелание делиться властью внутри страны
Династическая дипломатия
Европейский монархический клуб
Почему Николай путал личные отношения монархов с интересами государств
Глава 24. Британия: союзник, соперник, учитель цинизма
Россия и Британия в XIX веке
Наполеоновские войны
Англо-русская война 1807–1812 годов
Крымская война
Большая игра
Англо-японский союз
Англо-русское соглашение 1907 года
Государственный интерес вместо вечной дружбы
Глава 25. Британский фельдмаршал Николай II
Почётные иностранные военные звания
Николай как британский адмирал и фельдмаршал
Династический смысл назначения
Почему это не было юридическим вассалитетом
Символическая асимметрия
Верховный главнокомандующий России в иностранном мундире
Что этот эпизод говорит о политическом сознании Николая
Глава 26. Фельдмаршал без убежища
Николай и Георг V
Родство двух монархов
Отречение
Британское предложение убежища
Опасения Георга V
Отказ от первоначального решения
Почему британская корона выбрала собственную безопасность
Чего стоили династические реверансы
Главный урок: у государства нет кузенов

Часть VIII. Империя упущенных возможностей
Глава 27. Россия, которая могла продавать собственное величие
Императорский символический капитал
Поставщики Императорского двора
Фаберже
Императорский фарфор
Почему престиж не был превращён в государственную экспортную систему
«Императорский» как потенциальный мировой супербренд
От фарфора до парфюмерии
От художественного оружия до массовых товаров высокого качества
Глава 28. Человеческий капитал, которого не создали
Иностранные специалисты в истории России
Петровская модель импорта знаний
Германия, Франция, Италия, Голландия, Британия, Швейцария
Китайские рабочие и мастера
Массовое привлечение квалифицированного труда
Ученичество российских специалистов за рубежом
Почему иностранный мастер должен создавать российскую школу
Россия как глобальный собиратель компетенций
Глава 29. Императорский маховик, которого не существовало
Бренд
Экспорт
Валютная выручка
Фонд образования
Бесплатные лицеи и университеты
Стипендии для талантов
Импорт учёных и мастеров
Новые технологии
Более качественный экспорт
Самоусиливающийся цикл развития

Часть IX. Перед мировой войной
Глава 30. Россия 1906–1914 годов
Экономический рост
Промышленность
Сельское хозяйство
Финансы
Железные дороги
Население
Военная реформа после Японии
Реальные достижения и сохранявшиеся слабости
Почему тезис о безнадёжно отсталой России неверен
Глава 31. Столыпин
Человек и программа
Аграрная реформа
Переселение
Политическая стабилизация
Столыпин и Николай II
Ограниченность поддержки сверху
Убийство Столыпина
Что потеряла Россия
Глава 32. Балканы и путь к большой войне
Австро-Венгрия
Сербия
Германия
Проливы
Русские интересы
Союз с Францией
Сближение с Британией
Балканские войны
Как пространство решений России сужалось

Часть X. 1914: война, цели которой не были просчитаны
Глава 33. Июльский кризис
Сараево
Австрийский ультиматум Сербии
Российские решения
Частичная мобилизация
Всеобщая мобилизация
Германский ультиматум
Кто начал мировую войну
Что зависело лично от Николая II
Глава 34. Нужна ли была России эта война именно в 1914 году?
Жизненные интересы России
Сербия
Престиж великой державы
Французский союз
Германская угроза
Экономическая готовность
Военная готовность
Возможные альтернативы
Цена стратегической свободы
Глава 35. Союзники и русская кровь
Французский фактор
Восточный фронт как спасение Франции
Британские интересы
Российские интересы
Что Россия рассчитывала получить после победы
Проливы и Константинополь
Насколько союзники гарантировали российские приобретения
Платил ли Петербург слишком высокую цену за чужую стратегическую необходимость?

Часть XI. Первая мировая: от надежды к истощению
Глава 36. Восточная Пруссия
Русские планы
Первая и Вторая армии
Самсонов и Ренненкампф
Танненберг
Мазурские озёра
Давление союзнических обязательств
Цена преждевременного наступления
Глава 37. Австро-Венгрия: упущенный главный противник
Галицийская битва
Уязвимость Австро-Венгрии
Возможность стратегической концентрации
Почему России было выгоднее давить Вену, чем глубоко вторгаться в Германию
Неиспользованная возможность изменить структуру войны
Глава 38. Великий отход
1915 год
Снарядный голод
Потеря Польши
Отступление
Беженцы
Транспортный кризис
Что было следствием довоенных ошибок, а что — неизбежностью большой войны
Глава 39. Николай становится Верховным главнокомандующим
Решение сентября 1915 года
Отстранение Николая Николаевича
Политические мотивы
Военные последствия
Государь в Ставке
Кто остаётся управлять столицей
Александра Фёдоровна и Распутин
Как военные поражения теперь становятся личными поражениями монарха

Часть XII. Двор, Распутин и разрушение доверия
Глава 40. Александра Фёдоровна
Личность императрицы
Семья и политика
Наследник и гемофилия
Отношение к русскому обществу
Влияние на Николая
Политическая изоляция двора
Глава 41. Распутин
Появление при дворе
Алексей и болезнь наследника
Мифы и реальное влияние
Министры и назначения
Общественное восприятие
«Министерская чехарда»
Почему даже преувеличенное влияние Распутина разрушало легитимность монархии
Глава 42. Государство теряет доверие
Дума
Прогрессивный блок
Земгор
Общественные организации
Конфликт государства с обществом во время войны
Почему режим не сумел превратить патриотическую мобилизацию в политическое единство

Часть XIII. 1916–1917: государственный механизм ломается
Глава 43. Россия накануне Февраля
Армия
Потери
Производство вооружений
Продовольствие
Железные дороги
Инфляция
Петроград
Усталость общества
Почему Россия ещё не была полностью разрушена
Почему режим уже был смертельно ослаблен
Глава 44. Последние предупреждения
Депутаты
Министры
Великие князья
Военные
Дипломаты
Предложения реформ
Ответ Николая II
Почему пространство мирных решений исчезало
Глава 45. Февраль
Хлебные очереди
Забастовки
Демонстрации
Переход гарнизона
Кризис управления
Ставка и столица
Распад приказа
Почему император оказался отрезан от собственного государства

Часть XIV. Отречение
Глава 46. Император, оставивший свой пост
Поезд Николая II
Псков
Генералы и командующие фронтами
Гучков и Шульгин
Решение об отречении
Отречение за себя и Алексея
Великий князь Михаил
Исчезновение монархии за двое суток
Глава 47. Имел ли Николай право отрекаться?
Юридическая сторона
Династический вопрос
Военное положение
Политическая ответственность
Самодержавие как право
Самодержавие как обязанность
Почему человек, десятилетиями не желавший делиться властью, передал страну политической системе, которой не позволил созреть
Глава 48. Пока за власть платили другие
Ходынка
1905 год
Японская война
Первая мировая война
Миллионы потерь и личная ответственность
Когда сохранение власти стало личным риском
Отречение как финальный политический акт Николая II
Пока самодержавие означало привилегию, Николай защищал его как священный принцип. Когда самодержавие превратилось в обязанность лично спасать рушащееся государство, он от него отказался.

Часть XV. Фельдмаршал без страны
Глава 49. После престола
Царское Село
Временное правительство
Вопрос об эмиграции
Великобритания
Тобольск
Екатеринбург
Гибель семьи
Глава 50. Можно ли возлагать на Николая ответственность за всё, что произошло после него?
Февраль и Октябрь
Большевики
Гражданская война
Распад армии
Территориальный распад
Где заканчивается личная ответственность Николая
Где начинаются последствия разрушения созданной им политической системы

Часть XVI. Могильщик?
Глава 51. Что Николай II действительно погубил
Самодержавную монархию
Династическую легитимность
Доверие между властью и обществом
Возможность эволюционной конституционной трансформации
Международный престиж
Значительную часть стратегических возможностей России
Глава 52. Что он не мог контролировать
Мировая индустриализация
Национальные движения
Социальная модернизация
Германская политика
Австро-Венгрия
Революционные партии
Первая мировая война как системный кризис Европы
Почему серьёзное обвинение не требует превращать Николая в единственную причину всего
Глава 53. Приговор истории
Был ли Николай II добрым человеком?
Имеет ли это значение для оценки государя?
Слабость как политическая вина
Жестокость без эффективности
Власть без стратегии
Ответственность без способности управлять
Российская империя в 1894 и 1917 годах

Заключение
Император, который не сохранил империю
Николай II не создал все проблемы России.
Он не был виновником каждого поражения.
Он не отдавал лично каждый преступный приказ.
Он не мог контролировать все силы, разрушавшие старую Европу.

Но более двадцати лет он настаивал на том, что именно ему принадлежит верховное право решать судьбу Российской империи.

Поэтому главный вопрос первого тома должен звучать предельно просто:

Если власть принадлежала ему — почему ответственность за её результаты должна принадлежать кому-то другому?

Приложения

Хронология правления Николая II
Основные министры и высшие должностные лица
Ключевые военные командующие
Русско-японская война: основные операции и потери
Первая мировая война: основные операции русского фронта
Хронология революции 1905–1907 годов
Хронология февраля–марта 1917 года
Документы об отречении
Николай II и британские военные звания
Документы по вопросу британского убежища
Дело Михаила Филиппова: установленные факты и версии
Россия 1894–1917 годов в экономических и демографических показателях
Библиография и источники

********

Том II. Россия, которая могла победить
Стратегия превращения Российской империи в глобальную сверхдержаву
Предисловие
Зачем писать альтернативную историю Российской империи

Введение
Не фантастика, а исследование нереализованных возможностей

Россия в 1894 году: стартовые ресурсы великой державы
Что было объективно невозможно, а что зависело от качества управления
Контрфактический метод: факт, вероятность, допущение, сценарий
Почему отдельный «гениальный царь» недостаточен
Главная задача: создать систему, постоянно производящую превосходство
Горизонт стратегии: 1894–1950 годы
От предотвращения поражений — к проектированию побед
Что означает «глобальная сверхдержава»

Часть I. Император как архитектор государства
Глава 1. Первый принцип: государство должно уметь думать
Почему император не может лично управлять огромной державой
Верховная власть как создатель институтов
Стратегия вместо реакции на кризисы
Разделение текущего управления и проектирования будущего
Система независимых докладов императору
Ответственность власти за измеримый результат
Глава 2. Мерархическая империя
Что такое мерархия
Способности, результат и ответственность вместо происхождения и придворных связей
Государственный поиск талантов
Мерархический кадровый резерв
Конкуренция кандидатов на государственные должности
Испытательные назначения
Ротация неэффективных руководителей
Почему высокий статус должен означать повышенную ответственность
Защита системы от превращения в новую касту
Глава 3. Совет будущего
Горизонты 5, 10, 20 и 50 лет
Сценарии войн
Сценарии экономических кризисов
Технологические прогнозы
Демографические прогнозы
Военно-политические игры
Конкурирующие аналитические школы
Право доказывать императору, что он ошибается

Часть II. Империя, которая учится быстрее всех
Глава 4. Императорское бюро сравнительной эффективности
Изучать не изделия, а причины чужого успеха
Германия: техническое образование и химическая промышленность
Британия: море, финансы и мировая торговля
США: стандартизация и массовое производство
Франция: инженерные школы и государственный кредит
Швейцария: точная механика и профессиональное образование
Швеция: металлургия и рациональное использование ресурсов
Япония: ускоренное освоение иностранных технологий
Китай: ремесленные и экспортные производственные системы
Как собирать лучшую российскую модель из лучших мировых практик
Глава 5. Имперский индекс эффективности
Производительность труда
Скорость перехода от изобретения к серии
Технологическая самостоятельность
Количество инженеров и квалифицированных мастеров
Сложность экспорта
Энергетическая обеспеченность
Машиностроительная автономия
Мобилизационная готовность
Качество государственного управления
Как не превратить показатели в бюрократическую фикцию
Глава 6. Государство, которое экспериментирует
Пилотные реформы вместо имперских экспериментов вслепую
Экспериментальные губернии
Экспериментальные отрасли
Несколько конкурирующих моделей
Независимая оценка результатов
Быстрое прекращение провальных программ
Масштабирование победителей
Постоянное совершенствование самой системы развития

Часть III. Всемирная охота за человеческим капиталом
Глава 7. Императорское бюро мирового мастерства
Люди как главный стратегический ресурс
Поиск лучших специалистов планеты
Научные и технологические представители при посольствах
Учёные
Инженеры
Изобретатели
Предприниматели
Художники и дизайнеры
Ремесленные мастера
Квалифицированные рабочие
Глава 8. Учиться у всего мира
Германия
Франция
Италия
Нидерланды
Британия
Швейцария
Скандинавия
США
Китай
Япония
Индия и Восток
От заимствования к собственной школе
Глава 9. Иностранный мастер — русская школа
Государственный контракт на передачу мастерства
Пятилетнее и шестилетнее ученичество
Премия за подготовленного ученика
Российские ученики у зарубежных мастеров
Иностранные школы внутри России
Один великий мастер — десятки учеников
Десятки учеников — сотни новых мастеров
Локализация знания как обязательное условие
Глава 10. Массовая трудовая миграция как ресурс развития
Когда быстрорастущей империи не хватает рабочих рук
Китай как огромный трудовой резерв
Привлечение сотен тысяч и потенциально миллионов работников
Строительство железных дорог
Порты и города
Промышленность
Сельское хозяйство
Квалифицированные рабочие и мастера
Социальная инфраструктура миграции
Предотвращение эксплуатации и межэтнических конфликтов
Временный рабочий, постоянный специалист или будущий гражданин?

Часть IV. Великая образовательная революция
Глава 11. Найти каждого талантливого ребёнка
Талант как национальный ресурс
Общероссийская система тестирования и отбора
Деревня — уезд — губерния — империя
Бесплатное обучение
Государственная стипендия
Талант независимо от сословия, национальности и состояния родителей
Мерархия начинается со школы
Глава 12. Императорские лицеи будущего
Математика
Физика
Химия
Биология и медицина
Инженерное творчество
Иностранные языки
История и государственное мышление
Физическая культура
Практическое конструирование
Как воспитывать создателей, а не только исполнителей
Глава 13. Сеть суперуниверситетов
Петербург
Москва
Киев
Харьков
Казань
Рига
Варшава
Баку
Урал
Томск
Тифлис
Владивосток
Специализация университетских центров
Глава 14. Университет — лаборатория — конструкторское бюро — завод
Наука без внедрения
Прикладные лаборатории
Студенческие инженерные команды
Военные и промышленные заказы
Университетские стартапы
Исследовательские гранты
Патенты и доля изобретателя
Быстрый переход к опытному производству

Часть V. Императорский маховик развития
Глава 15. «Императорский» как мировой супербренд
Символический капитал империи
Императорский герб как знак происхождения и качества
Аналогия с гвардейским статусом
Почему большое количество достойных товаров не уничтожает престиж
Что действительно обесценивает бренд
Иерархия императорского статуса
Государственная сертификация
Лишение статуса за снижение качества
Глава 16. Тысячи товаров одной империи
Фарфор
Хрусталь
Ювелирные изделия
Часы
Художественное оружие
Бронза
Мебель
Парфюмерия
Столовые приборы
Керамика
Текстиль
Кожаные изделия
Бумага и полиграфия
Марки, монеты и коллекционные выпуски
Массовые товары высокого качества
Глава 17. Имперская фабрика мирового дизайна
Русская школа
Кавказские традиции
Средняя Азия
Польская и балтийская школы
Сибирские мотивы
Китайские мастера
Итальянские школы
Французские школы
Международные коллекции
Производство под вкусы конкретных стран и рынков
Глава 18. Императорский фонд науки и образования
Экспортная прибыль
Лицензионные платежи за бренд
Доходы государственных мануфактур
Эндаументы
Частный капитал
Благотворительность
Стипендии
Лаборатории
Зарубежные стажировки
Каждый экспортный товар финансирует будущее русской науки
Глава 19. Императорский цикл
Императорский бренд ; экспорт ; деньги ; человеческий капитал ; мастерство и технологии ; лучшие товары ; усиление бренда
Символический капитал
Коммерческий капитал
Финансовый капитал
Человеческий капитал
Технологический капитал
Новый экспорт
Положительная обратная связь
Как превратить развитие в самоускоряющийся процесс

Часть VI. Не сырьевая, а производящая империя
Глава 20. Перерабатывать всё
Ограниченность сырьевой модели
Лес ; мебель, бумага, фанера, готовые изделия
Металлы ; инструменты и машины
Нефть ; топливо, химия и материалы
Сельское хозяйство ; переработанные продукты
Экспортировать труд, технологию и дизайн
Глава 21. Государственная нефтяная стратегия
Баку
Государственная собственность на недра
Частные концессии
Рента и участие государства в прибыли
Переработка
Стратегические запасы
Волго-Каспийская система
Нефть как источник индустриализации
Глава 22. Химическая империя
Базовая химическая промышленность
Удобрения
Красители
Фармацевтика
Материалы
Электрохимия
Военно-промышленная химия
Химическая защита
Система исследовательских институтов
Глава 23. Машины, которые производят машины
Станкостроение как фундамент индустриальной независимости
Закупка эталонных иностранных образцов
Лицензии
Метрология
Российские конструкторские школы
Локализация производства
Массовое производство станков
Россия должна импортировать не станки, а способность производить станки

Часть VII. План сверху — открытия снизу
Глава 24. Двухконтурная экономика
Стратегические государственные отрасли
Конкурентная частная промышленность
Что государство должно контролировать
Что государство не должно пытаться изобретать самостоятельно
Государственные цели и частные способы их достижения
Глава 25. Императорский фонд изобретений и новых отраслей
Идея
Первичный грант
Прототип
Испытание
Опытная серия
Масштабирование
Экспорт
Право на честную технологическую неудачу
Жёсткое наказание за мошенничество
Глава 26. Государственный рынок технологических задач
Государство формулирует проблему
Несколько команд получают финансирование
Сравнительные испытания
Победитель получает крупный заказ
Альтернативные решения сохраняются как резерв
Конкуренция технологий вместо ведомственной монополии
Глава 27. Производительность как государственная политика
Налоговые стимулы
Дешёвый кредит
Ускоренная амортизация
Льготы за модернизацию
Приоритет государственных заказов эффективным компаниям
Потеря льгот хронически отстающими предприятиями
Реорганизация и банкротство
Почему нельзя требовать одинаковых 10 процентов роста от всех отраслей

Часть VIII. СуперРазведка и технологическое превосходство
Глава 28. Видеть будущего противника раньше него самого
Военная разведка
Промышленная разведка
Научно-технологическая аналитика
Патенты
Публикации
Международные выставки
Закупка образцов
Иностранные специалисты
Прогноз следующего поколения вооружений
Глава 29. Технологический конвейер
Получить ; оценить ; испытать ; улучшить ; стандартизировать ; поставить в серию
Образец
Независимая экспертиза
Прототип
Конкурирующие решения
Производственная подготовка
Система качества
Масштабирование
Следующее поколение технологии
Глава 30. Михаил Филиппов и принцип стратегической неопределённости
Неизвестное потенциальное открытие
Почему даже маловероятный прорыв необходимо проверять
Цена ненужного эксперимента
Цена утраченной революционной технологии
Государственные закрытые лаборатории
Независимые комиссии
Сохранение архивов и результатов
Ни один потенциальный «Филиппов» не должен исчезать вместе со своими исследованиями

Часть IX. Ладожский арсенал и промышленная география сверхдержавы
Глава 31. Петербург — Нева — Ладога
Петербург как научно-конструкторский центр
Кронштадт
Ижора
Шлиссельбург
Волхов
Новая Ладога
Свирь
Тихвин
Железнодорожное кольцо
Водный транспорт
Энергия
Глава 32. Империя промышленных поясов
Ладога — Нева
Москва — Верхняя Волга
Волга — Урал
Юг и Донбасс
Кавказ
Сибирь
Дальний Восток
Дублирование критических производств
Почему сверхдержава не должна зависеть от одного промышленного района

Часть X. Армия, которая проектирует войну до её начала
Глава 33. Будущая война сначала должна быть проиграна на карте
Военные игры
Сценарии
Экспериментальные части
Конкурирующие доктрины
Мобилизационные учения
Испытание снабжения
Проверка железных дорог
Ошибаться до войны дешевле, чем во время войны
Глава 34. Тридцать армий внутри одной армии
Связь
Радиоразведка
Криптография
Топография
Метеорология
Инженерные войска
Железнодорожные войска
Автомобильные подразделения
Ремонтные службы
Медицинская система
Воздушная разведка
Контрбатарейные службы
Камуфляж и наблюдение
Специализированные штурмовые и разведывательные подразделения
Глава 35. Не самая дальнобойная пушка, а самая эффективная система поражения
Обнаружить
Опознать
Передать координаты
Выбрать средство поражения
Нанести удар
Оценить результат
Скорректировать
Связь между разведкой, артиллерией и пехотой
Часть XI. Тотальный снайпинг
Глава 36. Первая мировая как война точного индивидуального огня
Массовые армии
Окопная система
Длительное присутствие противника на фиксированных позициях
Наблюдение и уязвимость
Роль индивидуального стрелка
Оптика
Маскировка
Почему потенциал снайпинга оказался реализован лишь частично
Глава 37. Не несколько снайперов, а пирамида точного огня
Повышенная стрелковая подготовка всей пехоты
Отбор лучших стрелков
Профессиональные снайперы
Наблюдатели
Инструкторские школы
Оптическая промышленность
Связь с пулемётами и артиллерией
Точный огонь как экономия людей и боеприпасов
Глава 38. Русская модель тотального снайпинга
Специфика Восточного фронта
Позиционная и манёвренная война
Мобильные стрелково-разведывательные группы
Лошадь, велосипед и автомобиль как средства мобильности
Наблюдатель и стрелок
Маскировка
Снайпер как элемент общей разведывательно-огневой системы

Часть XII. Разведывательный фронт
Глава 39. Разведка как отдельная система войны
Тактическая разведка
Оперативная разведка
Стратегическая разведка
Радиоперехват
Криптоанализ
Авиационное наблюдение
Агентурная информация
Единый аналитический центр
Глава 40. От информации к действию
Почему разведывательные данные часто бесполезны
Скорость обработки
Проверка достоверности
Передача командованию
Связь с артиллерией и резервами
Разведка должна опережать изменение обстановки
Глава 41. Разведывательно-рейдовые силы
Специализированные подразделения
Действия в оперативной глубине как элемент общей стратегии
Разведка коммуникаций и тыла
Координация с регулярной армией
Связь и эвакуация
Почему специальные силы не заменяют обычную армию
Массовая подготовка кадров разведывательного профиля

Часть XIII. Невидимый флот
Глава 42. Мина против броненосца
Русская минная школа
Минный заградитель «Амур»
«Хацусэ»
«Ясима»
Что показал 15 мая 1904 года
Огромный эффект относительно дешёвого оружия
Почему успешный опыт должен был стать основой системы
Глава 43. Великая русская минная программа
Специализированные минные силы
Серийное производство
Минные заградители
Инженерные кадры
Тральные силы
Разведка и наблюдение
Мины как средство управления пространством моря
Глава 44. Подводная Россия
Первые русские подводные лодки
Бубнов и «Дельфин»
Почему 1904 год был слишком поздним началом масштабирования
Государственная программа с середины 1890-х годов
Конструкторские школы
Серийность
Двигатели и энергетика
Подготовка экипажей
Испытательные центры
Ремонтные базы
Глава 45. Малый торпедный флот
Миноносцы
Эсминцы
Малые торпедные суда
Экспериментальные низкопрофильные концепции
Массовость вместо единичных дорогих кораблей
Роль малых сил рядом с тяжёлым флотом
Почему дешёвый носитель может создавать дорогую угрозу
Глава 46. Морская система наблюдения
Береговые посты
Оптика
Связь
Радио
Разведывательные корабли
Подводные силы
Позднее — морская авиация
От наблюдения к быстрому решению
Глава 47. Подводная инфраструктура
Владивосток
Порт-Артур
Кронштадт
Севастополь
Ремонт
Запасные части
Учебные центры
Подготовка командиров
Производство и испытания
Глава 48. Мина + подлодка + малый торпедный флот
Не три вида оружия, а единая система
Ограничить манёвр противника
Создать скрытую угрозу
Заставить противника постоянно охраняться
Дать свободу действия собственному основному флоту
От запрета моря к господству на море
Глава 49. Три моря — три стратегии
Тихий океан: Япония
Балтика: Германия
Чёрное море: Османская империя
Почему одна и та же технология выполняет разные стратегические функции

Часть XIV. Империя воздуха
Глава 50. 17 декабря 1903 года: государство получает предупреждение
Братья Райт
Первый управляемый моторный полёт
Почему самолёт нельзя было считать игрушкой
Как распознавать технологическую революцию в самом начале
Глава 51. Российская авиационная экосистема
Жуковский
Аэродинамический институт
Конструкторские бюро
Лётные школы
Моторостроение
Материалы
Приборы
Радиосвязь
Аэродромы
Серийные заводы
Глава 52. От разведки к воздушной армии
Воздушная разведка
Артиллерийское наблюдение
Истребительная авиация
Морская авиация
Тяжёлые самолёты
Сикорский
Почему собственный двигатель важнее отдельного рекордного самолёта
Часть XV. Химическое опережение
Глава 53. Химия как фундамент великой войны и великой экономики
Немецкая химическая промышленность
Российская научная школа
Производственные мощности
Удобрения
Лекарства
Материалы
Энергетика
Военно-промышленное значение
Глава 54. Химическая защита как обязательная система
Средства индивидуальной защиты
Обнаружение опасных веществ
Медицинская подготовка
Обеззараживание
Специализированные подразделения
Химическая разведка
Защита промышленности и тыла
Глава 55. Могло ли раннее химическое превосходство изменить мировую войну?
Реальный опыт 1915–1918 годов
Почему химическое оружие не стало абсолютным оружием
Ограниченный первоначальный масштаб
Быстрое совершенствование защиты
Временное технологическое окно
Возможность оперативного преимущества
Почему даже крупное преимущество не гарантирует победу

Часть XVI. Как победить Японию
Глава 56. Победу надо готовить до войны
Разведка
Дипломатия
Транссиб
Дальневосточный промышленный тыл
Порт-Артур
Владивосток
Автономные запасы
Подводный и минный флот
Армейская связь
Система командования
Глава 57. Не дать Японии владеть морскими коммуникациями
Японская зависимость от моря
Мины
Подводные силы
Малый торпедный флот
Надводный флот
Береговое наблюдение
Угроза морским перевозкам как стратегический фактор
Глава 58. Сухопутная война без стратегической паники
Не проиграть войну в первые месяцы
Наращивание сил
Железнодорожная логистика
Инженерная подготовка
Связь
Разведка
Артиллерийская система
Использование огромного ресурсного превосходства России
Глава 59. Победный мир
Минимальная победа
Большая победа
Полная победа
Порт-Артур
Сахалин
Курильская система
Корейский вопрос
Ограничение японской военно-морской мощи
Глава 60. Хоккайдо
Эдзо и русские контакты XVIII века
Айны
Антипин и Шабалин
Лаксман
Почему русское присутствие не создаёт бесспорного юридического титула
Хоккайдо как цена полного поражения Японии
Военно-морское положение острова
Сахалин — Хоккайдо — Курилы
Экономическая интеграция
Политическая цена аннексии

Часть XVII. 1905–1914: десятилетие сверхускорения
Глава 61. Победа над Японией должна изменить Россию
Военные уроки
Промышленная мобилизация
Военные реформы
Флот
Авиация
Химия
Образование
Электрификация
Глава 62. Конституционная монархия как стратегическое оружие
Почему внутренняя устойчивость является элементом военной мощи
Ответственное правительство
Дума
Законная оппозиция
Местное самоуправление
Монарх как стратегический арбитр
Уступить часть власти, чтобы сохранить монархию

Часть XVIII. 1914: Россия должна воевать свою войну
Глава 63. Союзник — не хозяин русской стратегии
Франция
Британия
Сербия
Совпадающие интересы
Несовпадающие интересы
Условия российского участия
Что Россия должна получить после победы
Глава 64. Против Германии: активная стратегическая оборона
Почему глубокое наступление в Восточную Пруссию не должно быть главным планом
Укреплённые районы
Манёвренные резервы
Железнодорожные переброски
Ограниченное давление
Не позволить Германии полностью освободить Восточный фронт
Экономия российских ресурсов
Глава 65. Точный огонь и разведывательный фронт против Германии
Подготовленные позиции
Снайперские и наблюдательные школы
Радиоразведка
Воздушное наблюдение
Артиллерийская разведка
Манёвренные разведывательные подразделения
Активная оборона вместо пассивного ожидания
Глава 66. Главный удар по Австро-Венгрии
Слабое звено Центральных держав
Галиция
Национальные противоречия
Российская концентрация
Военное и политическое давление
Выведение Австро-Венгрии из войны
Освобождение русских сил для борьбы с Германией

Часть XIX. Проливы вместо Танненберга
Глава 67. Турция вступает в войну
Черноморская угроза
Кавказ
Российские цели
Почему Босфор нельзя брать импровизацией
Глава 68. Русское господство на Чёрном море
Черноморский флот
Минные силы
Подводные лодки
Малые торпедные силы
Морская разведка
Береговая инфраструктура
Лишить Османскую империю оперативной свободы
Глава 69. Босфорская программа
Многолетняя подготовка
Морское превосходство
Транспорт
Снабжение
Специализированные соединения
Разведка
Морская авиация
Кавказский фронт
Единая межвидовая операция
Глава 70. Константинополь и проливы
Экономическое значение
Военное значение
Историческая русская проблема проливов
Статус Константинополя
Прямая аннексия
Особая имперская территория
Международная свобода торговли под российским стратегическим контролем
Британия, Франция и реакция союзников
Глава 71. Русское Чёрное море
Босфор
Дарданеллы
Черноморское побережье
Кавказ
Российские военно-морские базы
Выход в Средиземноморье
Чёрное море как внутреннее море русской системы

Часть XX. Разгром Германии и Центральной Европы
Глава 72. После поражения Австро-Венгрии
Перераспределение сил
Усиление Восточного фронта
Экономическое давление на Германию
Координация с Францией
Россия не как вспомогательная, а как равноправная победившая держава
Глава 73. Кёнигсберг и Восточная Пруссия
География
Балтийская безопасность
Военно-морское значение
Варианты границ
Население
Управление
Международная цена
Аннексия как стратегический, а не символический вопрос

Часть XXI. Балтийское море как внутреннее море российской системы
Глава 74. Балтийская ловушка
Финский залив
Российские порты
Дания
Зунд и Бельты
Германское давление на Данию в 1914 году
Почему формальный нейтралитет не гарантирует свободу русских коммуникаций
Глава 75. Суперусловия Скандинавии
Свободная торговля
Доступ к российскому рынку
Российские кредиты
Инфраструктурные инвестиции
Гарантированный торговый проход
Гарантированный военно-морской проход
Невозможность закрытия проливов по требованию третьей державы
Недопущение враждебных военно-морских баз
Глава 76. Северный экономический блок
Россия
Финляндия
Швеция
Норвегия
Дания
Шведская руда
Норвежские порты
Датские проливы
Российский рынок
Балтийско-североморская торговая система
Глава 77. Если Скандинавия отказывается
Дипломатическое давление
Экономические рычаги
Международные гарантии
Система протекторатов
Военный сценарий как крайняя ветвь контрфактики
Почему война допустима только как решение конкретной стратегической проблемы
Глава 78. Швеция, Норвегия и Дания в максималистской модели
Полная политическая интеграция
Прямая аннексия
Стратегические выгоды
Национальное сопротивление
Административная цена
Британская реакция
Когда союз выгоднее территории
Когда территория даёт незаменимое стратегическое преимущество

Часть XXII. Британия, Америка и русская глобальная стратегия
Глава 79. Британия: сотрудничать без иллюзий
Наполеоновские войны
Крымская война
Большая игра
Англо-японский союз
Антанта
Балтика
Проливы
Где российские и британские интересы совпадают
Где они неизбежно сталкиваются
Глава 80. У государства нет кузенов
Династическая дипломатия
Георг V и Николай II
Фельдмаршальские реверансы
Британское убежище 1917 года
Государственный интерес выше родства
Каким должен был быть российский урок
Глава 81. Соединённые Штаты как самостоятельный центр силы
История русско-американских отношений
Американский капитал
Промышленные технологии
Машины и массовое производство
Тихий океан
Торговля
Баланс против Британии и Японии
Союз без зависимости

Часть XXIII. Превратить победу в мировое господство
Глава 82. Победа — только начало
Демобилизация
Восстановление
Репарации
Военные технологии в гражданскую промышленность
Новые рынки
Международный кредит
Технологический дивиденд победы
Глава 83. Российская Евразия
Балтика
Центральная Европа
Кавказ
Черноморский регион
Средняя Азия
Сибирь
Дальний Восток
Средиземноморье
Тихий океан
Единая инфраструктурная система
Глава 84. Рубль как мировая валюта
Государственные финансы
Золотой резерв
Российские банки
Международное кредитование
Экспорт
Расчёты в рублях
Финансовая зона Российской империи
Глава 85. Экспортировать машины, а не сырьё
Станки
Железнодорожная техника
Электрооборудование
Химическая продукция
Судостроение
Авиация
Точная механика
Инженерные услуги
Военно-промышленный экспорт

Часть XXIV. Сверхдержава постоянного превосходства
Глава 86. Любое преимущество временно
Противник учится
Противник копирует
Противник масштабирует
Секретность даёт только временное окно
Почему победитель прошлого поколения может проиграть следующее
Глава 87. Технологии нескольких поколений
Система, стоящая на вооружении
Новое поколение в производстве
Следующее поколение в испытаниях
Ещё следующее в лаборатории
Постоянная смена технологических циклов
Глава 88. Военная эффективность как отношение результата к ресурсу
Масса и точность
Артиллерия и наблюдение
Тотальный снайпинг
Разведывательный фронт
Мины
Подводные лодки
Малые торпедные силы
Авиация
Почему сверхдержава должна считать не количество оружия, а стратегический эффект
Глава 89. Сверхдержава — это не количество территории
Человеческий капитал
Производительность
Наука
Технология
Энергия
Финансы
Промышленность
Военная эффективность
Политическая устойчивость
Способность непрерывно учиться

Часть XXV. Две России
Глава 90. Россия Николая II
Огромные ресурсы
Реальные достижения
Системные слабости
Упущенные технологические возможности
Упущенные человеческие возможности
Упущенные военные возможности
От потенциальной сверхдержавы к государственному кризису
Глава 91. Россия компетентного императора
Мерархия
Совет будущего
Бюро сравнительной эффективности
СуперРазведка
Бюро мирового мастерства
Суперуниверситеты
Императорский маховик развития
Конкурентная инновационная экономика
Военно-промышленная автономия
Армия будущей войны
Глава 92. Победа над Японией
Порт-Артур сохранён
Японское морское превосходство сломлено
Сахалин
Курилы
Хоккайдо
Русский Северо-Западный Тихий океан
Глава 93. Победа в мировой войне
Германия сдержана
Австро-Венгрия разгромлена
Османская империя побеждена
Константинополь и проливы
Кёнигсберг
Балтийская система безопасности
Россия как главная континентальная держава Европы
Глава 94. Русский мировой порядок
Балтика
Чёрное море
Средиземноморье
Северная Европа
Евразия
Тихий океан
Российский рынок
Российская технологическая система
Рублёвая финансовая зона
Империя как центр притяжения людей, капиталов и знаний
Заключение
Побеждает не армия. Побеждает система, которая создала эту армию.
********

Предисловие автора

История знает правителей, которые получили слабые государства и оставили после себя сильные. Знает и тех, кто унаследовал государства, уже обречённые на распад. Николай II принадлежит к иной и гораздо более трагической категории. Он получил огромную Российскую империю, переживавшую тяжёлую, противоречивую, но далеко не безнадёжную модернизацию, — и спустя двадцать три года его правления эта империя оказалась на пороге распада, а трёхсотлетняя монархия Романовых прекратила существование.

Эта книга посвящена вопросу, который при обсуждении Николая II удивительно часто заслоняется спорами о второстепенном:

какую личную и политическую ответственность последний российский император несёт за катастрофический итог собственного царствования?

Ответ на этот вопрос невозможно получить ни из житийного образа «царя-мученика», ни из примитивной карикатуры на безвольного человека, случайно оказавшегося на престоле.

Николай II не был единственной причиной гибели Российской империи.

Он не создавал национальных противоречий огромного многоэтнического государства. Не он породил промышленную революцию, рабочий вопрос, революционное движение, германский милитаризм, австро-сербский конфликт или общеевропейский кризис, завершившийся Первой мировой войной.

Он не отдавал лично каждый приказ, приведший к гибели людей. Не он планировал каждую проигранную операцию. Не он был непосредственным виновником каждого коррупционного скандала, административного провала или ошибочного назначения.

Но всё это не снимает главного обстоятельства.

Николай II был самодержавным императором.

Он последовательно отстаивал своё исключительное право определять устройство государства, назначать и увольнять министров, формировать высшее военное руководство, определять основные направления внутренней и внешней политики, распускать Государственную думу, утверждать законы, решать вопросы войны и мира.

Следовательно, невозможно одновременно утверждать, что верховная власть государя была священной, неразделимой и почти неограниченной, а затем, оценивая результаты его правления, объявлять государя практически непричастным к последствиям функционирования созданной им политической системы.

Исключительное право на власть означает исключительную меру ответственности за её использование.

Именно с этой позиции написана настоящая книга.

Не вопрос о том, был ли Николай II «хорошим человеком»
Николай II мог быть любящим супругом.

Он мог быть заботливым отцом.

Он мог быть религиозным человеком, терпеливо переносившим личные трагедии.

Он мог быть вежливым, корректным и приятным в частном общении.

Всё это имеет значение для его биографии.

Но почти не имеет значения для оценки его как главы государства.

Правитель огромной империи оценивается прежде всего не по тому, как он разговаривал с родственниками, насколько любил своих детей или регулярно ли записывал в дневнике сведения о погоде.

Он оценивается по тому:

насколько правильно понимал угрозы;
умел ли выбирать способных людей;
создавал ли эффективные государственные институты;
способен ли был исправлять собственные ошибки;
готовил ли страну к будущим войнам;
понимал ли технологические перемены;
умел ли превращать экономический потенциал в государственную мощь;
сохранял ли доверие общества;
отличал ли интерес государства от интересов династии;
и, наконец, в каком состоянии передал страну своим преемникам.
По этим критериям правление Николая II требует чрезвычайно сурового анализа.

Катастрофы, которые почему-то всегда оказываются «чужими»
Ходынка.

Дальневосточная политика.

Русско-японская война.

Порт-Артур.

Цусима.

Революция 1905 года.

Кровавое воскресенье.

Разрушение доверия между обществом и монархией.

Конфликт с Государственной думой.

Кадровая деградация последних лет царствования.

Вступление России в Первую мировую войну.

Катастрофа 1915 года.

Решение Николая лично принять Верховное главнокомандование.

Распад управляемости государства.

Февраль 1917 года.

Отречение.

Каждый из этих эпизодов имеет собственные причины. Было бы исторически безграмотно сваливать их все на одного человека.

Но столь же странно рассматривать их как цепочку совершенно независимых несчастных случаев, произошедших рядом с императором, но почти никак с ним не связанных.

Исторический вопрос заключается не в том, виноват ли Николай II буквально во всём.

Вопрос в другом:

Почему при одном и том же верховном правителе кризисы столь регулярно превращались в поражения, а поражения — в новые, ещё более тяжёлые кризисы?

И ещё:

почему политическая система оказалась настолько плохо способна учиться на собственных ошибках?

Россия проиграла войну Японии — но извлекла ли верховная власть из этого поражения необходимые институциональные уроки?

Революция 1905 года едва не уничтожила монархию — но была ли после этого создана политическая система, способная примирить государство и общество?

Первая мировая война обнаружила колоссальную зависимость современной армии от промышленности, железных дорог, связи, химии, инженерии и науки — но существовал ли в империи единый центр, способный заранее проектировать подобные войны?

Именно поэтому в книге так много внимания будет уделено не только конкретным решениям Николая II, но и качеству государства, сформировавшегося при нём.

Ходынка как символ
Ходынская катастрофа произошла практически в самом начале царствования.

Николай II не приказывал давить людей на Ходынском поле. Было бы абсурдно обвинять его в преднамеренном убийстве участников коронационных торжеств.

Но Ходынка интересна другим.

Она показывает фундаментальное различие между личным намерением правителя и его политической ответственностью за систему.

Государство организует массовое мероприятие.

Организация оказывается катастрофической.

Гибнут более тысячи человек.

И сразу возникает вопрос: что должен сделать государь, для которого эти люди являются не статистикой, а подданными?

Ходынка стала одним из первых случаев, когда российское общество увидело пропасть между сакральным образом монархии и реальным качеством государственного управления.

В дальнейшем эта пропасть будет увеличиваться.

Жёсткость перед своими и мягкость перед сильными
Одной из центральных тем книги станет удивительная асимметрия политической воли Николая II.

Внутри страны вопрос о полноте самодержавной власти долгое время воспринимался им почти как вопрос веры.

Политические уступки собственному обществу делались поздно, вынужденно и нередко затем ограничивались.

Но одновременно во внешней политике мы неоднократно видим необычайное значение, которое Николай придавал династическим отношениям, личной дружбе монархов, иностранным орденам, почётным званиям и союзническим реверансам.

Одним из символов этой психологии становится его британское фельдмаршальство.

Не потому, что иностранное почётное звание превращало российского императора в британского вассала. Не превращало.

А потому, что в эпоху беспощадной конкуренции индустриальных империй сам мир европейских династических жестов постепенно становился политическим анахронизмом.

Особенно выразительно это проявилось в 1917 году.

Николай был родственником британского короля.

Союзником Великобритании.

Британским фельдмаршалом.

Но когда бывший российский император стал потенциальной политической проблемой для британской короны, государственный интерес Британии оказался важнее семейных чувств.

В этом нет ничего удивительного.

Удивительно другое:

почему российский государь не всегда относился к международным отношениям с такой же холодной рациональностью?

У государства нет кузенов.

У государства есть интересы.

Филиппов: история о государстве, которое могло не узнать собственного будущего
Особое место в книге занимает судьба Михаила Михайловича Филиппова.

Его предполагаемый «луч смерти» окружён легендами. Мы не знаем, существовал ли работоспособный принцип оружия, о котором он писал. Не доказано и то, что его убили по приказу власти.

Но именно неопределённость делает эту историю важной.

Филиппов заявил о потенциально чрезвычайно значимом открытии.

На следующий день умер.

Его бумаги были изъяты полицией.

Дальнейшая судьба значительной части материалов остаётся неясной.

Для настоящей книги главный вопрос заключается не в том, существовало ли чудо-оружие.

Главный вопрос:

почему государство, которое через несколько месяцев должно было вступить в войну с Японией, не оставило нам убедительных свидетельств систематической научной проверки потенциально революционной технологии?

Если вероятность успеха составляла один процент, проверять всё равно следовало.

Потому что цена лаборатории невелика.

Цена пропущенной военно-технологической революции может измеряться судьбой государства.

Это частный эпизод, но он помогает поставить более широкий вопрос:

умела ли Российская империя Николая II систематически находить будущее раньше своих противников?

Россия возможностей
Нельзя понять масштаб поражения, если представить Российскую империю 1894 года безнадёжно отсталой страной, обречённой на разрушение.

Россия имела колоссальные ресурсы.

Огромное население.

Развивающуюся промышленность.

Нефть.

Уголь.

Лес.

Металлы.

Плодородные земли.

Пространство.

Развивающуюся железнодорожную сеть.

Выдающихся математиков, физиков, химиков, инженеров и изобретателей.

Собственные школы в артиллерии, кораблестроении, электротехнике, авиации.

Огромный внутренний рынок.

Особое положение одновременно европейской и азиатской державы.

Наконец, она обладала тем, что сегодня назвали бы колоссальным символическим капиталом.

Само понятие «Императорский» могло стать глобальным российским брендом — от фарфора и ювелирных изделий до тысяч видов экспортной продукции.

Доходы от такой системы могли частично финансировать образование, научные исследования и подготовку специалистов.

Россия могла приглашать лучших мастеров мира.

Отправлять собственных учеников к лучшим специалистам Европы, Америки и Азии.

Создавать суперуниверситеты.

Формировать собственное станкостроение.

Развивать нефтехимию.

Масштабировать электротехнику.

Вкладываться в авиацию сразу после первых полётов.

Заранее развивать подводные лодки, минный флот и малые торпедные силы.

Проектировать совершенно новую структуру армии.

Другими словами, Россия могла не просто «догонять».

Она могла попытаться создать государственную машину ускоренного обучения.

Поэтому у этой работы существует второй том
Первый том посвящён России, которая существовала.

Второй — России, которая могла существовать.

Но второй том не является попыткой написать сказку, в которой «хороший царь» принимает несколько гениальных решений, после чего Россия автоматически побеждает всех противников.

Так не бывает.

Сверхдержава создаётся не одной победой.

И не одним оружием.

Не одним министром.

Не одним великим учёным.

Не одной железной дорогой.

Она создаётся системой положительных обратных связей.

Например:

Императорский бренд ; экспорт ; деньги ; человеческий капитал ; мастерство и наука ; технологии ; более совершенные товары ; ещё больший экспорт.

Или:

разведка ; понимание чужой технологии ; собственная разработка ; испытание ; стандартизация ; массовое производство ; новое поколение технологии.

Или:

поиск талантливого ребёнка ; бесплатное образование ; лучший университет ; работа с мировым мастером ; собственная лаборатория ; изобретение ; предприятие ; новая отрасль.

Сильное государство отличается от слабого не только тем, что обладает большими ресурсами.

Оно быстрее превращает ресурсы в возможности, возможности — в превосходство, а превосходство — в следующий цикл развития.

Войну выигрывают до первого выстрела
Особенно наглядно это проявляется в военной сфере.

Русско-японскую войну невозможно было надёжно выиграть героизмом солдат после того, как государство уже допустило стратегические ошибки в дипломатии, инфраструктуре, разведке, командовании и подготовке флота.

Первую мировую невозможно было выиграть одной дополнительной дивизией, если государство заранее не решило вопросы:

промышленного производства;
железнодорожной мобилизации;
связи;
артиллерии;
оптики;
химии;
авиации;
разведки;
кадров;
снабжения.
Во втором томе поэтому будет подробно рассмотрена другая армия.

Армия тотальной стрелковой подготовки.

Снайперских и наблюдательных школ.

Разведывательного фронта.

Радиоперехвата.

Авиационного наблюдения.

Подводного флота.

Массового минного оружия.

Малых торпедных сил.

Армия, которая стремится не расходовать больше противника, а получать больший результат из каждого человека, каждого рубля и каждой тонны металла.

И всё-таки эта книга прежде всего о Николае II
Контрфактический второй том необходим не для того, чтобы доказать, будто Россия могла гарантированно завоевать Хоккайдо, Константинополь, Кёнигсберг или превратить Балтийское море во внутреннее море собственной геополитической системы.

История не знает гарантий.

Он нужен для другого.

Чтобы ответить на вопрос:

какие возможности вообще находились в пределах исторически возможного и насколько далеко реальная политика Николая II находилась от оптимального использования этих возможностей?

Только сравнив реальность с разумными альтернативами, можно понять масштаб управленческого поражения.

«Могильщик» — не значит единственный убийца
Название этой книги сознательно жёсткое.

«Николай II. Могильщик Российской империи».

Но слово «могильщик» здесь не означает, что один человек создал все причины гибели государства.

Могильщик не обязательно убивает того, кого хоронит.

Но он оказывается последним участником процесса, после которого прежний мир уходит в могилу.

Николай II получил империю.

Двадцать три года настаивал на своём исключительном праве ею управлять.

А затем отрёкся от престола в момент мировой войны, революции и начинавшегося распада государственного управления.

Самодержавие, которое десятилетиями объявлялось практически священным институтом, исчезло за несколько дней.

И здесь возникает самый тяжёлый вопрос всего первого тома.

Николай не отказался от престола после Ходынки.

Не отказался после Цусимы.

Не отказался после потери Порт-Артура.

Не отказался после революции 1905 года.

Не отказался после тяжелейших военных поражений.

Он продолжал считать себя единственным законным носителем верховной власти.

Но когда сохранение этой власти стало требовать от него максимальной личной политической решимости, он её оставил.

Отсюда одна из центральных формул книги:

Пока самодержавие означало привилегию, Николай защищал его как священный принцип. Когда самодержавие превратилось в обязанность лично спасать рушащееся государство, он от него отказался.

О чём эта книга в конечном счёте
Не о ненависти к человеку, умершему более ста лет назад.

Не о споре монархистов и республиканцев.

Не о религиозной оценке Николая II.

И даже не только о Российской империи.

Она о фундаментальном законе государственной власти:

чем больше власти получает правитель, тем меньше у него права объяснять катастрофический результат действиями других людей.

Николай II хотел самодержавия.

Он его получил.

Следовательно, мы вправе оценивать не только чистоту его намерений, но и результаты его самодержавного управления.

В 1894 году перед новым императором находилась огромная страна с колоссальными проблемами и столь же колоссальными возможностями.

В марте 1917 года он оставил смертельно истощённую державу с разрушенной легитимностью верховной власти, расстроенным управлением, перегруженным транспортом, продовольственным кризисом, озлобленной армией и обществом, всё меньше верившим государству.

Между этими двумя датами — двадцать три года.

Эта книга о том, что Николай II сделал с этим временем.

*********

Предисловие
Почему необходимо заново говорить о Николае II
О Николае II написаны тысячи книг, статей и воспоминаний. Его царствование исследовано, казалось бы, почти до мельчайших подробностей. Известны его дневники, переписка, семейная жизнь, отношения с министрами, генералами и иностранными монархами. Подробно описаны Ходынская катастрофа, Русско-японская война, революция 1905 года, деятельность Государственной думы, убийство Столыпина, Распутин, Первая мировая война, Февральская революция, отречение и гибель царской семьи.

И всё же спор о Николае II не только не завершён — за прошедшее столетие он во многом стал ещё более эмоциональным.

Для одних последний российский император — мученик, достойный прежде всего сострадания; порядочный семьянин, оказавшийся заложником обстоятельств, мировой войны, революционной пропаганды, предательства элит и действий людей, которых он не мог полностью контролировать.

Для других — слабый, безвольный и некомпетентный правитель, при котором Россия потерпела унизительное поражение от Японии, пережила революцию, была втянута в мировую войну и в конечном счёте лишилась не только монархии, но и самого прежнего государственного порядка.

Обе картины слишком часто существуют отдельно друг от друга.

В результате Николай II либо превращается в почти безупречную частную личность, которую почему-то предлагается оценивать вне результатов её двадцатитрёхлетнего правления, либо в карикатурного злодея, которому механически приписывается ответственность едва ли не за всё, произошедшее в России между 1894 и 1918 годами.

Настоящая книга исходит из другой постановки вопроса.

Нас интересует прежде всего Николай II как носитель верховной государственной власти.

Не Николай Романов — муж, отец, родственник, охотник, читатель или глубоко религиозный человек.

А Николай II — император Всероссийский.

Человек, который более двух десятилетий последовательно утверждал, что именно монарху принадлежит верховное право определять судьбу огромной страны.

И именно поэтому разговор о Николае II необходимо начинать не с вопроса о его доброте или жестокости и даже не с вопроса о его личной храбрости.

Первый вопрос должен быть значительно проще:

Что произошло с государством за годы его правления — и в какой степени это было результатом решений самого государя и созданной при нём системы власти?

Право на власть и право на оправдание
Для оценки обычного конституционного монарха существуют одни критерии.

Если король царствует, но практически не управляет, ответственность за политику государства лежит прежде всего на кабинете министров, парламенте и других институтах, принимающих реальные решения.

Николай II находился в совершенно иной ситуации.

Он не был декоративным государем.

Он сознательно и последовательно отстаивал самодержавный характер своей власти.

Министры зависели от него.

Высшие назначения зависели от него.

Ключевые решения внешней политики зависели от него.

Вопросы войны и мира не могли быть решены без него.

Он мог соглашаться с рекомендациями министров и генералов или отвергать их.

Он мог менять глав правительства.

Он мог распускать Государственную думу.

Он мог поддерживать реформаторов или отстранять их.

Он мог делиться политической ответственностью с обществом — или отказываться это делать.

Он выбрал второе.

Отсюда возникает принцип, имеющий значение далеко за пределами истории Российской империи:

чем больше власти человек требует для себя, тем большую ответственность он принимает за результаты её применения.

Невозможно одновременно утверждать, что самодержавная власть российского императора являлась необходимой, исторически оправданной и практически священной, а затем при анализе каждого государственного поражения объяснять, что император почти ничего не мог сделать.

Если Николай II действительно ничего не мог изменить, возникает вопрос, зачем России было необходимо самодержавие.

Если же он мог изменять государственную политику, то результаты этой политики неизбежно становятся частью оценки самого императора.

Это и есть исходная точка настоящего исследования.

Не один виновник — но верховный ответственный
Следует сразу отказаться от примитивного объяснения, согласно которому Российская империя погибла исключительно из-за Николая II.

Такой тезис был бы исторически несерьёзным.

Россия конца XIX — начала XX века представляла собой чрезвычайно сложное общество.

Стремительная индустриализация создавала новые социальные конфликты.

Крестьянский вопрос оставался болезненным.

Национальные движения усиливались.

Революционные партии сознательно стремились к уничтожению существовавшего государственного порядка.

Европейская система международных отношений становилась всё более опасной.

Германия усиливалась.

Австро-Венгрия переживала собственные национальные противоречия.

Османская империя слабела.

Балканы превращались в источник международных кризисов.

Япония стремительно модернизировалась и превращалась в новую великую державу.

Первая мировая война стала испытанием, которое разрушило или радикально преобразовало не только Российскую империю, но также Германскую, Австро-Венгерскую и Османскую.

Все эти обстоятельства необходимо учитывать.

Но признание объективных факторов не означает исчезновения личной ответственности правителя.

Вопрос состоит не в том, создал ли Николай II все проблемы России.

Разумеется, нет.

Вопрос состоит в другом:

насколько эффективно он использовал огромную власть и огромные ресурсы государства для решения тех проблем, которые ему достались?

Именно здесь начинается наиболее серьёзный разговор.

Россия, которую он получил
В 1894 году Николай II унаследовал далеко не идеальную страну.

Но он не получил государство, уже стоявшее перед неизбежным распадом.

Российская империя обладала огромной территорией, многочисленным населением, значительными природными ресурсами, быстро развивавшейся промышленностью, растущей железнодорожной сетью, сильной культурной и научной традицией и одной из крупнейших армий мира.

Россия обладала нефтью Кавказа, углём Донбасса, металлами Урала, лесами и огромными сельскохозяйственными территориями.

Она строила Транссибирскую магистраль.

Развивала металлургию и машиностроение.

Создавала новые университеты и технические институты.

В стране работали выдающиеся химики, физики, математики, инженеры, конструкторы.

Между 1894 и 1914 годами российская экономика заметно выросла.

Следовательно, центральная проблема книги будет сформулирована не так:

«Почему обречённая Россия всё-таки погибла?»

А иначе:

Почему государство, обладавшее столь значительными ресурсами развития, оказалось спустя двадцать три года царствования Николая II неспособно сохранить даже собственную политическую систему?

Именно разница между стартовыми возможностями и конечным результатом делает правление Николая II настолько важным объектом исследования.

Цепь поражений или цепь случайностей?
Если рассматривать отдельные события царствования изолированно, практически каждому из них можно найти объяснение, уменьшающее ответственность императора.

Ходынка?

Плохая организация местных властей.

Кровавое воскресенье?

Николая не было в Зимнем дворце, и непосредственного приказа стрелять он не отдавал.

Поражение от Японии?

Ошибались генералы и адмиралы.

Цусима?

Ответственность Рожественского и состояние флота.

Революция 1905 года?

Деятельность революционеров и объективные социальные проблемы.

Конфликт с Думой?

Радикализм оппозиции.

Проблемы снабжения в Первую мировую?

Недостатки промышленности.

Военные поражения?

Ошибки Ставки и командующих фронтами.

Распад власти в феврале 1917 года?

Заговор элит, восстание гарнизона, действия Думы и генералов.

Отречение?

Военачальники сами советовали государю уйти.

Каждое такое объяснение по отдельности может содержать значительную долю истины.

Но историк обязан задать следующий вопрос:

сколько раз верховный правитель может объяснять провал действиями подчинённых, обстоятельствами и неожиданностями, прежде чем возникает вопрос о качестве самой системы руководства?

Если один министр оказывается некомпетентным — это проблема министра.

Если десятилетиями происходит череда неудачных назначений — это уже проблема того, кто назначает министров.

Если один генерал проигрывает операцию — это ответственность генерала.

Если государство систематически вступает в войны с недостаточно подготовленной логистикой, промышленностью, разведкой или системой управления — возникает вопрос о верховной политической власти.

Если один кризис застал государство врасплох — это случайность.

Если государство снова и снова оказывается неготовым именно к тем кризисам, которые определяют его судьбу, перед нами уже институциональная закономерность.

Эта книга и будет исследовать такую закономерность.

Не слабость вообще, а неправильное распределение воли
Николая II часто называют слабым человеком.

Это определение слишком примитивно.

Слабый человек обычно легко отказывается от собственных убеждений.

Николай, напротив, мог проявлять удивительное упорство.

Особенно когда речь шла о самодержавии.

Он десятилетиями сопротивлялся превращению монархии в полноценную конституционную систему.

Уступки 1905 года были сделаны под давлением чрезвычайного кризиса.

Отношения с Государственной думой оставались конфликтными.

Даже тогда, когда значительная часть политической и общественной элиты предлагала создать ответственное правительство, государь крайне неохотно рассматривал подобные варианты.

Следовательно, проблема заключалась не в полном отсутствии воли.

Она заключалась в характере её применения.

Николай мог проявлять твёрдость там, где компромисс мог укрепить государство.

И проявлять нерешительность там, где требовалась быстрая стратегическая реакция.

Мог защищать принцип неограниченной власти от собственных подданных — и одновременно придавать значительное значение династическим отношениям и символическим жестам иностранных монархий.

Мог долго сопротивляться внутренним политическим уступкам — и в конечном итоге отказаться уже от самой верховной власти.

Поэтому одной из центральных тем книги станет не просто слабость Николая II, а асимметрия его политической воли.

Жёсткость внутри и мягкость снаружи
Этот сюжет требует особого внимания.

Российская власть времён Николая II была способна применять чрезвычайно жёсткие меры внутри страны.

Революция 1905–1907 годов сопровождалась репрессиями, военно-полевыми судами, казнями, арестами, ссылками и применением армии против внутренних беспорядков.

Сам Николай был убеждённым сторонником сохранения самодержавия и долго воспринимал существенное ограничение собственной власти как опасность для государства.

Однако во внешней политике его сознание во многом продолжало оставаться сознанием европейского монарха конца XIX века.

Родственные связи.

Личная переписка государей.

Ордена.

Почётные шефства.

Военные звания.

Династические визиты.

Всё это имело огромное символическое значение.

Сам по себе подобный дипломатический церемониал был обычной частью европейской политики.

Но проблема возникает, если символические отношения начинают затуманивать понимание фундаментального правила международной системы:

государства не имеют родственников — государства имеют интересы.

Британский эпизод здесь особенно показателен.

Николай II был родственником Георга V и получил британское почётное звание фельдмаршала.

Но в 1917 году, когда присутствие бывшего русского императора в Великобритании стало рассматриваться как потенциальная внутриполитическая проблема, династическая солидарность быстро уступила место интересам британской монархии.

Это было вполне рационально со стороны Британии.

И именно поэтому особенно важно спросить:

умел ли Николай II столь же последовательно отделять интересы Российской империи от личных, династических и союзнических отношений?

Этот вопрос станет одним из важнейших в книге.

Геополитические поражения как главный критерий
Особое место будет отведено внешней политике и войнам.

Не потому, что государство оценивается только количеством выигранных сражений.

А потому, что именно война является наиболее беспощадной проверкой качества государственных институтов.

В мирное время слабость системы можно долго скрывать.

Недостаток промышленности компенсировать импортом.

Плохую координацию ведомств — бюрократической импровизацией.

Ошибочные назначения — административной инерцией.

Недостатки разведки — удачей.

Во время крупной войны все эти слабости соединяются.

Русско-японская война стала первым великим экзаменом царствования Николая II.

Россия обладала неизмеримо большими человеческими и ресурсными возможностями, чем Япония.

Но война происходила на огромном расстоянии от основного промышленного и демографического центра империи.

Транссиб имел ограниченную пропускную способность.

Порт-Артур оказался уязвим.

Командование действовало противоречиво.

Флот понёс тяжёлые поражения.

В конечном итоге Россия потеряла значительную часть международного престижа и южную часть Сахалина.

Главный вопрос здесь не в том, должен ли Николай лично отвечать за манёвры каждого броненосца.

Разумеется, нет.

Вопрос:

почему именно при его верховном руководстве Россия ввязалась в дальневосточный конфликт в условиях, когда государственная машина оказалась недостаточно подготовлена к той войне, риск которой сама же политика Петербурга повышала?

Тот же принцип будет применён и к Первой мировой.

Мы не станем приписывать Николаю непосредственное руководство поражением Самсонова под Танненбергом — тогда он ещё не был Верховным главнокомандующим.

Но необходимо анализировать его роль в построении той политической и военной системы, которая вступила в мировую войну, а затем — последствия его собственного решения принять Верховное командование в 1915 году.

Главное обвинение — не в ошибках
Ошибаются все государственные деятели.

Ни один правитель не обладает полной информацией.

Ни один генеральный штаб не способен предсказать весь ход будущей войны.

Ни один министр не может гарантировать успех каждой реформы.

Поэтому сам факт ошибки ещё не является главным обвинением.

Главная проблема начинается тогда, когда государство плохо учится на ошибках.

Русско-японская война должна была стать колоссальным интеллектуальным потрясением.

Она показала роль:

железных дорог;
промышленной мобилизации;
современной артиллерии;
связи;
морских мин;
подводных лодок;
разведки;
технического образования;
эффективного штабного управления.
Революция 1905 года столь же ясно показала необходимость изменения политических отношений между государством и обществом.

Если после двух таких предупреждений государство через девять лет входит в ещё более масштабную войну с сохраняющимися фундаментальными уязвимостями, мы имеем право поставить вопрос:

была ли система Николая II вообще способна превращать поражение в институциональное обучение?

Это один из основных вопросов настоящей книги.

Дело Филиппова как символ другой России
Отдельное внимание будет уделено истории Михаила Филиппова.

Не потому, что автор собирается доказывать существование фантастического «луча смерти».

Работоспособность заявленного им принципа не установлена.

Его смерть окружена версиями.

Утверждение о его убийстве по прямому приказу Николая II не доказано.

Но существует другое обстоятельство.

Человек с научной репутацией заявил о потенциально революционном военно-техническом открытии.

Вскоре он умер.

Его бумаги изъяла полиция.

И сегодня мы не можем уверенно установить даже то, представляли ли эти исследования реальную ценность.

Для книги эта история важна как символ гораздо более широкой проблемы:

что видело государство в необычном учёном — потенциальный стратегический ресурс или прежде всего политически неблагонадёжного человека?

Перед великой державой должна существовать система, способная работать даже с открытиями малой вероятности и огромного потенциального значения.

Проверить.

Повторить эксперимент.

Сохранить документы.

Создать независимую экспертную группу.

Если гипотеза ложна — закрыть программу.

Если в ней есть зерно истины — развивать.

Империя, которая хочет выиграть будущее, должна охотиться за такими возможностями.

Именно поэтому Филиппов будет важен не как доказанный создатель супероружия, а как тест качества государства.

История должна сравнивать реальность с альтернативами
В первом томе мы преимущественно исследуем реальную историю.

Но полностью понять масштаб ошибки невозможно, если не задавать вопрос:

какие разумные альтернативы существовали в момент принятия решения?

Такой контрфактический анализ не означает фантазирования.

Если правитель выбирает между вариантами А и Б, а историк рассматривает только последствия А, он видит лишь половину картины.

Необходимо установить:

был ли вариант Б вообще доступен;
понимали ли его современники;
какие ресурсы он требовал;
какие последствия мог иметь;
почему его отвергли.
Именно поэтому второй том будет посвящён совершенно другой России.

Не утопической империи, где каждое решение оказывается гениальным.

А государству, которое последовательно строит:

мерархическую кадровую систему;
стратегическое прогнозирование;
разведку технологий;
сеть суперуниверситетов;
глобальную систему привлечения талантов;
собственное станкостроение;
химическую индустрию;
авиацию;
подводный и минный флот;
систему тотальной стрелковой подготовки;
разведывательный фронт;
конкурентное финансирование изобретений;
экспортную машину;
механизмы постоянного сравнения с лучшими странами мира.
Этот второй том нужен не для прославления воображаемого императора.

Он нужен как масштабная линейка для измерения реальных упущенных возможностей.

Почему именно «Могильщик Российской империи»
Название книги сознательно полемично.

Оно не означает, что Николай II один «убил» Российскую империю.

Российское государство разрушалось под действием многих сил, часть которых не зависела от государя.

Но слово «могильщик» выражает другой смысл.

Николай II оказался последним самодержцем империи, который более двух десятилетий претендовал на исключительную полноту верховной власти и при котором политическая система пришла к состоянию, завершившемуся её исчезновением.

Особенно важен финал.

Николай не отрёкся после Ходынки.

Не отрёкся после поражения от Японии.

Не отрёкся после Цусимы.

Не отрёкся после революции 1905 года.

Не отрёкся после тяжелейших поражений мировой войны.

На протяжении десятилетий он считал сохранение собственной самодержавной власти принципиально важным для России.

А в марте 1917 года, когда кризис власти достиг высшей точки, он отказался от престола.

У этого решения существовали обстоятельства, которые обязательно будут рассмотрены честно: позиция генералов, революция в столице, нарушение транспорта, потеря контроля над гарнизоном, давление политических деятелей.

Но именно здесь возникает фундаментальный нравственно-политический вопрос:

может ли самодержец десятилетиями требовать исключительных прав на управление страной, препятствовать созданию полноценной системы ответственного правительства, а затем в момент краха собственной модели управления передать ответственность тем институтам, которым он сам не позволил своевременно стать полноценной альтернативой?

Отсюда одна из центральных формул первого тома:

Пока самодержавие означало привилегию, Николай защищал его как священный принцип. Когда самодержавие превратилось в обязанность лично спасать рушащееся государство, он от него отказался.

Почему необходимо говорить о Николае II сегодня
Не для того, чтобы ещё раз осудить давно погибшего человека.

Историческое значение Николая II намного шире его собственной биографии.

Его царствование является почти лабораторным материалом для исследования нескольких универсальных проблем власти.

Что происходит, когда политическая система связывает судьбу огромного государства с качествами одного человека?

Что происходит, когда личная порядочность начинает подменять профессиональную компетентность?

Что происходит, когда власть считает критику угрозой, а не источником информации?

Что происходит, когда государство защищает существующие институты быстрее, чем создаёт новые?

Что происходит, когда технологические изменения идут быстрее политического мышления?

Что происходит, когда правитель воспринимает международные отношения через язык дружбы и родства, тогда как другие государства руководствуются расчётом?

Что происходит, когда право принимать решения максимально централизовано, а ответственность за последствия постоянно рассеивается между министрами, генералами, революционерами, иностранцами и обстоятельствами?

Эти вопросы не принадлежат только 1905 или 1917 году.

Они принадлежат истории государственной власти вообще.

Поэтому Николай II заслуживает нового разговора.

Не канонического.

Не обвинительного ради самого обвинения.

Не оправдательного.

А такого, в котором к императору применяется тот же критерий, который должен применяться к любому человеку, добровольно принимающему на себя высшую власть:

какую страну он получил, какие возможности имел, какие решения принимал — и какую страну оставил после себя?

В 1894 году Николай Александрович Романов получил корону одной из крупнейших держав мира.

В марте 1917 года он подписал отречение.

Между этими двумя событиями прошло менее четверти века.

Настоящий том посвящён тому, как Россия прошла этот путь — и какую роль в нём сыграл человек, который всё это время называл себя её самодержцем.

*******

Введение
Император и его ответственность
История Николая II представляет собой одну из самых трудных проблем русской истории не потому, что о последнем императоре известно слишком мало, а потому, что известно слишком много — и почти каждый крупный факт его царствования допускает противоположные интерпретации.

Одни видят в Николае II прежде всего жертву обстоятельств. Он унаследовал государство с тяжелейшими социальными противоречиями, столкнулся с революционным терроризмом, войной с быстро модернизировавшейся Японией, конфликтом интересов великих держав, мировой войной невиданного прежде масштаба и, наконец, с революцией, которую поддержала значительная часть политической и военной элиты.

Другие выстраивают противоположную картину: Николай получил огромную державу, обладал исключительной властью, допустил поражение от Японии, революцию 1905 года, разрушение отношений с обществом, втягивание страны в Первую мировую войну, кризис государственного управления — и в конечном счёте отрёкся от престола, оставив созданную им политическую систему без верховного центра.

Между этими двумя картинами и находится историческая проблема Николая II.

Главная задача этой книги состоит не в том, чтобы объявить истинной одну из них заранее.

Задача состоит в другом:

определить ту меру ответственности, которая действительно принадлежала Николаю II — не меньше, но и не больше.

Это принципиально важно.

Потому что чрезмерное обвинение столь же плохо помогает понять историю, как чрезмерное оправдание.

Если приписать Николаю II каждую смерть, каждую ошибку генерала, каждый экономический кризис и каждое последующее преступление Гражданской войны, реальный масштаб его ответственности растворится в исторически недоказуемых обвинениях.

Но если, напротив, каждый крупный провал объяснить объективными обстоятельствами, ошибками министров, генералов, революционеров, иностранных государств или общества, возникает другая проблема:

зачем тогда России был нужен самодержавный император?

Человек не может одновременно претендовать на исключительное право принимать высшие государственные решения и на минимальную ответственность за их последствия.

В этом противоречии — исходная точка настоящей книги.

1. Николай II как историческая проблема
Николай II неудобен для простой исторической классификации.

Он не был безумным тираном.

Не был великим реформатором.

Не был безвольной марионеткой, совершенно неспособной принимать самостоятельные решения.

Не был и сильным государственным стратегом, последовательно преобразовывавшим страну в соответствии с ясным долгосрочным замыслом.

Именно эта промежуточность отчасти затрудняет его оценку.

Тирана сравнительно легко судить по террору.

Реформатора — по реформам.

Полководца — по войнам.

Николай II оставил после себя гораздо более противоречивую картину.

При нём Россия демонстрировала значительный экономический рост — и одновременно сохраняла тяжелейшие структурные слабости.

При нём создавались новые технические институты и росло число инженерных кадров — однако Россия продолжала серьёзно зависеть от иностранного станочного, электротехнического и моторного производства. Исследования научно-технического развития империи отмечают одновременно быстрый рост промышленности и сохранявшееся технологическое отставание: к 1913 году значительная часть станков и ряда видов сложного оборудования всё ещё импортировалась.

При нём была создана Государственная дума — и одновременно монарх продолжал сопротивляться превращению правительства в орган, политически ответственный перед парламентским большинством.

При нём Россия потерпела поражение в войне с Японией — но к Первой мировой сумела провести значительную часть военных реформ.

При нём началась война, которая в конечном счёте уничтожила четыре европейские империи, — однако российская монархия рухнула раньше, чем германская, австро-венгерская и османская.

Наконец, Николай II обладал одной особенностью, чрезвычайно важной для исторической оценки.

Он не считал себя просто символом государства.

Он считал самодержавную власть необходимым элементом государственного порядка.

Следовательно, оценивать его только как частного человека методологически бессмысленно.

Даже если предположить, что в семейной жизни Николай обладал множеством привлекательных человеческих качеств, это ничего не говорит о качестве его государственного управления.

Государь оценивается другими критериями:

что он понимал;

что предвидел;

кого назначал;

какие институты создавал;

какие предупреждения принимал во внимание;

какие альтернативы отвергал;

какие риски допускал;

как исправлял совершённые ошибки;

и, наконец, в каком состоянии оставил государство.

Именно Николай II как верховный государственный руководитель является предметом настоящей книги.

2. Может ли один человек погубить империю?
На первый взгляд сам вопрос сформулирован неправильно.

Империи не погибают из-за одного человека.

Государство размером с Российскую империю представляет собой сложнейшую систему, состоящую из миллионов людей, тысяч институтов, территорий, армий, бюрократий, экономических интересов, социальных групп и культур.

Ни один император физически не способен лично управлять всем происходящим.

Не Николай II придумал революционный социализм.

Не он создал национальные противоречия империи.

Не он породил германо-французское соперничество.

Не он создал австро-сербский конфликт.

Не он изобрёл индустриальную войну.

Не он мог лично предотвратить каждый коррупционный эпизод, каждую ошибку командира или каждую забастовку.

Поэтому буквальный тезис:

«Николай II единолично уничтожил Российскую империю»

был бы несерьёзным.

Но из этого совершенно не следует, что личность государя имела второстепенное значение.

В сложных системах отдельный человек может обладать непропорционально большим влиянием, если именно через него проходят ключевые точки принятия решений.

Особенно если устройство государства само концентрирует эти решения наверху.

Император не командует каждой ротой.

Но он влияет на назначение людей, которые командуют армиями.

Не управляет каждым заводом.

Но определяет государственную экономическую и военно-промышленную политику.

Не ведёт каждую дипломатическую беседу.

Но утверждает стратегическую линию внешней политики.

Не может остановить каждую демонстрацию.

Но определяет политическую систему, внутри которой общественный конфликт либо находит легальные механизмы разрешения, либо постепенно превращается в революционный.

Иными словами, вопрос необходимо сформулировать точнее:

Может ли правитель огромного государства своими решениями существенно увеличить вероятность его разрушения?

Несомненно.

Он способен:

выбирать плохих советников;
сохранять неэффективных министров;
откладывать необходимые реформы;
ошибочно оценивать противников;
вступать в конфликты без достаточной подготовки;
блокировать институциональные изменения;
не создавать механизмов исправления собственных ошибок;
принимать решения, последствия которых становятся заметны только через годы.
Особенно опасны не отдельные ошибки.

Опасна система повторяющихся ошибок.

Один неправильный министр не характеризует эпоху.

Десятилетие кадровой нестабильности — характеризует.

Одно проигранное сражение ничего не доказывает о государственном строе.

Но если сначала происходит тяжёлое поражение в одной крупной войне, затем революция, затем новая война обнаруживает фундаментальные слабости управления, а затем рушится сам политический режим, возникает основание искать общие причины.

Поэтому слово «могильщик» в названии книги означает не магического единственного виновника.

Оно означает правителя, при котором последовательность решений верховной власти способствовала превращению множества кризисов в единую траекторию государственного поражения.

3. Что получил Николай II в 1894 году
Когда в 1894 году Николай Александрович вступил на престол после смерти Александра III, он получил государство со множеством проблем.

Но чрезвычайно важно сразу отказаться от ретроспективной иллюзии.

Россия 1894 года не знала, что через двадцать три года монархия исчезнет.

Люди, жившие тогда, не существовали внутри уже написанной нами истории.

Перед ними находилось множество возможных будущих.

Российская империя была одной из крупнейших держав мира.

Через три года после начала царствования Николая первая всеобщая перепись зарегистрировала около 125,6 миллиона человек населения империи; подавляющее большинство составляло сельское население.

Государство располагало колоссальной территорией.

Огромными запасами природных ресурсов.

Сельскохозяйственным потенциалом.

Выходами к Балтийскому и Чёрному морям и Тихому океану.

Быстро развивавшимися промышленными центрами.

Формировавшейся нефтяной промышленностью Кавказа.

Металлургическими районами юга и Урала.

Растущей сетью железных дорог.

Петербургом и Москвой как крупнейшими научными, административными и промышленными центрами.

Российская индустриализация конца XIX — начала XX века была реальной. Исследователи оценивают экономический рост 1885–1914 годов как один из наиболее быстрых в Европе; железнодорожная сеть выросла примерно с 30,5 тысячи километров в 1890 году до почти 73 тысяч километров к началу Первой мировой войны, хотя по отношению к размерам страны она всё ещё оставалась недостаточной.

Это принципиально важно для всей нашей аргументации.

Нельзя одновременно утверждать, что Россия при Николае II переживала быстрый экономический рост, — и что крах монархии был неизбежен из-за безнадёжной отсталости.

Если существовал значительный потенциал развития, тогда возникает вопрос о качестве его использования.

И наоборот, нельзя превращать статистику промышленного роста в доказательство того, что политическая система была здоровой.

Быстро растущая экономика вполне может сосуществовать с:

политическим кризисом;
социальным неравенством;
слабой инфраструктурой;
низкой производительностью труда;
аграрными проблемами;
технологической зависимостью;
неэффективным управлением.
Российская империя была именно таким государством противоречий.

Она была одновременно:

сильной и слабой;

современной и архаичной;

быстро развивающейся и опасно отстающей;

обладающей огромными ресурсами и зачастую плохо умеющей превращать их в организационную эффективность.

Именно такую Россию получил Николай II.

Не обречённую.

Но и не гарантированно будущую сверхдержаву.

Он получил пространство возможностей.

Историческая оценка начинается с того, что произошло с этим пространством за следующие двадцать три года.

4. Что представляла собой Россия накануне его царствования
Чтобы избежать противоположной крайности, необходимо перечислить и тяжелейшие стартовые ограничения.

Российская империя оставалась преимущественно аграрным обществом.

По данным переписи 1897 года, около 86,6 процента населения проживало вне городов.

Грамотность была низкой.

Крестьянский вопрос оставался нерешённым.

После освобождения крестьян прошло всего несколько десятилетий.

Общинная система, малоземелье в ряде регионов, демографическое давление, низкая сельскохозяйственная производительность и периодические голодные годы создавали огромный социальный потенциал недовольства.

Рабочий класс быстро рос, но политические и социальные институты, способные интегрировать его в существующую систему, развивались гораздо медленнее.

Национальный вопрос был чрезвычайно сложен.

Поляки, финны, армяне, грузины, украинцы, еврейское население, народы Кавказа, Средней Азии, Прибалтики и других регионов находились в совершенно различных отношениях с имперским центром.

Государственная бюрократия была огромна, но её качество было неоднородно.

Высокая централизация соседствовала с недостаточной координацией.

Различные ведомства могли проводить конкурирующие линии.

Существовал разрыв между масштабом территории и качеством коммуникаций.

Даже стремительно расширявшаяся железнодорожная сеть оставалась сравнительно редкой для огромного пространства страны; к 1914 году значительная её часть по-прежнему состояла из однопутных линий, что ограничивало пропускную способность и усложняло военную логистику.

Технологическое положение тоже было двойственным.

Россия обладала выдающимися учёными и инженерами и одновременно сильно зависела от иностранной промышленной базы в критически важных областях — прежде всего станкостроении, некоторых видах электротехники и двигателестроении.

И, наконец, существовала фундаментальная политическая проблема.

Страна модернизировалась экономически и социально быстрее, чем модернизировалась система принятия политических решений.

Возникали:

новая интеллигенция;
промышленники;
инженеры;
рабочий класс;
профессиональные объединения;
земское движение;
массовая печать;
политически активное городское население.
Но верховная власть продолжала исходить из принципов самодержавной монархии.

В этом противоречии находился потенциальный источник будущего кризиса.

Однако и он не делал революцию неизбежной.

Перед монархией существовал выбор:

адаптироваться к изменению общества или пытаться максимально долго сохранить прежнюю конструкцию.

Это уже был вопрос государственной политики.

5. Личная ответственность монарха в системе самодержавия
Это центральный методологический пункт всей книги.

Для определения ответственности Николая необходимо понимать, какой властью он реально обладал.

До революции 1905 года Российская империя оставалась самодержавной монархией без общенационального законодательного парламента, способного ограничивать верховную власть по образцу западноевропейских конституционных государств.

После 1905 года положение изменилось.

Появились Государственная дума и преобразованный Государственный совет, законодательный процесс приобрёл новые ограничения, и говорить о юридически «неограниченной» монархии после 1906 года уже требуется осторожнее.

Но и Основные государственные законы 1906 года продолжали закреплять за императором верховную самодержавную власть и чрезвычайно широкие полномочия в сфере управления, назначения правительства, внешней политики и вооружённых сил. Сами документы подчёркивали разграничение законодательной власти и принадлежащей монарху верховной государственной власти.

Это означает, что личную ответственность Николая нельзя оценивать одинаково во всех областях.

Есть как минимум четыре уровня.

Первый уровень — непосредственное решение
Император лично принимает решение.

Например:

утверждает принципиальную внешнеполитическую линию;
назначает министра;
распускает Думу;
принимает Верховное главнокомандование;
подписывает отречение.
Здесь его персональная ответственность максимальна.

Второй уровень — кадровая ответственность
Решение принимает подчинённый, но Николай:

назначил его;
сохранил на должности;
располагал информацией о проблемах;
мог вмешаться, но не сделал этого.
Здесь император не отвечает за каждую техническую ошибку подчинённого.

Но отвечает за качество системы отбора и контроля.

Третий уровень — институциональная ответственность
Никакого одного приказа Николая найти невозможно.

Но результат становится следствием устройства системы, которую верховная власть сохраняла годами.

Например:

отсутствие ответственного правительства;
конкуренция ведомств;
недостаток механизма стратегического прогнозирования;
неспособность быстро внедрять технологии;
слабая связь между наукой, армией и промышленностью.
Здесь ответственность становится менее прямой, но потенциально более глубокой.

Четвёртый уровень — события вне контроля государя
Существовали процессы, которые Николай не мог создать или отменить собственным указом:

мировая экономическая конъюнктура;
германская внешняя политика;
австро-сербское противостояние;
действия революционных организаций;
решения других государств;
природные катастрофы;
случайные события войны.
Здесь нельзя подменять анализ персонализацией.

Но даже при внешнем кризисе остаётся вопрос:

как государство на него ответило?

И вот качество ответа снова возвращает нас к верховной власти.

Ответственность — не то же самое, что вина
Это различие необходимо провести с самого начала.

Историческая ответственность не всегда означает моральную или уголовную вину.

Император может не хотеть катастрофы.

Может действовать из лучших побуждений.

Может искренне полагать, что принимает решение во благо страны.

Но если он обладал властью, получил предупреждения, выбрал определённую стратегию и она закончилась тяжёлыми последствиями, факт добрых намерений не отменяет политической ответственности.

Государственная история вообще беспощадна к намерениям.

Она оценивает не только то, чего правитель хотел.

Она оценивает то, что произошло в результате его решений.

6. Между объективными кризисами и ошибками верховной власти
Главная опасность при анализе Николая II состоит в выборе одной из двух крайностей.

Первая:

«Всё было предопределено объективными обстоятельствами».

Вторая:

«Всё произошло из-за Николая».

Обе неверны.

История складывается из взаимодействия структуры и решения.

Структура определяет пространство возможного.

Решение определяет, какая из доступных траекторий будет выбрана.

Например, Николай II не мог сделать так, чтобы Япония не модернизировалась.

Но российское руководство могло иначе строить дальневосточную политику.

Николай не мог отменить существование крестьянского вопроса.

Но государство могло раньше, последовательнее или иначе проводить реформы.

Он не мог запретить существование революционных партий.

Но мог влиять на то, насколько широкими становились социальные группы, готовые видеть в существующей власти противника.

Он не мог предотвратить возникновение всех противоречий между Россией, Германией и Австро-Венгрией.

Но мог влиять на характер союзов, мобилизационных решений, военных приготовлений и целей войны.

Он не мог гарантировать победу каждому русскому генералу.

Но государство могло формировать другую систему назначения, подготовки и оценки командного состава.

Он не мог знать будущего.

Но мог создать институты, предназначенные для его систематического прогнозирования.

И именно здесь появляется важнейшее понятие книги:

пространство доступных альтернатив
При оценке любого крупного решения мы будем задавать четыре вопроса:

Что Николай знал в момент решения?
Какие альтернативы реально существовали тогда, а не придуманы задним числом?
Какие последствия этих альтернатив могли разумно предвидеть современники?
Почему был выбран именно реализованный вариант?
Это позволяет избежать самой дешёвой формы исторической критики — знания будущего задним числом.

Нельзя обвинять правителя 1900 года за то, что он не знал фактов, которые стали очевидны в 1950-м.

Но можно обвинять его, если необходимые сведения существовали уже тогда, предупреждения звучали, альтернативы обсуждались, а решение всё равно принималось без должной оценки риска.

Это принципиально разные вещи.

7. Метод книги: факт, интерпретация, причинная связь
Название этой книги полемично.

Метод должен быть противоположным — максимально дисциплинированным.

Поэтому в дальнейшем мы будем постоянно разделять несколько уровней утверждений.

Факт
Факт — то, что подтверждается документами, статистикой, перепиской, официальными актами, свидетельствами или достаточно устойчивым корпусом исторических исследований.

Например:

Николай II принял британское звание фельдмаршала.

Это факт.

После смерти Михаила Филиппова полиция изъяла его материалы.

Это факт.

Николай II принял Верховное главнокомандование в 1915 году.

Факт.

В марте 1917 года он подписал отречение.

Факт.

Спор начинается после факта.

Интерпретация
Что означает британское фельдмаршальство?

Династический церемониал?

Проявление международной союзной солидарности?

Символ чрезмерной ориентации Николая на европейские монархические отношения?

Здесь уже существует интерпретация.

Её нельзя выдавать за сам факт.

То же относится к Ходынке.

Факт катастрофы и поведения двора после неё можно устанавливать достаточно точно.

Но вывод о том, что этот эпизод символизирует моральную нечувствительность власти, — уже историко-политическая интерпретация.

Она может быть хорошо аргументирована.

Но читатель должен понимать разницу.

Причинная связь
Это наиболее сложный уровень.

Тот факт, что событие А произошло раньше события Б, ещё не означает, что А вызвало Б.

Поэтому книга будет избегать примитивных цепочек:

Николай сделал X ; поэтому произошла революция.

Реальные причинные системы сложнее.

Например:

решение власти
; вызывает определённую реакцию общества
; взаимодействует с экономическим кризисом
; изменяет поведение элит
; снижает легитимность
; ухудшает способность государства пережить следующий кризис.

И только после нескольких подобных звеньев мы получаем итоговое событие.

Именно поэтому важнейшей категорией станет не только непосредственная причина, но и:

создание предпосылок
Николай II не организовал Октябрьскую революцию.

Не создавал большевистскую диктатуру.

Не начинал Гражданскую войну после собственного отречения.

Поэтому нельзя возлагать на него непосредственную ответственность за все жертвы последующих событий.

Но можно исследовать:

в какой степени политика его царствования способствовала уничтожению институтов и легитимности, которые могли бы сделать последующее развитие событий иным.

Это уже корректный причинный вопрос.

Контрфактическая проверка
Есть ещё один метод.

Чтобы утверждать, что решение было ошибочным, недостаточно показать плохой результат.

Нужно спросить:

существовала ли лучшая доступная альтернатива?

Если любой реалистический выбор приводил примерно к той же катастрофе, персональная ответственность руководителя уменьшается.

Если же существовали варианты, которые современники предлагали, которые соответствовали ресурсам страны и которые могли существенно уменьшить риск катастрофы, отказ от них становится значительно более важным.

Именно поэтому в книге постоянно будет присутствовать скрытый вопрос:

Что мог сделать компетентный российский император в той же ситуации?

Не всезнающий человек XXI века.

Не фантастический сверхразум.

А государь конца XIX — начала XX века, располагавший доступными тогда знаниями, ресурсами и специалистами.

Это особенно важно для перехода ко второму тому.

Первый том исследует реальную траекторию поражения.

Второй будет исследовать пространство нереализованных стратегий.

Император как переменная истории
Таким образом, книга не исходит из тезиса, что Николай II был единственной причиной гибели Российской империи.

Она исходит из гораздо более серьёзного тезиса:

в политической системе, сознательно сохранявшей огромную концентрацию верховной власти, личные качества, интеллектуальные ограничения, кадровые решения и стратегические ошибки государя неизбежно превращались в государственные факторы огромного масштаба.

В этом и заключается историческая трагедия самодержавия.

Хороший государь потенциально может проводить преобразования необычайно быстро.

Плохой — способен столь же быстро блокировать необходимые изменения.

Самодержавная система концентрирует не только власть.

Она концентрирует последствия личности.

Поэтому вопрос о Николае II — это одновременно вопрос о нём самом и вопрос о политической конструкции, которая сделала его личные качества настолько важными для судьбы почти ста тридцати миллионов людей.

Российская империя не погибла в один день.

И не от одного удара.

Она прошла последовательность кризисов.

Ходынка не уничтожила монархию.

Поражение от Японии не уничтожило монархию.

Революция 1905 года не уничтожила монархию.

Конфликт с Думой не уничтожил монархию.

Военные поражения 1914–1915 годов не уничтожили монархию.

Продовольственные и транспортные проблемы сами по себе ещё не уничтожили монархию.

Но каждое испытание изменяло состояние системы.

Каждое неразрешённое противоречие уменьшало её запас прочности.

Каждая потеря доверия делала следующий кризис опаснее.

Каждая плохо усвоенная ошибка увеличивала цену следующей ошибки.

В результате к февралю 1917 года государственный организм оказался в таком состоянии, при котором относительно короткий революционный кризис привёл к исчезновению монархии, существовавшей столетиями.

Именно эту последовательность нам предстоит исследовать.

Главный вопрос книги поэтому звучит не так:

«Виноват ли Николай II во всём?»

Ответ очевиден: нет.

И даже не так:

«Был ли Николай II плохим человеком?»

Для истории государства это второстепенно.

Главный вопрос значительно тяжелее:

Получив огромную власть над огромной и быстро меняющейся империей, обладал ли Николай II политическими, интеллектуальными и личностными качествами, необходимыми для того, чтобы провести её через величайший кризис начала XX века?

И если ответ окажется отрицательным, возникает последний вопрос:

какую цену заплатила Россия за то, что в самодержавной системе ошибка в выборе одного человека становилась ошибкой целой империи?

С этого вопроса и начинается наше исследование.

*********

Часть I. Наследник огромной империи
Глава 1. Император, которого не готовили управлять
Николая II нередко изображают почти необразованным человеком, которого внезапно посадили на русский престол и заставили заниматься делами, о которых он ничего не знал.

Это неверно.

Будущий император получил продолжительное и по формальным меркам весьма серьёзное образование. Его учили лучшие специалисты своего времени. Он изучал историю, экономику, право, иностранные языки и военное дело. Он служил в гвардии, присутствовал на заседаниях высших государственных учреждений, путешествовал по огромной империи и за её пределами.

Проблема заключалась не в отсутствии образования.

Проблема была гораздо глубже:

Николая Александровича учили предметам, необходимым государю, но значительно хуже учили самому искусству управления государством.

Между знанием курса политической экономии и способностью выбрать экономическую стратегию для империи существует огромная дистанция.

Между изучением военной науки и способностью оценить готовность государства к большой войне — ещё большая.

Между прослушиванием докладов министров и умением заставить конкурирующие ведомства работать как единая машина — пропасть.

Именно эту пропасть Николаю предстояло обнаружить уже после вступления на престол.

1. Детство и воспитание Николая Александровича
Николай Александрович родился 6 (18) мая 1868 года.

После убийства Александра II в 1881 году его отец стал императором Александром III, а тринадцатилетний Николай — наследником российского престола.

С этого момента вопрос его воспитания переставал быть частным семейным делом.

Подготавливался человек, который потенциально должен был получить верховную власть над государством, население которого вскоре превысит сто миллионов человек, над одной из крупнейших армий мира, сложнейшим многонациональным обществом и колоссальной территорией от Польши до Тихого океана.

Это требовало совершенно особого типа подготовки.

Будущий государь должен был не просто знать факты.

Его следовало учить:

спорить с сильными собеседниками;
отличать качественный доклад от удобного;
принимать решения при неполной информации;
сравнивать альтернативы;
признавать собственную ошибку;
выбирать людей сильнее себя;
определять долгосрочные последствия сегодняшнего решения;
разрешать конфликты ведомств;
понимать общество, с которым придворная среда почти не соприкасалась;
и, что особенно важно, не путать собственные убеждения с объективными интересами государства.
Именно здесь придворное воспитание имело фундаментальный недостаток.

Наследник жил в совершенно особой среде.

С раннего возраста он существовал внутри иерархии, в которой практически каждый взрослый человек вокруг него заранее знал, кто перед ним находится.

Обычный ребёнок постоянно сталкивается с сопротивлением реальности.

Ему говорят, что он ошибся.

Его знания проверяют.

Он проигрывает споры.

Сталкивается с более сильными характерами.

Вынужден завоёвывать авторитет.

Будущий самодержец находится в противоположной ситуации.

Чем ближе он подходит к престолу, тем меньше людей способны без риска сказать ему:

«Вы ошибаетесь».

Для будущего абсолютного или почти абсолютного монарха это едва ли не главная профессиональная опасность.

Государю особенно необходима интеллектуальная среда, которая постоянно разрушает его иллюзию собственной непогрешимости.

Николай такой среды практически не получил.

2. Образование наследника
И всё же назвать образование Николая плохим в обычном смысле невозможно.

Его учебная программа была рассчитана примерно на тринадцать лет. Первые восемь лет соответствовали расширенному гимназическому курсу, следующие пять были посвящены военному делу, праву и экономике. Среди преподавателей находились экономист и государственный деятель Николай Бунге, генерал Михаил Драгомиров, генерал Николай Обручев, композитор и специалист по фортификации Цезарь Кюи, химик Николай Бекетов и другие известные специалисты. Николай изучал английский, французский и немецкий языки.

Это существенный факт.

Будущий император не был невеждой.

Иначе слишком легко объяснить последующие ошибки: плохо учили — плохо правил.

Реальность интереснее.

Николаю предоставили доступ к интеллектуальной элите страны.

Следовательно, вопрос состоит в том, что он сумел извлечь из предоставленного ему интеллектуального капитала.

Особенно показателен состав преподавателей.

Среди них был, например, Николай Бунге — серьёзный экономист и реформатор.

Одновременно огромное влияние на политические представления наследника оказал Константин Победоносцев — блестяще образованный юрист, но принципиальный противник парламентаризма и либеральной политической эволюции. Победоносцев действительно преподавал право будущему Николаю II.

Получается важная картина.

Наследник имел возможность слышать различных выдающихся людей.

Но образование государя — это не сумма прослушанных лекций.

Гораздо важнее другое:

выработалась ли у него собственная методика оценки конкурирующих идей?

Например:

один советник утверждает, что самодержавие обеспечивает единство России.

Другой предупреждает, что усложняющееся общество требует расширения представительства.

Третий предлагает промышленную модернизацию.

Четвёртый опасается её социальных последствий.

Кто прав?

На основании каких критериев государь должен принимать решение?

И какие данные заставят его признать, что вчерашнее решение сегодня необходимо пересмотреть?

Вот этому будущего российского самодержца, по-видимому, учили значительно хуже.

3. Представления о государстве и власти
Политическое мировоззрение Николая формировалось прежде всего внутри представления о монархии как об особой нравственной обязанности государя перед Богом и народом.

Само по себе это представление не делает человека плохим правителем.

История знает эффективных монархов, воспринимавших власть религиозно.

Проблема начинается тогда, когда религиозно-нравственная легитимация власти заменяет институциональную проверку качества власти.

Если государь считает себя обязанным лично отвечать перед Богом за страну, из этого могут следовать два совершенно разных вывода.

Первый:

раз ответственность столь велика, я обязан построить лучшие институты, окружить себя сильнейшими людьми, выслушивать критику и постоянно проверять собственные решения.

Второй:

поскольку власть дана мне свыше, серьёзное ограничение моей власти само по себе является нарушением правильного государственного порядка.

Николай постепенно склонялся ко второму пониманию.

Именно поэтому впоследствии вопрос о политическом представительстве он будет воспринимать не просто как техническую реформу государственного управления.

Он будет видеть в нём вопрос о природе монархической власти.

Это чрезвычайно опасное интеллектуальное смещение.

Если конкретный государственный механизм становится частью сакрального убеждения, его значительно труднее реформировать.

Можно изменить налог.

Можно перестроить министерство.

Можно модернизировать винтовку.

Гораздо сложнее изменить институт, отказ от которого воспринимается как нарушение морального долга.

Позднее Россия дорого заплатит за эту психологическую особенность своего государя.

4. Политический кругозор будущего императора
Нельзя сказать, что Николай совершенно не знакомился с государственными делами.

С мая 1889 года он начал присутствовать на заседаниях Государственного совета и Комитета министров. В 1890–1891 годах совершил большое путешествие, включавшее посещение Греции, Египта, Индии, Цейлона, стран Восточной Азии и Японии; именно там произошло знаменитое покушение в Оцу. Он служил в армии и получил определённый опыт публичного представительства империи.

Позднее наследник был связан и с Комитетом Сибирской железной дороги.

Следовательно, утверждать, что Александр III вообще держал сына вдали от всяких государственных дел, было бы преувеличением.

Но существует принципиальная разница между:

присутствовать при управлении

и

самому управлять.

Николай слушал.

Наблюдал.

Представлял династию.

Служил.

Но значительно реже находился в ситуации, когда должен был лично:

получить противоречащие друг другу доклады;
выбрать один вариант;
публично взять ответственность;
затем увидеть последствия;
объяснить провал;
заменить исполнителя;
исправить систему.
Именно таким циклом формируется государственный руководитель.

Наследнику нужна была своего рода школа власти.

Например, последовательное руководство несколькими крупными государственными проектами с измеримыми результатами.

Железная дорога.

Промышленная программа.

Военная реформа.

Развитие определённого региона.

Административный эксперимент.

Причём не церемониальное председательство, а реальная ответственность.

Результат успешен — наследник должен объяснить почему.

Результат провален — также объяснить почему.

Такая школа могла бы выявить слабые стороны характера ещё до того, как цена ошибки стала ценой целой империи.

Этого практически не произошло.

5. Военная подготовка без школы стратегического мышления
Военная составляющая образования Николая была значительной.

В 1884 году он поступил на действительную военную службу, а с 1887 года регулярно служил в Преображенском полку. До вступления на престол он командовал первым батальоном полка в чине полковника.

Но опять возникает проблема различия уровней.

Офицерская подготовка и стратегическое управление войной — не одно и то же.

Можно хорошо знать:

устав;
организацию полка;
строевую службу;
основы тактики;
устройство армии.
И при этом не уметь отвечать на вопросы уровня императора:

какую войну Россия может себе позволить;
на каком театре;
против какого противника;
сколько месяцев продлится мобилизация;
какую пропускную способность должны иметь железные дороги;
сколько боеприпасов потребуется через второй год войны;
насколько военная промышленность зависит от импорта;
какие технологии через десять лет изменят поле боя;
что произойдёт, если в войну вступят союзники противника;
как военная стратегия связана с экономикой и дипломатией.
Вот это уже стратегическое мышление государства.

Николая готовили как русского гвардейского офицера.

Россия же вскоре потребует от него способностей руководителя огромной индустриальной войны.

Между этими двумя ролями находилась пропасть.

Она особенно ярко обнаружится в Русско-японской войне, а затем — в 1914–1917 годах.

6. Николай и Александр III
Отношения Николая с отцом являются одним из ключей к пониманию будущего царствования.

Александр III представлял для сына не просто отца.

Он был политическим образцом.

Крупный, физически сильный, внешне уверенный государь, ассоциировавшийся с порядком, стабильностью и самодержавной властью.

Но здесь возникал опасный эффект.

Николай наследовал формулу власти Александра III, не обладая характером Александра III и не получив его практического опыта.

Сам Александр III пришёл к власти в сорокалетнем возрасте после убийства Александра II и обладал значительно более сформировавшимся характером.

Николаю в момент смерти отца было двадцать шесть.

При этом существуют свидетельства, что Александр III не считал сына достаточно зрелым для серьёзных государственных задач. Президентская библиотека приводит воспоминание Витте о том, как император удивился предложению дать наследнику серьёзную роль в управлении строительством Сибирской железной дороги и охарактеризовал его суждения как ещё слишком юношеские. Та же публикация отмечает, что Александр III сознательно ограничивал участие наследника в реальных государственных делах.

Здесь проявилась трагическая ошибка самого Александра III.

Он исходил из предположения, что времени много.

Но государственное управление не признаёт человеческих планов.

В 1894 году здоровье императора резко ухудшилось.

20 октября (1 ноября) Александр III умер.

И человек, которого ещё совсем недавно считали недостаточно зрелым для полной государственной ответственности, внезапно получил всю Российскую империю.

В поздних воспоминаниях великого князя Александра Михайловича Николаю приписываются слова о том, что он не готов быть царём и не знает, как управлять страной. Поскольку это мемуарное свидетельство, его нельзя воспринимать как стенограмму разговора. Но сама история получила широкое распространение именно потому, что хорошо соответствует реальному положению молодого государя: формальное образование было закончено, а полноценная практическая подготовка к верховному управлению — нет.

7. Насколько наследник был подготовлен к престолу
Ответ должен быть двойственным.

Николай был образован.
Он:

прошёл многолетний учебный курс;
знал иностранные языки;
изучал право и экономику;
получил военную подготовку;
служил в гвардии;
слушал выдающихся преподавателей;
путешествовал;
присутствовал на заседаниях высших органов власти.
Поэтому карикатура на совершенно необразованного царя исторически несостоятельна.

Но Николай был недостаточно подготовлен именно к управлению.
Ему недоставало:

опыта самостоятельной государственной ответственности;
практики выбора между конкурирующими стратегиями;
школы работы с сильными министрами;
навыка институционального проектирования;
привычки к систематической критике собственных решений;
опыта управления крупными комплексными проектами;
понимания того, насколько стремительно меняется характер современного государства и современной войны.
И здесь появляется первое большое обвинение этой книги.

Не Николаю — пока ещё нет.

В значительной степени самой системе наследственной самодержавной власти.

Государство, судьба которого зависела от одного человека, не создало достаточно надёжного механизма профессиональной подготовки этого человека.

Более того, система не имела запасного решения.

Нельзя было объявить:

наследник недостаточно готов — пусть ещё пять лет учится.

Не существовало конкурсного отбора.

Экзамена.

Испытательного срока.

Возможности выбрать другого руководителя.

В день смерти Александра III двадцатишестилетний Николай становился верховным правителем автоматически.

И с этого момента недостатки его подготовки переставали быть личным делом семьи Романовых.

Они становились государственным фактором.

Глава 2. «Бессмысленные мечтания»
Первые месяцы любого нового царствования обладают особым политическим значением.

Старый государь умер.

Новый ещё не связан всей совокупностью собственных решений.

Различные группы общества пытаются понять:

что изменится?

кто войдёт в окружение монарха?

будут ли реформы?

сохранится ли прежний курс?

В конце 1894 — начале 1895 года Россия оказалась именно в такой точке.

Николай II имел возможность не вводить немедленно конституционную монархию и не разрушать самодержавие, а сделать нечто значительно более осторожное:

начать постепенное расширение участия общества в государственном управлении.

Он выбрал другое.

И этот выбор был сделан практически в самом начале царствования.

1. Первые месяцы нового царствования
Александр III умер 20 октября (1 ноября) 1894 года.

Николаю было двадцать шесть.

Его положение было психологически чрезвычайно тяжёлым.

Он потерял отца, который являлся одновременно политической опорой и главным авторитетом.

Практически сразу Николай должен был принимать министров, подписывать документы, отвечать на внешнеполитические сообщения, исполнять церемониальные обязанности и определять собственный курс.

Через несколько недель он женился на принцессе Алисе Гессенской — будущей Александре Фёдоровне.

На молодого императора одновременно обрушились:

личное горе;
династический переход;
государственное управление;
брак;
ожидания общества;
давление опытных сановников.
И именно в такой ситуации особенно естественным было опереться на готовую политическую модель.

Этой моделью стало царствование отца.

Преемственность сама по себе понятна.

Николай не был обязан начинать правление с демонстративного разрушения системы Александра III.

Однако перед ним существовал другой вариант:

сохранить монархию, но постепенно расширять её способность слышать общество.

Это не требовало немедленной парламентской революции.

Но даже ограниченное движение в этом направлении могло радикально изменить отношения между образованной частью общества и престолом.

2. Земские надежды
После смерти Александра III в земской и либеральной среде действительно возникли надежды на изменение политического курса.

Важно не преувеличивать их радикализм.

Земские деятели конца 1894 года не представляли собой революционную армию, требующую немедленного свержения монархии.

Земства были созданными самой империей органами местного самоуправления.

Они занимались:

школами;
медициной;
дорогами;
статистикой;
хозяйственными вопросами;
местными нуждами.
Именно внутри земской среды постепенно формировались люди, которые считали, что практический опыт местного управления должен получить некоторое представительство и на общегосударственном уровне.

В адресах по случаю вступления Николая на престол несколько губернских земств осторожно выражали пожелания расширения участия «общественных сил» в совместной работе с правительством и возможности доводить голос земства до верховной власти. Большая российская энциклопедия перечисляет Курское, Орловское, Саратовское, Полтавское, Тамбовское, Тульское, Уфимское, Черниговское и особенно Тверское земства среди участников этого движения.

Это уже важно для правильной интерпретации последующего ответа Николая.

Не следует изображать ситуацию так:

земства потребовали ликвидации самодержавия — Николай отказал.

В действительности спектр пожеланий был значительно умереннее и неоднороднее.

Даже наиболее известный Тверской адрес ставил вопросы о законности, возможности доведения общественного мнения до престола и участии общественных сил в государственной жизни.

Для нового государя здесь существовала огромная политическая возможность.

Он мог сказать приблизительно следующее:

Самодержавная власть сохраняется, но я намерен регулярно советоваться с представителями земств, расширять законность, привлекать лучших земских специалистов к комиссиям и постепенно развивать местное самоуправление.

Это не было бы капитуляцией монархии.

Напротив.

Это могло стать способом включить формирующуюся общественную элиту внутрь системы, а не постепенно выталкивать её в оппозицию.

Но политическое окружение молодого государя увидело в происходящем другую угрозу.

3. Речь 17 января 1895 года
17 (29) января 1895 года в Николаевском зале Зимнего дворца Николай II принимал депутации дворянства, земств и городов.

Именно тогда прозвучала фраза, которая станет одним из символов его царствования:

«бессмысленные мечтания».

Император говорил о тех, кто надеялся на участие представителей земств в делах внутреннего управления, и затем заявил, что будет охранять начала самодержавия столь же твёрдо, как его отец.

Особенно важно разобраться с одной поздней легендой.

Иногда утверждалось, что Николай собирался сказать не «бессмысленные», а, например, «беспочвенные» мечтания и просто оговорился от волнения.

Современное исследование архивных вариантов речи делает такую версию крайне маловероятной.

Сохранился проект Победоносцева, где первоначально фигурировала даже более жёсткая характеристика — «безумные мечтания». Сохранился и записанный рукой самого Николая текст, совпадающий с опубликованным официальным вариантом. Исследователь Дмитрий Андреев показывает, что Николай фактически смягчил формулировку Победоносцева с «безумных» до «бессмысленных».

Это важнейшая деталь.

Следовательно, перед нами не случайная оговорка молодого человека.

Не неудачно вылетевшее слово.

Не ошибка дикции.

Перед нами — осознанное политическое заявление нового императора.

Николай волновался: в его дневнике сохранилась запись о сильном волнении перед выходом к депутациям. Но содержание речи было подготовлено заранее.

Поэтому историческая ответственность за неё принадлежит государю.

Даже если проект исходил от Победоносцева.

Победоносцев был советником.

Николай — императором.

4. Самодержавие как политическая догма
Главное значение речи заключается даже не в её резкости.

Значительно важнее конструкция политического мышления, которую она обнаружила.

Перед молодым императором возник вопрос:

как адаптировать самодержавную монархию к постепенно усложняющемуся обществу?

Но ответ был сформулирован иначе:

нужно ли защищать самодержавие от попыток общества участвовать в управлении?

Эта подмена вопроса имела огромные последствия.

Потому что самодержавие начинало превращаться из инструмента управления Россией в ценность, которую Россия должна была обслуживать.

Это фундаментальное различие.

Рациональный государственный подход спрашивает:

какая система власти лучше сохраняет государство?

Догматический подход спрашивает:

как сохранить существующую систему власти?

В первом случае институт является средством.

Во втором — целью.

Николай II всё более склонялся ко второй логике.

И именно поэтому последующие политические реформы будут осуществляться преимущественно не заранее, а после кризисов.

Не потому, что государь видит необходимость эволюции.

А потому, что обстоятельства вынуждают его уступать.

Это очень дорогой способ модернизации.

Каждая реформа воспринимается обществом не как проявление силы и дальновидности монархии, а как результат давления на неё.

Следовательно, возникает опасная политическая педагогика:

чтобы получить уступку от власти, сначала необходимо создать кризис.

Для государства это разрушительно.

5. Отказ от эволюции власти в самом начале правления
Особенно важно понимать: в январе 1895 года Николая никто не заставлял выбирать между двумя крайностями —

полным самодержавием

или

парламентской республикой.

Между ними существовало огромное пространство промежуточных решений.

Можно было:

расширить полномочия земств;
создать регулярные совещательные органы;
допустить представителей земского движения в государственные комиссии;
укрепить независимость суда;
ослабить административный произвол;
постепенно развивать общегосударственное представительство;
экспериментировать с формами политической ответственности министров;
создать механизм институционального диалога общества и монархии.
Ничто из этого не требовало немедленной ликвидации монархии.

Напротив, подобная политика могла укрепить её.

Речь 17 января выбрала противоположную психологическую позицию:

ожидание политического участия было публично объявлено неразумным.

И это имело символическое значение, которое могло оказаться больше непосредственного юридического содержания речи.

Политически активная часть общества получила сигнал:

новый государь не намерен воспринимать её как потенциального партнёра.

Это ещё не создало революцию.

До 1905 года оставалось десять лет.

До 1917-го — двадцать два.

Но была упущена возможность начать строить такую монархию, которой впоследствии не пришлось бы проводить политическую модернизацию под давлением забастовок, восстаний и военного поражения.

6. Первый стратегический выбор Николая II
Именно поэтому речь о «бессмысленных мечтаниях» заслуживает места среди первых крупных событий царствования.

Не потому, что одна фраза уничтожила империю.

Это было бы абсурдно.

А потому, что она обнаружила принцип принятия решений, который затем будет проявляться снова.

Сначала — защита существующего порядка.

Затем — отрицание необходимости глубокой реформы.

Потом — нарастание кризиса.

После кризиса — вынужденная уступка.

Затем — попытка ограничить последствия уступки.

Такой механизм мы увидим особенно ярко в 1905–1907 годах.

В январе 1895 года молодой Николай ещё обладал огромным политическим капиталом.

Он не проиграл ни одной войны.

Не пережил ни одной революции.

Его имя ещё не было связано ни с Ходынкой, ни с Кровавым воскресеньем, ни с Порт-Артуром, ни с Цусимой.

Он мог начать новую эпоху почти без политической цены.

Вместо этого первый ясный политический сигнал царствования звучал как обещание сохранить принцип власти отца.

И здесь находится трагический парадокс.

Николай хотел обеспечить преемственность и устойчивость государства.

Но для быстро меняющейся страны отказ своевременно менять политическую систему сам становился источником будущей неустойчивости.

Первый большой стратегический выбор Николая II состоял поэтому не в том, чтобы «не дать России конституцию».

Он был глубже:

молодой император решил, что важнейшей задачей является сохранение самодержавной конструкции, а не её заблаговременное приспособление к изменяющейся России.

Через десять лет действительность заставит его пересмотреть этот выбор.

Но тогда цена реформы окажется уже несравненно выше.

Глава 3. Ходынка
Есть события, которые не определяют историю сами по себе, но приобретают символическую силу благодаря тому, что последует позднее.

Для царствования Николая II таким событием стала Ходынка.

Коронация должна была продемонстрировать единство монарха и народа.

Вместо этого народное празднование завершилось одной из крупнейших давок в российской истории.

Погибли 1389 человек.

Около 1300 получили ранения.

И всё это произошло во время торжеств, посвящённых вступлению нового государя в полноту сакральной императорской власти.

Было бы грубой исторической манипуляцией утверждать, что Николай II организовал давку.

Не организовал.

Не существует никаких оснований говорить и о каком-либо сознательном пренебрежении жизнью людей до катастрофы со стороны самого императора.

Но Ходынка ставит другой вопрос:

что происходит, когда плохо работающая государственная машина сталкивается с катастрофой — и насколько способен верховный правитель мгновенно изменить привычный порядок действий после того, как произошло непредвиденное?

Ответ оказался тревожным.

1. Коронационные торжества
14 (26) мая 1896 года в Успенском соборе Московского Кремля состоялась коронация Николая II и Александры Фёдоровны.

Коронация российского императора была значительно больше, чем дворцовая церемония.

Это был государственный ритуал.

Монарх представлялся не просто руководителем администрации, а помазанником, соединяющим:

династию;
православную традицию;
государство;
армию;
бюрократию;
историческую преемственность;
народ.
Поэтому коронационные празднества имели колоссальное символическое значение.

Новый император должен был предстать перед Россией.

И Россия — перед новым императором.

Одной из частей торжеств должно было стать массовое народное гулянье на Ходынском поле 18 (30) мая.

Для посетителей приготовили около четырёхсот тысяч подарочных наборов. На поле возвели множество временных сооружений, около 150 пунктов раздачи подарков, места для бесплатного угощения и различные развлечения. На праздник ожидались сотни тысяч людей.

То есть организаторы заранее знали главное:

предстоит управлять огромной человеческой массой.

Именно поэтому последующая катастрофа не может рассматриваться как совершенно непредсказуемая стихия.

Нельзя было знать, в какой именно момент возникнет давка.

Но возможность опасного движения сотен тысяч людей должна была быть одним из основных предметов подготовки.

2. Организация праздника
Ходынское поле было крайне неудобным пространством для столь огромного скопления людей.

На территории существовали:

рвы;
ямы;
промоины;
перепады поверхности;
участки, закрытые временными настилами.
Само по себе наличие неровностей ещё не означало неизбежности катастрофы.

Правильно организованное движение людей, достаточные полицейские силы, разделение потоков, барьеры, резервные проходы, своевременное информирование и контролируемая раздача подарков могли значительно уменьшить риск.

Но именно этого единого управления и не хватило.

Организация коронационных мероприятий была распределена между различными структурами.

Министерство императорского двора отвечало за существенную часть устройства праздника.

Московские полицейские власти — за порядок.

Между ведомствами возникали проблемы координации и взаимной ответственности.

Позднее даже официальное расследование укажет на межведомственное соперничество как на один из факторов трагедии.

И это чрезвычайно характерно.

Катастрофу вызывает не всегда отсутствие людей или денег.

Иногда значительно опаснее отсутствие одного центра ответственности.

Каждый отвечает за свою часть.

Никто — за итоговую систему.

Эта проблема ещё не раз проявится при Николае II:

во внешней политике;
в военном управлении;
в снабжении армии;
во взаимодействии министерств;
в отношениях правительства и Ставки.
Ходынка стала ранним и страшным примером:

много ответственных ведомств могут в сумме создать безответственный результат.

3. Механизм катастрофы
Люди начали прибывать на Ходынское поле ещё накануне вечером.

Многие приехали издалека.

Распространялись слухи, что подарков может не хватить, что некоторые из них якобы особенно ценны, что часть может достаться «своим».

К утру на поле находились уже несколько сотен тысяч человек; распространённые оценки говорят примерно о полумиллионе. Для поддержания порядка было выделено около 1800 полицейских — очевидно недостаточная сила для столь большой, плотной и неорганизованной массы.

Возникло движение к местам раздачи.

Толпа быстро начала давить сама на себя.

Это принципиально важно для понимания подобных катастроф.

В огромной плотной толпе отдельный человек перестаёт полностью контролировать собственное движение.

Он может понимать опасность.

Хотеть остановиться.

Хотеть повернуть назад.

Но давление тысяч людей сзади физически лишает его такой возможности.

Те, кто падал в ямы и рвы, не могли подняться.

Следующие ряды уже шли поверх них.

Людей прижимало друг к другу и к препятствиям.

Попытки ускоренной или хаотичной раздачи подарков только усиливали движение.

Катастрофа продолжалась сравнительно недолго.

Но для гибели огромного количества людей много времени и не требуется.

Так несколько административных ошибок —

неудачная территория + недостаточное управление потоками + слухи + слабая координация + преждевременное движение к местам раздачи

— соединились в один смертельный механизм.

Это классическая системная катастрофа.

Никто не хотел результата.

Но система была построена так, что сочетание небольших ошибок породило огромный результат.

4. Масштаб человеческих потерь
По данным, приводимым Большой российской энциклопедией, погибли 1389 человек, около 1300 были ранены.

Стоит остановиться на этой цифре.

1389 человек.

За несколько минут.

Не в бою.

Не во время эпидемии.

Не при нападении противника.

Не в результате стихийного бедствия.

Они пришли на праздник в честь своего нового государя.

Среди погибших были обычные жители Москвы и окрестностей, крестьяне, рабочие, женщины, мужчины, дети.

Именно поэтому политическая символика произошедшего оказалась такой разрушительной.

Коронация должна была показать:

народ приходит к своему царю.

Реальность дала совершенно другую картину:

народ пришёл на царский праздник — и государственная организация оказалась неспособна обеспечить его элементарную безопасность.

Это не означало, что после Ходынки народ немедленно отвернулся от Николая.

Такого не произошло.

Монархические чувства в России оставались сильными.

Но в политической памяти появился новый символ.

И Николай не сумел его нейтрализовать.

5. Кто нёс непосредственную ответственность
Здесь особенно важно избежать лёгкой обвинительной схемы.

Непосредственным организатором праздника Николай II не был.

Он не определял количество полицейских постов.

Не размещал буфеты.

Не осматривал ямы.

Не проектировал движение толпы.

Поэтому возложить на него непосредственную техническую ответственность за возникновение давки невозможно.

После катастрофы была создана следственная комиссия под председательством графа Константина фон Палена. На основе расследования основная вина была возложена на исполнявшего обязанности московского обер-полицмейстера Александра Власовского, который впоследствии был уволен. Сам Николай в качестве причин называл недостаточные меры московских властей по управлению массой людей, а также конфликт между городской полицией и Министерством императорского двора.

Однако мемуарные свидетельства показывают, насколько запутанной была система ответственности.

Владимир Джунковский вспоминал, что устройство народного гулянья было передано Министерству двора, тогда как взаимодействие с московской полицией оставалось неудовлетворительным; он прямо описывал проблему отсутствия согласованности между организаторами и Власовским.

Следовательно, сводить всё к одному некомпетентному полицейскому было бы слишком удобно.

За катастрофой стояла организационная архитектура.

А здесь вопрос уже постепенно поднимается выше.

Кто обязан строить государство таким образом, чтобы у сложного мероприятия существовал ясный ответственный?

Не император лично должен рисовать план Ходынского поля.

Но верховная власть отвечает за качество администрации, которую она создаёт и сохраняет.

Так появляется первый уровень политической ответственности Николая:

не непосредственная вина за давку, а ответственность главы системы за системный провал.

Однако значительно более тяжёлый вопрос возник уже после катастрофы.

Теперь Николай знал, что произошло.

Что он сделал?

6. Реакция Николая II
Здесь важно быть справедливыми.

Николай не воспринял трагедию равнодушно.

В собственном дневнике 18 мая он назвал произошедшее «великим грехом» и отметил, что известие оставило у него «отвратительное впечатление». Он узнал о катастрофе примерно в половине одиннадцатого утра.

Впоследствии государь распорядился оказать помощь семьям пострадавших и посещал раненых в больницах. Большая российская энциклопедия указывает на распоряжение о выплатах семьям и последующие посещения пострадавших.

Эти факты необходимо включить в книгу.

Иначе обвинение превращается в карикатуру.

Николай не был человеком, который узнал о тысяче погибших и ничего не почувствовал.

Но политическая проблема была другой.

Он не остановил торжества.
После известия о гибели людей царская чета продолжила значительную часть заранее составленной программы.

Николай и Александра приехали на Ходынское поле, где формальная программа народного праздника продолжалась.

Император принимал депутации.

Продолжались официальные мероприятия.

А вечером Николай отправился на бал к французскому послу, маркизу Монтебелло.

Именно это решение стало одним из наиболее известных эпизодов всей Ходынской истории.

7. Бал после трагедии
Сам факт посещения бала установлен однозначно.

Николай записал в дневнике, что вечером отправился к Монтебелло и что мероприятие было «очень красиво устроено».

Эта запись производит тяжёлое впечатление именно из-за соседства событий одного дня.

Утром:

более тысячи мёртвых.

Вечером:

дипломатический бал.

Защитники Николая имеют здесь аргумент.

Коронационные торжества представляли собой не просто личное развлечение государя. На них присутствовали иностранные представители; особенно важны были отношения с Францией, становившейся ключевым союзником России. Резкая отмена мероприятия могла восприниматься как дипломатический жест.

Этот аргумент следует учитывать.

Но он не устраняет проблему.

Император являлся не пленником собственного расписания.

Он был верховным носителем власти.

После смерти 1389 собственных подданных именно он имел возможность заявить:

коронационные празднества прекращаются; государство скорбит вместе с семьями погибших.

Французская дипломатия пережила бы такое решение.

Более того, оно могло бы произвести огромное впечатление на российское общество.

Представим альтернативу.

Император узнаёт о катастрофе.

Немедленно приезжает к пострадавшим.

Отменяет развлекательную часть программы.

Объявляет государственный траур.

Создаёт независимое расследование.

Требует назвать всех виновных независимо от придворных связей.

Лично появляется на похоронах.

Говорит:

«Моя коронация не может быть праздником, пока Россия хоронит погибших».

Ходынка всё равно осталась бы трагедией.

Но её политический смысл мог стать совершенно иным.

Катастрофа государственного аппарата могла превратиться в демонстрацию личной ответственности монарха.

Николай этот шанс упустил.

И именно поэтому бал Монтебелло имеет гораздо большее значение, чем несколько часов придворного развлечения.

Он стал символом неверно расставленных приоритетов.

8. Ходынка как первый символ царствования
Нельзя утверждать, что Ходынка предопределила судьбу Николая II.

Это было бы мистическим прочтением истории.

Но современники и последующие поколения неизбежно увидели в ней мрачный знак.

В самом начале царствования произошло событие, где проявилось сразу несколько особенностей будущей николаевской системы.

Первая — слабая координация
Ведомства существуют.

Ответственные существуют.

Но на стыке компетенций возникает провал.

Вторая — дистанция между властью и обществом
Для придворной программы праздник продолжается.

Для тысяч семей праздник уже закончился навсегда.

Третья — зависимость от заранее установленной процедуры
Произошло нечто, что должно было полностью изменить программу дня.

Но программа оказалась удивительно устойчивее морального потрясения.

Четвёртая — проблема ответственности
После катастрофы начинается выяснение:

кто отвечал?

Министерство двора?

Полиция?

Московская администрация?

Власовский?

Организационная комиссия?

Такая неопределённость уже сама по себе является диагнозом управления.

Пятая — неспособность оценить символическое значение собственного поведения
Политика состоит не только из указов.

Люди оценивают власть через знаки.

В день национальной трагедии государь должен не только чувствовать скорбь.

Он должен показать стране, что её скорбь стала его собственной государственной реальностью.

Николай этого не сделал достаточно убедительно.

9. Не злой умысел, а безответственность власти
Именно здесь необходимо провести принципиальную границу.

Ходынка не доказывает, что Николай II был садистом.

Не доказывает, что он хотел смерти людей.

Не доказывает даже, что он был эмоционально равнодушен к их гибели.

Его дневник свидетельствует обратное: произошедшее его потрясло.

Поэтому обвинение должно быть другим.

И значительно более серьёзным.

Ходынка показывает не злонамеренность Николая II, а недостаточную способность превращать личное потрясение в решительное государственное действие.

Он был огорчён.

Но государь — не частное лицо.

Для частного человека скорбь сама по себе является нравственной реакцией.

Для монарха скорбь должна становиться:

решением;
приказом;
изменением программы;
расследованием;
ответственностью;
реформой.
В этом и состоит принципиальное различие между чувством и управлением.

Ходынка стала первым большим уроком царствования.

Государство организовало сложную систему плохо.

Результат оказался катастрофическим.

Возник общественный шок.

У Николая появилась возможность показать новый принцип власти:

если система ошиблась, верховный правитель немедленно принимает удар на себя и перестраивает систему.

Но такого сигнала страна не получила.

Вместо него она увидела трагическое сочетание:

скорбь — и продолжение церемониала.

Помощь пострадавшим — и бал.

Расследование — и размытая институциональная ответственность.

Никакого злого умысла.

Но именно поэтому Ходынка так важна для понимания Николая II.

Самые разрушительные правители далеко не всегда являются злодеями.

Иногда государство погибает при людях, которые искренне хотят ему добра, но не способны вовремя понять масштаб проблемы, изменить собственное поведение и заставить систему учиться на катастрофе.

В 1896 году Российская империя ещё была чрезвычайно далека от своего конца.

До Порт-Артура оставалось восемь лет.

До Цусимы — девять.

До Кровавого воскресенья — почти девять.

До мировой войны — восемнадцать.

До отречения — двадцать один год.

У Николая оставалось огромное количество времени.

Именно поэтому Ходынка важна не как роковое пророчество.

А как первое предупреждение.

Государство уже показало молодому императору одну из своих фундаментальных слабостей:

оно могло обладать огромной властью, колоссальной церемониальной мощью, тысячами чиновников и сложнейшей иерархией — и при этом провалить элементарную задачу координации.

Главный вопрос заключался в том, какой вывод сделает из этого государь.

История его дальнейшего царствования заставляет поставить тревожный диагноз:

Николай II умел переживать катастрофы. Значительно хуже он умел превращать их в системные уроки.

И именно эта особенность будет сопровождать Российскую империю вплоть до 1917 года.

********

Часть II. Самодержавие без стратегического управления
Глава 4. Человек наверху системы
Критика Николая II часто начинается с удобной карикатуры: ленивый царь, который занимался прогулками, охотой и семейной жизнью, пока министры безуспешно пытались управлять огромной империей.

Такая картина слишком примитивна.

Николай II работал. Он регулярно принимал министров, изучал документы, подписывал бумаги, выслушивал доклады, занимался кадровыми вопросами и перепиской. Его дневники и воспоминания людей двора позволяют восстановить достаточно устойчивый распорядок: доклады министров, аудиенции, работа с бумагами, затем прогулки и семейная жизнь, после чего нередко новая работа с документами. Даже придворные мемуаристы, критиковавшие Николая за множество других качеств, не изображали его человеком, вообще уклонявшимся от государственных обязанностей.

Проблема заключалась в другом.

Николай II много занимался государственными делами, но сама организация его работы плохо соответствовала масштабу государства, которым он управлял.

России требовался архитектор системы.

Николай слишком часто оставался главным читателем докладов, главным арбитром персональных споров и последней инстанцией огромного бюрократического аппарата.

Это разные роли.

И вторая способна поглотить первую.



1. Рабочий стиль Николая II
Рабочий стиль Николая имел одну важную особенность: высшая государственная власть оставалась чрезвычайно персонализированной.

Министры докладывали государю.

Император читал их записки.

Он мог согласиться, поставить резолюцию, потребовать изменения, отложить вопрос, выслушать другого министра.

На первый взгляд подобная система соответствует самой идее самодержавия: все нити сходятся в руках государя.

Но именно здесь скрывался фундаментальный дефект.

Количество государственных проблем конца XIX — начала XX века уже превосходило возможности одного человека осуществлять их полноценный содержательный синтез.

России требовалось одновременно управлять:

промышленной модернизацией;
железнодорожным строительством;
финансами;
сельским хозяйством;
образованием;
национальной политикой;
рабочим вопросом;
Дальним Востоком;
европейской дипломатией;
армией;
флотом;
технологической модернизацией;
внутренней безопасностью.
Каждая из этих областей сама представляла огромную систему.

Император не мог профессионально знать их все.

Следовательно, качество самодержавия зависело уже не столько от способности царя прочитать больше бумаг, сколько от наличия институтов, превращающих огромный поток информации в несколько действительно стратегических альтернатив.

Вот этого механизма до 1905 года было явно недостаточно.

Существовал Комитет министров, Государственный совет, отдельные министерства и многочисленные комиссии. Но центральная исполнительная система оставалась раздробленной: сама реформа Совета министров 1905 года была официально мотивирована необходимостью наконец обеспечить «единство» деятельности министерств и главных управлений. Президентская библиотека прямо отмечает, что прежняя конструкция не обеспечивала согласованности действий центральных ведомств.

Это чрезвычайно важный факт.

Российская империя подошла к XX веку, не имея полноценного современного кабинета, который отвечал бы за единую государственную политику.

Таким кабинетом в значительной степени должен был быть сам Николай.

Но человек не является институтом.

2. Дневник государя и масштаб государственных проблем
Дневники Николая II представляют особый соблазн для критика.

Император вёл их десятилетиями — сохранилось около пятидесяти тетрадей за 1882–1918 годы. Записи обычно коротки: погода, прогулки, богослужения, семейные события, гости, доклады, чтение, охота, поездки. Президентская библиотека характеризует их именно как краткие ежедневные отчёты о прожитом дне.

Отсюда нередко делают вывод:

если император пишет о погоде и прогулках в дни государственного кризиса, значит государственные проблемы его почти не интересовали.

Это слишком лёгкий вывод.

Личный дневник не обязан быть протоколом Совета министров.

Николай мог несколько часов заниматься государственными вопросами и записать об этом двумя словами: «имел доклады».

Так действительно бывало. Его записи содержат упоминания многочасовых совещаний, чтения документов и работы с министрами. Например, в декабре 1905 года он фиксировал продолжительное совещание с перерывом, после которого вечером продолжал работать и читать бумаги.

Следовательно, по лаконизму дневника нельзя доказать интеллектуальную пустоту Николая.

Но дневник всё же чрезвычайно характерен.

Он показывает не отсутствие работы, а отсутствие склонности превращать дневник в инструмент аналитического самоисследования.

Мы редко видим в этих ежедневных записях систематическое рассуждение:

почему принята определённая стратегия;
какие существуют альтернативы;
какой министр оказался прав;
почему вчерашнее решение оказалось ошибочным;
какие институциональные выводы следует сделать;
какие показатели должны показать успех или провал через год.
Дневник в этом смысле почти никогда не становится лабораторией государственного мышления.

И это принципиальное различие.

Один государь может записать:

«Сегодня четыре часа обсуждали строительство железной дороги».

Другой:

«Первый вариант строительства даёт экономию капитала, но ограничивает пропускную способность; через десять лет это создаст военную уязвимость. Потребовал сравнить три сценария».

Оба работали четыре часа.

Но качество государственного мышления может быть совершенно разным.

Поэтому дневники Николая интересны не тем, что в них слишком много погоды.

Они интересны тем, что в них сравнительно мало рефлексии над механизмом собственной власти.

3. Способность принимать решения
Николай II не был человеком, неспособным решиться вообще.

Это ещё один устойчивый миф.

Он принимал решения чрезвычайно большого масштаба.

Он:

твёрдо заявил о сохранении самодержавия в начале царствования;
санкционировал политический курс на Дальнем Востоке;
согласился на Октябрьский манифест в 1905 году;
распускал Государственные думы;
поддержал изменение избирательного закона в 1907 году;
одобрял мобилизационные решения в 1914 году;
в 1915 году лично принял Верховное главнокомандование;
в 1917 году подписал отречение.
Человек, принимавший такие решения, не может быть просто назван «неспособным решать».

Проблема была иной.

Николай мог быть упрямым в принципах и колеблющимся в механизмах их реализации.

Особенно когда сильные люди вокруг него предлагали несовместимые варианты.

Современники неоднократно отмечали его неприятие открытого конфликта. Начальник Канцелярии Министерства Императорского двора Александр Мосолов, хорошо знавший придворную среду, писал о нелюбви Николая к спору. По его описанию, отношения царя с новым министром часто начинались периодом доверия, но ухудшались, когда министр с собственной программой начинал настойчиво проводить её и сталкивался с вмешательством государя в детали. Это мемуарное свидетельство, а не беспристрастная стенограмма, но оно хорошо показывает восприятие царского стиля людьми внутри системы.

Здесь появляется крайне опасное сочетание.

Государю не нравится открытый конфликт.

Но при этом именно он является окончательным арбитром.

Следовательно, конфликт не исчезает.

Он просто меняет форму.

Вместо прямого институционального спора:

министр А предлагает стратегию А;
министр Б — стратегию Б;
обе модели подвергаются проверке;
решение фиксируется;
ответственность распределяется;

возникает другая система:

личный доклад;
личное впечатление;
новая аудиенция;
альтернативное влияние;
изменение отношения;
кадровое решение.

То есть процедура уступает место психологии.

Для частной жизни избегание конфликта иногда является достоинством.

Для верховного руководителя это может стать серьёзной слабостью.

Его работа как раз состоит в том, чтобы постоянно разрешать конфликты интересов, ведомств, стратегий и людей.

4. Избегание конфликтов и откладывание выбора
Откладывание решения само по себе не всегда является ошибкой.

Иногда лучший способ выиграть — дождаться дополнительной информации.

Хороший стратег должен уметь не только решать быстро, но и понимать, когда решать ещё рано.

Проблема начинается тогда, когда отсрочка не является расчётом, а становится способом психологически избежать неприятного выбора.

Николаевская система особенно плохо работала в ситуациях, когда государь должен был сказать одному влиятельному человеку:

«Вы неправы, и ваше направление прекращается».

В таких условиях конкурирующие политические линии могли существовать параллельно.

Это будет заметно:

в дальневосточной политике;
во взаимоотношениях Витте и его противников;
в борьбе различных придворных и бюрократических групп;
позднее — во взаимоотношениях правительства, Думы и двора.
Самодержавие теоретически должно обладать огромным преимуществом:

один верховный центр способен быстро прекратить ведомственную борьбу.

Но если сам верховный центр не любит окончательно разрешать конфликт, преимущество превращается в противоположность.

Тогда министры не объединяются вокруг единой политики.

Они начинают бороться за доступ к государю.

А это совершенно другая модель власти.

5. Личные симпатии и государственные назначения
Невозможно полностью исключить личное доверие из кадровой политики.

Президент любой республики выбирает людей, которым доверяет.

Премьер-министр формирует команду из политических союзников.

Военный командующий назначает начальников, чью профессиональную надёжность знает лично.

Следовательно, проблема Николая II состояла не в том, что он вообще имел симпатии и антипатии.

Проблема заключалась в отсутствии механизма, который заставлял бы личное доверие конкурировать с объективной оценкой результата.

Карьера в Российской империи была институционализирована Табелью о рангах, классами должностей, формальными требованиями и служебной иерархией. В 1900-е годы существовали подробнейшие официальные расписания классных должностей по ведомствам. Следовательно, российское государство нельзя изображать бесформенной средневековой вотчиной.

Но на верхних этажах власти окончательное решение оставалось прежде всего царским.

После создания реформированного Совета министров в 1905 году председатель назначался императором; министры также назначались и увольнялись государем. Даже компетенция самого кабинета практически не распространялась автоматически на внешнюю политику, оборону и придворное ведомство — эти сферы сохраняли особую непосредственную связь с императором.

Более того, председатель правительства не получил полного права формировать собственную команду.

Позднее Владимир Коковцов вспоминал, что, формально являясь главой правительства, он не мог самостоятельно подобрать кабинет и сталкивался с министрами, политически ориентированными непосредственно на государя и придворные круги. Мемуары требуют критического отношения, но сама институциональная конструкция подтверждает основную проблему: премьер не был полноправным хозяином собственного правительства.

Это означает, что ответственность распадалась.

Председатель должен отвечать за работу правительства.

Но не он полностью выбирает министров.

Министры должны действовать как кабинет.

Но каждый зависит от личного доверия монарха.

Император должен обеспечивать единство.

Но непосредственно ведёт ещё и отдельные стратегические направления.

Подобная конструкция почти гарантирует образование параллельных центров влияния.

6. Почему мягкость характера не означает гуманности власти
Здесь возникает одно из наиболее важных различий всей книги.

Николай II в личном общении часто производил впечатление воспитанного, корректного и мягкого человека.

Но мягкий человек и мягкая государственная система — совершенно разные понятия.

Правитель может:

говорить тихо;
избегать грубости;
не любить личных сцен;
быть внимательным к семье;
вести себя корректно с собеседником;
и одновременно поддерживать политическую систему, которая:

применяет чрезвычайные положения;
административные ссылки;
массовые аресты;
военную силу против беспорядков;
жёсткую цензуру;
военно-полевые суды.
Здесь нет логического противоречия.

Наоборот, иногда психологически мягкий правитель особенно охотно делегирует жёсткость институту.

Ему самому не нужно кричать.

Не нужно лично отдавать каждый приказ.

Не нужно смотреть в лицо человеку, которого репрессируют.

Между государем и результатом стоят:

министр ; губернатор ; полицейский аппарат ; военный командир ; исполнитель.

Это позволяет человеку сохранять ощущение собственной личной доброжелательности, одновременно поддерживая чрезвычайно жёсткий политический механизм.

Поэтому вопрос:

«Был ли Николай злым человеком?»

для анализа государственной власти почти бесполезен.

Правильный вопрос:

«Какую систему принуждения он считал допустимой ради сохранения той политической конструкции, которую возглавлял?»

Именно это мы увидим гораздо яснее в 1905–1907 годах.

Главный вывод главы
Николай II не был ленивым бездельником, случайно занимавшим российский престол.

Его проблема была опаснее.

Он добросовестно исполнял огромный объём функций внутри неправильно устроенной системы управления и при этом не сумел превратить саму систему в объект радикального организационного совершенствования.

Самодержцу требовалось быть архитектором.

Николай слишком часто оставался главным чиновником собственного самодержавия.

Глава 5. Двор вместо института
Название этой главы намеренно заострено.

Двор не заменял полностью государственные институты Российской империи.

Россия имела развитую бюрократию, министерства, Государственный совет, Сенат, Комитет министров, позднее Совет министров и Государственную думу. Она имела профессиональных юристов, финансистов, инженеров, дипломатов и военных.

Поэтому утверждение:

«Россией управляла только придворная камарилья»

было бы исторически неверным.

Но существовала другая проблема.

Формальные институты не обладали достаточной автономией от личной верховной власти, а потому придворный доступ, личное доверие, индивидуальный доклад и неформальные сети могли существенно влиять на работу государственной машины.

Именно это мы будем понимать под формулой:

двор вместо полноценного института.
Не отсутствие институтов.

А их недостаточную способность ограничивать последствия личных предпочтений верховного правителя.

1. Как принимались решения
До 1905 года Россия вообще не имела правительства в современном смысле единого кабинета с ответственным руководителем.

Существовал Комитет министров, однако отдельные министры обладали значительной ведомственной самостоятельностью. Само преобразование 1905 года было предпринято именно ради того, чтобы обеспечить единство государственной администрации, которого прежняя конструкция не обеспечивала.

Это означает, что министр финансов мог смотреть на проблему как финансист.

Военный министр — как военный.

Министр иностранных дел — как дипломат.

Министр внутренних дел — как администратор внутренней безопасности.

Но кто должен был свести четыре логики в одну?

В конечном счёте — государь.

Теоретически это выглядело логично.

Практически возникал бутылочный горлышко управления.

Представим вопрос строительства стратегической железной дороги.

Для Министерства финансов это:

стоимость и государственный долг.

Для Министерства путей сообщения:

пропускная способность и технический проект.

Для военного ведомства:

мобилизация.

Для Министерства торговли:

экономический эффект.

Для дипломатии:

геополитическое направление.

Нужен единый орган, который сравнит все последствия и выработает один вариант государственной стратегии.

Если вместо этого каждый министр приходит к царю со своим докладом, сам император вынужден становиться:

экономистом + логистом + военным аналитиком + инженером + дипломатом.

Никакой человек не способен стабильно выполнять такую функцию на высочайшем уровне.

Поэтому современное государство создаёт институт синтеза информации.

Россия слишком долго полагалась на синтез в голове монарха.

2. Министры и фавориты
Неформальное влияние существовало при всех монархиях.

И не только монархиях.

При парламентских режимах существуют:

партийные связи;
лоббизм;
дружеские группы;
финансовые интересы;
журналистские сети;
личные советники.
Поэтому само наличие придворных связей ещё ничего не доказывает.

Вопрос — насколько система умеет нейтрализовать их влияние объективной процедурой.

В поздней Российской империи патрон-клиентские сети действительно существовали даже внутри высшей бюрократии. Исследования, например, показывают, что салон князя Владимира Мещерского выступал не просто местом общения: через подобные неформальные сети могли решаться вопросы продвижения чиновников и получения различных преимуществ.

Это очень характерно.

Если существует официальная процедура назначения, но рядом с ней работает механизм:

познакомиться ; получить рекомендацию ; оказаться замеченным ; приобрести личное покровительство,

то государство получает две кадровые системы.

Первая — официальная.

Вторая — сетевая.

Особенно опасно это наверху.

Потому что один неудачный чиновник среднего уровня создаёт локальную проблему.

Неудачный министр создаёт проблему национального масштаба.

Но и здесь нельзя впадать в крайность.

Витте, Столыпин, Коковцов, Сазонов, Извольский и многие другие крупные фигуры не были случайными придворными бездельниками.

Империя была способна выдвигать сильных государственных деятелей.

Следовательно, диагноз должен звучать точнее:

система не была неспособна находить талант вообще — она была неспособна гарантировать, что талант систематически победит происхождение, связи, политическую удобность и личное доверие.

А это принципиально разные вещи.

3. Конкуренция ведомств
Ведомственная конкуренция является естественной.

Министр финансов должен сопротивляться слишком дорогим требованиям армии.

Военное ведомство должно требовать запасов, которые в мирное время кажутся чрезмерными.

Дипломатия иногда хочет политического эффекта, который дорого обходится казначейству.

Проблема не в конкуренции.

Проблема в отсутствии качественной процедуры её разрешения.

В идеальной системе министры обязаны представить:

свои расчёты;
риски;
прогнозы;
альтернативы;
стоимость ошибки.
После чего единый кабинет принимает решение и несёт за него коллективную ответственность.

Российская система долгое время оставалась устроенной иначе.

Даже преобразование 1905 года не уничтожило проблему полностью.

Совет министров получил важные полномочия и стал регулярно заседать, но оборона, внешняя политика и придворное ведомство оставались в особом положении и не обязательно проходили через кабинет в обычном порядке.

То есть именно направления, определяющие:

войну;
мир;
международные союзы;
вооружённые силы,
частично оставались вне полноценного единого правительственного контура.

Это структурная проблема огромного масштаба.

Государство создало кабинет.

Но не передало ему всю государственную стратегию.

4. Отсутствие полноценного стратегического центра
Здесь необходимо уточнение.

Утверждать, что в Российской империи не существовало стратегического планирования вообще, нельзя.

Существовали:

Генеральный штаб;
Морской генеральный штаб;
Министерство иностранных дел;
Министерство финансов;
Государственный совет;
специальные совещания и комиссии;
Совет государственной обороны;
позднее специальные органы военного времени.
Существовали и реальные попытки межведомственного планирования. Например, к 1913 году была создана процедура согласования мер на период внешнеполитической угрозы между военным, морским и внешнеполитическим ведомствами с последующим рассмотрением правительством и утверждением императором.

Следовательно, проблема не в буквальном отсутствии стратегии.

Проблема состояла в отсутствии постоянного надведомственного центра долгосрочного государственного проектирования, который одновременно анализировал бы:

военную угрозу;
промышленный потенциал;
железные дороги;
энергетику;
технологии;
демографию;
внешнюю торговлю;
образование;
социальную устойчивость.
Например, невозможно рационально планировать войну с Японией, если отдельно рассчитываются:

численность армии;

и отдельно:

пропускная способность Транссиба;

и отдельно:

строительство флота;

и отдельно:

бюджет;

и отдельно:

дипломатическая реакция Британии.

Это всё одна стратегическая задача.

Но бюрократия склонна разбивать одну реальность на ведомственные папки.

Именно верховная государственная система должна снова собрать эти папки в одну модель.

Николаевская монархия делала это недостаточно хорошо.

5. Информационные фильтры вокруг государя
Самодержавие имеет опаснейшую информационную проблему.

Чем больше власти находится у одного человека, тем больше людей заинтересованы не просто сообщить ему факт, а повлиять на его восприятие факта.

Чиновник думает:

что государь хочет услышать?

Министр:

как представить собственную политику выгоднее политики соперника?

Придворный:

как не потерять доверие?

Военный:

насколько откровенно сообщать о плохой готовности?

Подчинённый понимает, что доклад государю является одновременно:

передачей информации;
экзаменом;
политической борьбой;
вопросом карьеры.
Следовательно, сама информация начинает искажаться.

Это универсальная проблема власти.

Но в самодержавной системе она усиливается.

Потому что альтернативный источник информации не обладает независимой легитимностью.

Если парламент, свободная пресса, независимый аудит, политическая оппозиция и профессиональные экспертные институты достаточно сильны, руководитель постоянно получает неприятные сведения из нескольких каналов.

При дворе неприятный факт значительно легче задерживается по дороге наверх.

И здесь особенно опасно личное нежелание государя вступать в конфликты.

Правитель, любящий людей, которые сообщают хорошие новости, быстро создаёт вокруг себя систему хороших новостей.

Даже если никогда не отдаёт приказ:

«Не сообщайте мне плохого».

6. Кадровая политика Николая II
Кадровая политика является, вероятно, главным тестом любой персонализированной власти.

Правитель не обязан быть лучшим:

экономистом;
генералом;
инженером;
дипломатом.
Он обязан уметь находить лучших экономистов, генералов, инженеров и дипломатов.

В этом смысле хороший государь — не универсальный специалист.

Он специалист по специалистам.

И здесь картина николаевского царствования чрезвычайно противоречива.

При Николае возникали сильные фигуры.

Витте.

Столыпин.

Коковцов.

Сазонов.

Значительные профессионалы существовали в армии, флоте, инженерии и бюрократии.

Это означает, что государственный аппарат обладал кадровым потенциалом.

Но система плохо обеспечивала:

устойчивое продвижение наиболее эффективных;
формирование единой команды;
сохранение сильного министра после конфликта с двором;
объективную оценку результата его работы.
К концу царствования проблема достигла гротескного масштаба.

В период с сентября 1915-го до февраля 1917 года Россия сменила четыре главы правительства, пять министров внутренних дел, три военных министра, несколько руководителей других ключевых ведомств. Современники назвали это «министерской чехардой». Исторические исследования подчёркивают, что подобная нестабильность серьёзно ухудшала работу государственной машины в разгар мировой войны.

Особенно важно: не нужно объяснять всю эту чехарду «Распутиным».

Современные исследования подчёркивают, что реальное влияние Распутина часто преувеличивалось и что Николай далеко не всегда следовал его пожеланиям. Проблема была шире: круг людей, одновременно преданных самодержавию, приемлемых двору и способных эффективно взаимодействовать с политическими институтами, становился всё уже.

Это значительно более серьёзный диагноз.

Не:

«плохой Распутин испортил хорошую систему».

А:

сама система дошла до состояния, при котором личные рекомендации, придворное доверие и поиск политически удобных фигур получили чрезмерный вес в подборе высшего руководства воюющей державы.

7. Почему самодержавие оказалось неспособным обеспечить единство управления
Это один из наиболее парадоксальных итогов царствования.

Главный теоретический аргумент в пользу самодержавия звучал примерно так:

парламентские системы спорят;
партии конфликтуют;
кабинеты меняются;
монархия обеспечивает единство и последовательность.

Но Россия Николая II в конечном счёте получила:

конфликты министров;
конкурирующие придворные группы;
слабое положение председателя правительства;
отдельные каналы доступа к государю;
противостояние правительства и Думы;
конкуренцию гражданской администрации и военного управления;
частые кадровые перестановки.
То есть система, оправдывавшая концентрацию власти необходимостью единства, сама не смогла обеспечить это единство.

И это один из наиболее тяжёлых пунктов обвинения.

Потому что если самодержавие не создаёт:

быстрой координации;
лучшего кадрового отбора;
долгосрочной стратегии;
устойчивого правительства,
то возникает неизбежный вопрос:

какое именно управленческое преимущество компенсирует политические издержки концентрации власти?

Самодержавие Николая II требовало от общества огромной политической цены.

Но всё хуже обеспечивало тот главный результат, которым эта цена должна была оправдываться:

качественное единое управление.

Глава 6. Антимерархическая империя
Термин «антимерархическая» используется здесь как авторское аналитическое понятие.

Он не означает, что в Российской империи отсутствовали способные чиновники или что должности всегда получали исключительно по происхождению.

Напротив.

Российская государственная служба имела:

Табель о рангах;
профессиональную бюрократическую карьеру;
образовательные требования;
инженерные корпуса;
дипломатическую школу;
военные академии;
технические институты.
Человек мог сделать карьеру благодаря способностям.

Империя действительно производила выдающихся управленцев.

Поэтому термин означает другое:

государство не создало всеобъемлющей системы, при которой объём власти, ресурсов, статуса и ответственности последовательно определялся бы объективно измеряемым качеством деятельности человека.

Именно противоположную систему во втором томе мы будем называть мерархией.

1. Происхождение, связи и доступ к власти
Россия Николая II уже не была Россией XVII века.

Нельзя утверждать, что любое высокое положение автоматически определялось родословной.

Петровская Табель о рангах сама исторически была попыткой поставить государственную службу выше простой наследственной знатности.

К концу XIX века существовала значительная профессиональная бюрократия.

Но происхождение, сословный статус, придворная близость, гвардейская среда и личные связи продолжали иметь большое значение — особенно по мере приближения человека к верховной власти.

Сам придворный штат оставался самостоятельной и чрезвычайно престижной иерархией. Исследования его состава показывают, что пожалование придворных чинов инициировалось не только ведомственными руководителями, но и императором, императрицами, членами царской семьи и сановниками, пользовавшимися личным доверием двора.

Это показательно.

Человек мог существовать одновременно в нескольких иерархиях:

профессиональной;
чиновной;
придворной;
сословной;
личных связей.
Мерархическая система требует, чтобы все эти вторичные преимущества не могли перекрыть главный критерий — результат.

Николаевская Россия такой гарантии не создала.

2. Талант и положение в государственной системе
Здесь особенно интересно рассмотреть положительные примеры.

Сергей Витте не был типичным придворным аристократом старого типа.

Его карьерный взлёт во многом был связан с железными дорогами, финансовыми знаниями и способностью решать крупные административно-экономические задачи.

Пётр Столыпин прошёл путь регионального управления.

Коковцов представлял профессиональную финансовую бюрократию.

То есть империя могла поднимать компетентных людей.

Именно поэтому критика становится сильнее.

Проблема заключалась не в отсутствии талантов.

Проблема:

почему государственная система не сделала механизм появления таких людей нормой?

Если страна зависит от того, случайно ли:

способного чиновника заметит сильный покровитель;
губернатор окажется в нужном месте;
министр понравится государю;
технический специалист получит доступ к финансированию,
то это ещё не машина отбора талантов.

Это система, способная иногда производить талантливый результат.

Разница колоссальна.

Хорошая система не надеется на появление следующего Витте.

Она постоянно ищет сто потенциальных Витте и сравнивает их результаты.

3. Почему империя плохо находила лучших
Чтобы действительно находить лучших людей огромной страны, необходимы как минимум пять механизмов.

Первый — широкий вход
Талант должен быть замечен независимо от:

места рождения;
богатства семьи;
сословия;
национальности;
близости к столице.
Второй — объективное испытание
Недостаточно диплома или рекомендации.

Человеку нужно дать задачу и проверить результат.

Третий — конкуренция
На важную должность должен существовать не один «подходящий человек», а несколько кандидатов.

Четвёртый — измерение после назначения
Повышение не должно означать окончательной победы.

Результат работы продолжает сравниваться.

Пятый — быстрое исправление ошибки
Если человек не справляется, его статус не должен защищать его от замены.

Российская бюрократическая система выполняла некоторые из этих функций.

Но не связывала их в единый государственный механизм поиска лучших людей.

Карьера была карьерой чиновника.

А нужна была:

государственная разведка человеческого капитала.

Империи требовалось знать не только:

кто сейчас занимает должность?

Но:

кто в возрасте тридцати лет показывает результаты, позволяющие предположить, что через десять лет он сможет стать лучшим министром путей сообщения?

Кто из губернских чиновников лучше других решает земельные конфликты?

Какой офицер лучше командует в условиях неопределённости?

Какой инженер сокращает стоимость строительства без снижения качества?

Какой директор завода ежегодно повышает производительность?

Где находится следующий выдающийся физик?

Кто из двадцатилетних студентов потенциально способен создать новую отрасль?

Николаевское государство собирало огромные объёмы информации.

Но не создало единого механизма превращения этой информации в карту талантов Российской империи.

4. Ошибки назначения и цена кадровой посредственности
Любая система иногда назначает плохого руководителя.

Это неизбежно.

Мерархия отличается не отсутствием ошибок, а скоростью их обнаружения и исправления.

В самодержавной системе плохое назначение особенно опасно по двум причинам.

Первая:

руководитель может сохраняться, пока пользуется личным доверием верховной власти.

Вторая:

его подчинённые понимают, что главным критерием выживания становится не обязательно результат, а отношение наверху.

Это постепенно меняет поведение всей бюрократии.

Представим двух чиновников.

Первый говорит начальству:

план провален; показатель ухудшился; необходимо менять стратегию.

Второй:

всё развивается успешно; проблемы временные; прежний курс в основном правилен.

Если карьера второго оказывается устойчивее, система начинает производить оптимистические доклады вместо оптимальных решений.

И это опаснее отдельной коррупции.

Коррупционер ворует деньги.

Плохая кадровая культура крадёт у государства способность знать собственное реальное состояние.

В военное время цена подобного самообмана измеряется уже не рублями.

Она измеряется армиями.

5. Отсутствие системной ротации элит
Российская государственная служба имела формальное чинопроизводство и карьерные ступени.

Но повышение по службе и мерархическая ротация — не одно и то же.

Можно десятилетиями двигать чиновников вверх по административной лестнице и при этом никогда не задавать фундаментального вопроса:

стал ли человек эффективнее людей, которых он обошёл?

Мерархическая ротация требует постоянного движения в обе стороны.

Не только:

хорошо служил ; получил следующий чин.

Но и:

результат упал ; полномочия уменьшены.

дважды провалил программу ; переведён.

не способен к крупному руководству, но отличный специалист ; возвращён в профессиональную работу без позорного уничтожения карьеры.

Это чрезвычайно важно.

Обычная бюрократия склонна путать статус человека с ценностью человека.

Если хороший инженер оказался плохим директором, его часто приходится либо терпеть директором, либо унизительно увольнять.

Мерархия сказала бы:

он оказался слабым директором, но остаётся выдающимся инженером.

Следовательно, его власть уменьшается, а профессиональная ценность сохраняется.

Российская иерархия гораздо сильнее была привязана к:

чину;
должности;
старшинству;
сословному и придворному статусу.
Даже официальные справочники государственного аппарата представляли его прежде всего именно как систему классных должностей и чинов.

Это административно удобно.

Но чин отвечает на вопрос:

какое положение занимает человек?

Он не отвечает на другой:

насколько хорошо человек выполняет задачу сегодня?

А для сверхдержавы второй вопрос значительно важнее первого.

6. Государство, которое не умело измерять качество управления
Это, пожалуй, главный вывод всей части.

Российская империя прекрасно умела измерять множество вещей.

Она считала:

население;
налоги;
урожаи;
километры железных дорог;
государственные доходы;
количество солдат;
производство отдельных товаров.
Но значительно хуже измеряла эффективность самой власти.

Предположим, губернатор работает пять лет.

Какие показатели определяют его успех?

Рост налоговой базы?

Снижение преступности?

Количество построенных школ?

Смертность?

Количество крестьянских конфликтов?

Рост промышленности?

Качество дорог?

Количество жалоб?

Скорость рассмотрения дел?

А если показатели ухудшились — насколько это его вина, а насколько внешние условия?

И как сравнить его с губернатором соседней губернии?

Вот это уже задача высокоразвитой управленческой науки.

Николаевская Россия ею системно не обладала.

В результате государство зачастую оценивало чиновника по более простым признакам:

благонадёжен;
опытен;
имеет хороший чин;
не создаёт политических проблем;
пользуется доверием;
имеет достойную репутацию;
известен государю или министру.
Это важные характеристики.

Но они не равны эффективности.

Человек может быть:

честным, верным, опытным — и посредственным.

И наоборот:

неприятным, конфликтным, неудобным — и выдающимся.

Для самодержавной системы второй тип особенно опасен.

Потому что талантливый человек часто спорит.

А Николай, как мы уже видели, споров не любил.

Так личностная особенность монарха соединялась с институциональным дефектом бюрократии.

Получался своеобразный антимерархический отбор:

не обязательно наверх поднимается худший;

но наверху получает дополнительное преимущество тот, кто одновременно:

достаточно компетентен;
политически удобен;
социально приемлем;
лично лоялен;
способен существовать внутри придворно-бюрократической культуры.
Каждый дополнительный фильтр сокращает выбор.

К моменту мировой войны это имело уже страшное значение.

Мерархия как противоположность николаевской модели
Именно поэтому во втором томе нам понадобится противоположная система.

Мерархия
Система организации государства и общества, при которой объём власти, ресурсов, статуса и ответственности определяется объективной мерой способностей человека, качеством его решений и достигнутыми результатами.

Она не означает власть экзаменаторов.

Не означает уничтожение аристократии.

Не означает автоматическое управление государством по таблице показателей.

Она означает принцип:

ни происхождение, ни близость ко двору, ни богатство, ни прежняя заслуга не дают человеку права бесконечно занимать должность, если другой способен выполнять эту функцию значительно лучше.

Вот какой системы Российской империи особенно не хватало.

Общий вывод Части II
Главная проблема николаевского самодержавия заключалась не просто в том, что слишком много власти принадлежало одному человеку.

При выдающемся правителе концентрация власти иногда способна давать быстрый эффект.

Проблема состояла в другом:

огромная концентрация власти не была компенсирована столь же мощной системой поиска истины, отбора кадров, проверки решений и исправления ошибок.

Получилась опасная конструкция:

власть концентрирована — информация раздроблена;

решение персонализировано — ответственность размыта;

министры назначаются сверху — единой команды не существует;

чин измеряется точно — эффективность измеряется плохо;

лояльность видна — талант определяется случайнее;

государь получает множество докладов — стратегического синтеза недостаточно.

Так возникает парадокс позднего самодержавия.

Российский император обладал огромной властью над государственной машиной — но сама государственная машина оказалась недостаточно хорошо приспособлена к тому, чтобы обеспечивать своего императора лучшими людьми, лучшей информацией и лучшими вариантами решений.

До определённого момента подобная система могла существовать.

Пока ошибки компенсировали:

размеры России;
природные ресурсы;
численность населения;
финансовые резервы;
талант отдельных министров;
героизм армии;
инерция огромного государства.
Но наступал XX век.

Япония модернизировалась.

Германия превращала науку в промышленную мощь.

Военная техника стремительно усложнялась.

Железные дороги становились оружием.

Химия становилась оружием.

Радио становилось оружием.

Авиация готовилась стать оружием.

Скорость государственного обучения становилась одним из главных факторов национальной силы.

И именно здесь обнаруживалась слабость николаевской системы:

она могла производить выдающихся людей, но не умела системно строить государство вокруг постоянного поиска, отбора и масштабирования выдающихся решений.

Следующая часть будет посвящена именно этому вопросу — России, которая имела выдающихся учёных, инженеров и изобретателей, но не создала полноценного института будущего.

********

Часть III. Россия, которая не научилась опережать будущее
К началу XX века могущество государства всё меньше определялось только количеством его населения, площадью территории, запасами хлеба или числом солдат.

Начиналась другая эпоха.

Электричество превращало фабрику, город и связь. Радио позволяло передавать информацию без проводов. Двигатель внутреннего сгорания готовил автомобильную революцию. Авиация делала третье измерение пространством войны. Органическая химия превращалась одновременно в основу промышленности, сельского хозяйства, медицины и вооружений. Новые металлургические процессы меняли свойства металлов. Телефон сокращал пространство управления. Подводная лодка ставила под сомнение безопасность самых дорогих кораблей.

В такой эпохе великой державой становилось уже недостаточно быть большой.

Необходимо было быстрее других понимать значение нового.

Именно здесь обнаруживается одна из наиболее глубоких слабостей Российской империи Николая II.

Россия имела выдающихся учёных.

Имела инженеров.

Изобретателей.

Предпринимателей.

Университеты.

Военные лаборатории.

Технические училища.

Она могла создавать разработки мирового уровня.

Но между отдельным великим человеком и великой технологической державой существует огромная дистанция.

Эта дистанция называется системой.

Глава 7. Государство без института будущего
У любой крупной державы существует две армии.

Первая — та, которой она располагает сегодня.

Вторая — та, которую она создаёт для войны, ещё не начавшейся.

То же относится к экономике.

Существует сегодняшняя промышленность.

И существует промышленность следующего технологического уклада, которую государство либо начинает создавать заранее, либо потом вынуждено в спешке покупать за границей.

Поэтому способность прогнозировать будущее — не интеллектуальная роскошь.

Для великой державы это один из инструментов национального выживания.

1. Почему великим державам необходимо прогнозирование
Многие государственные решения обладают огромной временной инерцией.

Чтобы получить хорошего инженера в 1914 году, его необходимо было начать учить намного раньше.

Чтобы иметь собственную промышленность авиационных двигателей к мировой войне, нельзя было впервые всерьёз задуматься о ней после первых боёв.

Чтобы железная дорога обеспечивала мобилизацию армии, её необходимо проектировать за десятилетия до мобилизации.

Чтобы иметь квалифицированного офицера высшего командного уровня, требуется двадцать или тридцать лет профессионального отбора.

Следовательно, в государстве должен существовать орган, постоянно задающий неприятный вопрос:

Что станет критически важным через десять лет из того, что сегодня кажется второстепенным?

Обычная бюрократия почти неизбежно занимается настоящим.

Министерство финансов должно составить бюджет.

Военное министерство — обеспечить существующую армию.

Министерство путей сообщения — ремонтировать существующие дороги.

Министерство народного просвещения — содержать существующие школы.

Каждое ведомство естественным образом защищает сегодняшние обязательства.

Будущее же сначала не имеет собственного министерства.

У самолёта 1895 года нет электората.

У будущей радиопромышленности нет тысяч рабочих, требующих заказов.

У технологии, которая появится через пятнадцать лет, ещё нет влиятельного директора завода.

Поэтому новое почти всегда политически слабее старого.

Именно для компенсации этого недостатка великой державе нужен институт будущего.

Не прорицатели.

Не фантасты при дворе.

Не человек, гарантированно знающий, что произойдёт через двадцать лет.

А постоянная система:

наблюдение ; прогноз ; эксперимент ; проверка ; подготовка кадров ; промышленная готовность ; масштабирование.

Её задача — не предсказать будущее безошибочно.

Её задача:

ошибиться раньше противника и успеть исправить ошибку до войны.

2. Россия и технологическая революция рубежа веков
Самое важное здесь состоит в том, что Россия не находилась вне мировой научно-технической революции.

Напротив.

Некоторые события происходили буквально внутри Российской империи.

В 1895 году Александр Попов публично продемонстрировал в Петербурге устройство для регистрации электромагнитных сигналов, а его исследования очень быстро вышли в область практической радиосвязи. Попов работал в Минном офицерском классе в Кронштадте — то есть технология практически с самого начала существовала рядом с военно-морским ведомством.

В 1904 году под руководством Николая Жуковского в Кучино появился один из первых специализированных аэродинамических исследовательских центров Европы. Российская аэродинамическая школа не догоняла мир с двадцатилетним опозданием — она формировалась практически одновременно с рождением авиации.

В 1913 году Игорь Сикорский создал многомоторный самолёт, а затем «Илью Муромца». Россия оказалась среди пионеров тяжёлой многомоторной авиации. К началу Первой мировой она обладала одной из крупнейших авиационных группировок мира, хотя значительная часть парка состояла из иностранных или лицензионных моделей.


https://hrono.ru/biograf/bio_f/filippovmihmih.jpg
То есть утверждение:

«Царская Россия ничего не изобретала»

— просто неверно.

Правильный вопрос значительно неприятнее:

почему страна, способная порождать разработки мирового уровня, так часто не превращала их в соответствующее промышленное и военное превосходство?

Вот здесь начинается проблема.

3. Электричество, радио, двигатели, авиация, химия
Рассмотрим несколько направлений.

Радио
Российская наука находилась у самых истоков радиотехники.

Сам факт существования Попова показывает: государству не требовалось ждать двадцать лет, пока кто-то за границей объяснит ему значение беспроводной связи.

Потенциальное военное применение было очевидно особенно флоту:

связь кораблей;
передача разведывательных данных;
управление соединениями;
связь с берегом.
То есть Россия имела возможность не просто пользоваться радио, а попытаться стать одним из крупнейших мировых центров:

радиопромышленности;
производства компонентов;
подготовки операторов;
радиотехнических исследований;
военной связи.
Однако отдельное открытие не автоматически создаёт отрасль.

Авиация
С авиацией произошло нечто подобное.

Государство в конце концов поняло военное значение самолёта. После впечатления, произведённого развитием европейской авиации, Николай II поддержал выделение значительных средств на создание военной авиации; к лету 1914 года российская авиация была очень крупной по числу машин. Но значительная часть самолётов представляла собой иностранные или производившиеся по иностранным лицензиям конструкции, а моторостроение оставалось критической слабостью.

Особенно характерно именно последнее обстоятельство.

Россия могла создать замечательный планер.

Могла создать выдающегося конструктора.

Могла построить огромный самолёт.

Но если двигатель зависит от иностранного производителя, технологическая система остаётся незавершённой.

Во время войны эта зависимость стала болезненной: российские авиационные и автомобильные предприятия испытывали трудности с созданием надёжных отечественных двигателей и нуждались в импортных моторах.

Это идеальный пример различия между:

создать великое изделие

и

создать великую отрасль.

Станки и точное производство
Ещё фундаментальнее положение со станками.

Станок — это не просто один из промышленных товаров.

Это машина, которая производит другие машины.

По оценкам исследования научно-технической базы поздней империи, ещё в 1913 году более двух третей используемых в стране станков поступали из-за границы. Значительной была и зависимость от импорта электротехнического оборудования и сложных машин.

Это означает потенциально смертельную уязвимость.

Страна может иметь:

завод;
рабочих;
металл;
инженеров;
военный заказ.
Но если необходимое производственное оборудование поступает из страны, которая завтра станет противником или окажется отрезана блокадой, собственный завод оказывается лишь частично собственным.

Химия
Химическая промышленность была ещё одним примером.

Российская научная химическая школа обладала огромным авторитетом.

Само имя Менделеева достаточно, чтобы понять абсурд утверждения о научной неспособности России.

Но научная школа и промышленная химия — опять-таки не одно и то же.

Перед мировой войной страна сильно зависела от иностранного снабжения целого ряда высокотехнологичных отраслей; особенно серьёзной была зависимость химической промышленности, где значительная часть необходимых материалов поступала из-за рубежа. Проблемы существовали также с фармацевтической продукцией, красителями, отдельными компонентами нефтепереработки и военного производства.

И это крайне показательно.

Можно иметь великого химика.

Можно иметь университетскую лабораторию.

Можно печатать выдающиеся научные статьи.

И одновременно вступить в мировую войну с недостаточной собственной химической промышленностью.

Именно поэтому:

слава национальной науки не является доказательством технологической независимости государства.

4. Отдельные достижения и отсутствие государственной системы
Здесь необходимо сделать важную оговорку.

В Российской империи существовали государственные программы технического развития.

Существовали военно-технические комитеты.

Лаборатории.

Арсеналы.

Военные училища.

Кораблестроительные программы.

Государственные заводы.

Сотрудничество государства с частной промышленностью.

Россия покупала иностранные технологии и одновременно развивала собственные производства. Например, сотрудничество с Krupp, Schneider-Creusot и Vickers способствовало модернизации русской артиллерии и расширению возможностей отечественных заводов.

Следовательно, нельзя писать:

«Николай II вообще не интересовался техникой, а российское государство ничего не делало».

Это будет неправдой.

Проблема была иной.

Отсутствовал единый непрерывный механизм, ставящий технологическое прогнозирование выше ведомственных границ.

Представим 1903 год.

В мире одновременно происходят:

развитие радиосвязи;
эксперименты с летательными аппаратами;
рост автомобильной промышленности;
совершенствование дизельных и бензиновых двигателей;
развитие подводных лодок;
революция в химии;
развитие оптических приборов;
электрификация производства.
Кто в Российской империи должен был каждое утро задавать вопрос:

какие пять технологий из ста существующих сегодня способны через десять лет изменить войну?

Военное министерство?

Морское?

Академия наук?

Министерство финансов?

Промышленники?

Сам император?

Каждый занимался частью картины.

Но нужен был орган, видящий всю картину одновременно.

Например:

Императорский совет технологий будущего
В него могли входить:

физики;
химики;
инженеры;
промышленники;
офицеры Генерального штаба;
моряки;
экономисты;
специалисты по иностранной промышленности.
Его задачей не было бы решать, какая теория истинна.

Он должен был задавать государству вопросы:

что проверить;
что профинансировать;
какую технологию купить;
какую лабораторию создать;
какие иностранные образцы приобрести;
каких специалистов пригласить;
какие кадры начать готовить;
какое производство обеспечить станками заранее.
Такого надведомственного института технологического будущего империя не создала.

5. Почему талантливые люди ещё не создают инновационную державу
Представим страну, в которой живут сто гениев.

И другую, где их только пятьдесят.

Первая кажется обречённой на превосходство.

Но это совершенно не обязательно.

В первой стране гений:

ищет деньги;
самостоятельно покупает оборудование;
не может найти квалифицированных помощников;
спорит с чиновником;
не получает заказ;
умирает — и его школа исчезает.
Во второй:

его обнаруживают;
дают лабораторию;
соединяют с инженером;
создают опытный образец;
проверяют;
дают производственный заказ;
обучают учеников;
создают отрасль.
Через двадцать лет вторая страна будет технологически сильнее первой.

Потому что:

гений является сырьём инновационной системы, а не её заменой.

Это очень важный тезис применительно к Российской империи.

Русский исторический нарратив часто строится вокруг фамилий.

Менделеев.

Попов.

Жуковский.

Циолковский.

Сикорский.

И затем делается вывод:

вот доказательство великой русской науки.

Да.

Но для государства важен следующий вопрос:

сколько серийных отраслей возникло вокруг каждого из этих интеллектуальных прорывов и насколько быстро?

Национальная мощь определяется не количеством великих биографий.

Она определяется скоростью цепочки:

идея ; эксперимент ; прототип ; испытание ; стандарт ; завод ; серия ; новое поколение.

Если между первым и последним элементом двадцать лет, конкурент может пройти тот же путь за пять.

И тогда честь открытия останется за одной страной.

А рынок и военное превосходство — за другой.

6. Цена институциональной близорукости
Первая мировая война стала беспощадным экзаменом именно этой способности.

Перед войной не существовало полноценного плана промышленной мобилизации на многолетний конфликт. Как и многие европейские правительства, российские руководители рассчитывали скорее на относительно короткую войну. Уже к началу 1915 года серьёзными стали нехватки винтовок, артиллерийских боеприпасов, станков, двигателей, химических материалов и другого критически важного оборудования.

Впоследствии Россия сумела значительно увеличить производство.

К 1916 году выпуск винтовок и пулемётов существенно вырос, расширялась авиационная и химическая промышленность. Это чрезвычайно важно: государство и общество продемонстрировали способность учиться под давлением войны.

Но стратегический вопрос заключается именно в этом:

почему значительную часть процесса пришлось начинать после начала войны?

Великая держава должна стремиться создавать:

оборудование;
кадры;
резерв производственных мощностей;
техническую документацию;
испытанные образцы
до того, как противник заставит её это делать.

Потому что война — худшее время для начала индустриальной революции.

И здесь мы подходим к Михаилу Филиппову.

Его история важна не потому, что мы можем доказать существование таинственного супероружия.

Мы не можем.

Она важна потому, что позволяет увидеть тот же системный вопрос в предельно концентрированном виде:

что должно делать великое государство, когда перед ним появляется чрезвычайно маловероятная, но потенциально чрезвычайно важная технология?

Глава 8. Дело Михаила Филиппова
У этой истории есть всё, что необходимо для рождения легенды.

Учёный.

Секретные эксперименты.

Заявление о фантастическом оружии.

Внезапная смерть.

Полицейский обыск.

Конфискованные бумаги.

Исчезнувший архив.

И империя, которая через несколько месяцев вступит в проигранную войну.

Именно поэтому история Михаила Филиппова требует от нас максимальной дисциплины.

Легенда здесь соблазнительнее факта.

Но факт — интереснее.

1. Кто такой Михаил Филиппов
Михаил Михайлович Филиппов был человеком чрезвычайно широких интересов.

Писатель.

Публицист.

Популяризатор науки.

Исследователь, занимавшийся вопросами физики, химии, математики и философии.

Он был создателем и редактором журнала «Научное обозрение», выходившего с 1894 по 1903 год.

Это важно.

Перед нами не случайный самодельщик, который однажды объявил, что создал чудо-оружие.

Филиппов существовал внутри серьёзной интеллектуальной культуры своего времени.

Его журнал публиковал материалы по естественным и общественным наукам и был площадкой для известных учёных и мыслителей. В 1903 году в «Научном обозрении», например, появилась знаменитая работа Константина Циолковского о реактивном движении.

То есть Филиппов находился буквально рядом с идеями, которые через десятилетия станут технологиями новой эпохи.

Это делает его историю особенно характерной.

2. Учёный, публицист и политически неблагонадёжный человек
Филиппов одновременно интересовал российское государство совсем по другой причине.

Он придерживался марксистских взглядов.

Документы Департамента полиции показывают, что за ним велось наблюдение. В 1901 году его выслали из Петербурга на три года с ограничениями на проживание в университетских и фабричных центрах; в сентябре 1902 года ему разрешили вернуться. При этом полицейское досье отмечало, что во время надзора он не был замечен в предосудительной деятельности.

Эта деталь имеет огромное символическое значение.

Государство знало Филиппова.

Оно располагало системой:

наблюдения;
полицейского учёта;
административного ограничения;
контроля его политической благонадёжности.
То есть чиновный аппарат был способен ответить на вопрос:

каковы политические взгляды этого человека?

А теперь появляется другой вопрос:

существовал ли столь же эффективный механизм, способный ответить: насколько ценны его научные идеи для государства?

Вот здесь начинается самое интересное.

3. Заявление о передаче действия взрыва на расстояние
Незадолго до смерти Филиппов сообщил о работе, которую представлял как потенциально революционную.

В последнем письме в редакцию «Русских ведомостей» он утверждал, что нашёл способ «электрической передачи на расстояние волны взрыва». Позднейшие публикации воспроизводят его заявление о возможности передавать действие на чрезвычайно большие расстояния. Академическое исследование его биографии подтверждает сам факт этого письма и то, что Филиппов заявлял об изобретении способа передачи взрыва на расстоянии.

Смысл заявления был грандиозен.

Если отбросить конкретные физические детали, он утверждал, что разработал метод, способный радикально изменить пространственную организацию войны.

То есть потенциальное оружие, при котором расстояние перестаёт быть прежним средством защиты.

Если бы хотя бы небольшая часть такого утверждения оказалась реальной, военное значение было бы огромным.

Но именно здесь необходимо остановиться.

Потому что:

заявление изобретателя ещё не является работающим изобретением.

4. Загадочная смерть 12 июня 1903 года
12 июня 1903 года Филиппов неожиданно умер в своей лаборатории, которая одновременно находилась при его квартире и редакции журнала.

Обстоятельства смерти породили несколько версий.

Назывались:

естественная смерть;
несчастный случай во время эксперимента;
самоубийство;
убийство.
Ни одна версия предполагаемого заказного убийства не получила такого документального подтверждения, которое позволило бы считать её установленным историческим фактом. Современное академическое исследование прямо описывает смерть Филиппова как окружённую слухами и версиями.

Поэтому в этой книге не будет утверждаться, что Николай II приказал убить Филиппова.

Не будет утверждаться и то, что его убила охранка.

Мы этого не знаем.

И именно такое признание усиливает, а не ослабляет дальнейшее обвинение.

5. Что известно и чего мы не знаем
Разделим факты.

Мы знаем:
Филиппов существовал.

Он занимался научными экспериментами.

Он заявил о способе передачи действия взрыва на расстояние.

Он умер практически сразу после этого заявления.

Полиция интересовалась им ранее по политическим причинам.

После смерти его бумаги были изъяты.

Мы не знаем:
работал ли заявленный метод;

что именно находилось в технических записях;

была ли его смерть связана с экспериментом;

был ли он убит;

если был — кем и зачем;

проводилась ли квалифицированная закрытая научная экспертиза всех изъятых материалов;

что в конечном счёте произошло со значительной частью архива.

Вот этот набор неизвестных и является центральной проблемой.

Государство может пережить ложное изобретение.

Но государство, претендующее на технологическое лидерство, не должно позволять, чтобы потенциально стратегически важный эпизод оставался неизвестным из-за собственной неспособности сохранить и исследовать данные.

6. Полицейское изъятие архива
Этот элемент истории подтверждается особенно хорошо.

После смерти Филиппова его архив был конфискован полицией.

В Государственном архиве Российской Федерации сохранилось обращение его вдовы с просьбой вернуть книги и рукописи, изъятые членами охранного отделения во время обыска 12 июня 1903 года. Академическое исследование приводит архивные шифры этого дела.

Это чрезвычайно сильный факт.

Не легенда.

Не поздний роман.

Не телесериал.

После смерти человека, только что объявившего о потенциально революционной технологии:

его бумаги забирает политическая полиция.

Само по себе это ещё не преступление.

В условиях подозрительной смерти и политического наблюдения обыск мог иметь следственную логику.

Более того, если государство подозревало существование опасной технологии, изъятие документов могло быть даже рациональным способом не позволить им попасть в случайные руки.

Поэтому обвинение должно начинаться не с самого факта конфискации.

А со следующего вопроса:

что государство сделало с этими материалами после конфискации?

Вот здесь историческая картина становится намного менее ясной.

7. Исчезнувшие документы
Судьба изъятого архива сегодня достоверно не установлена.

Академическое исследование дела прямо отмечает, что неизвестно, существует ли конфискованный архив Филиппова до сих пор. Сын Филиппова позднее писал об изъятии записей опытов, переписки и документов, однако позднейшие предположения о том, когда и как бумаги могли погибнуть, остаются именно предположениями.

Следовательно, нельзя писать:

«Николай II приказал уничтожить все чертежи».

Документа, подтверждающего такой приказ, у нас нет.

Нельзя даже с уверенностью сказать:

«все материалы были уничтожены».

Мы не знаем.

Правильная формулировка значительно сильнее:

Государство изъяло архив потенциально значимого исследователя, после чего его дальнейшая судьба оказалась настолько плохо документирована, что спустя столетие невозможно уверенно установить, что именно было сохранено, исследовано или утрачено.

Для великой державы это уже само по себе провал.

8. Было ли «супероружие» реальностью?
Честный ответ:

мы не знаем — и никаких достаточных оснований считать его доказанным оружием нет.

Само заявление Филиппова было чрезвычайным.

Но чрезвычайное заявление требует чрезвычайно убедительного экспериментального подтверждения.

Нам неизвестны:

воспроизводимые результаты независимых испытаний;
работоспособный опытный образец;
полноценная техническая документация;
проверка независимой комиссией;
серийный или даже устойчивый лабораторный прототип.
Поэтому писать:

«Россия в 1903 году имела готовый луч смерти»

— значит превращать историческое исследование в фантастику.

Но противоположное утверждение:

«раз нам сегодня кажется это невероятным, исследовать ничего не требовалось»

столь же интеллектуально примитивно.

История технологий заполнена идеями, которые сначала казались фантастическими.

Тяжелее воздуха летать нельзя?

Можно.

Передавать человеческий голос без провода?

Можно.

Погружённый корабль способен вести войну?

Способен.

Из нескольких килограммов вещества можно получить энергию совершенно нового масштаба?

XX век ответит и на этот вопрос.

Именно поэтому профессиональное государство не обязано верить изобретателю.

Оно обязано проверить изобретателя.

9. Почему государство обязано было проверить даже маловероятную возможность
Представим, что вероятность реальности идеи Филиппова составляла лишь один процент.

Рациональное государство должно сравнить два риска.

Ошибка первая
Мы потратили деньги.

Создали лабораторию.

Привлекли нескольких физиков и инженеров.

Повторили эксперименты.

Через полгода выяснили:

метод не работает.

Потери невелики.

Более того, даже отрицательный результат способен породить полезные знания.

Ошибка вторая
Мы решили:

звучит странно.

Не проверили.

Архив потеряли.

Через десять лет выяснилось, что фундаментальная идея была работоспособной и конкурент развил её первым.

Цена может оказаться огромной.

При такой асимметрии риска рациональная стратегия очевидна:

проверять необходимо даже гипотезу с небольшой вероятностью успеха, если потенциальный выигрыш имеет стратегический масштаб.

Не безгранично.

Не выдавая миллионные бюджеты каждому фантазёру.

А через систему дешёвой первичной проверки.

Например:

экспертная группа ; сохранение материалов ; воспроизведение эксперимента ; независимая повторная проверка ; решение о прекращении или расширении программы.

Именно такой механизм должен существовать постоянно.

Государству не требуется заранее знать, кто следующий Филиппов, Попов, Жуковский или Сикорский.

Оно должно создать систему, через которую ни один потенциально великий проект не исчезнет без квалифицированной проверки.

10. Государство, которое следило за учёным лучше, чем за его открытием
Именно здесь дело Филиппова становится символическим.

Мы знаем, что политическая полиция Российской империи умела:

заводить дела;
наблюдать;
классифицировать неблагонадёжность;
ограничивать место проживания;
изымать документы.
По Филиппову подобная машина действительно работала.

Но мы не располагаем столь же ясной историей:

материалы переданы государственной научной комиссии;

эксперименты воспроизведены;

результат проверен;

составлен закрытый технический отчёт;

перспективные направления продолжены;

отрицательные результаты надёжно архивированы.

Возможно, отдельные действия такого рода предпринимались и просто не сохранились в известных нам источниках.

Поэтому нельзя утверждать их полное отсутствие как доказанный факт.

Но именно отсутствие ясного следа системной научно-технической обработки дела и составляет проблему.

Государство чрезвычайно точно ответило:

опасен ли Филиппов политически?

Но история не позволяет столь же уверенно ответить:

был ли Филиппов технологически ценен?

И это почти идеальная иллюстрация приоритетов старого государства.

Формула дела Филиппова
Трагедия состоит не в том, что Россия достоверно потеряла супероружие. Мы не знаем, существовало ли оно. Трагедия состоит в том, что система не оставила нам возможности надёжно установить, что именно она получила в свои руки после смерти человека, заявившего о потенциально революционной технологии.

Через несколько месяцев начнётся война с Японией.

Именно поэтому дело Филиппова перестаёт быть исторической курьёзностью.

Оно становится вопросом о качестве государства.

Глава 9. Потерянная технологическая стратегия
Технологическое отставание нередко объясняют нехваткой изобретателей.

Для России начала XX века такое объяснение особенно плохо работает.

Изобретатели были.

Учёные были.

Инженеры были.

Предприниматели были.

Были и государственные учреждения, способные заказывать новую технику.

Следовательно, искать проблему нужно между ними.

В каналах, которые соединяют идею и государственную мощь.

1. Наука без единого механизма внедрения
Наука создаёт знание.

Промышленность производит вещи.

Армия формулирует военную потребность.

Финансы дают капитал.

Образование производит кадры.

Разведка сообщает о разработках противника.

Каждый элемент необходим.

Но национальное технологическое превосходство возникает только тогда, когда все они соединены.

Представим:

учёный создал принцип.

Но военные не знают о нём.

Военные знают, но промышленность не умеет изготовить.

Промышленность умеет, но нет точных станков.

Станки можно купить, но министр финансов не выделил валюту.

Деньги выделены, но серийный заказ сделан через пять лет.

За эти пять лет конкурент уже создал второе поколение.

Каждое отдельное ведомство может работать вполне добросовестно.

А страна всё равно проигрывает.

Потому что:

скорость технологического развития определяется скоростью самого медленного звена всей цепочки.

Вот чего Российской империи особенно не хватало — не отдельных технических институтов, а управления всей технологической цепью как единым объектом государственной стратегии.

2. Изобретатель и государственный заказ
Изобретатель сам по себе не создаёт новую отрасль.

На ранних стадиях многие революционные технологии имеют плохую коммерческую экономику.

Первый самолёт ненадёжен.

Первая радиостанция дорога.

Первая подлодка опасна.

Первый автомобиль хуже отработанной конной системы по целому ряду параметров.

Если ждать момента, когда новая технология станет очевидно выгодной, государство почти неизбежно опоздает.

Именно поэтому существует государственный заказ.

Он позволяет сказать:

сегодня технология ещё несовершенна, но если она важна для будущего, мы купим первые сто экземпляров и профинансируем следующее поколение.

Однако правильный государственный заказ должен быть устроен особым образом.

Не:

понравился проект — дали деньги.

А:

несколько конкурирующих проектов ; одинаковые испытания ; объективное сравнение ; малые серии ; эксплуатация ; новый конкурс.

Государство таким образом не выбирает «гения».

Оно создаёт экосистему конкурирующих гениев.

Это существенное отличие.

Россия имела военный заказ.

Но не создала универсальной государственной машины ускоренного выращивания новых отраслей.

3. Военное ведомство и новая техника
Несправедливо утверждать, что российские военные отвергали всё новое.

Напротив.

Попов работал в военно-морской среде.

Развивалось радио.

Появлялись подводные лодки.

Россия модернизировала артиллерию, используя как собственные разработки, так и сотрудничество с ведущими иностранными производителями.

Создавалась авиация.

После 1909 года государство начало заметнее финансировать военную авиационную программу; к 1914 году по числу самолётов Россия имела весьма крупные воздушные силы.

Значит, проблема опять не в абсолютной слепоте.

Проблема в скорости и глубине.

Можно купить самолёты.

Но где двигатели?

Можно построить подлодку.

Но где десятилетняя программа её серийного совершенствования?

Можно установить радио на корабль.

Но где массовая радиотехническая промышленность?

Можно заказать артиллерию.

Но где станочная база для резкого расширения производства в военное время?

То есть российское государство часто решало вопрос на уровне:

«нужно получить новый образец».

А необходимо было решать:

«нужно получить способность непрерывно производить следующие поколения этого образца».

Это совершенно другой масштаб мышления.

4. От прототипа к массовому производству
Сикорский — великолепная иллюстрация.

Россия смогла создать один из наиболее выдающихся самолётов своего времени.

Но развитие авиации стало настолько стремительным, что сам факт появления передовой машины ещё не обеспечивал долговременного превосходства.

К мировой войне крупный российский воздушный парк в значительной части состоял из машин иностранных типов, а производство надёжных авиационных моторов оставалось слабым местом.

То есть необходима была цепочка:

Сикорский ; конструкторская школа ; моторостроительная школа ; приборостроение ; новые материалы ; серийные заводы ; аэродромы ; механики ; лётные школы ; следующее поколение самолётов.

Если убрать хотя бы два элемента, система начинает отставать.

Точно так же:

Попов
не просто радиоприёмник,

а:

радио ; промышленность компонентов ; армейская связь ; морская связь ; радиоразведка ; школы операторов ; собственная элементная база.

Жуковский
не просто теория аэродинамики,

а:

теория ; аэродинамическая труба ; КБ ; испытательный центр ; двигатель ; завод ; авиационная отрасль.

Филиппов
не вера в супероружие,

а:

необычная гипотеза ; независимая проверка ; сохранение результатов ; продолжение перспективного направления или аргументированное закрытие.

Так выглядит технологическое государство.

5. Импорт технологии вместо создания технологической независимости
Импорт сам по себе не является слабостью.

Напротив.

Умная страна должна покупать всё лучшее.

Если немецкий станок лучше русского — купить немецкий.

Если французский двигатель лучше — купить французский.

Если швейцарский прибор точнее — купить швейцарский.

Но далее должен возникнуть следующий вопрос:

что именно мы покупаем — изделие или способность его производить?

Если страна десять лет покупает один и тот же тип критически важного оборудования, технологический импорт перестаёт быть ускорением.

Он превращается в зависимость.

Особенно опасной эта зависимость становится во время войны.

До 1914 года Россия серьёзно зависела от иностранных станков, двигателей, электротехнического оборудования и компонентов химической промышленности. В 1913 году большая часть станочного парка новых поставок всё ещё приходила из-за границы; проблемы собственного двигателестроения также оставались значительными.

Первая мировая мгновенно показала цену такой модели.

Торговые пути сокращаются.

Государства-поставщики могут стать противниками.

Морские коммуникации становятся военным вопросом.

Спрос на вооружение возрастает в разы.

И страна обнаруживает:

для производства собственной винтовки нужен иностранный станок;

для собственного самолёта — иностранный двигатель;

для промышленной химии — импортный компонент.

Так формально отечественная продукция оказывается частью иностранной технологической цепочки.

Правильная стратегия должна была выглядеть иначе:

Этап 1
Купить лучший иностранный образец.

Этап 2
Купить лицензию, документацию и оборудование.

Этап 3
Пригласить специалистов.

Этап 4
Подготовить собственных инженеров.

Этап 5
Произвести аналог в России.

Этап 6
Изменить и улучшить.

Этап 7
Создать следующее поколение уже независимо.

Главная формула:

Россия должна была импортировать не станки — она должна была импортировать способность производить станки.

И не только станки.

Двигатели.

Оптику.

Электротехнику.

Химию.

Приборы.

Средства связи.

Каждый импорт критически важной технологии должен был иметь срок технологической локализации.

6. Почему России не хватало не талантов, а системы
В этом и заключается главный вывод всей Части III.

России не требовалось ждать рождения талантливого народа.

Он уже существовал.

Не требовалось ждать появления великих учёных.

Они существовали.

Не требовалось ждать технологической революции.

Она уже происходила.

Не требовалось даже доказывать, что русский инженер способен создавать мировые разработки.

Попов.

Жуковский.

Сикорский.

Достаточно.

Проблема находилась между человеком и системой.

Империя не создала постоянного конвейера:

найти ; профинансировать ; проверить ; соединить с промышленностью ; масштабировать ; создать следующее поколение.

В результате достижения существовали островами.

Здесь — великолепный физик.

Там — великолепный самолёт.

Здесь — новая теория.

Там — удачный военный образец.

Но великая технологическая держава отличается не количеством островов.

Она превращает их в материк.

Что должен был сделать Николай II?
Не конструировать самолёты.

Не заниматься химическими опытами.

Не объяснять Попову физику.

Не рисовать чертежи подводной лодки.

Такой подход был бы абсурден.

Его работа как императора заключалась в другом:

создать государственную машину, которая не зависит от технических знаний самого императора.

Она должна автоматически:

искать необычные идеи;
изучать мировой технологический фронтир;
покупать иностранные разработки;
проверять отечественные;
финансировать конкурирующие проекты;
создавать опытные производства;
готовить кадры;
локализовать критические технологии;
формировать мобилизационные мощности;
каждые несколько лет пересматривать собственные приоритеты.
Вот тогда личные ограничения государя перестают быть критическими.

Потому что императору не требуется угадывать будущее.

Система угадывает его тысячами параллельных экспериментов.

И здесь становится особенно ясным различие между сильной и слабой моделью государства.

Слабая спрашивает:

Какую именно технологию нам сегодня приказать развивать?

Сильная:

Как создать механизм, при котором наиболее перспективные технологии будут обнаруживаться и развиваться независимо от того, знает ли о них сегодня государь?

Именно такого механизма Николаевская Россия не создала в необходимом масштабе.

Не потому, что была страной без науки.

Напротив.

Именно наличие выдающейся науки делает упущение особенно заметным.

Главная формула Части III
Российская империя начала XX века представляла собой странный парадокс:

она иногда могла первой увидеть будущее — но слишком редко умела первой превратить увиденное в массовую государственную силу.

Филиппов является почти идеальным символом этого парадокса.

Мы не знаем, открыл ли он что-либо действительно великое.

Но именно этого государство и должно было не оставлять неизвестным.

Попов показывает другую сторону.

Радио было реальностью.

Жуковский — третью.

Аэродинамическая наука была реальностью.

Сикорский — четвёртую.

Русская инженерная способность была реальностью.

Значит, проблема находилась не только в людях.

Она находилась в скорости превращения человеческого таланта в национальное превосходство.

А очень скоро Российская империя получит возможность проверить качество этой системы в самой беспощадной форме.

Не в лаборатории.

Не на промышленной выставке.

Не в академической дискуссии.

А в войне.

И первым противником станет государство, которое как раз научилось делать то, чего Россия делала недостаточно быстро:

систематически изучать чужие достижения, заимствовать их, перестраивать собственные институты и превращать технологическое обучение в национальную силу.

Этим государством была Япония.

*****

Часть IV. Дальний Восток: путь к катастрофе
Русско-японская война не возникла внезапно в ночь атаки японских миноносцев на Порт-Артур.

Она была подготовлена годами.

Не в том смысле, что Николай II сознательно решил начать войну и последовательно двигался к ней. Напротив, одна из главных проблем состояла именно в отсутствии такого ясного стратегического решения.

Россия одновременно:

расширяла влияние в Маньчжурии;
строила железные дороги;
получила Порт-Артур;
сохраняла войска в Маньчжурии;
усиливала экономическое проникновение в Корею;
поддерживала проекты на Ялу;
заявляла о мирных намерениях;
вела переговоры с Японией;
и при этом не готовила дальневосточную военную инфраструктуру с такой скоростью, которая соответствовала бы возрастающему риску вооружённого конфликта.
Получалась чрезвычайно опасная конструкция:

геополитические обязательства России росли быстрее, чем её способность защищать их силой.

Это одна из классических причин стратегического перенапряжения.

Особенно опасной ситуация становилась потому, что противостояла России не прежняя Япония эпохи сёгуната.

Против неё стояло государство, которое за несколько десятилетий сумело совершить одну из наиболее быстрых модернизаций своего времени.

И Россия это видела.

Но недостаточно серьёзно оценивала увиденное.




Глава 10. Россия идёт к Тихому океану
Российское движение к Тихому океану само по себе не было ошибкой Николая II.

Оно началось задолго до него и имело глубокую историческую логику.

Огромная держава, уже владевшая Сибирью и Дальним Востоком, не могла относиться к Тихоокеанскому региону как к далёкой экзотике.

Там находились Китай.

Корея.

Япония.

Мировая торговля.

Незамерзающие порты.

Морские коммуникации.

Потенциальные рынки.

Новые территории европейского и японского империализма.

Проблема состояла не в самом российском присутствии.

Проблема заключалась в том, каким образом оно расширялось и насколько его политический масштаб соответствовал имеющейся инфраструктуре.

1. Сибирь и Дальний Восток
К концу XIX века Российская империя представляла собой уникальное государство.

Её политический центр находился в Европе.

Главные промышленные районы — также преимущественно в европейской части.

Основная масса населения — за тысячи километров от Тихого океана.

Но государственная граница выходила к Тихому океану, а Владивосток уже становился важнейшей русской базой.

Это создавало фундаментальную проблему.

Россия была тихоокеанской державой географически, но ещё не стала ею инфраструктурно.
Армия могла быть огромной.

Но какая часть этой армии находилась на Дальнем Востоке?

Промышленность могла производить вооружение.

Но сколько времени требовалось доставить его в Маньчжурию?

Государство могло мобилизовать сотни тысяч людей.

Но по какой дороге они должны были попасть на театр войны?

Таким образом, география создавала ложное впечатление силы.

На карте расстояние от европейской России до Владивостока обозначается одной линией.

В реальной войне эта линия превращается в:

рельсы;
мосты;
станции;
разъезды;
паровозы;
вагоны;
уголь;
ремонтные депо;
телеграф;
склады.
И пропускная способность каждого элемента ограничивает пропускную способность всей системы.

Именно поэтому Транссибирская магистраль была для России не просто экономическим проектом.

Она была геополитическим органом государства.

2. Китай, Корея и Маньчжурия
После победы Японии над Китаем в войне 1894–1895 годов баланс сил в Восточной Азии резко изменился.

Япония получила по Симоносекскому договору значительные преимущества, включая Ляодунский полуостров, однако Россия совместно с Францией и Германией добилась того, чтобы Токио отказался от Ляодуна. Для японской политической памяти это стало тяжёлым унижением: Японию заставили отказаться от результата военной победы под давлением европейских великих держав. Спустя всего несколько лет Россия сама получила аренду Порт-Артура и Дальнего на том же полуострове.

С российской точки зрения приобретение было геополитически понятно.

Владивосток имел климатические ограничения.

России требовалась сильная база на незамерзающем побережье.

Китайская слабость открывала возможности, которыми пользовались практически все великие державы.

Великобритания, Германия, Франция и другие государства также стремились получать в Китае порты, концессии, торговые права и зоны влияния.

Следовательно, само российское проникновение в Китай нельзя рассматривать вне эпохи империализма.

Но с точки зрения Японии ситуация выглядела совершенно иначе:

Россия сначала помогла лишить Японию Ляодуна, а затем сама закрепилась на Ляодуне.

Так рождалось недоверие.

Для Петербурга это была великая игра.

Для Токио — вопрос о безопасности непосредственно у японских островов.

Корея имела ещё большее значение.
Япония воспринимала Корейский полуостров как критически важную зону собственной безопасности.

Русское продвижение к Корее поэтому интерпретировалось не просто как экономическая конкуренция.

Оно могло восприниматься как появление великой континентальной державы непосредственно напротив Японского архипелага.

Маньчжурия и Корея превращались таким образом в две соприкасающиеся зоны, где российские и японские представления о безопасности начали накладываться друг на друга.

И это одна из самых опасных ситуаций международной политики.

Обе стороны могут считать себя обороняющимися.

И обе одновременно воспринимать действия другой стороны как наступление.

3. Транссибирская магистраль
Строительство Великого Сибирского пути началось ещё при Александре III в 1891 году.

Проект сам по себе был грандиозен.

Железная дорога должна была связать европейскую часть России с Сибирью и тихоокеанским побережьем, ускорить освоение территории, торговлю, переселение и военное перемещение.

Но при выборе маршрута возникла принципиальная проблема.

Первоначальная идея непрерывной линии по российской территории была изменена: из-за сложности и стоимости строительства Амурского участка Россия договорилась с Китаем о прокладке Китайско-Восточной железной дороги через Маньчжурию. Это сокращало маршрут примерно на пятьсот километров, но одновременно означало, что жизненно важная связь России с Тихим океаном проходила через территорию другого государства.

В 1898 году соглашение об аренде Ляодунского полуострова предоставило России возможность провести южную железнодорожную ветвь к Дальнему и Порт-Артуру. Сам Порт-Артур передавался в аренду на двадцать пять лет, Россия получала право укреплять его, размещать там военные силы и использовать как военно-морскую базу.

На карте возникала впечатляющая система:

Россия ; Сибирь ; Маньчжурия ; Порт-Артур.

Но карта скрывала слабость.

К началу войны непрерывная железнодорожная связь вокруг Байкала ещё не была завершена. Американские военные наблюдатели, ехавшие на фронт в апреле 1904 года, вынуждены были пересекать Байкал отдельно именно потому, что железная дорога вокруг озера ещё не действовала.

Железнодорожная система в целом оставалась преимущественно однопутной.

Во время войны её пропускную способность чрезвычайными усилиями увеличивали, строили дополнительные разъезды, заказывали новые локомотивы и вагоны. К осени 1904 года Забайкальскую дорогу удалось подготовить примерно к 18 парам поездов в сутки, причём само Министерство путей сообщения считало это практически пределом для однопутной линии.

Это важно.

Транссиб не был бесполезен.

Напротив, без него Россия вообще едва ли могла бы вести крупную сухопутную войну в Маньчжурии.

И в ходе войны русские железнодорожники совершили огромную работу по повышению его возможностей.

Но Россия вступила в войну до завершения инфраструктурного превращения Транссиба в полноценную военную магистраль.

Разница колоссальна.

4. Порт-Артур
Порт-Артур представлял для России одновременно огромный актив и огромную уязвимость.

Актив — потому что давал сильную военно-морскую базу на Ляодунском полуострове.

Уязвимость — потому что находился далеко от основной территории Российской империи и зависел от длиннейшей коммуникационной линии.

По русско-китайской конвенции 1898 года Порт-Артур предназначался преимущественно для военного использования; Россия могла сооружать укрепления, казармы и другую оборонную инфраструктуру. Дальний при этом должен был выполнять также коммерческую функцию.

Но сама база не является стратегической силой.

Чтобы база была устойчивой, необходимы:

сильный флот;
боеприпасы;
ремонт;
запасы;
сухопутная оборона;
железнодорожное сообщение;
контроль окружающей территории;
возможность своевременно получать подкрепления.
Порт-Артур поэтому создавал для России своеобразное обязательство.

Получив его, империя должна была либо сделать регион военно неуязвимым в приемлемой степени, либо строить политику таким образом, чтобы не довести отношения с Японией до войны до окончания подготовки.

Самая опасная стратегия состояла в третьем варианте:

политически вести себя как уже полностью утвердившаяся тихоокеанская держава, оставаясь военно-логистически ещё не полностью ею.

Именно это Россия фактически и сделала.

5. Экономические и военные возможности России
На уровне совокупного потенциала Россия выглядела значительно сильнее Японии.

Она имела:

намного большее население;
огромную территорию;
значительно более глубокую ресурсную базу;
возможность формировать крупные новые армии;
европейскую промышленность;
большие финансовые возможности великой державы.
Японская экономика, напротив, испытывала огромное напряжение уже в ходе войны. К моменту мирных переговоров японские силы были истощены, запасы боеприпасов сокращались, а экономика находилась под серьёзным финансовым давлением. Россия теоретически располагала возможностями продолжать наращивать силы.

Следовательно, распространённая картина:

«маленькая Япония была объективно сильнее огромной России»

слишком примитивна.

Россия обладала большим общим потенциалом.

Но война ведётся не общим потенциалом.

Она ведётся той частью потенциала, которую государство способно доставить на конкретный театр военных действий в конкретный момент времени.

И здесь превосходство России резко сокращалось.

Допустим, у России имеется миллион дополнительных потенциальных солдат.

Если нельзя быстро:

мобилизовать;
обучить;
вооружить;
перевезти;
снабдить
их в Маньчжурии, для первого года войны большая часть этого миллиона является статистическим, а не оперативным ресурсом.

Япония же воевала сравнительно недалеко от собственной территории.

Море являлось её коммуникацией.

Для России море на театре становилось объектом борьбы, а сухопутная коммуникация растягивалась через всю Евразию.

Таким образом, Япония обладала тем, что в стратегии можно назвать:

локальным превосходством при общем ресурсном превосходстве противника.

Главная российская задача состояла в том, чтобы не позволить Японии решить исход войны раньше, чем начнёт полностью проявляться превосходство российских ресурсов.

Именно к такой войне необходимо было готовиться заранее.

6. Ограниченность дальневосточной инфраструктуры
Здесь находится один из главных пунктов обвинения николаевской политики.

Россия хотела:

влиять на Китай;
контролировать железные дороги Маньчжурии;
иметь военно-морскую базу в Порт-Артуре;
ограничивать японское проникновение в Корею;
сохранять огромный военно-политический престиж.
Все эти цели можно обсуждать.

Некоторые из них рациональны.

Некоторые чрезмерны.

Но чем больше целей принимает государство, тем больше ресурсов оно должно выделить на их обеспечение.

Николаевская Россия оказалась в промежуточном состоянии:

слишком далеко продвинулась, чтобы легко отступить без потери престижа, но недостаточно подготовилась, чтобы уверенно защищать занятую позицию.

И это чрезвычайно опасное стратегическое положение.

Россия должна была выбрать одну из двух последовательных моделей.

Модель первая — осторожная
До завершения Транссиба, укрепления Порт-Артура, концентрации флота и создания дальневосточных запасов:

максимально договариваться с Японией;
ограничивать новые спорные предприятия;
избегать продвижения к Ялу;
ускоренно строить инфраструктуру.
Модель вторая — силовая
Если Россия считает столкновение неизбежным:

мобилизовать промышленность заранее;
завершить коммуникации;
создать сухопутные резервы;
усилить подводные, минные и торпедные силы;
значительно увеличить запасы в Порт-Артуре и Владивостоке;
создать единую дальневосточную систему командования;
подготовиться к японскому первому удару.
Но Россия фактически выбрала комбинацию:

жёсткая геополитическая линия + неполная военная готовность.

Именно из таких комбинаций рождаются катастрофы.

Следующий вопрос:

почему российское руководство допустило это?

Одна из причин состоит в том, что Японию оценивали неправильно.

Глава 11. Япония, которую недооценили
Если бы российское руководство считало Японию государством, способным нанести империи тяжёлое военное поражение, сама политика Петербурга, вероятно, выглядела бы иначе.

Можно было сохранять твёрдую линию.

Но тогда пришлось бы чрезвычайно серьёзно готовиться к войне.

Можно было считать подготовку слишком дорогой.

Тогда следовало искать компромисс.

Опасным оказался третий вариант:

предполагать, что Япония либо не решится воевать, либо будет сравнительно легко побеждена.

Именно это представление уменьшало психологическую цену российской внешнеполитической жёсткости.

1. Реформы Мэйдзи
В 1868 году началась эпоха Мэйдзи.

Японское руководство оказалось перед унизительным фактом: традиционная система не обеспечивает стране равного положения перед западными державами.

Ответ оказался радикальным.

Япония начала систематически импортировать:

институты;
технологии;
преподавателей;
инженеров;
военные доктрины;
оборудование;
образовательные модели.
Правительство финансировало строительство портов, маяков, железных дорог и телеграфа, приглашало иностранных специалистов, отправляло студентов за границу, реформировало образование, армию и флот. Одновременно ликвидировались значительные элементы прежнего феодального порядка и формировалась централизованная административная система.

Особенно характерна миссия Ивакуры 1871–1873 годов.

Более ста представителей японской элиты, включая высокопоставленных государственных деятелей и студентов, почти два года изучали США и европейские государства.

Одна из главных целей состояла именно в исследовании западных технологий и институтов.

Это почти буквальный пример той системы сравнительной эффективности, которую мы будем проектировать для альтернативной России во втором томе.

Японцы не спрашивали:

«Как сохранить всё японское неизменным?»

Они спрашивали:

«Что делает иностранцев сильнее нас и что из этого мы можем освоить?»

И это чрезвычайно важное различие.

2. Индустриализация Японии
Мэйдзийское государство активно создавало новую промышленную инфраструктуру.

Правительство строило образцовые предприятия, развивало судостроение и добывающие производства, вводило новые системы мер, финансов, банковского дела и акционерных компаний, поддерживало импортозамещение и формирование национального частного капитала.

Разумеется, Япония не превратилась за тридцать лет в промышленную державу, превосходящую Россию по совокупному производству.

Это было бы неверно.

Но Япония добилась другого:

она сумела сконцентрировать значительную долю ограниченных ресурсов на тех направлениях, которые считала критически важными для национальной силы.

Особенно:

армия;
флот;
железные дороги;
связь;
судостроение;
образование;
государственный аппарат.
Это модель мобилизационной модернизации.

У России было больше ресурсов.

Япония часто быстрее превращала ограниченный ресурс в конкретную государственную способность.

Именно это Россия должна была изучать.

3. Японская армия и флот
Военная модернизация Японии была сознательно построена на освоении лучших иностранных практик.

Армия развивалась под сильным германским влиянием, была введена всеобщая воинская повинность.

Флот длительное время учился у Великобритании: британская сторона играла важную консультативную роль, японские офицеры проходили обучение в Британии, а британские фирмы поставляли значительную часть современных кораблей и военно-морского вооружения.

Это особенно интересно в контексте нашей книги.

Япония фактически использовала тот принцип, который Российская империя могла бы применять гораздо шире:

не стыдиться иностранного превосходства — покупать доступ к нему, учиться и превращать чужую компетенцию в свою.

Сначала корабль строится в Британии.

Японский инженер изучает его.

Японский офицер учится на нём.

Затем появляется собственное конструирование.

К началу XX века Япония уже переходила к кораблям собственного проекта, хотя британское влияние оставалось заметным.

Так и создаётся технологическая школа.

Не декларацией:

«Мы всё сделаем сами».

А последовательностью:

купить ; изучить ; освоить ; воспроизвести ; улучшить.

4. Англо-японский союз
30 января 1902 года Великобритания и Япония заключили союз.

Договор признавал особые интересы Японии в Корее и предусматривал важнейший механизм: если один союзник вступал в войну с одной державой, второй мог сохранять нейтралитет; если же к противнику присоединялась ещё одна держава, союзник должен был прийти на помощь.

Для Петербурга это должно было стать стратегической сиреной.

Смысл для будущей русско-японской войны был очевиден.

В 1895 году Россия действовала против японских приобретений вместе с Францией и Германией.

После 1902 года повторить подобную комбинацию становилось значительно опаснее.

Если третья великая держава вступала в войну против Японии на стороне России, появлялся риск столкновения уже с Великобританией.

Таким образом, Япония получила то, чего ей не хватало в 1895 году:

внешнеполитическую страховку от коалиционного давления европейских держав.

Британская политика также была рациональной.

Россия расширялась в Восточной Азии.

Лондон не хотел самостоятельно содержать огромные силы на каждом возможном направлении противостояния.

Япония становилась региональным партнёром, способным сдерживать Россию собственными сухопутными и морскими силами.

Для Николая это должно было означать:

военный конфликт с Японией больше нельзя оценивать только как войну России против Японии.

За японской свободой действий теперь находилась британская дипломатическая и военно-морская система.

Это не означало, что Англия обязана была непосредственно воевать с Россией.

Но стратегическое окружение изменилось радикально.

5. Разведывательные предупреждения
Особенно серьёзное обвинение возникает здесь.

Россия не была полностью слепой.

Она располагала дипломатами.

Военными атташе.

Разведывательными структурами.

Наблюдением за японским флотом.

Информацией о японской мобилизации и военно-морском строительстве.

Проблема состояла в качестве интерпретации.

Американское военное исследование русской разведки перед войной отмечает, что сведения о концентрации японского флота существовали, но российская сторона недооценивала способность и готовность Японии вступить в вооружённый конфликт. Российский справочник 1903 года также недооценивал возможную мобилизационную мощь японской армии.

Ещё показательнее свидетельства британских офицеров-наблюдателей.

В официальных британских отчётах по итогам войны прямо отмечалось, что российский Генеральный штаб до войны был плохо информирован о реальном качестве и численности сил, которые Япония могла выставить и поддерживать на материке, а боеспособность японской армии была серьёзно недооценена.

Здесь вновь появляется проблема, уже рассмотренная нами в предыдущих главах.

Недостаточно получить информацию.

Нужно правильно изменить на её основании решение.

Разведывательное сообщение:

«Япония усиливает флот»

бесполезно, если политическое руководство всё равно думает:

«Она не решится».

Сильная разведка должна не просто передавать факт.

Она должна иметь институциональную возможность сказать:

Ваше предположение о противнике противоречит наблюдаемым данным.

И добиться рассмотрения этого противоречия до войны.

6. Расовые и культурные стереотипы российской элиты
Здесь следует быть особенно точными.

Высокомерное отношение к Японии было не исключительно русской особенностью.

Расовые представления о превосходстве европейцев были широко распространены в западном мире. Даже некоторые британские политики, несмотря на союз с Японией и хорошее знание её военного строительства, ещё в 1903 году считали японскую победу над Россией маловероятной именно потому, что продолжали воспринимать Японию через ориенталистские и расовые стереотипы.

Но Россия заплатила за подобную ошибку непосредственно.

Современное исследование связи расовых стереотипов и военного прогнозирования показывает, что российские руководители ожидали сравнительно лёгкой войны; даже после японского удара Куропаткин выражал уверенность в будущем уничтожении японской армии. Его представления о поведении азиатских армий были связаны в том числе с прежним опытом войн России в Центральной Азии.

Нельзя сводить русскую стратегическую ошибку исключительно к расизму.

Существовали и другие причины:

вера в огромные ресурсы России;
сомнения в финансовой способности Японии выдержать долгую войну;
представление, что Петербург сможет наращивать силы дольше;
надежда на сдерживающее действие российского престижа.
Но культурное высокомерие работало как усилитель всех этих аргументов.

Оно позволяло превращать:

«Россия объективно располагает большими ресурсами»

в совершенно другое утверждение:

«следовательно, Япония не может нанести России тяжёлое поражение».

Это логическая ошибка.

Большая страна может проиграть меньшей, если:

сражается далеко от основных баз;
медленно мобилизует ресурсы;
имеет худшую разведку;
хуже концентрирует силы;
неправильно оценивает время;
противник первым получает локальное превосходство.
Именно это произошло.

7. Почему недооценка противника стала стратегической ошибкой
Недооценка противника опасна не потому, что оскорбляет противника.

Она опасна потому, что искажает цену принимаемых решений.

Если Николай считает вероятность тяжёлой войны высокой, проект Безобразова на Ялу выглядит одним образом.

Если считает, что японцы не решатся или будут быстро разбиты, — совершенно иначе.

Если Япония является серьёзной военной державой, необходимо завершить инфраструктуру.

Если это второстепенный противник, можно отложить.

Если японский флот способен добиться господства на море, Порт-Артур превращается в потенциальную ловушку.

Если российский престиж будто бы гарантирует японскую осторожность, риска почти нет.

Так ошибочная оценка противника постепенно заражает все остальные решения.

Именно поэтому государственная разведка должна измерять не только силы противника.

Она должна бороться с самоуверенностью собственного руководства.

Россия столкнулась не с государством, которое было сильнее её вообще.
Она столкнулась с государством, которое:

раньше подготовилось именно к этой войне;
воевало ближе к своей территории;
имело яснее определённые ближайшие цели;
смогло использовать союз с Британией;
быстрее сконцентрировало необходимые силы;
и было готово рискнуть войной тогда, когда Петербург до последнего сомневался, решится ли Токио на неё.
Следовательно, первый стратегический проигрыш произошёл ещё до выстрелов.

Россия позволила противнику выбрать момент, когда российское общее превосходство было труднее всего превратить в превосходство на поле боя.

Но одной ошибочной оценки Японии недостаточно, чтобы объяснить российскую политику.

Необходимо рассмотреть ещё один феномен.

Тот случай, когда частный коммерческий проект, придворное влияние и государственная геополитика начали переплетаться настолько тесно, что разделить их стало трудно.

Этим феноменом была «безобразовщина».

Глава 12. Безобразовщина
Слово «безобразовщина» слишком удобно.

Оно позволяет создать простую картину:

появился авантюрист Александр Безобразов;

очаровал слабого Николая II;

протащил фантастическую лесную концессию;

спровоцировал Японию;

началась война.

История была сложнее.

Российско-японское противостояние существовало независимо от Безобразова.

Маньчжурия, Корея, Порт-Артур, железные дороги, безопасность японских островов и российская тихоокеанская стратегия создавали реальные противоречия.

Серьёзная историография даже спорит о том, насколько велико непосредственное значение «безобразовской клики» в возникновении войны; некоторые исследователи предостерегают от чрезмерного объяснения всего конфликта одним сравнительно небольшим предприятием.

Но именно поэтому сюжет особенно важен.

Главная проблема не в том, что одна лесная концессия «создала войну».

Главная проблема:

почему в государстве с Министерством иностранных дел, Министерством финансов, военным ведомством и профессиональной дипломатией неформальная группа получила возможность столь существенно вмешиваться в стратегическую политику на направлении, где существовал риск войны с быстро усиливающейся державой?

Вот это уже характеристика николаевской системы.

1. Корейские лесные концессии
История начиналась с леса.

На реке Ялу, которая проходила вдоль корейско-маньчжурской границы, существовала крупная концессия на разработку лесных ресурсов.

Сам по себе лесной бизнес не выглядит предметом мировой политики.

Но география меняет значение экономики.

Ялу находилась именно там, где соприкасались:

Корея;
Маньчжурия;
российские интересы;
японские интересы.
Александр Безобразов и его единомышленники рассматривали лесное предприятие далеко не только как коммерческий проект.

Они видели в нём инструмент закрепления российского влияния.

Большая российская энциклопедия отмечает, что созданное для эксплуатации концессии Русское лесопромышленное товарищество фактически формировало вооружённую «охрану», куда набирались бывшие русские солдаты и китайцы; деятельность предприятия быстро приобрела очевидное политико-военное измерение.

Таким образом, слово «лес» здесь вводит в заблуждение.

Речь шла о попытке использовать частноправовую экономическую оболочку для геополитического присутствия.

Такой метод сам по себе не был уникален.

В эпоху империализма коммерческие компании неоднократно служили инструментами политического проникновения.

Но именно поэтому их деятельность должна была находиться под жёстким контролем общей государственной стратегии.

Здесь произошло обратное.

Частный проект начал воздействовать на саму стратегию.

2. Александр Безобразов и его группа
Александр Михайлович Безобразов не являлся крупнейшим государственным деятелем империи.

Именно это делает его политический взлёт характерным.

Ещё в 1890-е годы он продвигал идею активного российского проникновения на корейско-маньчжурском направлении через коммерческое предприятие.

Постепенно вокруг него сформировался круг сторонников, включавший представителей придворной, военной и бюрократической элиты.

Безобразов получил непосредственный доступ к Николаю II.

Его идеи начали конкурировать с линией профессиональных министерств.

В 1903 году влияние группы достигло максимума. Безобразов получил звание статс-секретаря, а особые совещания по дальневосточной политике при поддержке Николая II дали его предприятию политическое прикрытие. В августе 1903 года Витте покинул пост министра финансов, а Министерство иностранных дел оказалось существенно оттеснено от непосредственного управления дальневосточным курсом. Был создан Особый комитет Дальнего Востока под председательством самого императора; его управляющим делами стал близкий к безобразовской группе адмирал Алексей Абаза. При этом, согласно БРЭ, сам комитет так ни разу и не собрался как полноценный орган, хотя его канцелярия действовала.

Это почти символическая картина николаевского управления:

создаётся высший стратегический орган под председательством императора — но вместо работающего института значительное влияние получает его неформальная канцелярская и придворная среда.

Само существование Безобразова было не главной проблемой.

Главная проблема — архитектура доступа к решению.

3. Придворные интересы и большая геополитика
Государственная машина должна уметь строго разделять два вопроса:

Первый:
выгодна ли конкретная концессия?

Второй:
выгодна ли государству политическая линия, необходимая для защиты этой концессии?

Это совершенно разные вещи.

Предприятие может приносить миллион рублей прибыли.

Но если его защита увеличивает вероятность войны, способной стоить государству миллиард и сотни тысяч жизней, проект становится отрицательным даже при фантастической коммерческой рентабельности.

Именно поэтому коммерческий интерес должен быть подчинён стратегическому расчёту.

В случае Ялу произошло опасное смешение.

Исследование Кембриджа прямо характеризует группу влиятельных дворян, стоявшую за лесными проектами, как фактор, мешавший попыткам примирения; сама концессия находилась в районе, который японское руководство считало жизненно важным для собственной безопасности.

При этом Россия обладала огромными лесными ресурсами в собственной стране.

Следовательно, экономическая ценность конкретного ялуского леса сама по себе явно не могла оправдать масштаб возникающего международного риска.

Политическое значение проекта было выше экономического.

Именно это делало его опасным.

4. Конфликт профессиональной дипломатии и придворного влияния
У Николая существовали министры, которые предупреждали об опасности курса.

Сергей Витте выступал против чрезмерно агрессивного движения в Корее и опасался столкновения с Японией.

Министр иностранных дел Владимир Ламсдорф также стремился к более осторожной дипломатической линии.

Военный министр Алексей Куропаткин, несмотря на собственные колебания и ошибки в оценке японской силы, также не был простым сторонником безграничной авантюры.

Исследование Кембриджского университета отмечает, что дальневосточная политика Николая подвергалась критике не только оппозицией, но Витте, Ламсдорфом, в определённой степени Куропаткиным и представителями императорской семьи.

Именно это принципиально.

Мы не можем оправдать Николая аргументом:

«Он не мог знать».

Он мог не знать будущего.

Но он знал, что его собственная элита разделена в оценке риска.

В такой ситуации рациональный государь должен был потребовать:

единый письменный прогноз;
оценку вероятности войны;
оценку японских военных возможностей;
состояние Транссиба;
состояние Порт-Артура;
баланс флотов;
реакцию Великобритании;
экономическую ценность концессии;
стоимость войны;
перечень возможных компромиссов.
И затем принять решение.

Не на основании симпатии к одной группе.

А на основании сравнительной модели национального риска.

Насколько мы можем судить по структуре политики 1903 года, именно такого полноценного стратегического синтеза государство и не обеспечило.

5. Николай II и дальневосточная авантюра
Особенно важно не превращать Безобразова в удобного козла отпущения.

Без Николая II «безобразовщина» не могла бы приобрести того масштаба, который она получила.

Безобразов не был императором.

Не он назначал министров.

Не он определял общую дальневосточную политику.

Не он мог самостоятельно дать своему проекту государственное политическое прикрытие.

Именно поддержка Николая позволила группе значительно увеличить влияние.

БРЭ отмечает, что весной 1903 года безобразовцы при поддержке Николая II и Плеве добились политической поддержки своего предприятия; Безобразов был назначен статс-секретарём, а особая система управления Дальним Востоком фактически ослабила традиционную роль Министерства иностранных дел.

В этом и заключается ответственность императора.

Не:

«Николай придумал лесную концессию».

А:

«Николай позволил неформальной группе получить такое политическое влияние, при котором её проект начал вмешиваться в вопросы войны и мира».

Это гораздо более серьёзное обвинение.

Правитель не обязан придумывать каждую ошибку сам.

Его важнейшая функция — не позволять чужой ошибке стать государственной стратегией.

6. Когда частные проекты начинают определять государственную стратегию
Здесь история Безобразова превращается в универсальный урок.

У любого государства существуют:

корпорации;
банки;
промышленники;
военные группы;
региональные элиты;
придворные;
идеологические движения.
Каждый хочет убедить власть, что его частный интерес совпадает с национальным.

Государственная система существует именно для того, чтобы проверять это утверждение.

Предприятие говорит:

нам необходимо закрепиться на Ялу.

Дипломат должен спросить:

как отреагирует Япония?

Военный:

можем ли мы защитить этот район?

Финансист:

сколько будет стоить конфликт?

Разведка:

готов ли противник к войне?

Железнодорожник:

сколько дивизий мы доставим за месяц?

И только после этого государь может определить:

является ли частная выгода национальной выгодой.

У Николая произошло противоположное.

Не государственная система полностью переработала проект Безобразова.

Проект Безобразова сам стал одним из факторов перестройки государственной системы на Дальнем Востоке.

Это и есть «безобразовщина» в глубоком смысле.

Не один человек.

Не одна лесная концессия.

А:

проникновение неформального влияния в пространство, где решения должны приниматься только через максимально строгую государственную экспертизу.

Поэтому «безобразовщина» — это не объяснение всей Русско-японской войны.

Но это великолепный диагноз качества государственного управления накануне войны.

Особенно потому, что в 1903 году война ещё не была окончательно неизбежной.

Переговоры продолжались.

И именно здесь мы подходим к самому тяжёлому вопросу.

Глава 13. Можно ли было избежать войны?
Контрфактический вопрос «можно ли было избежать Русско-японской войны?» имеет принципиальное значение.

Если война была абсолютно неизбежна, обвинение против Николая существенно меняется.

Тогда следует судить его прежде всего за плохую подготовку к неизбежному столкновению.

Если же реальный компромисс существовал, возникает дополнительный вопрос:

почему Россия допустила войну именно в тот момент, когда её дальневосточная инфраструктура ещё не была полностью готова?

Историки спорят об этом до сих пор.

Одна интерпретация считает столкновение интересов России и Японии настолько глубоким, что устойчивый компромисс был крайне маловероятен.

Другая — что война не была неизбежна и стала следствием серьёзного российского непонимания готовности Японии применить силу.

Исследователь кризисной дипломатии Джеймс Ричардсон прямо называет войну «ненужной», связывая её с российским ошибочным восприятием японской решимости; одновременно он отмечает противоположную позицию историка Иэна Ниша, считавшего разрыв интересов слишком глубоким для прочного компромисса.

Для нашей книги это идеальная ситуация.

Нам не требуется объявлять один спорный ответ бесспорной истиной.

Достаточно установить другое:

пространство дипломатических альтернатив существовало — и российское руководство не имело права действовать так, будто Япония не решится на войну.

1. Русско-японские переговоры
В 1903 году Япония предложила России переговоры о разграничении интересов.

Японская исходная схема предусматривала признание интересов России в Маньчжурии и интересов Японии в Корее, взаимное уважение территориальной целостности Китая и Кореи и сохранение коммерческих возможностей. Американская дипломатическая переписка того времени фиксирует, что Токио первоначально стремился оформить соглашение именно вокруг определения российских интересов в Маньчжурии и японских в Корее.

Российский контрпроект оказался иным.

Петербург предлагал:

признать некоторые специальные интересы Японии в Корее;
создать нейтральную зону в северной части Кореи;
ограничить использование корейской территории в стратегических целях;
при этом фактически вывести Маньчжурию за рамки русско-японского соглашения.
Именно последний пункт стал одним из главных камней преткновения.

Япония настаивала на том, чтобы российское положение в Маньчжурии также стало частью общего урегулирования.

Россия отвечала:

Маньчжурия — вопрос отношений России и Китая, а не Японии.

Документы 1903 года демонстрируют этот спор чрезвычайно ясно.

Формально в российском аргументе была логика.

Маньчжурия являлась китайской территорией.

Япония не обладала юридическим правом диктовать России её соглашения с Китаем.

Но дипломатическая проблема состояла не только в юридическом праве.

Она состояла в балансе угроз.

Япония рассматривала российское закрепление в Маньчжурии как прямую угрозу будущему Кореи.

Поэтому отказ обсуждать Маньчжурию не устранял проблему.

Он сообщал японцам:

Россия хочет сохранить свободу действий в той самой зоне, которую вы считаете источником угрозы.

2. Корея и Маньчжурия
Здесь следует понять стратегическую географию.

Для России Маньчжурия означала:
железную дорогу;
связь с Порт-Артуром;
экономическое проникновение;
безопасность дальневосточной инфраструктуры;
политическое влияние в Северо-Восточном Китае.
Для Японии Корея означала:
непосредственный буфер перед японскими островами;
экономическое пространство;
политическое влияние;
плацдарм либо против Японии, либо для самой Японии;
безопасность Корейского пролива.
Проблема заключалась в том, что Маньчжурия и Корея географически соединяются.

Российская сила в Маньчжурии автоматически появляется на северной границе Кореи.

Японское господство в Корее автоматически приближается к российской дальневосточной системе.

Поэтому идея простого обмена:

«Маньчжурия нам, Корея вам»

на бумаге выглядит проще, чем в реальности.

Каждая сторона опасалась, что сегодняшнее признание сферы другой державы станет первым этапом завтрашнего расширения.

Именно взаимное недоверие делало компромисс нестабильным. Исследования русско-японского соперничества подчёркивают, что многократные попытки создать буфер или разграничить сферы влияния в Корее не дали устойчивого соглашения именно из-за взаимных подозрений и конкурирующих экспансионистских интересов.

Но отсутствие гарантированного компромисса не означает отсутствия вообще каких-либо вариантов.

3. Возможные компромиссы
В 1903 году существовало несколько потенциальных моделей.

Модель первая: обмен признанием сфер
Россия признаёт преобладающий японский интерес в Корее.

Япония признаёт российское особое положение и железнодорожные интересы в Маньчжурии.

Именно элементы такой схемы присутствовали в японских предложениях.

Для России это означало бы серьёзную уступку в Корее.

Но что она получала взамен?

Время.
А время в 1903 году было для России чрезвычайно ценным стратегическим ресурсом.

Каждый мирный год позволял:

достраивать Транссиб;
увеличивать его пропускную способность;
завершать укрепления;
развивать Порт-Артур;
усиливать Тихоокеанский флот;
строить дальневосточные склады;
совершенствовать подводные и минные силы;
увеличивать русское население и промышленную инфраструктуру Сибири и Приморья.
Это чрезвычайно важная логика.

Даже если столкновение с Японией считалось неизбежным в долгосрочной перспективе, для России 1908 год мог быть значительно выгоднее 1904-го.

Следовательно, дипломатическая уступка могла иметь не только политическую цену, но и стратегическую прибыль:

купить четыре-пять лет подготовки.

Модель вторая: нейтрализация части Кореи
Российская сторона действительно предлагала нейтральную зону севернее 39-й параллели.

Япония отвечала, что готова обсуждать нейтральную зону в Корее, если аналогичный буфер будет создан на маньчжурской стороне границы.

Это тоже показывает:

переговорное пространство ещё существовало.

Модель третья: международные гарантии Кореи
Теоретически возможно было усилить многосторонние гарантии независимости Кореи, ограничив военное присутствие и России, и Японии.

Практически устойчивость такой модели была бы сомнительна из-за слабости самой Кореи и конкуренции великих держав.

Но как временный механизм отсрочки конфликта она заслуживала рассмотрения.

4. Российские красные линии
Россия тоже имела реальные основания не принимать японские требования автоматически.

Она уже вложила огромные средства в Китайско-Восточную железную дорогу.

Имела аренду Порт-Артура.

Считала своё положение в Маньчжурии легитимным следствием соглашений с Китаем.

Боялась превращения Кореи в японскую военную базу непосредственно у российского Дальнего Востока.

Хотела гарантировать свободу навигации через Корейский пролив.

Поэтому картина:

«Япония предложила совершенно умеренный компромисс, а Россия беспричинно отказалась»

тоже слишком проста.

Японская программа предусматривала такое положение в Корее, которое открывало Токио возможность значительно расширить своё политическое и даже военное влияние.

С российской стороны это могло восприниматься как создание японского стратегического плацдарма.

В российском проекте прямо присутствовали требования не использовать корейскую территорию для стратегических целей и создать северокорейскую нейтральную зону.

Следовательно, существовали реальные разногласия.

Вопрос не в том, должна ли Россия была просто капитулировать перед японскими требованиями.

Вопрос:

соответствовала ли жёсткость российской позиции степени её военной готовности?

И здесь ответ значительно неприятнее.

5. Японские требования
Япония, со своей стороны, была далеко не невинной жертвой российского империализма.

Она сама являлась быстро растущей империалистической державой.

Её победа над Китаем уже продемонстрировала стремление к расширению влияния.

Корея всё яснее рассматривалась Токио как собственная исключительная зона.

В дальнейшем победа в войне приведёт сначала к японскому протекторату над Кореей, а затем к её полной аннексии.

Поэтому японские заявления о защите корейской независимости следует воспринимать в контексте реальной политики великой державы, а не буквально как программу бескорыстной защиты суверенитета.

Однако это не отменяет факта, что в 1903 году Токио был готов формально признать российские специальные интересы в Маньчжурии при признании российского правительством японского превосходящего интереса в Корее.

Следовательно, Николай находился не перед выбором:

честь России или капитуляция.

Выбор был сложнее:

какую долю влияния стоит уступить сегодня, чтобы избежать войны в неблагоприятный момент или подготовиться к ней лучше завтра?

Это и есть настоящая стратегическая политика.

6. Что мог сделать Николай II
В конце 1903 года Николай имел несколько реальных вариантов.

Первый — пойти на крупный компромисс
Признать преобладающее японское политическое положение в Корее при:

гарантиях российских экономических интересов;
гарантиях российского Дальнего Востока;
свободе судоходства;
признании российских железнодорожных прав в Маньчжурии;
международных гарантиях существующих соглашений.
Это означало бы отступление.

Но отступление не обязательно является поражением.

Иногда отступление на четыре года является способом выиграть войну через четыре года.

Второй — продолжать переговоры, заморозив провокационные проекты
Приостановить расширение ялуского предприятия.

Не создавать впечатление дальнейшего движения к Корее.

Чётко соблюдать график вывода войск из частей Маньчжурии либо открыто пересмотреть его через новые переговоры с Китаем.

Россия в апреле 1902 года сама подписала с Китаем соглашение о поэтапном выводе войск из Маньчжурии, однако процесс затем затормозился, а в 1903 году возникли новые российские условия, вызвавшие протесты других держав.

С точки зрения доверия это было разрушительно.

Россия говорила:

мы не стремимся аннексировать Маньчжурию,

но сохраняла войска и расширяла условия контроля.

Именно разрыв между декларацией и действием убеждал японцев, что время работает против них.

Николаю необходимо было либо:

честно договориться о новом режиме,

либо:

выполнить прежние обязательства.

Неопределённость была худшим вариантом.

Третий — считать войну вероятной и готовиться к ней немедленно
Если Николай считал японские требования неприемлемыми, его обязанность менялась.

Тогда с 1902–1903 годов Россия должна была жить как страна, вероятность войны которой становится высокой.

Это означает:

усиление Порт-Артура;
ускоренное завершение железнодорожной инфраструктуры;
концентрацию флота;
создание подводной программы;
резкое расширение минных сил;
создание запасов;
улучшение разведки;
мобилизационную подготовку;
дипломатическую работу с США, Францией, Германией и Британией;
предотвращение внезапного первого удара.
И вот здесь проявляется главная ошибка.

Россия не сделала полностью ни первого, ни второго, ни третьего.

Она не уступила достаточно для устойчивого компромисса.

Но и не подготовилась достаточно для ожидаемой войны.

7. Почему Россия вошла в войну в неблагоприятный момент
К началу 1904 года положение России было стратегически противоречивым.

Транссибирская магистраль
существовала, но её военная пропускная способность оставалась ограниченной, а непрерывное железнодорожное движение вокруг Байкала ещё не было завершено.

Порт-Артур
был мощным символом российского присутствия, но одновременно представлял удалённую базу, зависимую от сухопутных и морских коммуникаций.

Маньчжурия
давала России значительные позиции, но увеличивала территорию, которую требовалось защищать.

Япония
имела возможность быстро перебрасывать войска морем и находилась значительно ближе к театру войны.

Англо-японский союз
снижал для Токио риск повторения международного давления 1895 года.

Российская разведка
не сумела добиться адекватного восприятия японской силы и решимости в верхах.

Переговоры
продолжались, но российское руководство недооценивало вероятность того, что Япония действительно предпочтет войну дальнейшему ожиданию. Исследование кризиса 1903–1904 годов подчёркивает, что почти до последних недель Петербург считал возможность японского нападения значительно менее вероятной, чем она была в действительности.

И здесь происходит финальная стратегическая ошибка.

Россия фактически позволила Японии определить время перехода от дипломатии к войне.

6 февраля 1904 года Япония разорвала дипломатические отношения.

В ночь с 8 на 9 февраля японские миноносцы атаковали российские корабли у Порт-Артура.

Официальное объявление войны последовало 10 февраля.

Петербург оказался в той ситуации, которой сильное государство должно избегать:

противник выбирает момент войны, место первого удара и первоначальный темп конфликта.

Главное обвинение
Николаю II нельзя предъявить претензию за то, что между Россией и Японией существовали противоречия.

Не он создал географию.

Не он сделал Корею стратегически важной для Японии.

Не он единолично создал европейский империализм в Китае.

Не он мог гарантировать, что любое соглашение с Токио сохранится десятилетиями.

Но ему можно предъявить совершенно другое обвинение.

Он являлся человеком, через которого сходились:

дальневосточная политика;
придворное влияние;
дипломатия;
высшие назначения;
военная стратегия;
решение о степени уступок Японии.
И при нём Россия допустила стратегическую комбинацию, которая является почти учебником плохого управления риском:

расширение обязательств без соответствующего расширения возможностей;

недооценка противника;

неформальное вмешательство придворной группы в профессиональную внешнюю политику;

расхождение между дипломатическими декларациями и фактическими действиями в Маньчжурии;

жёсткость на переговорах при незавершённой военной подготовке;

уверенность, что противник не решится сделать именно то, к чему он систематически готовился.

Это уже не несчастный случай.

Это дефект стратегического управления.

Была ли война неизбежна?
Мы не можем доказать, что любое разумное решение Николая гарантированно предотвращало войну.

Более того, существуют серьёзные основания считать русско-японское противостояние долгосрочным.

Япония стремилась к господству в Корее.

Россия укреплялась в Маньчжурии и Порт-Артуре.

Обе державы расширялись.

Взаимное недоверие было глубоким.

Но вопрос можно поставить иначе:

Была ли война неизбежна именно зимой 1904 года?

Вот для такого утверждения оснований значительно меньше.

Россия могла:

идти на более широкий компромисс;
выиграть время;
отступить от Ялу;
выполнить либо ясно пересмотреть маньчжурские обязательства;
ускорить инфраструктурную подготовку;
относиться к Японии как к первоклассному противнику;
заранее готовить флот к внезапному удару.
Следовательно, даже если считать войну в долгосрочной перспективе весьма вероятной, её момент не был предопределён.

А для войны расстояние между 1904 и 1908 годом могло иметь огромное значение.

Ещё четыре года означали бы:

четыре года железнодорожного строительства;
четыре года подготовки Порт-Артура;
четыре года строительства кораблей;
четыре года развития минных и подводных сил;
четыре года производства боеприпасов;
четыре года подготовки офицеров;
четыре года развития разведки;
четыре года переселения и экономического укрепления Дальнего Востока.
У большой державы время обладает особенной ценностью.

Потому что большая держава медленнее разворачивает силу — но, получив время, способна накопить её в огромном количестве.

Николай II позволил России вступить в войну до того, как её потенциальное превосходство стало оперативным превосходством.

И это, пожалуй, главный итог всей Части IV.

Русско-японская война началась не потому, что Россия была слишком слаба для великодержавной политики на Дальнем Востоке. Она началась в момент, когда Россия уже проводила великодержавную политику, но ещё не создала инфраструктуру, командование и систему оценки противника, необходимые для её безопасного проведения.

На Дальнем Востоке николаевское самодержавие впервые должно было пройти полноценный экзамен.

До этого его ошибки ещё можно было исправлять административно.

Теперь ответ должен был дать противник.

И Япония дала его оружием.

Следующая часть — Русско-японская война: империя терпит поражение — покажет, во что именно превратились на поле боя ошибки, накопленные до первого выстрела.

**********

Часть V. Русско-японская война: империя терпит поражение
Русско-японская война стала первым случаем, когда недостатки николаевской системы управления были проверены не парламентской критикой, не газетной полемикой и не кабинетными докладами, а противником, который намеревался победить.

До войны можно было спорить о том, насколько серьёзны проблемы Транссиба.

Можно было по-разному оценивать Японию.

Можно было считать безобразовскую политику разумным расширением русского влияния или авантюрой.

Можно было успокаивать себя численностью населения Российской империи, её огромной армией, ресурсами, флотом и статусом великой державы.

Война уничтожила возможность подобных отвлечённых рассуждений.

Она задала предельно простой вопрос:

способна ли Российская империя превратить своё огромное потенциальное превосходство в реальную военную силу именно там и именно тогда, где эта сила необходима?

Ответ оказался отрицательным.

Но и здесь необходимо отказаться от удобной карикатуры.

Русская армия не разбежалась.

Порт-Артур сопротивлялся месяцами и стоил японцам чудовищных потерь.

Транссибирская магистраль, несмотря на первоначальную слабость, постепенно наращивала перевозки.

Российские моряки сумели одним минным заграждением уничтожить два японских броненосца.

На суше Япония сама постепенно подходила к пределу человеческих и финансовых возможностей.

Поэтому поражение особенно важно.

Россия проиграла не потому, что не могла сопротивляться.

Она проиграла, имея огромный потенциал сопротивления, но слишком медленно превращая его в организованную силу.

Глава 14. Война, к которой Россия не была готова
1. Первый японский удар
В ночь с 8 на 9 февраля 1904 года японские миноносцы атаковали русскую эскадру у Порт-Артура.

Формальное объявление войны Японией последовало 10 февраля — уже после начала боевых действий. Одновременно японские силы действовали против русских кораблей в Чемульпо, где впоследствии произошёл бой «Варяга» и «Корейца».

Сам ночной удар по Порт-Артуру не уничтожил русскую эскадру.

Это необходимо подчеркнуть.

Японцам не удалось повторить то, что сорок лет спустя они осуществят в Перл-Харборе.

Большинство выпущенных торпед не достигло цели.

Но были повреждены три очень ценных русских корабля — эскадренные броненосцы «Цесаревич», «Ретвизан» и крейсер «Паллада».

Следовательно, первый удар не решил войну.

Но он решил нечто психологически и оперативно чрезвычайно важное.

Япония захватила инициативу.
Именно противник:

выбрал момент;
выбрал направление;
первым применил силу;
заставил Россию реагировать.
Это особенно тяжело выглядит после нескольких месяцев дипломатического кризиса.

Японская подготовка не могла быть для Петербурга совершенно невидимой.

Отношения стремительно ухудшались.

Переговоры заходили в тупик.

Японский флот концентрировался.

6 февраля Япония разорвала дипломатические отношения с Россией.

И всё равно русская эскадра оказалась уязвимой для внезапной ночной атаки.

Вопрос здесь не в том, должен ли был Николай II лично выставлять противоторпедные сети.

Вопрос в другом:

почему государство, которое само проводило на Дальнем Востоке жёсткую политику, оказалось недостаточно готово к наиболее очевидному следствию этой политики — к внезапному началу войны?

Есть фундаментальное правило стратегии:

если твоя политика создаёт риск войны, готовность к первому выстрелу должна предшествовать последнему дипломатическому ультиматуму.

Россия нарушила эту последовательность.

2. Состояние русского флота
Особенно важно не создавать миф, будто Россия противостояла японцам каким-то безнадёжно устаревшим набором кораблей.

Это неверно.

В Порт-Артуре находились вполне современные броненосцы, включая «Цесаревич» и «Ретвизан», а в составе флота имелись сильные крейсера и миноносные силы.

Проблема была не только и даже не столько в количестве металла.

Проблема была в боевой системе.

Флот оказался разделён между Порт-Артуром и Владивостоком.

Командование менялось.

Подготовка к войне была недостаточной.

База не была полностью готова.

Разведывательная и наблюдательная система не смогла предотвратить первый удар.

Особенно тяжёлым ударом стала гибель в апреле 1904 года вице-адмирала Степана Макарова.

13 апреля его флагманский броненосец «Петропавловск» подорвался на японской мине и быстро погиб. Вместе с кораблём погиб Макаров и большая часть находившихся на борту людей.

Значение Макарова трудно свести к одному человеку.

Но его появление в Порт-Артуре было попыткой превратить пассивно обороняющуюся эскадру в более активную силу.

Его гибель стала поэтому не просто потерей адмирала.

Россия потеряла одного из наиболее энергичных морских командующих именно тогда, когда инициативность была необходима особенно остро.

Позднее русская эскадра попыталась прорваться из Порт-Артура во Владивосток.

10 августа произошёл бой в Жёлтом море.

Командующий эскадрой Вильгельм Витгефт был убит, «Цесаревич» потерял управление, строй нарушился; часть кораблей ушла в нейтральные порты и была интернирована, основные силы вернулись в Порт-Артур.

С этого момента стратегическое положение флота становилось всё хуже.

Корабли существовали.

Но свобода их действий постепенно исчезала.

А флот, лишённый свободы действий, постепенно превращается из стратегического инструмента в неподвижный склад артиллерии и экипажей.

Именно это в конечном итоге произошло в Порт-Артуре.

3. Порт-Артур
Порт-Артур часто описывался как почти неприступная крепость.

В действительности положение было значительно сложнее.

Природная позиция была сильной.

Русские инженеры создали серьёзную систему обороны.

Но к началу войны значительная часть сухопутных укреплений ещё не была полностью закончена. Источники и позднейшие военно-исторические исследования прямо отмечают, что многие форты и оборонительные сооружения оставались в незавершённом состоянии, а часть работ спешно выполнялась уже после начала войны.

Это почти идеальная метафора всей русской дальневосточной политики.

Россия получила Порт-Артур в 1898 году.

Война началась в 1904-м.

Прошло почти шесть лет.

И всё-таки, когда главный стратегический объект оказался под угрозой, часть важнейших работ пришлось завершать уже под давлением войны.

Можно возразить:

никогда невозможно закончить все укрепления.

Разумеется.

Любая крепость совершенствуется постоянно.

Но существует огромная разница между:

«можно было бы добавить ещё один форт»

и

«ряд ключевых элементов сухопутной системы обороны ещё фактически достраивается после начала войны».

Если Россия сознательно превращает Порт-Артур в главную тихоокеанскую базу и одновременно проводит политику, всё сильнее сталкивающую её с Японией, завершение его обороны должно было относиться к высшим государственным приоритетам.

4. Транссиб как бутылочное горлышко
Слабость Транссиба была не в том, что дорога не работала.

Наоборот.

Она стала логистическим чудом, без которого Россия вообще не смогла бы вести крупную войну в Маньчжурии.

Но в начале войны её возможностей было совершенно недостаточно для быстрого превращения общероссийского превосходства в дальневосточное.

По данным, которые позднее приводил сам Куропаткин, к началу конфликта различные участки системы могли пропускать лишь несколько пар сквозных воинских поездов в сутки. Официальные оценки расходились, но критическое западное направление Китайско-Восточной дороги ограничивало общую пропускную способность.

Дополнительным препятствием являлся Байкал.

На момент начала войны непрерывная Кругобайкальская железная дорога ещё не была введена в полноценную эксплуатацию. Пришлось использовать переправу, а зимой 1904 года даже прокладывать временный путь по льду, по которому отдельные вагоны и паровозы перемещали с помощью лошадей. Строительство Кругобайкальского участка пришлось форсировать уже после начала войны.

Это трудно представить в более концентрированной форме.

Одна из крупнейших армий мира воюет за десять тысяч километров от политического центра.

А её стратегическая коммуникация в первый период войны упирается в:

однопутную железную дорогу и Байкал.

Однако война одновременно доказала, что проблема была решаемой.

Пропускную способность резко увеличивали.

Строили дополнительные разъезды.

Заказывали сотни паровозов и тысячи вагонов.

К осени 1904 года отдельные участки уже готовились пропускать до 18 пар поездов в сутки.

И вот здесь находится обвинение.

Не в том, что Россия физически не могла иметь лучшую дорогу.

Она продемонстрировала, что могла значительно ускорить развитие магистрали, когда война заставила её это сделать.

Но:

то, что можно было строить после февраля 1904 года в чрезвычайном порядке, можно было начать строить раньше как часть подготовки к политике, уже повышавшей вероятность войны.

Война не создала потребность в железной дороге.

Она лишь заставила государство наконец признать её реальный масштаб.

5. Командование
Русская система командования на Дальнем Востоке стала ещё одним источником проблем.

Существовал наместник на Дальнем Востоке адмирал Евгений Алексеев.

Существовало военное командование Маньчжурской армии.

Существовало командование флота.

Существовал Порт-Артур со своей сложной системой крепостных начальников.

Между Алексеевым и Куропаткиным возникали серьёзные разногласия.

В Порт-Артуре существовал конфликт полномочий и личных отношений между Анатолием Стесселем, Константином Смирновым, Романом Кондратенко и Александром Фоком.

На море после гибели Макарова командование также оказалось перед тяжелейшей задачей.

Формально самодержавная система должна была обладать здесь огромным преимуществом.

Есть один император.

Он определяет единую стратегию.

Все исполнители подчиняются ей.

На практике произошло почти обратное:

единый верховный центр породил несколько конкурирующих подцентров, каждый из которых имел собственное представление о том, как вести войну.

Именно здесь особенно ясно проявилось различие между:

единством верховной власти

и

единством управления.

Это не одно и то же.

Россия обладала первым.

Но слишком часто не обладала вторым.

6. Разведка и связь
Русская армия и флот не воевали без разведки.

Это также необходимо подчеркнуть.

Существовали:

военные атташе;
агентурные источники;
телеграф;
морское наблюдение;
беспроводная связь;
кавалерийская разведка.
Проблема состояла в превращении полученной информации в своевременное командное решение.

До войны российские структуры недооценили масштабы японской мобилизации и реальную боеспособность японских сухопутных сил. Иностранные военные наблюдатели после войны прямо отмечали недостаточное знание русским штабом возможностей Японии.

Именно здесь возникает важное различие между разведданными и разведкой как системой.

Можно получить правильное сообщение.

Но если оно:

слишком медленно передано;
не считается достоверным;
противоречит ожиданиям начальства;
не соединено с другими данными;
не превращено в оперативный приказ,
полезность сообщения почти равна нулю.

Японцы в ходе морской войны демонстрировали всё более эффективное использование разведки, наблюдения и беспроводного телеграфа. В Цусимском сражении именно своевременное обнаружение русской эскадры и передача информации позволили Того организовать перехват.

Русская проблема была поэтому не просто:

«у нас не было информации».

А:

«наша система хуже превращала информацию в преимущество».

7. Логистика
Война раскрыла ещё один закон современной стратегии:

численность армии имеет значение только после того, как армия снабжена.

Солдат необходимо:

доставить;
вооружить;
кормить;
снабжать патронами;
обеспечивать артиллерийскими снарядами;
лечить;
эвакуировать;
заменять пополнение.
Япония имела собственную тяжелейшую логистическую проблему: ей приходилось перевозить армию морем и затем снабжать её на материке.

Но расстояние работало в её пользу.

Основная японская промышленная и человеческая база находилась относительно близко.

Россия же должна была транспортировать значительную долю необходимого через всю Евразию.

Таким образом:

Япония воевала на периферии собственной системы. Россия — на крайней периферии своей.

Отсюда следует главное.

Россия не должна была избегать Дальнего Востока только потому, что он далеко.

Но если государство решило бороться там за статус великой державы, оно обязано было заранее построить вторую полноценную военную экономику на востоке:

запасы;
ремонт;
железные дороги;
порты;
склады;
производство;
госпитали;
местный кадровый резерв.
Этого в достаточном масштабе не существовало.

8. Цена довоенной беспечности
Ни один из перечисленных недостатков сам по себе не гарантировал поражения.

Россия могла проиграть первый удар и всё равно выиграть войну.

Могла иметь слабый Транссиб и постепенно нарастить силы.

Могла потерять Макарова и найти другого талантливого командующего.

Могла допустить ошибки разведки и исправить их.

Опасным стало сложение недостатков:

недооценили противника;

позволили ему выбрать момент;

не завершили инфраструктуру;

имели раздробленное управление;

потеряли инициативу на море;

медленно концентрировали сухопутную мощь.

Так довоенные ошибки превратились в военную систему.

И первой огромной ценой этой системы стал Порт-Артур.

Глава 15. Порт-Артур
Порт-Артур является одним из наиболее парадоксальных эпизодов всего николаевского царствования.

Крепость стала символом русского поражения.

И одновременно — одним из наиболее героических эпизодов войны.

Она была подготовлена недостаточно.

Но защищалась исключительно упорно.

Её командование раздирали противоречия.

Но её защитники нанесли противнику чудовищные потери.

Она капитулировала.

Но вопрос о преждевременности этой капитуляции обсуждался ещё десятилетиями.

Именно поэтому Порт-Артур необходимо отделить от примитивной формулы:

«плохая царская армия сдала крепость японцам».

Произошло нечто значительно более трагическое.

Хорошо сражавшиеся люди месяцами компенсировали своими жизнями то, что государство не успело сделать до войны.

1. Значение крепости
Порт-Артур имел сразу несколько функций.

Он был:

главной русской военно-морской базой на Ляодунском полуострове;
опорным пунктом русского присутствия в Южной Маньчжурии;
базой Первой Тихоокеанской эскадры;
политическим символом всей российской дальневосточной политики.
Но после начала войны возникла ещё одна функция.

Порт-Артур начал поглощать японские ресурсы.
Чтобы уничтожить крепость, Япония сформировала 3-ю армию генерала Ноги.

Десятки тысяч японских солдат, огромное количество тяжёлой артиллерии, боеприпасов и инженерных ресурсов месяцами были привязаны к осаде.

Пока Порт-Артур держался, эта армия не могла в полном составе быть переброшена против главных русских сил в Маньчжурии.

Следовательно:

каждая дополнительная неделя обороны крепости имела значение далеко за пределами самой крепости.

Это особенно важно при обсуждении её капитуляции.

2. Оборона
Японское командование первоначально недооценило способность русских укреплений сопротивляться.

Фронтальные атаки оборачивались массовыми потерями.

Русская оборона использовала:

крепостную артиллерию;
пулемёты;
траншеи;
проволочные препятствия;
полевые укрепления;
морские орудия;
контратаки.
После особенно тяжёлых неудач японцам пришлось перейти от попыток быстро взять позиции штурмом к систематической осаде с сапами, тяжёлой артиллерией и подрывом укреплений. Исследования американского военного командно-штабного колледжа отмечают, что уже первые крупные штурмы стоили японской 3-й армии примерно 14–15 тысяч человек, заставив Ноги переходить к методичной осадной операции.

Таким образом, Порт-Артур показал:

русский солдат не являлся причиной русского поражения.

Хорошо подготовленная позиция, достаточная огневая мощь и мотивированные защитники способны были наносить японцам огромные потери.

Это чрезвычайно важно для всей книги.

Потому что трагедия николаевской России состояла не в отсутствии человеческой способности сражаться.

Она состояла в том, что эта способность слишком часто компенсировала недостатки стратегии.

3. Сухопутная и морская составляющие
Особенность Порт-Артура заключалась в теснейшей связи сухопутной и морской войны.

Пока русская эскадра находилась в гавани, японцам было недостаточно просто блокировать её с моря.

Необходимо было получить возможность уничтожить корабли огнём с суши.

Ключевую роль сыграла высота 203 метра.

После чрезвычайно кровопролитных боёв японцы овладели ею в начале декабря 1904 года. С высоты открывался обзор внутреннего рейда. Наблюдатели получили возможность корректировать огонь тяжёлых осадных орудий по русским кораблям. В течение последующих дней основная часть остававшейся в гавани эскадры была выведена из строя.

Так один сухопутный тактический объект стал решающим для морской силы.

Это великолепный пример того, почему война не должна планироваться отдельными ведомствами.

203-метровая высота была одновременно:

пехотной позицией;
артиллерийским наблюдательным пунктом;
ключом к гавани;
средством уничтожения флота.
То есть:

сухопутная оборона и морская стратегия Порт-Артура являлись одной системой.

Государство, разделяющее их административно, должно хотя бы стратегически собирать обратно.

4. Ошибки командования
Оборона Порт-Артура дала России выдающихся офицеров.

Особенно выделялся генерал Роман Кондратенко.

Его деятельность, личная энергия и авторитет среди защитников сделали его одной из центральных фигур обороны.

15 декабря 1904 года Кондратенко погиб при попадании тяжёлого японского снаряда в укрепление. Современники и ранняя военно-историческая литература рассматривали его смерть как чрезвычайно тяжёлый моральный и организационный удар.

После его гибели положение крепости быстро ухудшалось.

Но одновременно существовала тяжёлая проблема высшего командования.

Формальным руководителям не всегда удавалось действовать как единой команде.

Стессель, Смирнов, Фок и Кондратенко по-разному оценивали состояние крепости и возможность продолжения обороны.

И здесь повторяется уже знакомая нам проблема николаевской системы:

несколько начальников существуют одновременно, но ответственность за общий результат распределена неясно.

Особенно это проявилось при решении о капитуляции.

5. Потери японцев
Японцы заплатили за Порт-Артур огромную цену.

Здесь цифры различных источников отличаются, поэтому необходимо говорить осторожно.

Официальные послевоенные оценки, использованные британской военно-исторической работой, дают около 57 780 японских боевых потерь при осаде, включая примерно 14 тысяч погибших; дополнительно десятки тысяч военнослужащих заболели. Русские сухопутные силы потеряли около 31 тысячи убитыми, ранеными и пропавшими, хотя и российские цифры также варьируются в разных подсчётах.

Это важно не ради арифметики.

Порт-Артур стоил японцам десятков тысяч людей.

То есть крепость выполняла важнейшую стратегическую функцию:

она уничтожала ресурс противника.

Парадокс состоит в том, что объект, который Россия недостаточно хорошо подготовила до войны, после начала войны оказался способен месяцами наносить Японии именно тот тип потерь, который Токио переносил тяжелее Петербурга.

У России был гораздо более глубокий демографический резерв.

Япония не могла бесконечно повторять подобные осады.

Поэтому удержание Порт-Артура имело значение не только для чести.

Оно было частью войны на истощение.

6. Капитуляция
20 декабря 1904 года по старому стилю, 2 января 1905 года по новому, Порт-Артур капитулировал.

К этому моменту ситуация была чрезвычайно тяжёлой.

203-метровая высота потеряна.

Флот в гавани в основном уничтожен или выведен из строя.

Кондратенко погиб.

Несколько важных укреплений были захвачены или разрушены.

Личный состав понёс тяжёлые потери.

Тысячи людей были ранены или больны.

Однако именно здесь возник спор.

При капитуляции в крепости ещё оставались значительные запасы вооружения, боеприпасов и продовольствия. Ранние военно-исторические оценки приводили около 24 тысяч ещё боеспособных или легкораненых и примерно 15 тысяч тяжелораненых и больных.

После войны решение Стесселя подверглось расследованию.

Он был предан суду и обвинён в том, что сдал крепость до исчерпания всех возможностей сопротивления.

Следовательно, спор о преждевременности капитуляции не является поздней публицистической выдумкой.

Он возник практически сразу.

7. Можно ли было удержать Порт-Артур?
На этот вопрос нельзя отвечать ни:

«конечно, крепость могла стоять сколько угодно»,

ни:

«сопротивление уже было абсолютно невозможно».

Обе крайности слишком просты.

После потери 203-метровой высоты, гибели флота, смерти Кондратенко и падения ряда ключевых укреплений положение действительно становилось критическим.

Порт-Артур не мог сопротивляться бесконечно.

Японская осадная система медленно, но последовательно разрушала оборону.

Однако наличие значительных запасов и большой массы ещё не полностью выведенных из строя защитников позволяет говорить, что сопротивление, вероятно, могло продолжаться ещё некоторое время. Насколько долго — недели или больше — остаётся предметом спора.

И именно здесь важен стратегический, а не романтический вопрос.

Не:

«могли ли русские героически погибнуть до последнего человека?»

Это бессмысленно.

А:

«сколько дополнительного японского времени, людей и боеприпасов мог купить каждый дополнительный месяц обороны?»

Потому что после падения Порт-Артура армия Ноги освобождалась для действий против главных русских сил.

Вскоре она будет участвовать в грандиозном сражении под Мукденом.

Следовательно, решение о капитуляции имело последствия не только внутри крепости.

8. Политическая цена падения крепости
Порт-Артур имел огромное символическое значение.

Россия:

добилась его получения;
построила туда железную дорогу;
объявила его главной базой;
рисковала ради него отношениями с Японией;
вложила огромные деньги.
И потеряла его менее чем через год после начала войны.

Для российского общества это был уже не технический военный эпизод.

Это становилось вопросом:

зачем государство вообще шло на риск войны за дальневосточное влияние, если не сумело сохранить главный символ этого влияния?

Падение Порт-Артура произошло буквально накануне революционного взрыва 1905 года.

Оно не вызвало революцию само по себе.

Но оно уничтожало один из важнейших элементов легитимности самодержавной власти:

представление о её компетентности.
Монархия могла требовать политического подчинения общества, пока могла утверждать:

мы лучше знаем, как управлять Россией.

После Порт-Артура этот аргумент звучал уже значительно слабее.

Но впереди было поражение, рядом с которым даже падение Порт-Артура покажется частичным.

Россия решила отправить на Дальний Восток Балтийский флот.

Началось одно из самых необычных морских предприятий XX века.

И закончилось оно Цусимой.

Глава 16. Флот, отправленный на смерть
Вторая Тихоокеанская эскадра стала одновременно выдающимся логистическим достижением и одной из величайших военно-морских катастроф российской истории.

Огромный броненосный флот прошёл тысячи морских миль вокруг Африки и через Индийский океан.

Моряки поддерживали корабли в работоспособном состоянии.

Организовывались сложнейшие угольные операции.

Устранялись поломки.

Эскадра сумела дойти до Восточной Азии.

Сам факт этого перехода нельзя описывать только словом «бездарность».

Но задача флота состояла не в том, чтобы совершить кругосветный подвиг.

Он должен был победить противника после перехода.

Вот с этим оказалась проблема.

1. Вторая Тихоокеанская эскадра
После первых морских неудач и всё более тяжёлого положения Порт-Артура Петербург решил перебросить на Дальний Восток значительную часть Балтийского флота.

Замысел первоначально имел определённую логику.

Вторая эскадра должна была:

соединиться с силами на Тихом океане;
изменить соотношение сил;
вернуть России свободу действий на море;
помочь Порт-Артуру;
восстановить угрозу японским коммуникациям.
Но здесь действовало время.

Эскадру нельзя было телепортировать из Балтики в Жёлтое море.

Ей предстояло пройти около половины земного шара.

Главные силы под командованием Зиновия Рожественского вышли из Балтики в октябре 1904 года.

К моменту, когда они приблизятся к Японии, Порт-Артура уже не будет.

То есть первоначальная стратегическая задача исчезнет по дороге.

Но флот продолжит движение.

И здесь появляется тревожный вопрос:

насколько допустимо продолжать огромную военную операцию после того, как принципиально изменились условия, ради которых она была начата?

2. Переход через три океана
Основная часть эскадры Рожественского направилась вокруг Африки через мыс Доброй Надежды.

Часть кораблей шла другим маршрутом через Суэц.

Затем силы соединялись.

Позднее к ним была направлена 3-я Тихоокеанская эскадра контр-адмирала Николая Небогатова, включавшая ещё более старые корабли; она прошла через Суэц и присоединилась к основным силам в Восточной Азии.

Переход основной эскадры составил порядка 18 тысяч морских миль и занял многие месяцы.

Это было колоссальное предприятие для угольного флота.

Каждый корабль требовал:

угля;
воды;
ремонта;
запасных деталей;
продовольствия;
медицины;
дисциплины экипажа.
Причём Россия не имела мировой сети колониальных баз, подобной британской.

Даже нейтральные порты не могли совершенно свободно обслуживать воюющую эскадру.

В этом смысле русские моряки и организаторы снабжения совершили настоящий технический подвиг.

Но одновременно каждый месяц перехода давал Японии возможность:

ремонтировать корабли;
тренировать экипажи;
изучать предполагаемый маршрут;
готовить тактику перехвата.
Получалось страшное стратегическое неравенство:

русские тренировались, ремонтировались и снабжались в движении; японцы готовились к решающему бою у собственных баз.

3. Доггер-банка
Почти сразу после выхода произошёл эпизод, ставший символом нервозности и плохой подготовленности эскадры.

В ночь с 21 на 22 октября 1904 года российские корабли у Доггер-банки приняли британские рыболовные траулеры за возможные японские торпедные силы и открыли огонь.

Британские рыбаки погибли и были ранены.

Инцидент вызвал тяжелейший дипломатический кризис; некоторое время существовал реальный риск столкновения России с Великобританией. В итоге вопрос был передан международной комиссии.

Нужно представить масштаб абсурда.

Россия уже воюет с Японией.

Великобритания является союзницей Японии.

Русский флот идёт на Дальний Восток.

И практически в начале похода чуть не создаёт основание получить ещё одного противника — сильнейшую морскую державу мира.

Доггер-банка показала сразу несколько проблем:

страх перед японскими миноносцами;
слабость распознавания целей;
нервозность;
недостаточную слаженность;
плохую информационную дисциплину.
Но особенно показательна сама идея, что японские торпедные силы могли подстерегать русскую эскадру в Северном море.

До какой степени должен быть психологически напряжён флот, если британские рыболовные суда начинают превращаться в японских миноносцев?

Это уже был диагноз.

4. Материальная и кадровая подготовка
В Цусиме русский флот не состоял исключительно из старых кораблей.

Четыре новых броненосца типа «Бородино» представляли собой весьма современные боевые единицы.

В состав входили и другие достаточно сильные корабли.

Но рядом с ними находились:

старые броненосцы;
броненосцы береговой обороны;
крейсера различных типов;
вспомогательные суда.
Эскадра была крайне неоднородна.

И это означает, что реальная скорость соединения определяется не самым быстрым кораблём.

Она определяется тем, кто не должен отстать.

Раннее описание Цусимы точно характеризовало соединённый русский флот как внушительный скорее количеством, чем однородным качеством: более быстрые корабли были связаны движением значительно более медленных.

Дополнительной проблемой были экипажи.

Многие корабли и команды не имели боевого опыта, которым к маю 1905 года обладали японцы.

Японский флот уже:

атаковал Порт-Артур;
пережил минные потери;
воевал в Жёлтом море;
поддерживал блокаду;
взаимодействовал с армией;
совершенствовал боевую практику почти полтора года.
Русская эскадра тренировалась во время собственного трансконтинентального перехода.

То есть:

один флот подходил к решающему сражению после года реальной войны; другой — после семи месяцев тяжелейшего путешествия.

5. Рожественский
Было бы слишком легко превратить Зиновия Рожественского в единственного виновника.

Он был человеком тяжёлого характера.

Жёстким.

Вспыльчивым.

Склонным к предельно централизованному стилю командования.

Но он одновременно сумел выполнить то, что само по себе казалось чрезвычайно сложным:

довести огромную угольную эскадру из Балтики в Восточную Азию.

Это требует серьёзных организаторских качеств.

Поэтому профессиональная оценка Рожественского должна разделять два вопроса.

Организовал ли он переход?
Да.

Создал ли он из прошедших полмира кораблей соединение, способное победить флот Того?
Нет.

Но и здесь ответственность не может останавливаться на адмирале.

Рожественский не выбирал географию Российской империи.

Не он допустил блокирование Первой Тихоокеанской эскадры.

Не он позволил Порт-Артуру пасть до своего прибытия.

Не он создавал двадцать лет всю кадровую и учебную систему флота.

Не он определил общий состав кораблестроительной программы.

Его ответственность огромна.

Но он командовал продуктом системы.

6. Цусима
27 мая 1905 года по новому стилю русская эскадра вошла в район Цусимского пролива.

Японская разведывательная система обнаружила её.

Информация была своевременно передана.

Того сумел сконцентрировать основные силы и навязать сражение.

Японское командование использовало более высокую скорость своих основных сил и манёвром вывело броненосную линию в выгодное положение для сосредоточения огня по голове русской колонны. Американская военно-морская историческая работа подчёркивает значение японской разведки, беспроводной связи, скорости и манёвра Того.

Очень быстро русская система управления стала разрушаться.

Флагман «Князь Суворов» получил тяжёлые повреждения.

Рожественский был ранен и фактически выбыл из командования.

Гибли головные броненосцы.

Русский строй распадался.

Ночью к атаке подключились японские миноносцы и торпедные катера.

На следующий день часть оставшихся русских сил под командованием Небогатова капитулировала.

Итог был почти невероятным.

Различные подсчёты немного расходятся, но масштаб неоспорим:

погибли около пяти тысяч российских моряков;
более шести тысяч оказались в плену;
значительная часть остальных была интернирована;
практически все русские броненосцы были уничтожены или захвачены;
до Владивостока дошли лишь несколько кораблей.
Япония не потеряла ни одного крупного броненосного корабля; были потоплены только три небольших торпедных судна, а людские потери составили немногим более сотни погибших и несколько сотен раненых.

Это уже не просто поражение.

Это разгром.

7. Почему поражение было настолько полным
Цусиму часто пытаются объяснить одной причиной.

Лучшие японские снаряды.

Худшая русская скорость.

Плохая стрельба.

Неправильный манёвр Рожественского.

Перегрузка углём.

Усталость экипажей.

Каждый фактор имел значение.

Но именно поиск одной причины искажает картину.

Японцы получили одновременно несколько преимуществ:

Боевой опыт
Их основные экипажи уже прошли год войны.

Управляемость
Того командовал более цельной боевой системой.

Скорость
Более однородная и быстрая линия позволяла лучше выбирать дистанцию и направление боя.

Разведка
Русская эскадра была обнаружена до главного столкновения.

Связь
Информация передавалась быстро.

Тактическая инициатива
Того навязал русским свой вариант боя.

Состояние русской эскадры
Многомесячный переход, технические проблемы, неоднородность кораблей, усталость людей и необходимость идти с медленными судами ограничивали Рожественского.

Уязвимость управления
Когда командующий выбыл, система хуже переносила потерю центрального управления.

Именно последний фактор особенно соответствует теме нашей книги.

Хорошая военная организация должна продолжать действовать даже после того, как погиб:

командир;
штаб;
флагман;
радиостанция.
То есть она должна обладать резервированием управления.

Цусима показала, насколько опасна система, слишком сильно завязанная на одно командное звено.

8. Ответственность системы и ответственность командиров
Рожественский несёт ответственность за собственные решения.

Небогатов — за капитуляцию своих кораблей.

Командиры отдельных судов — за свои действия.

Но было бы слишком удобно закончить анализ здесь.

Тогда государство снова исчезает из собственного поражения.

Кто создал флот?

Кто определял его кораблестроительную политику?

Кто создал систему подготовки офицеров и матросов?

Кто допустил, что Порт-Артур будет блокирован раньше прибытия подкрепления?

Кто решил, что после падения Порт-Артура огромная эскадра всё равно должна идти на прорыв к Владивостоку?

В конечном счёте речь идёт уже о российской государственной стратегии.

Вторая Тихоокеанская эскадра оказалась заложником последовательности прежних поражений.
Потому что Порт-Артур оказался в опасности — отправили флот.

Поскольку расстояние было огромным — флот шёл семь месяцев.

Пока он шёл — Порт-Артур пал.

После падения Порт-Артура задача изменилась.

Но эскадру всё равно направили дальше.

Япония знала, что она идёт.

Готовилась.

Перехватила.

Уничтожила.

Получилась почти математическая модель системной катастрофы:

каждая предыдущая ошибка уменьшала число хороших решений, доступных на следующем этапе.

Вот что особенно опасно в плохой стратегии.

Она не просто создаёт сегодняшний ущерб.

Она ухудшает набор завтрашних вариантов.

После Цусимы Россия практически утратила возможность вернуть морскую инициативу в этой войне.

Но особенно горько это выглядит потому, что сама война уже показала существование совершенно другой морской стратегии.

Гораздо более дешёвой.

Скрытной.

Асимметричной.

И способной наносить японскому флоту потери, которые русские броненосцы нанести не сумели.

Глава 17. Невидимый флот, которого не было
15 мая 1904 года произошло событие, которое заслуживало стать одним из центральных стратегических уроков всей войны.

Русский флот нанёс японцам один из самых тяжёлых морских ударов конфликта.

Не в генеральном сражении.

Не атакой броненосцев.

Не великим рейдом крейсеров.

Японцы даже не увидели противника, который их поразил.

Два японских броненосца попали на русское минное поле.

«Хацусэ».

«Ясима».

Оба были потеряны.

Одно минное заграждение сделало то, чего месяцами не мог добиться основной русский броненосный флот.

Именно поэтому вопрос возникает неизбежно:

почему Россия не построила до войны целую стратегию вокруг подобных средств?

1. Русские подводные лодки начала XX века
Здесь особенно важно не совершить анахронизм.

Подводные лодки 1904 года не были подводными лодками 1917-го, тем более 1941-го.

Они были:

короткодистанционными;
ненадёжными;
опасными для собственных экипажей;
медленными;
технически несовершенными.
Поэтому идея:

«достаточно было построить сто подлодок, и Япония была бы уничтожена»

не имеет отношения к серьёзной истории.

Но существовала другая возможность.

Россия уже до войны понимала концепцию подводного корабля.

Даже русская военно-морская литература 1890-х рассматривала подводную лодку как потенциальный элемент береговой обороны. В фондах Президентской библиотеки, например, существует работа 1895 года с характерным названием «Подводная лодка, как элемент государственной береговой обороны».

К началу войны появился «Дельфин», связанный с работами Ивана Бубнова, Михаила Беклемишева и других русских специалистов.

После начала войны лодки начали перебрасывать по железной дороге во Владивосток; «Дельфин» прибыл туда осенью 1904 года и в 1905-м выходил на патрулирование. Но боевой радиус, надёжность и общая зрелость этих сил были ещё очень ограниченными.

То есть:

русский подводный флот существовал — но как начало технологии, а не как готовая стратегическая система.

Именно здесь находится контрфактическая возможность.

Если бы программу начали не экстренно после начала войны, а системно приблизительно в середине 1890-х годов, к 1904-му Россия могла бы иметь уже не первые опытные единицы, а второе или третье поколение прибрежных подводных сил.

Не обязательно идеальных.

Но значительно более зрелых.

2. Минное оружие
А вот мины уже были совершенно реальным и чрезвычайно опасным оружием.

Причём война продемонстрировала это обеим сторонам.

13 апреля японское минное заграждение погубило русский броненосец «Петропавловск» и адмирала Макарова.

Русские ответили тем же оружием.

И значительно эффективнее, чем ожидали японцы.

Мины особенно привлекательны для более слабой морской стороны по простой причине.

Броненосец:

дорог;
строится годами;
требует огромного экипажа;
дорого обслуживается.
Мина:

несравнимо дешевле;
скрыта;
заставляет дорогой корабль постоянно учитывать вероятность уничтожения.
Это фундаментальная экономическая асимметрия войны.

Дешёвое средство создаёт дорогую угрозу.

3. Гибель «Хацусэ» и «Ясимы»
14 мая 1904 года русский минный транспорт «Амур» выставил заграждение из пятидесяти мин в районе, где регулярно действовали японские корабли.

На следующий день на него попала японская броненосная группа.

Броненосец «Хацусэ» подорвался на минах и погиб после взрыва погребов боеприпасов.

Броненосец «Ясима» также получил смертельные повреждения и затонул позднее.

За один день Япония потеряла два эскадренных броненосца.

Это один из наиболее поразительных эпизодов войны.

Причём русский флот практически не рискнул собственными крупными кораблями.

Не понадобилось ставить броненосец против броненосца.

Понадобились:

наблюдение;
понимание маршрута противника;
специализированный минный корабль;
скрытая постановка заграждения;
правильно выбранное место.
Именно так выглядит асимметричная стратегия.

4. Асимметричная стратегия против японского флота
Японская стратегия зависела от моря.

Без господства на море Япония не могла надёжно:

высаживать армии на материке;
снабжать их;
перевозить подкрепления;
блокировать Порт-Артур;
контролировать Корейский пролив.
Следовательно, России вовсе не обязательно было немедленно добиться классического полного господства на море.

Для начала достаточно было лишить Японию безопасного пользования морем.

Это разные задачи.

Sea control — господство на море
Ты сам способен относительно свободно использовать пространство.

Sea denial — запрет моря противнику
Ты, возможно, не контролируешь море полностью.

Но делаешь его использование противником настолько опасным, что тот вынужден:

снижать темп;
выделять охранение;
проводить траление;
менять маршруты;
концентрировать силы;
опасаться потерь.
Именно здесь могли взаимодействовать:

мины + подлодки + миноносные силы + береговое наблюдение + радио + обычный флот.

Ни одно средство не заменяет остальные.

Мины ограничивают пространство.

Подлодки создают скрытую угрозу.

Миноносцы заставляют противника держать охранение.

Разведка сообщает, где он находится.

Береговые базы обеспечивают ремонт.

А основной флот использует созданные ограничения.

Это уже не «чудо-оружие».

Это морская система.

5. Почему Россия слишком поздно масштабировала новые средства войны
Нельзя обвинять русское руководство в том, что оно не построило в 1895 году флот подлодок уровня Первой мировой.

Технологически это невозможно.

Но можно задать другой вопрос:

когда государство должно начинать массовый эксперимент с технологией, которая ещё несовершенна, но потенциально меняет правила войны?

Именно здесь повторяется проблема Филиппова.

Не обязательно верить новой технологии.

Необходимо организовать её проверку и последовательное совершенствование.

В 1895 году можно создать десять экспериментальных проектов.

Пусть девять окажутся плохими.

В 1898-м оставить три.

В 1900-м провести серию испытаний.

В 1902-м создать учебное соединение.

В 1904-м иметь уже:

подготовленные экипажи;
ремонтные базы;
стандартизированные проекты;
тактический опыт;
заводскую кооперацию.
Подводная лодка начала войны всё ещё будет несовершенной.

Но она станет несовершенным оружием, которым умеют пользоваться, а не почти экспериментальной новинкой.

Так и создаётся технологическое опережение.

Не одним гениальным изобретением.

А временем.

6. Какие альтернативы тяжёлому линейному флоту существовали
Неверно ставить вопрос:

«броненосцы или подлодки?»

России были нужны броненосцы.

Чтобы бороться за полноценное господство на море, великая держава начала XX века не могла отказаться от тяжёлого надводного флота.

Правильный вопрос:

какую долю ресурсов следовало направить на многослойную систему асимметричных сил?

Вместо почти исключительно престижного соревнования:

японский броненосец ; русский броненосец ; следующий японский броненосец ; следующий русский броненосец

Россия могла строить другую структуру.

Тяжёлый флот
для генерального сражения и дальней зоны.

Крейсера
для разведки и действий на коммуникациях.

Массовые миноносные силы
для прибрежной атаки и обороны.

Специализированные минные заградители
для формирования опасных районов.

Тральные силы
потому что противник использует мины тоже.

Подводные лодки
как новый скрытный элемент береговой обороны.

Наблюдательная сеть
посты, оптика, радио.

Хорошо оборудованные базы
Порт-Артур и Владивосток.

Тогда один японский броненосец сталкивается не с одним русским броненосцем.

Он сталкивается с системой угроз.

Именно такой подход позволяет большой стране экономически использовать собственное преимущество.

Главный урок «Амура»
Гибель «Хацусэ» и «Ясимы» не доказывает, что мины могли гарантированно уничтожить японский флот.

Она доказывает другое:

Россия уже во время самой войны получила экспериментальное подтверждение того, что относительно дешёвое асимметричное средство способно за несколько часов нанести противнику ущерб, сопоставимый с результатом крупного морского сражения.

Но этот урок пришёл слишком поздно, чтобы перестроить всю войну.

Именно поэтому мы называем эту главу:

«Невидимый флот, которого не было»
Не потому, что у России вообще не существовало мин, миноносцев или подводных лодок.

Они существовали.

Не существовало другого:

масштабной довоенной доктрины, соединяющей их в единый механизм лишения Японии свободы действий на море.

После Цусимы создавать такую систему уже было поздно.

Россия подошла к мирным переговорам практически без океанского флота на Дальнем Востоке.

Но и Япония подошла к ним далеко не в состоянии безграничной силы.

Глава 18. Портсмут
Портсмутский мир часто воспринимается как простое юридическое оформление полного российского поражения.

Такое описание содержит часть истины.

Россия действительно проиграла войну.

Потеряла Порт-Артур.

Потерпела Цусимскую катастрофу.

Отступила после Мукдена.

Признала японское господствующее положение в Корее.

Уступила Южный Сахалин.

Но мирные условия одновременно показывают другой важнейший факт:

к лету 1905 года Япония победила Россию в ключевых сражениях, но сама не располагала ресурсами для бесконечного продолжения войны и не могла навязать Петербургу всё, чего первоначально хотела.

Именно поэтому Портсмут является последним парадоксом войны.

Россия проиграла.

Но не капитулировала безоговорочно.

1. Военное положение сторон летом 1905 года
После Мукдена и особенно Цусимы стратегическое положение России было тяжёлым.

На море Япония получила практически бесспорное преимущество.

Порт-Артур потерян.

Главная русская морская попытка изменить ход войны уничтожена.

На суше Россия также потерпела серию поражений и отошла севернее Мукдена.

Но российская сухопутная армия не была уничтожена.

Более того, Транссиб за год войны значительно увеличил пропускную способность.

Новые соединения продолжали прибывать.

Общее ресурсное превосходство Российской империи никуда не исчезло.

Международная энциклопедия Первой мировой войны подчёркивает: летом 1905 года Россия ещё могла направлять более значительные подкрепления, чем Япония.

Следовательно, военная картина была сложнее формулы:

Россия уже физически не могла сражаться.

Могла.

Но вопрос состоял в цене.

На территории самой России уже шла революция.

Начинались забастовки.

Произошло Кровавое воскресенье.

Росло крестьянское движение.

Начались волнения в армии и на флоте.

Таким образом, продолжение войны переставало быть только военным решением.

Для Николая оно превращалось в выбор:

пытаться изменить ситуацию в Маньчжурии, рискуя дальнейшей внутренней дестабилизацией, или прекратить войну и сосредоточиться на спасении режима.

И в 1905 году сохранение внутренней власти стало для самодержавия важнее попытки военного реванша.

2. Почему Япония тоже была истощена
Японская победа была чрезвычайно дорогой.

Порт-Артур потребовал десятков тысяч потерь.

Мукден стоил новых десятков тысяч.

Военная экономика работала на пределе.

Государственный долг быстро рос.

Боеприпасы и резервы не были безграничными.

Исследования войны подчёркивают, что к моменту переговоров японская армия была тяжело измотана, имелись проблемы с боеприпасами, а экономика испытывала серьёзнейшее напряжение.

Это и объясняет важный на первый взгляд парадокс.

Если Япония так блестяще выиграла:

Порт-Артур;
Мукден;
Цусиму,
почему она не получила всё?

Почему Россия не заплатила огромную контрибуцию?

Почему не отдала весь Сахалин?

Почему не потеряла Владивосток?

Потому что тактическая победа и способность диктовать абсолютно любые условия — не одно и то же.

Япония понимала:

чем дольше продолжается война, тем больше начинает работать ресурсная глубина России.

Именно поэтому ей тоже был нужен мир.

3. Посредничество Теодора Рузвельта
Японское руководство обратилось к президенту США Теодору Рузвельту с просьбой содействовать переговорам.

В августе 1905 года российская и японская делегации встретились в Портсмуте, штат Нью-Гэмпшир.

Американский президент стремился сохранить баланс сил в Восточной Азии и не был заинтересован в полном вытеснении России из региона, поскольку чрезмерное усиление Японии тоже могло угрожать американским интересам.

Российскую делегацию возглавил Сергей Витте.

И здесь человек, которого николаевская система несколькими годами ранее отодвинула от главного управления экономической политикой, оказался нужен для спасения того, что ещё можно было спасти после военного поражения.

Это также характерный эпизод.

Витте должен был дипломатически минимизировать цену стратегических решений, которые он сам ранее во многом критиковал.

4. Потеря Южного Сахалина
В последние месяцы войны японские силы заняли Сахалин.

Япония хотела получить остров полностью.

Россия не соглашалась.

В итоге был найден компромисс.

По статье IX Портсмутского договора Россия передавала Японии южную часть Сахалина и прилегающие острова; границей становилась 50-я параллель северной широты. Договор также запрещал обеим сторонам строить на своих частях острова определённые военные укрепления и создавать препятствия свободе судоходства в проливах Лаперуза и Татарском.

Это была территориальная потеря.

И чрезвычайно неприятная символически.

Потому что Россия потеряла часть собственного международно признанного пространства после войны с государством, которое до 1868 года вообще ещё жило при сёгунате.

Но Япония получила не всё.

Северный Сахалин остался за Россией.

5. Корея и Маньчжурия
Портсмутский договор оформлял фундаментальную перестройку баланса сил в Восточной Азии.

Россия признавала преобладающие интересы Японии в Корее.

Из Маньчжурии обе державы должны были вывести войска, формально восстанавливая китайское управление.

Но Россия передавала Японии свои арендные права на:

Порт-Артур;
Дальний;
прилегающую территорию Ляодунского полуострова.
Япония также получала права на южную часть железнодорожной системы от Чанчуня к Порт-Артуру.

Практически это означало:

вся конструкция российского южноманьчжурского продвижения, ради которой Петербург несколько лет конфликтовал с Японией, переходила победителю.

Это один из самых тяжёлых итогов.

Россия не просто потеряла сражение.

Она потеряла значительную часть тех геополитических приобретений, политика защиты которых и привела её к войне.

6. Победа Японии и поражение российского престижа
Материальные потери можно подсчитать.

Корабли.

Люди.

Сахалин.

Порт-Артур.

Железнодорожные права.

Но существовал ещё один ресурс, который невозможно полностью выразить цифрами.

Престиж великой державы.
В XIX веке европейские империи привыкли рассматривать Азию как пространство собственного расширения.

Теперь азиатское государство:

модернизировалось;
построило современный флот;
создало массовую армию;
освоило западные технологии;
заключило союз с Великобританией;
и нанесло крупной европейской державе ряд тяжелейших поражений.
Психологический эффект был глобальным.

Для Японии война стала доказательством её вхождения в круг великих держав.

Для России — доказательством, что само название «великая держава» не даёт иммунитета против лучше организованного противника.

Внутри Российской империи это имело ещё более разрушительное значение.

Самодержавие основывалось не только на полиции, традиции или религии.

Оно основывалось на представлении:

государство знает, что делает.

Порт-Артур.

Мукден.

Цусима.

После такой последовательности верить в административную непогрешимость становилось всё труднее.

7. Могли ли условия быть иными?
Да — но здесь необходимо различать несколько моментов.

До войны
Условия могли быть радикально иными, если бы Россия:

не допустила войны в 1904 году;
завершила инфраструктурную подготовку;
иначе строила отношения с Японией;
лучше подготовила флот.
Во время войны
Условия могли стать лучше, если бы:

Порт-Артур держался дольше;
Россия избежала Цусимской катастрофы;
Маньчжурская армия сумела добиться крупной победы;
морская стратегия нанесла Японии больше потерь.
Летом 1905 года
Возможности уже были значительно уже.

Россия теоретически могла продолжать сухопутную войну.

Её армия росла.

Япония была истощена.

Поэтому нельзя исключать, что через несколько месяцев баланс на суше мог измениться.

Но это вовсе не означает гарантированной русской победы.

Япония сохраняла господство на море.

Россия переживала революцию.

Продолжение войны требовало новых огромных расходов и новых жертв.

Следовательно, принятие мира само по себе нельзя считать ошибкой Николая.

Более того, Витте сумел добиться важного результата.

Россия не выплатила Японии военной контрибуции.
Это был один из центральных японских требований.

Рузвельт даже предлагал компромисс, при котором Россия фактически могла бы заплатить за возвращение северной части Сахалина, однако Петербург категорически отказался платить. В конце концов Япония согласилась отказаться от контрибуции и оставить России север острова.

Именно поэтому Портсмутский мир оказался менее тяжёлым, чем масштаб военного поражения мог позволить ожидать.

Это необходимо признать.

Витте фактически превратил:

военный разгром

в

ограниченное, хотя и серьёзное дипломатическое поражение.

Но это не оправдывает предшествующую политику.

Наоборот.

Возникает неприятный вопрос:

если после Цусимы Россия сумела, используя истощение Японии, избежать контрибуции и сохранить часть позиций, насколько выгоднее были бы её дипломатические возможности, если бы война вообще не была проиграна столь катастрофически?

Итог Части V. Поражение системы
Русско-японская война особенно важна для оценки Николая II потому, что она произошла не в конце его царствования.

Её нельзя объяснить:

четырьмя годами мировой войны;
революционным распадом армии;
Распутиным;
продовольственным кризисом 1917 года;
большевистской пропагандой;
усталостью двадцатитрёхлетнего правления.
Николай был сравнительно молод.

Империя находилась в мирном состоянии до начала конфликта.

Экономика росла.

Государственный аппарат функционировал.

У правительства было время готовиться.

И всё равно произошла последовательность:

недооценка Японии;

неудачная дальневосточная политика;

незавершённая инфраструктура;

внезапный японский удар;

блокирование флота;

гибель Макарова;

неудача в Жёлтом море;

падение Порт-Артура;

Мукден;

Цусима;

Портсмут.

Нельзя возложить каждое звено лично на Николая II.

Но невозможно и представить эту цепь как набор совершенно независимых событий, за которые отвечали все — кроме человека, считавшего верховную власть своей.

Именно Русско-японская война позволяет сформулировать одно из главных обвинений первого тома:

Николай II не проигрывал за своих адмиралов морские сражения и не командовал за генералов дивизиями. Его ответственность глубже: при нём Россия допустила войну, в которой качество стратегической подготовки, управления, логистики и кадрового отбора не соответствовало масштабу геополитических притязаний государства.

Но война дала и другой урок.

Россия не была беспомощной.

Порт-Артур показал, какие потери способен наносить упорный русский солдат.

Транссиб показал, насколько быстро государство может расширять инфраструктуру, если возникает крайняя необходимость.

«Амур» показал эффективность асимметричной морской войны.

Витте показал, насколько много ещё можно спасти профессиональной дипломатией даже после военной катастрофы.

Следовательно, трагический итог войны нельзя объяснить отсутствием ресурсов или людей.

Россия имела людей. Имела технологии. Имела промышленность. Имела деньги. Имела время. Имела отдельные выдающиеся решения.

Ей не хватило способности заранее соединить всё это в одну стратегию.

Именно поэтому поражение от Японии было значительно опаснее потери Порт-Артура или Южного Сахалина.

Оно должно было заставить Николая II полностью пересмотреть собственную систему управления.

Страна только что получила предупреждение предельной ясности:

старый механизм государства не соответствует требованиям XX века.

Но одновременно с военным поражением начался другой кризис.

Теперь самодержавию предстояло столкнуться уже не с японской армией.

А с собственным обществом.

И здесь проявится один из самых характерных парадоксов Николая II:

государство, оказавшееся недостаточно жёстким, быстрым и рациональным перед внешним противником, обнаружит способность к совершенно иной жёсткости внутри собственной страны.

Следующая часть —

Часть VI. 1905 год: государство против собственного общества
*******

Часть VI. 1905 год: государство против собственного общества
Русско-японская война показала, что Российская империя Николая II недостаточно хорошо умеет превращать огромные ресурсы в организованную силу против внешнего противника.

1905 год поставил перед ней другой вопрос:

умеет ли государство разрешать конфликт с собственным обществом до того, как этот конфликт превращается в революцию?

Ответ оказался не менее тревожным.

Причём события развивались почти с символической жестокостью.

2 января 1905 года по новому стилю капитулировал Порт-Артур.

Через три недели войска стреляли в рабочих Петербурга.

Весной и летом расширялись забастовки и крестьянские выступления.

В июне взбунтовался экипаж одного из новейших броненосцев Черноморского флота — «Князя Потёмкина-Таврического».

Осенью общероссийская политическая стачка начала парализовывать железные дороги, предприятия, учреждения и связь.

В октябре Николай II был вынужден подписать манифест, обещавший гражданские свободы и законодательную Государственную думу.

В декабре в Москве произошло вооружённое восстание.

Затем государственная власть перешла к систематическому подавлению революции.

Но после того как порядок был в значительной степени восстановлен, Николай не использовал полученную передышку для окончательного перехода к устойчивой конституционной монархии.

Напротив, первые две Думы были распущены, а 3 июня 1907 года избирательная система была односторонне изменена таким образом, чтобы создать значительно более удобное для правительства представительство. Этот момент многие историки и современники не случайно называли Третьеиюньским переворотом.

Таким образом, 1905–1907 годы стали вторым великим предупреждением Николаю II.

Первое дала Япония:

государство должно научиться воевать современно.

Второе дало собственное общество:

государство должно научиться управлять современным обществом.

На оба предупреждения Россия ответила реформами.

Но в политической сфере реформа была проведена лишь наполовину.

Именно поэтому революция 1905 года была не только кризисом.

Она была упущенной возможностью избежать 1917-го.


https://www.auction-imperia.ru/i/offline/_DSC2609.jpg
Глава 19. Кровавое воскресенье
День 9 (22) января 1905 года необходимо рассматривать особенно осторожно.

Слишком легко превратить его либо в миф о царе, лично приказавшем расстрелять мирных рабочих, либо в противоположный миф о государе, совершенно не имевшем отношения к тому, что сделали какие-то неизвестные ему военные начальники.

Оба изображения неверны.

Николай II не находился в Зимнем дворце.

Нет доказательства, что он отдавал приказ стрелять по демонстрантам.

Но он был заранее информирован о рабочем движении, концентрации войск и мерах, принимаемых правительством. Вечером 8 января министр внутренних дел Святополк-Мирский докладывал ему о ситуации. На совещании гражданских и военных властей было решено не допустить массового скопления на Дворцовой площади и в случае необходимости использовать силу; самому императору рекомендовали оставаться вне Петербурга.

Следовательно, вопрос ответственности значительно сложнее вопроса:

«Отдавал ли Николай команду: стрелять?»

История государственного управления вообще редко устроена так просто.

Вопрос состоит в другом:

почему самодержавная система довела конфликт между рабочими и властью до ситуации, в которой десятки тысяч людей шли к монарху с петицией, а государство встречало их армейскими кордонами?

1. Рабочее движение
Российская индустриализация создавала не только фабрики.

Она создавала новый социальный класс.

Сотни тысяч людей оказывались собраны на крупных предприятиях Петербурга, Москвы, Донбасса, Польши, Урала и других промышленных районов.

Их положение существенно отличалось от положения крестьян.

Рабочий:

постоянно находился рядом с тысячами таких же работников;
зависел от администрации предприятия;
сталкивался с продолжительным рабочим днём;
мог коллективно прекратить работу;
сравнительно быстро получал информацию;
легче создавал организацию.
Фабрика превращалась поэтому одновременно в производственный и политический институт.

Если несколько тысяч крестьян недовольны в разных деревнях, необходимо ещё соединить их в движение.

Несколько тысяч рабочих уже соединены заводской проходной.

В этом смысле индустриализация сама создавала инфраструктуру массовой политики.

К началу января 1905 года конфликт на Путиловском заводе перерос в крупную забастовочную волну. По данным Президентской библиотеки, в Петербурге число бастующих достигло примерно 150 тысяч человек.

Это уже не локальный трудовой спор.

Перед государством появился новый субъект:

массово организованный городской рабочий.

Именно в этот момент особенно важно было создать устойчивые легальные каналы его представительства.

Россия сделала это слишком поздно.

2. Георгий Гапон
Священник Георгий Гапон является одной из самых противоречивых фигур революции 1905 года.

Его невозможно честно описать одним словом.

Он возглавлял легальное «Собрание русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга», действовавшее с разрешения властей. Российская полиция первоначально видела в подобных организациях средство отвести рабочих от революционных партий и направить их недовольство в контролируемое экономическое русло. К январю 1905 года, однако, движение Гапона уже далеко вышло за пределы такой функции.

Поэтому упрощённое:

«Гапон был просто агентом охранки, специально организовавшим провокацию»

не объясняет событий.

Он действительно имел связи с созданной при поддержке властей рабочей организационной средой.

Но к январю движение приобрело собственную политическую динамику.

Особенно после Путиловского конфликта.

Гапон оказался посредником между двумя мирами.

С одной стороны — традиционной верой части рабочих в царя.

С другой — быстро радикализующимся социальным движением.

И именно эта комбинация сделала шествие столь необычным.

Рабочие шли не свергать Николая.

Значительная часть шла жаловаться Николаю на его же государство.

В этом заключалась последняя сила мифа о «царе-батюшке».

И 9 января этот миф получил удар, от которого уже никогда полностью не оправится.

3. Петиция царю
Петиция была далеко не просто просьбой повысить зарплату.

В ней соединялись социально-экономические и политические требования.

Среди них фигурировали:

улучшение положения рабочих;
сокращение рабочего времени;
право организации рабочих;
гражданские свободы;
свобода слова;
свобода собраний;
политическое представительство;
созыв народного представительства на широкой избирательной основе;
прекращение репрессий;
вопросы налогообложения;
окончание войны.
Международная энциклопедия Первой мировой войны среди ключевых требований петиции выделяет восьмичасовой рабочий день, профсоюзные права, гражданские свободы и демократически избранное учредительное представительство.

То есть петиция была политически радикальна по меркам николаевского самодержавия.

Это необходимо признать.

Нельзя представлять дело так, будто рабочие собирались попросить царя исключительно о нескольких копейках прибавки.

Но одновременно петиция не была программой немедленного большевистского захвата власти.

Сама форма обращения к Николаю означала:

монарх ещё признаётся возможным источником справедливости.

Рабочие несли иконы.

Портреты императора.

Хоругви.

Звучали религиозные песнопения.

В шествии участвовали женщины и дети.

Это и делает последующее особенно разрушительным.

Люди ещё пытались говорить с монархией на языке монархии.

Государство ответило им оружием.

4. 9 января 1905 года
Утром 9 (22) января колонны рабочих двинулись из различных районов Петербурга к центру.

Не существовало одной огромной колонны, которую один командир встретил перед воротами Зимнего дворца.

Столкновения происходили в нескольких местах города.

На пути шествий стояли войска.

Власти получили приказ не допустить массы людей к Дворцовой площади.

Когда колонны продолжали движение, в разных местах последовали кавалерийские атаки и ружейный огонь.

Точное число жертв остаётся предметом спора.

Позднейшие официальные сведения давали около 130 погибших; различные современники и оппозиционные источники называли существенно более высокие цифры. Современные обзоры обычно говорят как минимум о более чем сотне убитых и нескольких сотнях раненых, подчёркивая неопределённость подсчётов.

Для политического результата точная цифра уже почти ничего не меняла.

Даже если принять наиболее низкие достоверные оценки, произошло принципиально новое событие:

армия монархии стреляла в массовую процессию подданных, шедших обращаться к монарху.

Именно это стало политическим фактом.

5. Приказы и ответственность
Здесь особенно необходимо отделить три уровня.

Непосредственный приказ стрелять
Нет оснований писать:

«Николай II лично приказал расстрелять шествие».

Такого установленного приказа нет.

Огонь открывали отдельные воинские подразделения в конкретных местах города в соответствии с распоряжениями не допускать толпы к центру и в зависимости от решений командиров на месте.

Решение применять вооружённые войска
Оно существовало.

Накануне власти приняли решение блокировать движение к Дворцовой площади вооружёнными частями и сопротивляться силой в случае продолжения движения масс. Сам Николай знал, что в город введены дополнительные войска, и вечером 8 января получил доклад Святополк-Мирского о принятых мерах. В собственном дневнике он отметил и забастовку, и примерно 120 тысяч рабочих, и усиление гарнизона.

Политическая ответственность
Она шире обоих предыдущих уровней.

Если российская политическая система строится на тезисе:

народ и государь соединены непосредственно,

то именно государь несёт особую ответственность за ситуацию, когда народ пытается воспользоваться этим предполагаемым прямым отношением — и сталкивается не с государем, а с вооружённым кордоном.

Николай не обязан был лично выйти к сто тысячам человек.

Это могло быть физически небезопасно.

Толпа такого размера сама по себе является риском независимо от намерений её участников.

Но существовали десятки промежуточных решений.

Можно было:

заранее объявить, что государь примет делегацию;
направить официального представителя;
принять петицию через доверенное лицо;
организовать несколько делегаций от заводов;
публично сообщить, что обращение будет рассмотрено;
установить переговорный канал с Гапоном;
изменить маршрут шествия;
не допустить превращения встречи с народом в военную операцию.
Ни одно из этих решений не гарантировало бы полного спокойствия.

Но задача власти именно в том и состоит, чтобы не допускать ситуации, где выбор сокращается до двух вариантов: пропустить огромную толпу к дворцу или стрелять.

Если государство оказалось перед таким выбором, часть управленческого поражения уже произошла раньше.

6. Николай II и отсутствие в столице
Николай находился в Царском Селе.

Сам факт отсутствия часто используется в полемике в двух противоположных направлениях.

Одни утверждают:

царь трусливо бежал.

Другие:

царь вообще ничего не знал и потому ни за что не отвечал.

Обе формулы слишком грубы.

Николай не «бежал» из Зимнего дворца утром 9 января.

Царское Село являлось его обычной резиденцией, а военные и гражданские власти заранее рекомендовали ему не находиться в городе в день массового шествия.

Но он и не был неосведомлённым частным человеком.

Уже вечером 8 января Николай знал о:

всеобщей забастовке;
массовости рабочего движения;
Гапоне;
вводе дополнительных войск;
специальных мерах правительства.
Следовательно, ключевая проблема заключается не в географическом адресе императора.

Она в отсутствии политического решения, способного изменить сам сценарий следующего дня.

После расстрела Николай записал:

«Тяжёлый день!»

и далее отметил, что войска стреляли, а убитых и раненых было много. Дневниковая запись явно свидетельствует о его тяжёлом эмоциональном восприятии происшедшего.

Как и в случае Ходынки, поэтому бессмысленно доказывать, что Николай наслаждался гибелью собственных подданных.

Нет оснований для такого обвинения.

Но вновь возникает знакомая проблема:

личное огорчение государя не равно государственному лидерству.

7. Политический эффект расстрела
Если оценивать 9 января только по числу погибших, невозможно понять его значение.

Российская империя переживала и более кровопролитные события.

Но здесь была разрушена особая политическая связь.

До этого рабочий мог думать:

хозяин завода плохой;

чиновник плохой;

полиция плохая;

министр плохой;

но царь не знает.

Именно на этой конструкции десятилетиями держалась значительная часть народного монархизма.

Царь воспринимался как удалённый источник справедливости, которому мешают плохие посредники.

Петиция Гапона сама была построена на этой логике.

После 9 января произошло психологическое соединение прежде разделённых уровней.

Оказалось:

войска государства стреляют в людей, пришедших к царю;

государь не появляется;

система действует от его имени.

Международная энциклопедия характеризует реакцию режима как фактор, резко объединивший и радикализировавший противников самодержавия. Уже в последующие месяцы сотни тысяч рабочих участвовали в забастовках.

Кровавое воскресенье не создало все причины революции.

Но оно соединило их.

Рабочий вопрос стал политическим.

Экономическая забастовка — антиправительственной.

Социальное недовольство — кризисом легитимности.

8. Разрушение мифа о «царе-батюшке»
Разумеется, монархические чувства не исчезли в России 10 января 1905 года.

Миллионы крестьян и горожан продолжали оставаться монархистами.

Армия в подавляющем большинстве сохранила верность престолу.

Сам Николай ещё двенадцать лет будет императором.

Поэтому фраза:

«9 января весь народ перестал верить царю»

исторически неверна.

Но произошло другое.

Миф перестал быть универсальным.

В массовом городском политическом сознании появилась новая возможность:

царь и система — не разные вещи.

Это чрезвычайно важно.

До 9 января ненависть можно было направлять вниз:

на министра.

Губернатора.

Полицейского.

Заводчика.

После 9 января она всё легче двигалась вверх.

До самого престола.

И именно в этом состоит политическая ответственность Николая II за Кровавое воскресенье.

Не как командира конкретной роты.

Не как человека, нажавшего на спусковой крючок.

А как верховного правителя политической системы, которая оказалась неспособной принять петицию собственных подданных иначе, чем через линию солдат.

Кровавое воскресенье не доказало, что Николай был кровожадным. Оно доказало, что самодержавие уже не умело безопасно разговаривать с обществом, которое само создало своей модернизацией.

И после этого разговор продолжился уже на языке революции.

Глава 20. Революция и репрессия
Если бы после 9 января волнения быстро прекратились, Кровавое воскресенье осталось бы тяжёлой, но локальной катастрофой.

Произошло обратное.

1905 год превратился в общегосударственный кризис.

Причём революция не была единым централизованным движением.

Это принципиально важно.

Не существовало одного штаба, который отдавал приказы:

сегодня бастуют рабочие;

завтра восстают крестьяне;

послезавтра матросы.

Разные группы выступали по разным причинам.

Рабочие требовали:

повышения оплаты;
сокращения рабочего дня;
уважительного обращения;
политических прав.
Крестьяне:

земли;
лесов;
снижения платежей;
изменения помещичьего землевладения.
Либералы:

конституции;
парламента;
гражданских свобод.
Национальные движения:

автономии;
языковых и политических прав;
иногда независимости.
Революционные партии:

от радикальной демократизации до уничтожения монархии.
Матросы и солдаты:

улучшения условий службы;
окончания войны;
прекращения издевательств;
иногда политических изменений.
Именно множественность делала революцию особенно опасной.

Государство столкнулось не с одним противником.

Оно столкнулось с одновременной эрозией подчинения на разных уровнях общества.

1. Забастовки
После Кровавого воскресенья рабочее движение резко расширилось.

По данным фабричной статистики, только в январе 1905 года бастовали более 440 тысяч рабочих; осенью произошёл новый мощный подъём. В октябре число бастовавших на предприятиях, учитываемых фабричной инспекцией, превысило полмиллиона, причём подавляющая доля стачек уже имела политический характер.

Но статистика предприятий не передаёт главного.

Забастовка постепенно переставала быть только способом давления на хозяина фабрики.

Она становилась способом остановить государство.

Особенно когда бастовали железнодорожники.

Россия Николая II была огромной пространственной империей.

Именно поэтому железная дорога являлась её нервной системой.

Если остановить железную дорогу, начинают останавливаться:

перевозки;
почта;
снабжение;
передвижение войск;
доставка продовольствия;
государственные коммуникации.
Осенью 1905 года стачка вышла далеко за пределы фабричной среды.

К движению присоединялись железнодорожники, служащие, студенты, работники различных учреждений. Всеобщая октябрьская стачка фактически парализовала значительную часть государства.

Именно в этот момент Николай впервые столкнулся с фундаментальной истиной современного массового общества:

власть может иметь армию и полицию, но если миллионы людей перестают выполнять обычные функции, государство начинает терять способность действовать.

Это другой тип силы.

Не военная.

Системная.

2. Крестьянские выступления
Ещё опаснее для империи было распространение движения в деревне.

Россия оставалась преимущественно крестьянской страной.

Если революция ограничивалась бы университетами и несколькими фабричными районами, самодержавие могло сравнительно легко изолировать её.

Но аграрное недовольство имело собственные глубокие причины.

Крестьяне стремились получить:

дополнительную землю;
доступ к лесам и пастбищам;
снижение арендных платежей;
пересмотр отношений с помещиками.
Формы действий различались.

Где-то крестьяне самовольно рубили помещичий лес.

Где-то забирали урожай.

Где-то отказывались работать на прежних условиях.

Где-то происходили разгромы и поджоги усадеб.

Статистика полицейского ведомства фиксирует быстрый рост крестьянских беспорядков весной и летом 1905 года: например, 17 эпизодов в январе, 299 в мае и 492 в июне; осенью движение снова усилилось.

Другое исследование оценивает, что к осени волнения затронули до 37 процентов Европейской России.

Разумеется, крестьяне не становились автоматически социалистами или республиканцами.

Их требования часто были сугубо местными и экономическими.

Но для государства результат всё равно был опасен:

собственность переставала восприниматься как гарантированная государственным порядком.

Помещик видел горящую усадьбу.

Чиновник — неповиновение.

Крестьянин — возможность решить земельный вопрос непосредственным действием.

Так революция приобретала массовую сельскую базу без необходимости общего политического штаба.

3. Армия и флот
Самым опасным вопросом был другой:

что сделает армия?

Пока армия выполняет приказы, самодержавие ещё обладает инструментом физического восстановления порядка.

Если армия начинает массово переходить на сторону революции, политическая система становится практически беззащитной.

В 1905 году произошли многочисленные волнения и мятежи в вооружённых силах.

Но в целом армия сохранила лояльность престолу.

И это, вероятно, главная причина, по которой Николай пережил революцию 1905 года, тогда как в феврале 1917 года монархия рухнула.

Это сравнение чрезвычайно важно.

В 1905 году государство уже потеряло значительную часть общественной поддержки.

Но ещё сохраняло достаточно надёжный силовой каркас.

В 1917-м этот каркас начнёт разрушаться.

И именно поэтому 1905 год должен был быть воспринят как последнее большое предупреждение:

если через десять лет произойдёт новый кризис и армия будет менее надёжна, самодержавие может не получить второго шанса.

4. Восстание на «Потёмкине»
14 (27) июня 1905 года вспыхнуло восстание на эскадренном броненосце «Князь Потёмкин-Таврический».

Непосредственным поводом стал конфликт вокруг недоброкачественного мяса и приготовленной из него пищи.

Но объяснять восстание только «червивым борщом» столь же бессмысленно, как объяснять революцию исключительно ценой хлеба.

Отказ команды от пищи вызвал противостояние с офицерами.

Попытка наказания переросла в открытый мятеж.

Были убиты командир корабля и несколько офицеров.

Матросы создали собственный комитет и привели броненосец в охваченную беспорядками Одессу. Дипломатический отчёт американского посла уже в июле 1905 года подробно фиксировал связь первоначального конфликта с качеством мяса и последующий захват корабля восставшими матросами.

Восстание не превратило весь Черноморский флот в революционный.

Другие корабли не последовали за «Потёмкиным» в достаточном масштабе.

В конце концов броненосец ушёл в румынскую Констанцу, где экипаж покинул корабль.

Но политический эффект был огромен.

Это был один из новейших броненосцев России.

То есть государство обнаружило революцию уже не только:

на фабрике;

в деревне;

в университете.

Она появилась на боевом корабле императорского флота.

В ноябре последовало ещё более широкое Севастопольское восстание, в котором участвовали тысячи моряков, солдат и рабочих и несколько кораблей; власти подавили его с использованием верных частей и артиллерии.

Режим получил страшное предупреждение:

политическая ненадёжность может проникнуть внутрь собственного оружия государства.

5. Чрезвычайные меры
Власть отвечала двумя способами.

Реформами.
И

Принуждением.
Николай и его правительство постепенно согласились на:

обсуждение народного представительства;
Государственную думу;
гражданские свободы;
реформу правительства.
Но одновременно огромные территории переводились на режимы чрезвычайной охраны.

Администрация получала расширенные полномочия.

Применялись:

аресты;
административная высылка;
военная сила;
закрытие организаций;
ограничения печати и собраний.
После январских событий Николай создал комиссию сенатора Шидловского для изучения рабочего вопроса, но уже вскоре она была распущена. Одновременно чрезвычайные административные меры распространялись на всё новые районы.

Именно это чередование характеризовало николаевскую политику:

немного уступить — затем усилить давление — затем снова уступить, если давление общества становится слишком велико.

То есть реформы не формировали доверие заранее.

Они воспринимались как результат давления.

А это создавало опаснейший стимул:

если власть уступает только после кризиса, кризис начинает восприниматься как эффективный политический инструмент.

6. Репрессии
После кульминации революции государство постепенно перешло в наступление.

Декабрьское вооружённое восстание в Москве было подавлено военной силой.

В Прибалтике, Польше, на Кавказе и в других регионах применялись войска и карательные экспедиции.

После покушения на Столыпина в августе 1906 года появилась система военно-полевых судов.

Важно не смешивать периоды.

Военно-полевые суды — это уже не январь 1905 года, а этап послереволюционного подавления 1906–1907 годов.

Положение о них было утверждено Николаем II 19 августа (1 сентября) 1906 года. Судопроизводство было чрезвычайно ускоренным, а обычные процессуальные гарантии существенно сокращены. За восемь месяцев действия военно-полевых судов по их приговорам были казнены 683 человека. Одновременно действовали обычные военно-окружные суды, также выносившие смертные приговоры.

Нельзя описывать эти меры вне контекста.

Революционное движение само применяло насилие.

Совершались:

убийства чиновников;
террористические акты;
вооружённые нападения;
экспроприации;
восстания.
В феврале 1905 года эсер Иван Каляев убил бомбой великого князя Сергея Александровича.

В декабре происходили вооружённые бои в Москве.

Государство имело не только право, но и обязанность защищать население и собственные институты от вооружённого насилия.

Следовательно, серьёзное обвинение должно звучать не так:

«власть вообще не имела права применять силу».

Имела.

Вопрос в другом:

была ли применяемая сила законной, пропорциональной, индивидуализированной и встроенной в политику, устраняющую причины кризиса?

Если государство лишь подавляет, но не меняется, оно выигрывает время.

Не обязательно будущее.

7. Правительственная жестокость и государственная слабость
Именно здесь возникает парадокс, важнейший для характеристики Николая II.

Система была способна быть жёсткой.

Армия стреляла.

Восстания подавлялись.

Военно-полевые суды выносили смертные приговоры.

Революционеров арестовывали.

Организации закрывали.

Следовательно, проблема Николая не может быть описана простой формулой:

«он был слишком мягким».

Нет.

Государство при нём было способно на очень серьёзное принуждение.

Но жёсткость сама по себе не является силой.

Сильное государство
предотвращает кризис.

Слабое государство
допускает кризис, а затем вынуждено применять большую силу для восстановления того, что можно было сохранить меньшими политическими затратами.

В этом смысле репрессия может быть признаком не только мощи, но и предшествующей управленческой слабости.

Если полиция должна разгонять сто человек — это одна ситуация.

Если армия вынуждена подавлять восстания в нескольких губерниях — это означает, что политический конфликт уже прошёл несколько более ранних защитных барьеров.

Именно поэтому формула:

«порядок восстановлен»

ещё ничего не говорит о качестве государственного управления.

Пожарная команда может великолепно потушить дом.

Но если администрация сама годами игнорировала оголённую проводку, успех пожарных не доказывает качества администрации.

8. Почему сила не восстановила прежнюю легитимность
К 1907 году революционная волна была в значительной степени подавлена.

Армия сохранила верность.

Экономическая жизнь стабилизировалась.

Началась аграрная реформа Столыпина.

Третья Дума станет значительно более работоспособной.

На поверхности самодержавие выдержало испытание.

Но возврата в 1904 год не произошло.

Нельзя было отменить:

9 января;
совет рабочих депутатов;
общероссийскую стачку;
восстание на «Потёмкине»;
вооружённое восстание в Москве;
существование политических партий;
опыт массовой политики;
опыт Государственной думы.
Общество уже знало, что государя можно заставить уступить.

Правительство уже знало, что общество может парализовать империю.

Армия уже знала, что в её частях возможны мятежи.

Революционеры уже знали, что массовое движение способно поставить режим на грань краха.

Консерваторы уже знали, что слишком быстрые уступки могут угрожать существующему порядку.

Каждая сторона извлекла урок.

Но уроки были противоположными.

Именно поэтому восстановление порядка не означало восстановление прежнего доверия.

Насилие способно вернуть государству улицу. Оно не способно автоматически вернуть ему легитимность.

Для этого требовалась новая политическая система.

В октябре 1905 года на короткий момент возможность такой системы действительно открылась.

Глава 21. Октябрьский манифест
Октябрьский манифест является одним из наиболее недооценённых документов российской истории.

Одни рассматривают его почти исключительно как обман.

Другие — как рождение русской конституционной монархии.

В действительности документ содержал обе возможности.

Он мог стать первым шагом к устойчивому конституционному строю.

Но для этого требовалось, чтобы государь воспринял его не как временную уступку революции, а как новую основу политической архитектуры России.

Именно этого в полной мере не произошло.

1. Витте
Сергей Юльевич Витте вновь оказался нужен Николаю II в момент катастрофы.

Несколькими месяцами ранее он спасал дипломатическую позицию России в Портсмуте.

Теперь ему предстояло спасать внутреннюю политическую систему.

Витте понимал ситуацию достаточно трезво.

К октябрю 1905 года проблема состояла уже не в нескольких демонстрациях.

Останавливались железные дороги.

Забастовки парализовывали города.

Государственный аппарат терял нормальную способность действовать.

Подавить всё исключительно силой было возможно только при создании режима чрезвычайной диктатуры и при условии абсолютной надёжности армии — а такая надёжность уже не могла восприниматься как само собой разумеющаяся.

По воспоминаниям современников, Витте ставил вопрос перед Николаем фактически как выбор между двумя системами:

политическими уступками

или

диктатурой, способной силой восстановить порядок.

Витте рекомендовал первую.

Не потому, что внезапно стал революционером.

А потому, что считал реформу единственным реалистическим способом сохранить монархию.

Это важно.

Конституционная реформа 1905 года изначально могла восприниматься не как поражение престола.

А как технология его спасения.

2. Кризис октября 1905 года
В октябре забастовочное движение достигло кульминации.

Железнодорожная стачка распространялась по стране.

К ней присоединялись рабочие заводов, служащие, студенты и представители других профессий.

Нормальная деятельность государственных и хозяйственных структур нарушалась.

Исследования революции 1905 года прямо характеризуют всеобщую октябрьскую стачку как движение, фактически парализовавшее страну и снабжение крупных городов.

Вот в этот момент становится особенно видно различие между реформой сверху и реформой снизу.

В январе 1895 года Николай мог расширять политическое представительство из позиции полной силы.

Его престиж был огромен.

Революции не было.

Война не была проиграна.

Через десять лет он делал значительно более глубокие уступки уже тогда, когда:

страна бастовала;
армия была не полностью надёжна;
флот переживал мятежи;
Россия только что проиграла Японии;
столицы были охвачены политическим кризисом.
Цена реформы увеличилась многократно.

И общественный смысл её изменился.

В 1895 году реформа могла означать:

«царь ведёт Россию вперёд».

В 1905 году она неизбежно означала для миллионов:

«царь уступил, потому что его заставили».

Вот цена политического опоздания.

3. Политические свободы
17 (30) октября Николай подписал Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка».

Документ содержал три фундаментальных обещания.

Первое — гражданские свободы: неприкосновенность личности, свободу совести, слова, собраний и союзов.

Второе — расширение участия населения в выборах Государственной думы.

Третье — принцип, согласно которому никакой закон не должен был вступать в силу без одобрения Государственной думы.

Это уже не косметическая мера.

Если этот принцип воспринимать буквально, законодательная монополия самодержца закончилась.

В России возникал представительский законодательный институт, без которого новые законы не должны были приниматься.

Большая российская энциклопедия поэтому вполне обоснованно определяет Манифест 17 октября как акт конституционного значения, положивший начало формированию конституционно-монархического строя и российского парламентаризма.

Этот факт особенно важен для нашей книги.

Нельзя одновременно обвинять Николая в том, что он не создал никакой конституционной системы, и игнорировать 17 октября.

Создал начало.

Вопрос:

почему не довёл его до логического завершения?

4. Государственная дума
Идея Думы возникла ещё до октября.

6 августа 1905 года была учреждена так называемая Булыгинская дума — первоначально как законосовещательный представительный орган.

Революция сделала эту модель недостаточной.

После Октябрьского манифеста Дума получила уже законодательные права. Президентская библиотека прямо отмечает, что в дальнейшем ни один закон в обычном порядке не мог вступить в силу без прохождения через новые законодательные институты и утверждения монархом.

Это был качественный перелом.

До 1905 года политическая логика выглядела так:

император ; правительство ; подданные.

Теперь появлялся новый канал:

избиратели ; Государственная дума ; законодательный процесс.

Монархия могла использовать его двумя совершенно разными способами.

Первый
Считать Думу опасным ограничением и постоянно бороться с ней за объём полномочий.

Второй
Превратить Думу в механизм разделения ответственности.

Второй вариант был стратегически значительно выгоднее.

Если непопулярный закон принимает парламентское большинство, политическую цену несёт не только царь.

Если правительство опирается на думское большинство, оно получает общественную легитимность.

Если кризис возникает, можно менять премьер-министра, не уничтожая монархию.

Таким образом:

конституционная монархия не уменьшает жизнеспособность престола. Она создаёт перед престолом дополнительные политические амортизаторы.

Британская монархия уже давно существовала именно благодаря такому механизму.

Русская могла начать двигаться в том же направлении — с собственной спецификой.

5. Вынужденная уступка или начало новой системы?
Исторически правильный ответ:

И то и другое.
Манифест был вынужденной уступкой.

Без всеобщей стачки Николай в октябре 1905 года почти наверняка не подписал бы документ такого содержания.

Но происхождение института из кризиса не делает его фиктивным.

Многие великие конституционные реформы в истории возникали именно под давлением.

Вопрос состоит не в том, почему правитель уступил.

Вопрос:

что он сделал после того, как уступил?

Можно подписать реформу вынужденно — а затем понять её стратегические преимущества.

Можно сказать:

да, меня заставил кризис, но теперь мы построим такую систему, при которой следующий кризис будет разрешаться через парламент, а не через баррикады.

Вот это было бы государственным мышлением.

Октябрь 1905 года мог стать моментом, когда Николай окончательно понял:

сохранить монархию можно именно потому, что монархия перестанет пытаться управлять всем самостоятельно.

По сути, революция дала ему возможность разделить ответственность с обществом.

И одновременно сохранить:

престол;
династию;
армию;
внешнюю политику;
значительную часть исполнительной власти;
огромный моральный авторитет короны.
История предложила Николаю чрезвычайно выгодную сделку.

Отдать часть политической власти.

Чтобы сохранить сам институт монархии.

6. Почему Николай не принял собственную реформу внутренне
Здесь необходимо избегать психоанализа.

Мы не можем залезть в голову человеку и математически измерить:

на сколько процентов он «принял» Манифест.

Но можно анализировать его последующие действия.

Они показывают устойчивое стремление сохранить за престолом максимум прежних прерогатив.

Основные государственные законы 1906 года подтвердили законодательную роль Думы, но одновременно сохранили формулу верховной самодержавной власти императора.

Монарх сохранял:

право утверждать законы;
право законодательной инициативы;
исключительную инициативу пересмотра Основных законов;
контроль над исполнительной властью;
назначение и увольнение министров;
командование вооружёнными силами;
внешнюю политику;
право войны и мира;
возможность распустить Думу;
значительное влияние на Государственный совет.
Сам Витте вскоре покинул правительство.

Это ещё не доказывает, что Николай «ненавидел конституцию» в каком-то абсолютном психологическом смысле.

Но общая линия очевидна.

Царь согласился на новое законодательное ограничение.

Он не согласился на превращение правительства в политически ответственное перед Думой министерство.

И вот здесь находилась принципиальная развилка.

Между:

конституционной монархией

и

парламентской монархией

существует разница.

Россия получила первую в ограниченной, дуалистической форме.

Но не пошла полностью ко второй.

Правительство продолжало отвечать перед императором.

Именно поэтому конфликт:

Дума против правительства

очень быстро становился конфликтом:

Дума против императора.

У престола не возник полноценный политический амортизатор.

Монархия сохранила огромную власть.

Следовательно, она сохранила и огромную ответственность.

Глава 22. Самодержавие после конституции
Как правильно назвать российский строй после 1906 года?

Ответ важен.

Называть его таким же абсолютным самодержавием, каким Россия была до 1905 года, неверно.

Дума действительно получила законодательные права.

Без неё в обычном порядке нельзя было принимать новые законы.

Существовали выборы.

Существовали политические партии.

Расширилась публичная политика.

Появились гражданские свободы, хотя их осуществление имело многочисленные ограничения.

То есть политическая система реально изменилась.

Но называть Россию полноценной парламентской монархией британского типа столь же неправильно.

Правительство не зависело от доверия думского большинства.

Император сохранял колоссальные прерогативы.

Получился промежуточный режим.

Его можно описать как дуалистическую конституционную монархию с чрезвычайно сильной короной.

И именно эта промежуточность стала одновременно шансом и проблемой.

1. Основные государственные законы 1906 года
23 апреля (6 мая) 1906 года Николай утвердил новую редакцию Основных государственных законов — непосредственно перед открытием Первой Государственной думы.

Произошло символически важное изменение.

Из прежнего определения царской власти исчезло слово:

«неограниченная».

Но сохранилось:

«самодержавная».

Статья 4 закрепляла за императором «верховную самодержавную власть».

Одновременно статья 7 устанавливала, что законодательную власть государь осуществляет совместно с Государственным советом и Государственной думой.

Без согласия обеих палат и утверждения императора обычный закон возникнуть уже не мог.

Это было реальное юридическое ограничение.

И его нельзя превращать в фикцию.

Но оно касалось прежде всего законодательного процесса.

Исполнительная власть оставалась гораздо сильнее связана с императором.

Отсюда и двойственность системы:

царь уже не мог нормально законодательствовать один, но правительство ещё не стало правительством парламентского большинства.

Именно в этой зоне и возникнет постоянный конфликт.

2. Императорские полномочия
После 1906 года Николай сохранял чрезвычайно широкие возможности.

Он:

утверждал или отклонял законы;
назначал министров;
увольнял министров;
определял внешнюю политику;
объявлял войну и заключал мир;
являлся верховным главнокомандующим;
мог распускать Государственную думу;
назначал новые выборы;
назначал половину членов реформированного Государственного совета.
Особенно важной была статья 87.

Она позволяла в чрезвычайных обстоятельствах во время перерыва в работе Думы проводить временные законодательные меры указным порядком, хотя с рядом ограничений и с последующим внесением их в законодательные учреждения.

С точки зрения управления такая статья понятна.

Государство не может перестать действовать только потому, что парламент находится на каникулах.

Но в политической системе с низким уровнем взаимного доверия чрезвычайный механизм неизбежно становится предметом подозрений.

Дума боялась, что правительство обойдёт парламент.

Правительство боялось, что Дума заблокирует необходимые решения.

Царь боялся, что представительство постепенно отнимет всё больше прерогатив.

Парламентские партии подозревали царя в стремлении вернуть старый порядок.

Так даже юридически разумные механизмы функционировали внутри политической атмосферы взаимного недоверия.

3. Первая Дума
Первая Государственная дума открылась 27 апреля (10 мая) 1906 года.

Это было историческое событие.

Впервые на общегосударственном уровне российский монарх сталкивался с избранным представительным органом, обладавшим реальными законодательными полномочиями.

Но и состав Думы, и ожидания депутатов делали конфликт почти неизбежным.

Центральным вопросом стала земля.

Значительная часть депутатов стремилась к глубокому переделу аграрных отношений.

Кадеты требовали расширения политических полномочий представительства.

Дума хотела амнистии политических заключённых, большего контроля над исполнительной властью и фактического движения к ответственному министерству.

Правительство и царь были к этому не готовы.

И здесь обе стороны совершали ошибки.

Дума переоценивала собственную политическую силу.

Многие депутаты действовали так, будто революция уже окончательно победила и монархия обязана выполнить следующий пакет требований.

Правительство, напротив, недооценивало значение парламента как нового источника политической легитимности.

Вместо постепенной школы сотрудничества возникла борьба:

кто кого заставит уступить.

Первая Дума просуществовала немногим более двух месяцев и была распущена Николаем 8 (21) июля 1906 года.

Формально царь действовал в пределах предоставленного ему права.

Но политически произошёл тяжёлый эпизод.

Первый эксперимент совместного законодательства закончился не компромиссом.

А роспуском.

4. Вторая Дума
Вторая Государственная дума оказалась ещё более сложной для правительства.

Она открылась 20 февраля (5 марта) 1907 года.

Политический состав сдвинулся влево.

В ней были сильны:

социал-демократы;
социалисты-революционеры;
трудовики;
национальные фракции.
Главным вопросом снова оставалась аграрная проблема.

Одновременно депутаты активно обсуждали правительственные репрессии и запросы к администрации. Официальная история Государственной думы отмечает, что именно земельный вопрос и критика контрреволюционных мер занимали значительную часть её внимания.

Сотрудничество становилось всё труднее.

Правительство Столыпина считало значительную часть Думы разрушительной.

Левые депутаты воспринимали правительство как продолжение самодержавной реакции.

В конце концов правительство обвинило группу социал-демократических депутатов в связях с военно-революционной организацией и потребовало снятия с них неприкосновенности.

Дума не согласилась удовлетворить требования в необходимой правительству форме без дополнительного разбирательства.

Это стало поводом для роспуска.

Но настоящее значение произошло одновременно с ним.

5. Третьеиюньский переворот
3 (16) июня 1907 года Николай распустил Вторую думу.

Одновременно было опубликовано новое Положение о выборах.

Именно этот второй шаг сделал событие принципиальным.

Потому что Основные государственные законы ограничивали возможность изменять избирательное законодательство чрезвычайным указом во время перерыва парламента.

Статья 87 прямо исключала из сферы такого указного законодательства изменения Основных законов, учреждения Думы и Государственного совета, а также положений о выборах.

Но избирательное законодательство всё равно было изменено без согласия Думы.

Новое Положение значительно усиливало представительство:

землевладельцев;
более состоятельных слоёв;
политически консервативных групп,
и уменьшало относительный вес:

крестьян;
рабочих;
ряда национальных окраин.
Официальное оправдание было особенно показательно.

В Манифесте 3 июня Николай утверждал, что именно власти, которая даровала прежний избирательный закон, принадлежит право заменить его новым.

Вот здесь обнаруживается фундаментальное противоречие николаевского понимания конституции.

Если политические права являются:

даром монарха,

то монарх может считать себя вправе изменить этот дар.

Если же они являются частью новой конституционной системы, монарх уже связан правилами, даже если сам когда-то эти правила утвердил.

Именно поэтому термин:

Третьеиюньский переворот
имеет серьёзное основание.

Монархия не уничтожила Думу.

Не вернулась полностью к 1904 году.

Но она изменила правила политической игры без согласия представительного органа, чтобы получить более управляемый парламент.

6. Формальная конституционность и реальная власть
Однако здесь необходимо избежать другой крайности.

После 3 июня парламентаризм не исчез.

Третья Дума проработала полный пятилетний срок — с 1907 по 1912 год.

Четвёртая просуществовала до революции 1917 года.

Через Думу проходили:

бюджеты;
законы;
реформы;
социальные меры;
вопросы образования;
аграрное законодательство.
Следовательно, утверждение:

«после 3 июня Николай просто восстановил абсолютное самодержавие»

не соответствует действительности.

Россия осталась конституционной монархией в значимом юридическом смысле.

Но это была непарламентская конституционная монархия.

Министры отвечали перед государем, а не перед депутатским большинством.

Монарх обладал решающими исполнительными полномочиями.

Внешняя политика и армия оставались преимущественно зоной короны.

Государственный совет служил верхней палатой, причём половина его членов назначалась государем.

Поэтому политическая конструкция оставалась незавершённой.

Она уже не была старым самодержавием.

Но ещё не стала системой, в которой общественная ответственность правительства полностью отделяется от престола.

И это создаёт важнейшее последствие:

когда министр ошибается в парламентской монархии, можно сменить министра.

Когда правительство Николая ошибалось в стратегическом вопросе, общественный конфликт всё равно очень быстро возвращался к фигуре императора — потому что именно перед ним министры оставались ответственны.

То есть Николай сохранил огромный объём власти.

Но вместе с ним сохранил и политический риск.

7. Неиспользованный шанс создать устойчивую монархию
Вот здесь находится, возможно, один из крупнейших упущенных шансов всего царствования.

Представим, что после 1905 года Николай делает принципиальный вывод:

самодержавие выполнило историческую функцию, но Россия стала слишком сложной, чтобы монархия продолжала лично нести ответственность за каждое решение правительства.

Что дальше?

Ему вовсе не требовалось отрекаться.

Не требовалось превращать Россию в республику.

Не требовалось передавать Думе командование армией.

Можно было двигаться поэтапно.

Этап первый
Сохранить корону как верховный государственный и династический институт.

Этап второй
Создать правительство, способное получать устойчивую поддержку парламентского большинства.

Этап третий
Постепенно сделать председателя Совета министров фактическим руководителем повседневной исполнительной власти.

Этап четвёртый
Оставить императору:

право назначения премьера в рамках парламентской реальности;
верховное представительство государства;
стратегические резервные полномочия;
роль арбитра;
значительное влияние в сфере обороны и внешней политики с постепенно растущим парламентским контролем.
Этап пятый
При следующем правительственном кризисе менять кабинет.

Не политический строй.

Это принципиально.

В феврале 1917 года российская монархия оказалась в положении, когда кризис правительства почти автоматически стал кризисом самого царя.

В Великобритании за XIX век менялись десятки кабинетов.

Монархия сохранялась.

В России слабое правительство постепенно становилось аргументом против монархии, потому что правительство считалось правительством государя.

Вот почему отказ от ответственного министерства был не проявлением силы престола.

Он был долгосрочной угрозой престолу.

1905 год как момент, когда Николай мог спасти династию
Парадокс состоит в том, что революция дала Николаю возможность, которую он не получил бы в спокойное время.

Она позволяла сказать обществу:

произошёл великий кризис;

государь услышал Россию;

отныне начинается новая эпоха;

монархия добровольно превращается в конституционный центр государства;

правительство будет управлять вместе с народным представительством;

политический спор перестаёт быть спором о существовании царской власти.

Это могло стать перезагрузкой легитимности.

Николай сделал первый шаг.

Но не второй.

Он дал Думу.

Но не дал ей правительство.

Он признал законодательное представительство.

Но сохранил исполнительную систему, непосредственно зависящую от короны.

Он согласился разделить законодательную власть.

Но не пожелал в полной мере разделить политическую ответственность.

Это фундаментальная ошибка.

Потому что власть и ответственность невозможно навечно развести.

Если царь хочет выбирать министров сам, министры остаются его министрами.

Если правительство отвечает перед царём, правительственные поражения становятся поражениями царя.

Если монарх хочет перестать лично платить за каждый политический кризис, он должен позволить обществу реально участвовать в формировании власти.

Николай пытался получить одновременно преимущества двух систем.

От самодержавия:

контроль над правительством;
внешней политикой;
армией;
кадровыми назначениями;
стратегическими решениями.
От конституционализма:

парламентское представительство;
разделение части политической нагрузки;
снижение революционного давления.
Но подобная гибридная конструкция работает лишь тогда, когда существует высокий уровень доверия и культуры компромисса.

В России после 1905 года не было ни первого, ни второго в достаточной степени.

И государь вместо того, чтобы выращивать их, слишком часто воспринимал политическое представительство как необходимое ограничение, а не стратегический ресурс монархии.

Итог Части VI. Николай выиграл 1905 год — и не выиграл будущее
Это различие принципиально.

Николай II пережил революцию 1905 года.

Монархия сохранилась.

Армия осталась в основном верна.

Вооружённые восстания были подавлены.

Революционные организации понесли тяжёлые потери.

Экономическая жизнь восстановилась.

Начались реформы Столыпина.

Третья Государственная дума оказалась значительно более работоспособной.

Если оценивать только ближайший результат, режим победил.

Но стратегическая победа выглядит иначе.

Она требует спросить:

создал ли Николай после кризиса такую систему, которая сделала бы повторение кризиса менее опасным?

Ответ неоднозначен.

Некоторые изменения действительно сделали государство сильнее.

Но главная проблема осталась.

Верховная исполнительная власть по-прежнему была теснейшим образом соединена с монархом.

Правительство не стало полноценным правительством парламентского большинства.

Монарх продолжал обладать таким объёмом власти, который неизбежно связывал его имя с успехами и поражениями государственного аппарата.

Следовательно, в 1914 году Николай войдёт в мировую войну не в положении британского монарха, чей неудачный кабинет можно заменить без уничтожения династии.

Он войдёт в неё как государь, который по-прежнему считает себя верховным хозяином политической системы.

А затем, в 1915 году, сделает ещё один шаг и возьмёт на себя личное Верховное главнокомандование армией.

После этого политический запас дистанции между царём и поражением станет ещё меньше.

В этом смысле 1905 год был величайшей упущенной возможностью царствования.

Русско-японская война показала Николаю необходимость модернизации государства.

Революция показала необходимость модернизации власти.

Он согласился на обе.

Но недостаточно глубоко.

И именно поэтому центральный вывод этой части должен звучать жёстко:

В 1905 году Николай II получил возможность отдать часть власти, чтобы сохранить монархию. Он предпочёл отдать ровно столько, сколько было необходимо для переживания революции, но не столько, сколько требовалось для окончательного переноса политической ответственности с личности императора на устойчивые конституционные институты.

Через двенадцать лет цена этого выбора станет очевидной.

Когда в 1917 году государственный кризис вновь достигнет столицы, времени на спокойную конституционную эволюцию уже не останется.

В 1905 году монархия ещё могла сама определить условия собственного преобразования.

В 1917-м условия уже будут определять другие.

И здесь мы подходим к одной из наиболее характерных особенностей Николая II.

Он оказался достаточно жёстким, чтобы подавить революцию.

Достаточно гибким, чтобы подписать Манифест.

Но недостаточно стратегичным, чтобы увидеть в ограничении собственной власти не поражение, а механизм долговременного спасения собственного престола.

Именно отсюда начинается следующая большая тема:

Часть VII. Мягок перед сильными, жесток перед своими.
***********

Часть VII. Мягок перед сильными, жесток перед своими
Название этой части сознательно полемично.

Оно не означает, что Николай II всегда уступал иностранным державам и всегда применял насилие к собственным подданным. История значительно сложнее. Он мог занимать твёрдую позицию во внешней политике. Российское государство при нём могло идти на компромисс внутри страны. В 1905 году сам Николай подписал Октябрьский манифест, а во внешней политике Россия неоднократно отстаивала собственные интересы достаточно жёстко.

Речь идёт о другом.

В политическом поведении Николая просматривается асимметрия представлений о допустимой уступке.

Когда вопрос касался ограничения его собственной верховной власти внутри России, уступка часто воспринималась почти как нарушение фундаментального принципа государственного устройства.

Когда же речь шла о международной политике, Николай существовал внутри совсем другой культуры — культуры европейских династий, взаимных визитов, родства, орденов, почётных полков, иностранных мундиров, личной переписки государей и демонстративной «дружбы» монархов.

Сам по себе этот мир не был нелепостью. Так функционировала европейская дипломатическая культура эпохи.

Но он создавал опасную психологическую иллюзию:

человек за столом переговоров мог быть кузеном, другом и товарищем по ордену — тогда как государство за его спиной оставалось конкурентом.

Британская политика даст Николаю особенно наглядный урок.

Британия успеет быть для России:

союзницей против Наполеона;
формальным военным противником;
врагом в Крымской войне;
главным соперником в Центральной Азии;
фактическим внешним противовесом России через союз с Японией;
партнёром по соглашению 1907 года;
союзником в мировой войне.
А британский король Георг V одновременно будет двоюродным братом Николая, человеком, внешне удивительно на него похожим, участником общих семейных встреч — и монархом государства, интересы которого в 1917 году окажутся важнее судьбы русского кузена.

В этом нет ничего необычного.

Наоборот.

Именно так и работает большая политика.


Глава 23. Асимметрия политической воли
1. Что означала «твёрдость» Николая II
Николая II постоянно называют слабым.

Но этот термин требует уточнения.

Слабый человек обычно легко меняет убеждения под давлением более сильных людей.

Николай мог действовать совершенно иначе.

Он способен был десятилетиями сохранять принципиальную позицию, даже когда значительная часть политической элиты считала её ошибочной.

Особенно отчётливо это проявлялось в вопросе о самодержавии.

В 1895 году молодой император практически с порога отверг надежды на расширение политического представительства.

В 1905 году он согласился на фундаментальные политические уступки только тогда, когда общегосударственная стачка поставила государственную машину перед угрозой паралича.

После создания Государственной думы он не согласился превратить Совет министров в полноценное ответственное перед парламентским большинством правительство.

В 1907 году, после двух конфликтных Дум, избирательная система была изменена таким образом, чтобы получить значительно более управляемое народное представительство.

Следовательно, проблема Николая состояла не в полном отсутствии воли.

Напротив:

в защите некоторых принципов он демонстрировал исключительное упорство.

Именно поэтому гораздо точнее спрашивать не:

«Был ли Николай слабым?»

А:

«На что именно он расходовал политическую волю?»

И здесь картина становится значительно интереснее.

2. Самодержавие как священный принцип
Для Николая самодержавие было больше, чем конституционная конструкция.

Оно имело нравственное и религиозное измерение.

Он воспринимал царскую власть как обязанность, полученную не только по наследственному праву, но и в рамках особого религиозного понимания монархии.

Подобное мировоззрение само по себе не делает государя плохим.

Проблема возникает тогда, когда конкретная форма политического устройства сакрализуется настолько, что её изменение начинает восприниматься как нравственное отступничество.

Рациональный государственный подход требует постоянно задавать вопрос:

какая система сейчас лучше сохраняет страну?

Догматический:

как сохранить систему, которую я считаю правильной?

Эти вопросы могут совпадать.

Но могут и расходиться.

После революции 1905 года перед Николаем возник именно такой момент.

Если сохранение монархии требовало более глубокого разделения власти с парламентом, что было важнее:

объём царских полномочий

или

сама династическая монархия?

Николай выбрал сохранение максимально возможного объёма полномочий.

Тем самым он сохранял не только власть.

Он сохранял и ответственность.

Это один из центральных парадоксов его царствования:

он не хотел отдавать политическую власть тогда, когда её можно было отдать контролируемо, постепенно и в обмен на укрепление престола.

В конечном итоге ему придётся отказаться уже не от части полномочий.

А от самого престола.

3. Нежелание делиться властью внутри страны
В этом отношении николаевская политическая логика была последовательной.

Земства могли советовать.

Дума могла законодательствовать в установленных пределах.

Министры могли докладывать.

Но окончательный центр исполнительной власти должен был оставаться при монархе.

Для Николая здесь присутствовал важный аргумент.

Россия огромна.

Многонациональна.

Политические партии молоды.

Революционеры стремятся разрушить существующий порядок.

Парламент может стать ареной демагогии и национальных конфликтов.

Следовательно, сильная корона необходима как интегрирующий центр.

Эту позицию нельзя считать бессмысленной.

Более того, первые две Государственные думы действительно продемонстрировали, что российская парламентская культура находилась лишь в начале развития.

Но из этого не следовало, что единственной альтернативой хаосу являлось личное управление государя.

Напротив, именно сложность России требовала разделения функций.

Император мог оставаться:

символом единства;
гарантом конституционного порядка;
верховным арбитром;
важнейшим участником внешней и оборонной политики.
Но повседневная ответственность правительства могла постепенно переходить к кабинету, опирающемуся на парламент.

Это защитило бы самого монарха.

Николай видел в разделении власти главным образом потерю.

Значительно хуже он видел в нём страховку династии.

И здесь особенно резко проявляется контраст с его отношением к европейской династической культуре.

4. Династическая дипломатия
Европа конца XIX века была одновременно системой государств и системой семей.

Правящие дома были переплетены браками.

Романовы.

Гогенцоллерны.

Виндзоры — тогда ещё Саксен-Кобург-Готская династия.

Гессенский дом.

Датские Глюксбурги.

Монархи встречались:

на свадьбах;
похоронах;
юбилеях;
государственных визитах;
морских встречах;
семейных праздниках.
Обменивались орденами.

Назначали друг друга почётными шефами полков.

Носили иностранные военные мундиры.

Николай II прекрасно существовал внутри этой среды.

Королева Виктория назначила его шефом Royal Scots Greys; в 1896 году во время визита в Британию он действительно фотографировался и появлялся в форме этого британского полка. В 1908 году во время встречи с Эдуардом VII в Ревеле Николай был назначен британским Admiral of the Fleet. В 1916 году Георг V присвоил ему высший британский армейский чин фельдмаршала. Такие назначения были частью распространённой дипломатико-династической практики между европейскими монархами.

В 1913 году Николай и Георг V фотографировались в Берлине в мундирах германских полков, почётными командирами которых они являлись. Через год Британия, Россия и Германия окажутся в мировой войне друг с другом по разные стороны фронта.

Трудно придумать более наглядную иллюстрацию различия между:

династической близостью

и

государственным интересом.

Мундиры оставались.

Ордена оставались.

Родство оставалось.

Изменились интересы — и этого оказалось достаточно.

5. Европейский монархический клуб
Нужно понять психологическую среду Николая.

Он знал британского короля не как абстрактного главу иностранного государства.

Он знал его с молодости.

Георг V был его двоюродным братом по материнской линии: мать Николая, Мария Фёдоровна, и мать Георга, королева Александра, были родными сёстрами — датскими принцессами Дагмар и Александрой. Британские государственные архивы прямо характеризуют Николая и Георга как двоюродных братьев и близких друзей.

Существовало и внешнее сходство, ставшее почти знаменитым.

Они бывали вместе.

Обращались друг к другу как родственники.

Александра Фёдоровна была внучкой королевы Виктории.

Германский император Вильгельм II также принадлежал к этому переплетённому семейному миру.

Это создавало уникальное положение.

Политические руководители величайших европейских держав одновременно находились в отношениях, похожих на отношения огромной аристократической семьи.

В определённых ситуациях это помогало.

Личный канал общения мог уменьшить напряжение.

Монарх мог доверять родственнику больше, чем чужому дипломату.

Но существовала и противоположная опасность.

Человек бессознательно переносит правила частной жизни на государственную.

В семье уступка может быть актом любви.

Доверие — добродетелью.

Нарушение обещания — моральным проступком.

В международной системе критерий иной:

какое решение максимально соответствует интересам государства при данной конфигурации сил?

Государственный деятель может искренне уважать своего иностранного собеседника — и одновременно строить против него союз.

Может принимать его у себя во дворце — и финансировать его геополитического противника.

Может дать ему почётный чин — и через несколько лет отказаться принимать его в собственной стране.

Это не обязательно лицемерие.

Это государственная политика.

6. Почему Николай путал личные отношения монархов с интересами государств
Здесь необходимо сформулировать обвинение осторожно.

У нас нет оснований утверждать, что Николай был настолько наивен, будто считал:

«Георг мой кузен, следовательно Британия никогда не выступит против России».

Он прекрасно знал историю англо-русского соперничества.

Знал Крымскую войну.

Знал о британских интересах в Азии.

Знал об Англо-японском союзе.

Следовательно, речь идёт не о детском непонимании политики.

Проблема была тоньше.

Николай жил внутри политической культуры, где личные отношения государей получали чрезмерно большой символический вес.

Его мировоззрение ещё принадлежало миру, в котором государь воспринимал другого государя одновременно как:

коллегу;
родственника;
военного почётного товарища;
династического партнёра.
Но XX век стремительно превращался в эпоху:

массовых армий;
индустриальных экономик;
национальных интересов;
партий;
парламентов;
общественного мнения;
бюрократических государственных машин.
В такой системе даже король уже не всегда способен поставить семейное чувство выше логики собственного режима.

Георг V продемонстрирует это Николая особенно наглядно.

Поэтому формулу этой главы следует понимать не как обвинение в личной трусости.

Она относится к распределению политической жёсткости.

Внутри страны Николай мог сказать:

самодержавный принцип не подлежит торгу.

Во внешнем мире он гораздо охотнее существовал в пространстве:

отношений, жестов, династической корректности и компромиссов между государями.

Именно отсюда возникает формула:

Николаю не хватало не жёсткости, а стратегически осмысленной жёсткости.

Сила, направленная не туда, способна быть разновидностью слабости.

Глава 24. Британия: союзник, соперник, учитель цинизма
Слово «цинизм» здесь не является моральным обвинением Великобритании.

Напротив.

В этой главе оно означает способность государства ясно отличать:

симпатии от интересов;

союз от дружбы;

родство от обязательств;

сегодняшнего партнёра от завтрашнего соперника.

Британская политика по отношению к России на протяжении XIX — начала XX века представляет почти идеальный учебник подобного поведения.

Пытаться представить Великобританию вечным врагом России было бы исторически ошибочно.

Столь же ошибочно видеть в ней естественного друга.

Она была тем и другим в разные моменты.

Потому что менялась система интересов.

1. Россия и Британия в XIX веке
Отношения двух империй нельзя описать одной прямой линией.

Иногда их интересы совпадали.

Иногда расходились.

Иногда противоречие было настолько сильным, что страны вступали в войну.

Иногда бывшие противники быстро превращались в партнёров.

Главными переменными были:

баланс сил в Европе;
Франция;
Османская империя;
безопасность Индии;
Центральная Азия;
Персия;
Китай;
Германия.
Это сразу разрушает мифологическую картину «вечной англо-русской вражды».

Если Британия была принципиальным вечным противником России, как объяснить союз против Наполеона?

Если была естественным союзником, как объяснить Крым?

Правильный ответ прост:

Великобритания не была ни вечным другом, ни вечным врагом России. Она была государством, которое меняло конфигурацию отношений вслед за изменением собственных интересов.

Именно такого отношения к международной политике требовала эпоха и от Петербурга.

2. Наполеоновские войны
В борьбе против революционной, а затем наполеоновской Франции Россия и Британия неоднократно оказывались по одну сторону коалиционной системы.

Это было вполне рационально.

Британия боялась возникновения континентального гегемона.

Россия также не хотела видеть Европу под контролем одной французской державы.

Но союз не был основан на вечной любви русских и британцев.

Стоило измениться ситуации — изменились и отношения.

После тяжёлого поражения России при Фридланде Александр I заключил с Наполеоном Тильзитский мир 1807 года. Его секретные союзные положения предусматривали давление на Великобританию и включение России в систему борьбы против неё; Россия должна была закрыть порты для британской торговли, если попытка посредничества не приведёт к миру.

И бывшие союзники стали противниками.

Через пять лет положение снова перевернулось.

Наполеон вторгся в Россию.

И Британия снова стала естественным партнёром Петербурга.

Вот это — международная политика в чистом виде.

3. Англо-русская война 1807–1812 годов
Само существование Англо-русской войны 1807–1812 годов сегодня известно намного хуже Крымской.

Она и действительно была странной войной.

После Тильзита Россия оказалась формально в состоянии войны с Британией. Реальные боевые действия были ограниченными и преимущественно морскими. Современное исследование Санкт-Петербургского института истории РАН подчёркивает, что немногочисленные военные столкновения завершились задолго до формального окончания конфликта, хотя Россия продолжала участвовать в континентальной блокаде Британии.

К 1810–1811 годам отношения Александра с Наполеоном ухудшались.

Континентальная блокада вредила российской торговле.

Россия всё менее охотно соблюдала её.

Когда в июне 1812 года Наполеон вторгся в Российскую империю, необходимость продолжать войну с Британией окончательно потеряла смысл.

18 июля 1812 года мир между Великобританией и Россией был формально восстановлен в Эребру.

Посмотрим на скорость политической трансформации:

Британия — союзник России.

Британия — противник России.

Британия — снова союзник России.

Не за столетие.

За несколько лет.

Это не политическая непоследовательность.

Это последовательность интереса.

4. Крымская война
Через четыре десятилетия Россия и Британия снова окажутся на противоположных сторонах.

Крымская война 1853–1856 годов стала наиболее прямым военным столкновением двух империй в XIX веке.

Британия и Франция вступили в войну на стороне Османской империи против России. Для Лондона важнейшим мотивом было сдерживание русского расширения на Ближнем Востоке и сохранение Османской империи как элемента европейского баланса. Британские и французские войска высадились в Крыму и осадили Севастополь; британские силы также действовали на Балтике.

Это особенно важно помнить при разговоре о британских почётных званиях Николая.

Всего за несколько десятилетий до того, как российский государь станет шефом британского полка и британским адмиралом, солдаты этого же государства воевали против России в Крыму.

Более того, Royal Scots Greys, почётным шефом которых станет Николай, имели собственную историю британской военной службы; сама британская система иностранных почётных назначений никогда не означала исчезновения национальных интересов. The Gazette отмечает даже ироничную деталь: Николай был назначен шефом Royal Scots Greys — полка, ранее воевавшего против русских в Крымской войне.

В этом весь смысл династического церемониала:

он способен переживать войны.

Но не способен их предотвращать.

5. Большая игра
Во второй половине XIX века основное англо-русское соперничество переместилось в Азию.

Россия расширялась в Центральной Азии.

Британия контролировала Индию.

Чем ближе российская сфера влияния подходила к Афганистану и Персии, тем сильнее в Лондоне опасались потенциальной угрозы путям к Индии.

Россия, в свою очередь, видела британское влияние в Персии, Афганистане и прилегающих районах как элемент ограничения собственного движения на юг.

Так возник комплекс соперничества, известный как Большая игра.

Он не привёл к полномасштабной прямой войне русской и британской армий в Центральной Азии, но породил десятилетия:

разведывательной активности;
дипломатического давления;
борьбы за влияние;
кризисов вокруг Афганистана;
соперничества в Персии.
Энциклопедия Iranica связывает англо-русское соперничество в Персии и Центральной Азии прежде всего с британским страхом за безопасность Индии и с российским продвижением на юг; к концу XIX века российское положение в Центральной Азии заметно усилилось.

Для Петербурга из этого следовал простой вывод:

Британия является системным конкурентом России на ряде направлений, даже когда прямой войны нет.

Но затем произошло нечто, что особенно хорошо показывает гибкость британской стратегии.

Лондон решил договориться.

6. Англо-японский союз
До договорённости с Россией Британия сначала создала противовес её расширению на Дальнем Востоке.

30 января 1902 года был заключён Англо-японский союз.

Механизм договора имел огромное значение для России.

Если один союзник вступал в войну с одной державой, другой мог сохранять нейтралитет и препятствовать вмешательству третьих государств. Если же против союзника выступало несколько держав, возникало обязательство оказать помощь. Современная справочная литература по истории дипломатии прямо связывает исходный союз с задачей противодействия российскому расширению в Восточной Азии.

Для Японии это было стратегическим достижением.

В 1895 году после победы над Китаем Россия вместе с Францией и Германией заставила японцев отказаться от части приобретений.

В 1904 году повторить подобное коллективное давление становилось намного опаснее.

Если Франция решит непосредственно присоединиться к России против Японии, в действие потенциально вступает британский союз.

Таким образом Британия добилась интересного результата.

Ей не пришлось самой воевать с Россией.

Региональный союзник ограничивал российское расширение собственными силами.

Это и есть имперская эффективность:

не обязательно лично нести все издержки сдерживания соперника, если их готов нести другой заинтересованный субъект.

Россия должна была изучать эту модель без всяких моральных иллюзий.

7. Англо-русское соглашение 1907 года
А затем произошло ещё более показательное.

В 1904–1905 годах Англо-японский союз помогал ограничивать российскую свободу действий.

В 1907 году Британия подписывает соглашение уже с самой Россией.

Почему?

Потому что изменился баланс угроз.

Россия проиграла войну Японии.

Пережила революцию 1905 года.

Её способность угрожать британским интересам в Азии стала казаться менее значительной.

Одновременно всё большее беспокойство в Лондоне вызывала Германия.

В результате старое англо-русское соперничество стало выглядеть менее важным, чем новая европейская конфигурация. Исследование Encyclopaedia Iranica прямо связывает движение к соглашению с ослаблением России после войны и революции и с возрастающим британским страхом перед Германией.

31 августа 1907 года в Петербурге была подписана конвенция по вопросам Персии, Афганистана и Тибета.

В Персии были фактически разграничены зоны преимущественных интересов.

Россия признала Афганистан находящимся вне своей сферы влияния и согласилась вести политические отношения с ним через британское правительство.

В Тибете обе державы приняли взаимные ограничения и признали особую роль китайской власти. Текст соглашения был опубликован дипломатическими службами того времени и сохранился в документах американского Государственного департамента.

Это очень важный эпизод.

Британия не сказала:

«Россия всегда была нашим врагом, значит соглашение невозможно».

Россия не сказала:

«Британия воевала против нас в Крыму и поддержала Японию, значит переговоры предательство».

Обе стороны сказали:

сегодняшняя система интересов изменилась.

И договорились.

Именно так должна работать зрелая внешняя политика.

8. Государственный интерес вместо вечной дружбы
К 1914 году Россия и Британия окажутся союзниками в мировой войне.

Но даже это не превращало их в единый политический организм.

Британское правительство думало о:

Западном фронте;
безопасности Британских островов;
морских коммуникациях;
империи;
Индии;
Ближнем Востоке;
собственном общественном мнении.
Россия думала о:

Германии;
Австро-Венгрии;
Балканах;
проливах;
собственной безопасности;
собственном фронте.
Интересы частично совпадали.

Именно поэтому существовал союз.

Но совпадение не было абсолютным.

Отсюда главный вопрос, который должен был задавать российский император:

Британия прекрасно понимает, зачем ей нужна Россия. Насколько хорошо Россия понимает, зачем ей нужна Британия — и какую цену она готова платить за этот союз?

Это более серьёзная постановка, чем разговор о британской «верности» или «предательстве».

Государство не обязано быть верным другому государству как супругу.

Оно обязано выполнять договоры и защищать собственные интересы.

Сегодня противник может стать союзником.

Завтра союзник — конкурентом.

Послезавтра — снова партнёром.

Поэтому настоящим уроком британской политики для Николая должен был стать не антибританизм.

И не англофилия.

А формула:

Нельзя любить или ненавидеть державу вместо того, чтобы рассчитывать её интерес.

Британия это умела.

Николаевская Россия — не всегда достаточно хорошо.

Глава 25. Британский фельдмаршал Николай II
Из всех символов династической дипломатии Николая II, пожалуй, наиболее выразителен британский фельдмаршальский жезл.

Русский император.

Самодержец огромной империи.

С 1915 года — Верховный главнокомандующий русской армией.

И одновременно — фельдмаршал британской армии.

На первый взгляд картина выглядит почти абсурдно.

Но только если вырвать её из политической культуры эпохи.

На самом деле иностранные почётные военные назначения монархов были совершенно нормальным элементом европейского двора.

И именно поэтому их значение интересно не юридически.

А символически.

1. Почётные иностранные военные звания
Европейские монархи регулярно получали иностранные военные назначения.

Государь мог быть:

шефом иностранного полка;
почётным полковником;
адмиралом;
фельдмаршалом.
Это не превращало его в обычного офицера чужой армии.

Он не должен был явиться по мобилизационной повестке.

Не попадал в оперативное подчинение иностранного Генерального штаба.

Не принимал присягу в том смысле, в каком её принимал обычный военнослужащий.

Это была система:

почестей;
династической дипломатии;
межармейской символики;
демонстрации близости государств.
The Gazette отмечает, что подобные высшие назначения иностранным государям были редкими, но вовсе не уникальными. Британские почётные военные статусы получали разные европейские монархи.

Поэтому утверждать:

«Николай II стал британским подчинённым»

— исторически бессмысленно.

Не стал.

2. Николай как британский адмирал и фельдмаршал
Британская система почестей сопровождала Николая ещё до мировой войны.

В 1893 году будущий император был принят в орден Подвязки во время пребывания в Британии на свадьбе будущего Георга V.

После вступления на престол он был назначен шефом Royal Scots Greys.

В 1904 году получил Royal Victorian Chain.

В июне 1908 года во время встречи с Эдуардом VII у Ревеля Николай был назначен Admiral of the Fleet — адмиралом флота, то есть обладателем высшего британского военно-морского звания.

Затем началась Первая мировая война.

Россия и Британия оказались союзниками.

После того как Николай в сентябре 1915 года принял на себя русское Верховное главнокомандование, Георг V сделал новый жест.

В новогоднем списке наград 1916 года Николай II был назначен Field Marshal британской армии.

В феврале британский генерал Артур Пэджет прибыл в русскую Ставку и передал императору фельдмаршальский жезл от имени Георга V. Британская официальная формулировка представляла назначение как знак дружбы и признание действий русской армии.

Получалась почти театральная картина европейской монархии в мировой войне:

российский Верховный главнокомандующий получает высший британский военный чин от собственного кузена — короля союзной державы.

На уровне церемониала союз выглядел почти семейным.

3. Династический смысл назначения
Зачем Георг V это сделал?

Не потому, что британской армии нужен был новый оперативный фельдмаршал.

Николай не собирался командовать британскими корпусами во Франции.

Назначение имело несколько функций.

Первая — союзническая
Британия демонстрировала уважение к русской армии, несущей огромные потери на Восточном фронте.

Вторая — династическая
Георг выражал личную дружбу и родственную близость к Николаю.

Третья — символическая
Русскому обществу и армии посылался сигнал:

Британия признаёт Россию ключевым союзником.

Четвёртая — дипломатическая
Война требовала поддержания политического единства Антанты.

Именно поэтому фельдмаршальский жезл следует воспринимать как политический подарок, оформленный военным званием.

Не больше.

Но и не меньше.

4. Почему это не было юридическим вассалитетом
Этот пункт необходимо сформулировать предельно ясно, поскольку в полемической литературе иностранные звания иногда используются совершенно некорректно.

Николай II не становился вассалом Георга V.

Великобритания не получала над ним никакой юридической власти.

Британский военный министр не мог приказать Николаю:

передвиньте русский фронт туда.

Британский главнокомандующий не являлся его начальником.

Российская армия не превращалась в подразделение британской.

Никакого отказа от российского суверенитета не происходило.

Это был почётный статус иностранного монарха.

Более того, ирония истории состоит в том, что подобные британские военные почести ранее получали и главы государств, которые затем стали противниками Британии. The Gazette особо напоминает: высший британский армейский чин имели также германский и австрийский императоры — что во время Первой мировой придавало подобным прежним назначениям довольно мрачную двусмысленность.

Именно это окончательно показывает:

почётное военное звание ничего не гарантировало в реальной геополитике.

5. Символическая асимметрия
Но если никакого вассалитета не было, зачем вообще включать этот сюжет в книгу?

Потому что символы раскрывают политическую культуру.

Внутри собственной страны Николай чрезвычайно серьёзно относился к символам верховной власти.

Ограничение царских полномочий могло восприниматься как вопрос самого принципа самодержавия.

Но принадлежность к иностранным военным и династическим системам совершенно естественно воспринималась как почесть.

Юридического противоречия здесь нет.

Но есть символическая асимметрия.

Российский министр, избранный парламент или земские представители могли казаться угрозой полноте царского политического авторитета.

Иностранный король, назначающий русского самодержца фельдмаршалом своей армии, угрозой этому авторитету не казался.

Почему?

Потому что первый вопрос относился к реальному распределению власти.

Второй — к сословно-династической культуре европейских монархов.

Именно это показывает, насколько Николай оставался человеком XIX века.

Ему психологически было значительно легче разделять символический статус с другими монархами, чем реальную политическую власть с собственным обществом.

6. Верховный главнокомандующий России в иностранном мундире
Эту формулу также нельзя понимать буквально и примитивно.

Николай не руководил русскими армиями Первой мировой, постоянно сидя в британском фельдмаршальском мундире.

Но он действительно носил иностранные мундиры в рамках придворной практики.

В 1896 году в Британии он появлялся в форме Royal Scots Greys; это подтверждается материалами Royal Collection Trust. В 1908 году при встрече с Эдуардом VII у Ревеля он также носил британский военный мундир.

На знаменитой фотографии 1913 года в Берлине Николай и Георг V стоят рядом в немецких мундирах своих почётных полков.

Эти фотографии сегодня кажутся почти сюрреалистическими.

Через год:

Британия будет воевать с Германией;
Россия будет воевать с Германией;
германские военные части будут убивать русских и британских солдат.
А незадолго до этого главы государств совершенно спокойно демонстрировали принадлежность к иностранным военным традициям друг друга.

Но абсурд находится не в мундирах.

Абсурдно было бы ожидать, что мундир способен изменить государственный интерес.

Он не способен.

7. Что этот эпизод говорит о политическом сознании Николая
В 1916 году Николай мог искренне воспринимать британский фельдмаршальский жезл как:

союзнический знак;
проявление уважения;
личный подарок кузена;
признание русской армии.
И именно так он, вероятно, в основном и должен был восприниматься.

Проблема начинается только в том случае, если подобным знакам приписывается больше политического содержания, чем они действительно имеют.

Почётный чин не означает:

Британия всегда будет защищать Николая.

Орден не означает:

британская монархия поставит судьбу русской династии выше собственной безопасности.

Родство не означает:

государственный интерес отступит перед семейными чувствами.

Через год после получения фельдмаршальского жезла Николай потеряет русский престол.

И тогда выяснится реальная стоимость всех почётных титулов.

Британский фельдмаршал останется без армии.

Российский император — без империи.

И в самом конце — без британского убежища.

Глава 26. Фельдмаршал без убежища
История не обязана создавать литературно совершенные символы.

Но иногда создаёт.

Николай II получил от Георга V британский фельдмаршальский жезл в 1916 году.

Весной 1917-го британское правительство сначала согласилось принять свергнутого российского государя.

Затем это решение было фактически отозвано.

В центре перемены находился тот же Георг V.

Двоюродный брат.

Друг.

Монарх союзной державы.

Это не доказывает британского заговора против Николая.

Не доказывает, что Георг хотел его смерти.

Не доказывает даже, что возможность эвакуации царской семьи была гарантирована, если бы британское предложение оставалось в силе.

Но эпизод показывает фундаментальный закон политики предельно чисто:

когда безопасность династии Георга V столкнулась с интересами династии Николая II, британский король выбрал свою династию.

Он поступил как британский монарх.

И именно поэтому история так беспощадна к политическим иллюзиям русского кузена.

1. Николай и Георг V
Николай и Георг были двоюродными братьями.

Их матери — Мария Фёдоровна и королева Александра — были дочерьми датского короля Кристиана IX.

Два будущих монарха знали друг друга задолго до своего восшествия на престол.

Сохранились многочисленные фотографии.

Их поразительное внешнее сходство стало одной из самых известных деталей европейской династической истории.

Британский архивный проект о Русской революции прямо характеризует Николая и Георга как близких кузенов и друзей.

При этом их политическое положение было принципиально различным.

Николай до самого конца сохранял огромные реальные полномочия.

Георг V был конституционным монархом, значительно сильнее ограниченным правительством и парламентской системой. Исследование Георга V в International Encyclopedia of the First World War подчёркивает именно эту разницу: британский король мог советовать, предупреждать и использовать влияние, но не управлял страной так, как российский самодержец.

И тем интереснее, что именно в вопросе Николая Георг всё же сумел повлиять на решение собственного правительства.

2. Родство двух монархов
Фотографии Николая и Георга создают почти идеальную иллюзию семейного мира старой Европы.

Два похожих бородатых человека.

Мундиры.

Ордена.

Семейные встречи.

Королевские яхты.

Свадьбы.

Дети.

Общий круг родственников.

Но за ними находились совершенно разные политические системы.

Георг был королём Британской империи.

Николай — императором Российской.

И если между интересами двух государств возникало противоречие, родство не могло автоматически разрешить его.

До 1917 года это можно было воспринимать теоретически.

После 1917-го Николай узнает это практически.

3. Отречение
2 (15) марта 1917 года Николай подписал акт отречения.

Причём отрёкся не только за себя, но и за сына Алексея, передавая права брату Михаилу Александровичу.

Михаил на следующий день не принял верховную власть безусловно и связал её возможное принятие с будущим решением представительного органа.

Трёхсотлетняя монархия Романовых практически прекратила существование.

Это один из самых странных моментов всей николаевской биографии.

Вчера:

самодержец.

Верховный главнокомандующий.

Британский фельдмаршал.

Адмирал британского флота.

Кавалер высших иностранных орденов.

Сегодня:

частный человек под фактическим ограничением свободы со стороны нового российского правительства.

Именно здесь династическая сеть должна была пройти проверку реальностью.

4. Британское предложение убежища
Важно сразу исправить один распространённый миф:

Британия не отказала Николаю немедленно.

Первоначальное решение было противоположным.

После Февральской революции Временное правительство рассматривало возможность вывезти бывшего императора и его семью за границу.

22 марта 1917 года британский Foreign Office сообщил послу Джорджу Бьюкенену в Петрограде, что король и правительство готовы предоставить Николаю и Александре убежище в Англии на время войны. Этот документ сохранился в британских государственных архивах.

То есть формула:

«Георг V сразу бросил Николая»

неверна.

Первоначально Британия согласилась.

Но затем начался второй этап.

И именно он гораздо интереснее.

5. Опасения Георга V
В Британии существовало серьёзное общественное напряжение.

Шла мировая война.

Русская императрица Александра была немецкой принцессой по происхождению.

В самой Британии были сильны антимонархические, социалистические и республиканские настроения, хотя они не угрожали режиму так, как революция в России.

Георг опасался, что присутствие свергнутого российского самодержца может стать политическим оружием против британской короны.

6 апреля 1917 года его личный секретарь лорд Стамфордхэм написал министру иностранных дел Артуру Бальфуру.

Смысл обращения был однозначным: король считал, что пребывание бывшего императора и императрицы в Британии будет резко негативно воспринято частью общественности и может скомпрометировать положение самого Георга и королевы. Он просил правительство найти возможность отказаться от ранее данного согласия.

Вот эта формулировка является ключом ко всей истории.

Не:

«Николай мне не родственник».

Не:

«Мне всё равно, что с ним будет».

А:

его присутствие может повредить моей собственной монархии.

Перед Георгом возник конфликт двух лояльностей:

семейной
и

государственной.
Он выбрал вторую.

6. Отказ от первоначального решения
Через несколько недель после первоначального предложения британская позиция изменилась.

15 апреля посол Бьюкенен сообщал из Петрограда, что разделяет опасения относительно возможных последствий появления бывшего царя в Великобритании, если существует риск усиления антимонархического движения. Он передавал и предупреждения представителей британского рабочего движения о серьёзной негативной реакции.

Таким образом, изменение британской позиции нельзя сводить только к личной трусости Георга.

Существовало сочетание факторов:

опасения короля;
британское общественное мнение;
политическая ситуация военного времени;
боязнь использования Николая противниками британской монархии;
негативное отношение части левых и рабочих политических кругов.
Но влияние Георга было реальным.

Национальный архив Великобритании прямо формулирует итог: первоначально предложение убежища было сделано, затем из-за опасений вокруг антимонархических настроений оно было отозвано.

Это исторический факт.

Однако следующий шаг требует особой осторожности.

7. Почему британская корона выбрала собственную безопасность
Следует ли из этого, что Георг V «отправил Николая на смерть»?

Нет.

Такая формула некорректна.

Между апрелем 1917 года и июлем 1918-го находится огромная цепь событий.

В России сменилось правительство.

Произошёл Октябрьский переворот.

Большевики пришли к власти.

Царская семья была перемещена сначала в Тобольск, затем в Екатеринбург.

Началась Гражданская война.

Военно-политическая ситуация радикально изменилась.

Решение об убийстве царской семьи принимали не британские власти.

Следовательно, юридическую или непосредственную ответственность Георга V за расстрел Романовых установить невозможно.

Но существует другой вопрос:

уменьшил ли отказ от британского убежища пространство безопасных вариантов для Николая?

Очевидно, да.

Один из потенциальных путей эвакуации исчез.

Это не значит, что эвакуация обязательно состоялась бы.

Существовали огромные проблемы и внутри России.

Временное правительство сталкивалось с давлением Петроградского совета.

Транспортировка бывшего императора была политически чувствительной.

Военное время осложняло международное перемещение семьи.

То есть нельзя построить прямую линию:

Георг отказал ; Николая расстреляли.

Но можно построить значительно более корректную:

Британия первоначально согласилась принять бывшего императора ; британский король опасается внутриполитической цены ; предложение фактически снимается ; одна из возможностей вывести Романовых из России исчезает.

Так выглядит историческая причинность без мифологии.

8. Чего стоили династические реверансы
Теперь вернёмся на несколько лет назад.

Николай:

кавалер британского ордена Подвязки;
шеф Royal Scots Greys;
обладатель Royal Victorian Chain;
Admiral of the Fleet;
британский фельдмаршал;
кузен Георга V;
союзник Британии в мировой войне.
Какова практическая стоимость этого комплекса в апреле 1917 года?

Почти никакая, если он входит в противоречие с интересами британской монархии.

И именно это является главным уроком.

Не то, что Георг оказался плохим родственником.

Семейная мораль здесь вторична.

Для британского короля существовал вопрос:

рисковать ли положением своей династии ради свергнутого иностранного монарха?

Он ответил:

нет.

С точки зрения британского государственного интереса решение можно понять.

Именно поэтому оно так важно для оценки Николая.

Потому что Георг сделал то, что большой политический руководитель обязан делать постоянно:

отделил частное отношение от институционального интереса.

Николай же слишком часто жил в среде, где эти два мира соприкасались.

9. Главный урок: у государства нет кузенов
В сентиментальной истории можно спросить:

Как Георг мог так поступить с Ники?

В политической истории вопрос должен звучать иначе:

Почему вообще предполагалось, что кузен обязан поставить российского бывшего императора выше безопасности британской короны?

Георг V был не просто Джорджем Виндзором.

Он был британским королём.

Его первая институциональная обязанность — сохранение британской монархии и государства.

Если он считал, что присутствие Николая создаёт угрозу этому порядку, личное родство становилось вторичным.

Это может выглядеть холодно.

Но международная политика холодна по определению.

И именно поэтому формула этой части должна быть предельно простой:

У государства нет кузенов.

Есть союзники.

Есть соперники.

Есть обязательства.

Есть временно совпадающие интересы.

Есть баланс сил.

Есть договоры.

Есть цена решений.

Кузен может любить кузена.

Но если один из них является главой государства, личная любовь не должна подменять государственный расчёт.

Фельдмаршал без убежища
От этого история получает почти трагическую завершённость.

В 1916 году Георг V посылает Николаю фельдмаршальский жезл.

В 1917 году его секретарь просит британское правительство отозвать согласие принять бывшего русского императора.

Расстояние между двумя решениями — немного больше года.

Но никакого логического противоречия для Британии здесь нет.

В 1916 году
интерес Британии требует укреплять союз с Россией.

Николай — действующий император и Верховный главнокомандующий огромной союзной армии.

Почётный чин полезен.

В 1917 году
Николай уже не контролирует ни Россию, ни армию.

Его политическая полезность исчезла.

Его присутствие в Британии может создать внутренние проблемы.

Принимать его становится менее выгодно.

Изменился интерес — изменилась политика.

Вот чему Николай должен был учиться всю жизнь.

Не британской жестокости.

А британской способности задавать вопрос:

что выгодно государству сейчас?

Итог Части VII. Мягкость, жёсткость и направление воли
Теперь можно вернуться к названию всей части.

«Мягок перед сильными, жесток перед своими».

Это не статистическое утверждение о каждом решении Николая.

Это характеристика политической асимметрии.

Внутри России Николай десятилетиями считал сохранение максимального объёма собственной верховной власти важнейшим принципом.

Когда значительная часть общества просила политического участия, государь первоначально называл такие надежды «бессмысленными мечтаниями».

Когда возникла революция, государство было готово применять армию, чрезвычайные меры, военно-полевые суды и репрессию.

Когда появился парламент, монарх не захотел сделать правительство действительно зависимым от парламентского большинства.

То есть перед собственным обществом существовала красная линия принципа:

верховная власть царя.

Но международная система функционировала иначе.

Там Николай принимал:

почётные иностранные должности;
иностранные мундиры;
династические знаки;
личные формы дружбы;
союзнические реверансы.
Само по себе это нормально.

Ошибка состояла не в британском мундире.

И не в дружбе с Георгом.

Ошибка состояла бы в неспособности до конца усвоить:

всё это существует только до той секунды, пока не противоречит интересу другой державы.

Британия была противником России.

Потом союзником.

Потом снова действовала прежде всего в собственных интересах.

Георг был кузеном.

Но прежде всего — британским королём.

Фельдмаршальский жезл был почестью.

Но не страховкой.

Орден был символом.

Но не обязательством.

Родство было реальным.

Но не стратегическим.

Отсюда возникает более широкая формула николаевского поражения:

Николай слишком долго воспринимал собственную власть как принцип, а чужую политику — как отношения. Великая держава должна делать наоборот: собственные институты рассматривать как инструменты, которые можно менять, а внешнюю политику — как постоянную систему расчёта интересов.

И поэтому урок Георга V для Николая особенно жесток.

Британский король сохранил значительно меньше личной политической власти, чем российский император.

Но его монархия пережила мировую войну.

Николай десятилетиями сопротивлялся превращению собственной короны в ограниченную конституционную власть.

И потерял корону полностью.

А когда потерял её, оказалось, что даже ближайший кузен, многочисленные ордена и британский фельдмаршальский жезл уже ничего не решают.

Пока Николай был нужен Британии как император России, его чествовали как британского фельдмаршала. Когда он перестал быть императором России, Британия стала решать не вопрос его чести, а вопрос собственной безопасности.

В этом нет британского заговора.

В этом есть международная политика.

И главный урок её действительно можно выразить четырьмя словами:

У государства нет кузенов.

***********

Часть VIII. Империя упущенных возможностей
До сих пор мы рассматривали прежде всего поражения.

Ходынка.

Русско-японская война.

Порт-Артур.

Цусима.

Революция 1905 года.

Конфликт между самодержавием и возникшим народным представительством.

Но для понимания масштаба николаевского царствования необходимо исследовать не только то, что Россия потеряла, но и то, чем она не сумела воспользоваться.

Это значительно более сложная задача.

Нельзя доказать, что неосуществлённая программа обязательно принесла бы успех.

Нельзя взять сегодняшнюю экономическую теорию и объявить, будто Николай II просто обязан был знать её в 1895 году.

Нельзя превращать контрфактическую историю в фантазию, где государь одним указом создаёт мировую промышленную империю.

Но можно поставить более корректный вопрос:

существовали ли в Российской империи реальные ресурсы, институты, традиции и человеческие компетенции, которые при иной государственной организации могли давать значительно больший экономический результат?

Ответ — да.

Особенно показательны три ресурса.

Первый — символический капитал империи.

Второй — возможность систематически импортировать человеческий капитал всего мира.

Третий — возможность соединить престиж, экспорт, образование, науку и технологическое развитие в самоусиливающийся цикл.

Отдельные элементы этой системы в России уже существовали.

Не существовало самого механизма, соединяющего их в государственную стратегию.

Именно поэтому эту часть следует называть не фантазией о богатой России.

А:

Империя упущенных возможностей
Глава 27. Россия, которая могла продавать собственное величие
В Российской империи существовал экономический ресурс, который практически невозможно увидеть в статистических таблицах производства угля, чугуна или зерна.

Это был престиж самой империи.

Корона.

Двуглавый орёл.

Петербург.

Эрмитаж.

Императорский двор.

Русская художественная культура.

Огромный церемониальный мир Романовых.

Придворные поставщики.

Фаберже.

Императорский фарфор.

Русское серебро.

Эмаль.

Камнерезное искусство.

Оружейное мастерство.

Этот капитал существовал.

Россия уже умела превращать часть его в предметы исключительной красоты.

Но практически не попыталась превратить его в системную мировую экспортную машину.

Вот здесь находится одна из наиболее необычных упущенных возможностей николаевской экономики.

1. Императорский символический капитал
В экономике продаётся не только материал.

Продаётся значение.

Кусок кожи может стоить одну сумму.

Та же кожа, превращённая в изделие знаменитого дома, — в десять раз больше.

Металл имеет одну цену.

Часы, изготовленные из него под престижной маркой, — совершенно другую.

Фарфор как материал стоит сравнительно немного.

Фарфоровая вещь, происхождение которой связано с королевской мануфактурой, историей двора, художественной школой и именем мастера, может восприниматься уже как предмет культуры.

Это и есть символический капитал.

К концу XIX века Российская империя обладала им в огромном объёме.

Романовская монархия существовала почти три столетия.

Петербург являлся одной из наиболее эффектных европейских столиц.

Русское искусство приобретало международную известность.

Императорский двор оставался одним из наиболее пышных в Европе. Большая российская энциклопедия прямо характеризует русский Императорский двор конца XIX века как один из наиболее многочисленных и великолепных европейских дворов.

Это означало потенциальную экономическую возможность.

Не просто:

содержать великолепный двор.

А:

монетизировать престиж этого двора в пользу государства и российской промышленности.

Именно такого системного проекта практически не возникло.

2. Поставщики Императорского двора
При этом Россия уже имела почти готовый прототип необходимой системы.

Существовало звание:

«Поставщик Двора Его Императорского Величества»
Это была не просто красивая надпись.

К концу XIX — началу XX века статус выполнял функцию престижного знака коммерческой репутации и качества.

Для его получения требовался продолжительный опыт добросовестных поставок собственного товара двору, хорошая репутация и отсутствие серьёзных претензий. Получившие право поставщика могли использовать императорскую символику в коммерческом оформлении; сам статус был ценным рекламным активом. Современная история российских знаков качества прямо рассматривает институт поставщиков двора как один из предшественников национальной системы маркировки высококачественной продукции.

Среди поставщиков находились предприятия совершенно разных отраслей.

Кондитерские фирмы.

Производители фарфора.

Музыкальных инструментов.

Ювелирных изделий.

Продуктов питания.

Например, фабрика Эйнема, будущий «Красный Октябрь», получила звание поставщика двора в 1913 году. Музыкальный предприниматель Юлий Циммерман также обладал этим статусом.

То есть перед государством уже существовало самое трудное:

доверительный знак.
Покупатель видел двуглавого орла и понимал:

этот производитель поставляет продукцию Императорскому двору.

Это почти готовая архитектура бренда.

Но использовалась она прежде всего как почётная привилегия отдельных производителей.

А могла быть превращена в одну из крупнейших государственных экспортных программ.

3. Фаберже
Лучшим доказательством коммерческой силы императорского символического капитала является Дом Фаберже.

В 1885 году Александр III заказал Карлу Фаберже первое знаменитое императорское пасхальное яйцо. Традиция продолжилась при Николае II, который обычно заказывал изделия для матери Марии Фёдоровны и супруги Александры Фёдоровны. Всего Домом Фаберже было создано пятьдесят императорских пасхальных яиц. В том же 1885 году Фаберже получил статус поставщика Императорского двора.

4

Но особенно интересно другое.

Фаберже стал не просто придворным ювелиром.

Он построил международно известный коммерческий дом.

Фирма разрослась до сотен мастеров и дизайнеров, открывала отделения в Москве, Одессе, Киеве и Лондоне, обслуживала европейскую аристократию, богатых предпринимателей и иностранные дворы. Сама история Дома Фаберже подчёркивает его выход далеко за пределы российского императорского заказа и активную международную экспансию.

Вот доказательство.

Уже существовала комбинация:

русское происхождение + императорский престиж + исключительное качество + художественная уникальность + международный рынок.

И она работала.

Фаберже фактически создал то, что сегодня назвали бы глобальным люксовым брендом.

Но это осталось прежде всего успехом конкретного предпринимательского дома.

Россия не сделала следующий шаг:

если один Фаберже способен продавать миру русский императорский престиж, почему не создать сто отраслей, работающих по тому же принципу?

4. Императорский фарфор
Ещё более очевидным примером был Императорский фарфоровый завод.

Его история начиналась в 1744 году при Елизавете Петровне. В 1765 году мануфактура получила название Императорского фарфорового завода. Эрмитаж подчёркивает, что европейские монархи рассматривали собственное производство фарфора не только как престиж, но и как доходное производство предметов роскоши.

Особенно интересно, что сам завод показывает другой важнейший принцип — импортировать иностранных мастеров, а затем превращать их знания в российскую школу.

При Александре I для совершенствования производства приглашались профессор технологии Женевского университета Франц Гаттенбергер и мастера Берлинской королевской мануфактуры. В XIX веке на заводе работали французские художники, саксонские мастера и российские специалисты.

То есть Императорский фарфоровый завод был буквально лабораторией того, что Россия могла делать во многих других отраслях:

взять лучшую иностранную компетенцию ; освоить её ; создать русскую традицию ; улучшить ; сделать частью национального престижа.

При Александре III заводу даже ставилась задача быть образцом для частной промышленности. Эрмитаж приводит формулу государя о необходимости поставить предприятие в наилучшие технические и художественные условия, чтобы оно служило примером другим производителям.

Вот почти готовая государственная концепция.

Но снова — слишком узкая.

Необходимо было превратить её из политики одного завода в политику целой экономики.

5. Почему престиж не был превращён в государственную экспортную систему
Следует сразу избежать преувеличения.

Россия экспортировала промышленные и художественные товары.

Российские фирмы участвовали в международных выставках.

Фаберже имел зарубежную клиентуру.

Русский фарфор был известен.

Продукция отдельных российских предприятий обладала международной репутацией.

Следовательно, утверждать:

«Россия вообще не использовала культурный престиж для торговли»

невозможно.

Проблема была в отсутствии системного масштаба.

Не существовало единого проекта:

что именно мир должен узнавать как товар Российской империи?

Россия экспортировала огромные объёмы:

хлеба;
леса;
нефти;
сырья;
полуфабрикатов.
Это было необходимо.

Но сырьевой экспорт имеет фундаментальное ограничение.

Покупатель платит прежде всего за физический материал.

Он гораздо меньше платит за:

происхождение;
дизайн;
историю;
престиж;
интеллектуальную собственность;
торговую марку.
А именно на последних элементах возникает огромная добавленная стоимость.

Россия могла продавать не просто:

серебро.

А:

русское серебряное изделие Императорского стандарта.

Не просто:

фарфор.

А:

петербургский императорский фарфор.

Не просто:

кожу.

А:

российское изделие премиального происхождения.

Не просто:

металл.

А:

русское художественное оружие, часы, приборы или предметы интерьера высшей категории.

То есть:

Россия могла экспортировать не только материал, но и собственную цивилизационную репутацию.

6. «Императорский» как потенциальный мировой супербренд
Здесь мы переходим от факта к контрфактической модели.

Исторически универсального государственного бренда такого масштаба создано не было.

Но основания для него существовали.

Причём слово «Императорский» не следовало превращать в обозначение нескольких сверхредких предметов, доступных только миллионерам.

Значительно эффективнее была бы система, напоминающая статус «Гвардейский».

Гвардия престижна не потому, что в ней служит ровно один человек.

Она престижна потому, что принадлежность означает соответствие более высокому стандарту.

То же можно было сделать с товаром.

Например:
«Императорская мануфактура»

— высшая категория предприятия.

«Поставщик Императорского двора»

— исторически существующий статус конкретного производителя.

«Императорское качество»

— сертификация определённой товарной линии.

«Российский экспортный стандарт»

— более широкая категория качественной продукции.

Главный принцип:

статус обесценивается не от большого количества достойных носителей, а от допуска к нему недостойных.

Тысяча выдающихся предприятий не уничтожает престиж знака.

Его уничтожает одно обстоятельство:

покупатель перестаёт верить, что знак действительно означает качество.

Следовательно, статус должен был:

регулярно подтверждаться;
относиться к конкретным товарным линиям;
зависеть от независимого контроля качества;
отзываться при ухудшении продукции;
не продаваться за связи;
быть защищён от подделки.
Это уже современная логика бренда.

Но историческое зерно существовало в самой системе поставщиков двора.

7. От фарфора до парфюмерии
Что именно могла продавать такая система?

Практически всё, где существует высокая доля дизайна, ремесла, происхождения и репутации.

Например:

фарфор;
фаянс;
керамика;
хрусталь;
художественное стекло;
серебро;
ювелирные изделия;
эмаль;
бронза;
мебель;
ткани;
ковры;
кожа;
обувь;
шкатулки;
часы;
столовые приборы;
письменные принадлежности;
художественные книги;
печатную графику;
парфюмерию;
косметику;
кондитерские изделия;
чайные принадлежности;
музыкальные инструменты;
научные приборы;
фотографии;
монеты;
медали;
марки;
сувениры;
предметы интерьера.
Особенно важна парфюмерия.

Она показывает почти идеальную экономическую модель.

Стоимость физического сырья относительно невелика.

Основная цена возникает благодаря:

рецептуре;
флакону;
дизайну;
марке;
рекламе;
ассоциации с определённым образом жизни.
Почему Франция смогла сделать французское происхождение частью цены духов?

Почему Швейцария сделала то же с часами?

Почему Россия не могла системно сделать это с собственной императорской эстетикой?

Не заменить французскую или швейцарскую индустрию одним указом.

А создать национальные школы, которые через десятилетия начинают ассоциироваться с определённым типом качества.

8. От художественного оружия до массовых товаров высокого качества
Особенно важно не замыкать императорский бренд в мире драгоценностей.

Фаберже красив.

Но экономика сверхдержавы не строится на пасхальных яйцах.

Настоящая возможность заключалась в создании лестницы качества.

На вершине:

уникальные изделия
Фаберже.

Единичные сервизы.

Художественное оружие.

Сверхдорогие часы.

Ювелирные предметы.

Далее:

высококачественная серия
Фарфор.

Серебро.

Хрусталь.

Часы.

Мебель.

Кожгалантерея.

Инструменты.

Оптика.

И ниже:

массовый качественный товар
Посуда.

Столовые приборы.

Текстиль.

Обувь.

Письменные принадлежности.

Шоколад.

Парфюмерия.

Бытовые товары.

То есть императорский бренд мог работать не только как:

«самое дорогое в мире».

Но и как:

«российское изделие гарантированно высокого качества».

Именно так возникает масштаб.

Формула главы
Россия обладала возможностью постепенно перейти от экспорта сырья к экспорту репутации.

Россия должна была продавать не золото, древесину или глину, а русское мастерство, происхождение и престиж.

Но для этого недостаточно иметь красивый герб.

Нужны люди, которые способны производить вещи мирового уровня.

Именно поэтому бренд немедленно приводит нас к следующей проблеме:

откуда брать лучших мастеров мира?
Ответ мог быть чрезвычайно прост.

Оттуда, где они уже существуют.

Глава 28. Человеческий капитал, которого не создали
Россия обладала огромным населением.

Но большое население и большой человеческий капитал — не одно и то же.

Миллион неграмотных работников не равен миллиону инженеров.

Сто тысяч ремесленников среднего уровня не равны ста тысячам мастеров высшего класса.

Десять университетов не равны десяти университетам, соединённым с лучшими лабораториями и промышленностью мира.

Поэтому человеческий капитал создаётся не простым подсчётом людей.

Он возникает из:

образования;
здоровья;
дисциплины;
профессионального опыта;
научной школы;
технологической культуры;
передачи навыков между поколениями.
И существует ещё один важнейший источник его ускоренного накопления:

импорт компетенций.

Россия неоднократно пользовалась им.

Но не превратила его при Николае II в тотальную государственную систему.

1. Иностранные специалисты в истории России
Привлечение иностранцев никогда не было чем-то противоестественным для России.

Напротив.

В разные эпохи русские правители приглашали:

архитекторов;
инженеров;
военных;
врачей;
кораблестроителей;
художников;
учёных;
ремесленников.
Сам Петербург является материальным доказательством международного характера формирования русской имперской культуры.

Иностранный специалист вовсе не означал отказ от национального развития.

Часто происходило обратное.

Сначала приезжал иностранный мастер.

Потом рядом с ним учились русские.

Через поколение возникала собственная школа.

Иностранное знание переставало быть иностранным.

Это и есть нормальный механизм технологической цивилизации.

Не существует иностранных знаний. Существует знание, которое Россия уже освоила, и знание, которое ей ещё предстоит освоить.

2. Петровская модель импорта знаний
Наиболее очевидный российский исторический прецедент — Пётр I.

Его метод был груб, дорог, иногда хаотичен, но стратегический принцип понятен.

Если России не хватает специалиста:

найти его за границей.

Если невозможно привезти специалиста:

отправить русского ученика к нему.

Если не хватает школы:

создать школу.

Если нет научного учреждения:

пригласить людей, способных его запустить.

Президентская библиотека приводит характерный пример Андрея Нартова: Пётр отправил талантливого русского механика в Пруссию, Голландию, Францию и Англию для совершенствования знаний в механике, математике и токарном искусстве.

Та же логика применялась при формировании Академии наук. Для молодого научного учреждения специально искали специалистов за границей; в 1721 году Иоганн-Даниэль Шумахер был направлен в Европу для подбора научных кадров, а предлагаемые Россией условия привлекали в первую очередь немецких учёных.

Смысл этой политики был революционным для своего времени:

не ждать, пока необходимые компетенции естественным образом появятся внутри страны. Сократить время, импортировав их носителей.

К 1894 году Россия была неизмеримо богаче, многочисленнее и образованнее петровской.

Следовательно, она могла применять тот же принцип уже не десятками специалистов.

А системно и тысячами.

3. Германия, Франция, Италия, Голландия, Британия, Швейцария
Какие знания следовало импортировать?

Не существует одной «самой развитой страны», у которой нужно учиться всему.

Разные государства имели разные сравнительные преимущества.

Германия
Россия могла особенно активно искать:

химиков;
физиков;
инженеров;
специалистов по точной механике;
оптике;
электротехнике;
техническому образованию;
промышленной организации.
Великобритания
судостроение;
металлургия;
морская техника;
международная торговля;
страхование;
банковские и торговые практики;
управление крупными компаниями.
Нидерланды
Российская история сама давала петровский прецедент:

кораблестроение;
портовое хозяйство;
гидротехника;
каналы;
торговая логистика;
интенсивное сельское хозяйство.
Франция
химия;
инженерные школы;
архитектура;
парфюмерия;
художественная промышленность;
дизайн;
производство предметов роскоши.
Италия
архитектура;
скульптура;
стекло;
ювелирное мастерство;
мебель;
камнеобработка;
художественные ремёсла.
Швейцария
часовое производство;
точная механика;
приборостроение;
финансовые практики.
Швеция
металлургия;
добыча полезных ископаемых;
специализированное машиностроение.
Соединённые Штаты
массовое производство;
машинные инструменты;
автомобильную индустрию;
электрификацию;
управление крупными производственными системами.
Этот список не является рейтингом народов.

Он является картой компетенций.

Империи требовалось смотреть на мир как на огромный университет.

И каждый год спрашивать:

кто сегодня делает конкретную вещь лучше нас?

А затем:

как сделать так, чтобы через десять лет русская школа делала её не хуже?

4. Китайские рабочие и мастера
Особое значение здесь мог иметь Китай.

Эта тема требует осторожности.

Китайская миграция на русский Дальний Восток уже существовала задолго до Первой мировой войны.

Китайские работники участвовали:

в золотодобыче;
строительстве;
сельском хозяйстве;
каботажных перевозках;
торговле.
Одно из исследований приводит официальную оценку примерно в 90 тысяч китайцев в Приамурье и Приморье к 1910 году, подчёркивая, что реальная численность могла быть выше из-за временной и плохо учитываемой миграции.

Во время Первой мировой войны использование китайского труда распространилось значительно дальше — на железнодорожные работы, добывающие предприятия и промышленные центры европейской части России. Источники фиксируют китайских работников на Мурманской железной дороге, Урале, Донбассе, в Петербурге и других районах.

То есть сам принцип был исторически реален.

Но отсюда нельзя сразу переходить к фантазии:

«Россия могла просто привезти несколько миллионов китайцев и решить проблему рабочей силы».

Миллион человек — это не число в указе.

Это:

транспорт;
жильё;
санитария;
питание;
договоры;
переводчики;
полиция;
медицина;
платежи;
взаимодействие с местным населением;
возможность возвращения домой;
правовой статус.
Без этого массовая миграция превращается из экономического ресурса в источник:

эксплуатации;
эпидемий;
преступности;
межэтнических конфликтов;
политической нестабильности.
Следовательно, рациональная программа должна была начинаться с десятков тысяч, затем при успешной инфраструктуре переходить к сотням тысяч и только при доказанной экономической необходимости обсуждать значительно больший масштаб.

5. Массовое привлечение квалифицированного труда
Ещё важнее отличать три разных типа миграции.

Первый — мировой мастер
Исключительный специалист.

Инженер.

Химик.

Ювелир.

Оптик.

Кораблестроитель.

Часовщик.

Архитектор.

Такому человеку можно платить в несколько раз больше обычного рынка.

Потому что государство покупает не его рабочие часы.

Оно покупает школу.

Второй — квалифицированный специалист
Тысячи:

инженеров;
мастеров;
механиков;
химиков;
технологов;
инструкторов.
Они позволяют быстро запускать предприятия.

Третий — массовый рабочий
Сотни тысяч людей могут быть нужны для:

железных дорог;
портов;
строительства;
добычи;
лесопереработки;
сельского хозяйства;
быстро растущих промышленных районов.
Эти три потока нельзя смешивать.

Мировому мастеру нужны:

лаборатория;
ученики;
высокая зарплата;
свобода профессиональной работы.
Массовому мигранту нужны:

безопасный контракт;
жильё;
медицина;
защита от произвола нанимателя;
ясные правила пребывания.
Именно государственная организация превращает миграцию в человеческий капитал.

Без неё это просто рынок дешёвого труда.

6. Ученичество российских специалистов за рубежом
Импорт людей должен был идти одновременно с экспортом учеников.

Это принципиально.

Если всё время приглашать германского инженера, российская промышленность становится зависимой от германского инженера.

Если отправить к нему двадцать русских специалистов и затем вернуть их домой, возникает российская школа.

Поэтому необходим двусторонний поток:

лучшие иностранцы приезжают в Россию;

лучшие россияне едут к лучшим иностранцам.

Не для туристической поездки.

А с конкретной профессиональной задачей.

Например:

освоить технологию производства точных подшипников;

пять лет проработать в швейцарской часовой мастерской;

изучить германскую химическую лабораторию;

пройти школу британского судостроения;

работать на американском предприятии массового производства;

изучить французскую парфюмерную школу.

По возвращении человек должен получать:

лабораторию;
мастерскую;
преподавательскую позицию;
финансирование;
учеников.
Иначе поездка остаётся личным образованием.

А должна стать импортом отрасли.

7. Почему иностранный мастер должен создавать российскую школу
Это центральный принцип всей программы.

Допустим, Россия приглашает лучшего швейцарского часовщика.

Существуют два варианта контракта.

Первый
Он пять лет производит часы.

Россия получает несколько тысяч хороших часов.

Затем мастер уезжает.

Компетенция уехала вместе с ним.

Второй
Он получает намного больше денег.

Но контракт требует:

создать мастерскую;
подготовить русских помощников;
обучить мастеров;
оставить технологическую документацию;
сформировать преподавательскую программу;
подготовить будущего руководителя школы.
Через пять лет он уезжает.

Но в России остаются:

двадцать мастеров;
двести учеников;
школа;
оборудование;
производственная культура.
В первом случае Россия купила труд.

Во втором — способность.

Отсюда принцип:

Мы платим вам не только за то, чтобы вы производили. Мы платим значительно больше за то, чтобы после вас русские могли производить без вас.

Это совсем другая миграционная политика.

Главным показателем иностранного мастера становится не число изделий, которые он изготовил лично.

А:

сколько первоклассных российских мастеров осталось после пяти лет его работы.

8. Россия как глобальный собиратель компетенций
Для этого требовалось отдельное государственное учреждение.

Назовём его:

Императорское бюро мирового мастерства
Оно должно было бы иметь представителей при русских:

посольствах;
консульствах;
торговых представительствах;
международных выставках.
И ежегодно составлять карту мировых компетенций.

Не шпионскую в узком смысле.

А открытую профессиональную.

Например:

Германия
Кто сегодня лучший специалист по оптическому стеклу?

Швейцария
Какая мастерская создаёт наиболее точные часы?

Британия
Какой инженер лучше всех проектирует турбины?

Италия
Кто является ведущим мастером художественного стекла?

США
Где появилась новая система массового производства?

Китай
Какие школы обладают уникальными технологиями керамики, шелка, резьбы, металлообработки, сельскохозяйственных культур?

Для каждого направления бюро должно было отвечать на семь вопросов:

Какая компетенция нам нужна?
Где она развита лучше всего?
Что выгоднее купить как изделие?
Что купить как технологию?
Кого пригласить в Россию?
Кого из русских отправить учиться?
Через сколько лет Россия должна обходиться без импорта этой компетенции?
Вот так страна перестаёт бояться иностранного превосходства.

Она начинает питаться им.

Формула человеческого капитала
Слабая страна импортирует изделия.

Развивающаяся страна импортирует технологии.

Великая держава импортирует людей, способных создавать технологии.

А сверхдержава создаёт систему, в которой лучшие знания мира непрерывно превращаются в её собственные школы, предприятия и изобретения.

Российская империя обладала историческим опытом такой политики.

Но не превратила её в системный двигатель развития при Николае II.

Именно здесь соединяются две первые главы этой части.

Чтобы производить лучшие товары, нужны лучшие мастера.

Чтобы привлекать лучших мастеров, нужны деньги.

Откуда взять дополнительный поток денег?

Из экспорта продукции с высокой добавленной стоимостью.

И здесь круг замыкается.

Или, точнее, начинает вращаться.

Глава 29. Императорский маховик, которого не существовало
Экономическая стратегия слишком часто изображается как набор отдельных мер.

Построить завод.

Открыть университет.

Снизить налог.

Повысить пошлину.

Пригласить профессора.

Дать кредит.

Но великое государственное развитие возникает не тогда, когда существует множество хороших проектов.

Оно возникает тогда, когда результат одного проекта автоматически финансирует следующий.

Иными словами, государству нужен не набор программ.

Ему нужен маховик.

Система положительной обратной связи.

Для Российской империи один из возможных маховиков мог выглядеть так:

Императорский бренд ; экспорт ; деньги ; образование и человеческий капитал ; наука и мастерство ; новые технологии ; более качественная продукция ; усиление бренда ; новый экспорт.

Каждый оборот делает следующий сильнее.

Так могла работать империя.

Но такой системы не существовало.

1. Бренд
Начальная точка — доверие.

Россия создаёт международно узнаваемую систему качества.

Не просто герб на упаковке.

А обещание:

если изделие имеет этот знак, оно соответствует определённому стандарту.

В основе уже существует институт поставщика Императорского двора.

Его необходимо развить.

Ключевое правило:

императорский знак невозможно купить. Его можно только заслужить — и можно потерять.

Государство не производит товары вместо предпринимателей.

Оно создаёт капитал доверия, которым лучшие предприниматели могут пользоваться.

Это особенно важно для нового экспортёра.

Никто в Париже или Нью-Йорке не знает фамилию русского фабриканта.

Но если рядом стоит знак:

«Императорское качество. Санкт-Петербург»

и этот знак десятилетиями не обманывает покупателя, репутация государства становится частью капитала предприятия.

2. Экспорт
Следующий элемент — продажа.

Но цель не просто увеличить физический объём вывезенных товаров.

Можно удвоить экспорт леса и остаться сырьевой экономикой.

Задача:

увеличивать экспортную добавленную стоимость.

Не древесина.

А:

мебель;
музыкальные инструменты;
художественные изделия;
бумага;
книги;
сложные деревянные конструкции.
Не нефть.

А:

продукты переработки;
химические материалы;
смазки;
специализированная продукция.
Не серебро.

А:

столовые приборы;
часы;
ювелирные изделия;
приборы.
Не шерсть.

А:

ткани;
одежда;
ковры.
Каждая дополнительная стадия переработки оставляет внутри страны:

зарплату;
прибыль;
инженерную компетенцию;
дизайн;
налог;
квалифицированную работу.
И главное:

она создаёт человека, который умеет делать следующий, более сложный товар.

3. Валютная выручка
Экспорт даёт государству и предприятиям валюту.

Для догоняющей экономики это чрезвычайно важно.

Потому что именно за валюту можно покупать:

лучшие станки;
лицензии;
оборудование;
патенты;
научные приборы;
иностранные книги;
услуги специалистов.
Но здесь существует принципиальный выбор.

Страна может потратить валюту на импорт готовой роскоши.

Или использовать её для покупки способности производить более сложные товары завтра.

Именно поэтому экспортный успех должен был частично превращаться в инвестиции в человеческий и технологический капитал.

4. Фонд образования
Здесь появляется новый институт:

Императорский фонд науки и образования
Он мог финансироваться из нескольких источников:

части прибыли государственных предприятий;
части экспортных сборов;
добровольных взносов производителей Императорского стандарта;
благотворительности;
целевых государственных ассигнований;
доходов императорских имуществ.
Смысл фонда заключается не в создании параллельного Министерства просвещения.

Он должен был финансировать верхний уровень ускоренного развития.

То есть:

выдающиеся школы;
лаборатории;
заграничные стажировки;
приглашение иностранных профессоров;
первые научные гранты;
обучение талантливых детей.
Тогда возникает красивый и экономически рациональный механизм:

дорогой российский товар, купленный богатым европейцем, частично оплачивает обучение талантливого русского ребёнка.

Это уже не просто социальная политика.

Это конвертация одного вида капитала в другой.

5. Бесплатные лицеи и университеты
Если страна хочет найти лучших людей, она не может позволить семейному доходу быть главным фильтром доступа к лучшему образованию.

Потому что талант распределён значительно шире богатства.

Можно родиться:

в дворянской семье;
у железнодорожного служащего;
у крестьянина;
в семье ремесленника;
в еврейском местечке;
в грузинском селе;
в татарском городе;
в Сибири;
на Кавказе.
Государству всё равно, где возник математический талант.

Если он способен через двадцать лет создать новую отрасль, потерять его из-за отсутствия платы за образование — экономическое расточительство.

Поэтому верхний образовательный контур должен был предоставлять лучшим:

бесплатное обучение;
общежитие;
питание;
книги;
лаборатории;
стипендию.
Не как благотворительность.

А как инвестицию государства.

6. Стипендии для талантов
Но университет уже слишком поздняя стадия поиска.

Талант необходимо обнаруживать значительно раньше.

Для этого могла существовать лестница:

волость ; уезд ; губерния ; Императорский лицей ; университет ; лаборатория ; конструкторское бюро ; предприятие.

Каждый уровень ищет:

математиков;
механиков;
химиков;
художников;
музыкантов;
ремесленников;
управленцев;
инженеров.
Человек не обязан быть универсальным отличником.

Будущий великий механик может плохо знать латынь.

Будущий дизайнер — математику.

Система должна искать пиковые способности, а не только среднюю успеваемость.

Самые перспективные получают стипендию.

А затем государство снова задаёт мерархический вопрос:

какой результат человек показывает после получения ресурса?

Не происхождение.

Не фамилия.

Не близость ко двору.

Результат.

7. Импорт учёных и мастеров
Теперь фонд способен финансировать глобальную охоту за знаниями.

Допустим, Россия заработала дополнительный миллион на премиальном экспорте.

Часть средств идёт на:

профессора из Германии;
химика из Франции;
инженера из Британии;
часовщика из Швейцарии;
стеклодува из Италии;
гидротехника из Нидерландов;
мастера из Китая.
Но каждый из них работает не изолированно.

Вокруг иностранного специалиста сразу создаётся группа российских учеников.

Получается:

деньги экспортного рынка покупают человеческий капитал мирового уровня.

8. Новые технологии
Следующий шаг происходит почти автоматически.

Лучшие люди, помещённые в хорошую среду, начинают создавать:

новые материалы;
инструменты;
изделия;
способы обработки;
производственные процессы;
художественные стили.
Но и здесь мало открытия.

Как мы уже видели в предыдущей части, необходим путь:

идея ; прототип ; испытание ; производство.

Следовательно, фонд образования должен быть соединён с:

промышленностью;
государственным заказом;
банками;
армией;
флотом;
экспортной системой.
Учёный не должен заканчивать работу публикацией.

Если открытие применимо, рядом должен появиться инженер.

За инженером — завод.

За заводом — рынок.

9. Более качественный экспорт
И здесь система возвращается к началу.

Новый мастер создаёт лучшую эмаль.

Лучший химик — новые красители.

Инженер — более точный станок.

Художник — новый дизайн.

Предприниматель — эффективнее организованную фабрику.

В результате российский товар становится:

красивее;
надёжнее;
технологичнее;
дешевле в производстве;
дороже в продаже.
Следовательно, экспортная прибыль возрастает.

И часть нового дохода снова идёт:

в образование;
науку;
привлечение специалистов;
технологическую модернизацию.
Маховик совершает второй оборот.

Затем третий.

Затем десятый.

10. Самоусиливающийся цикл развития
Теперь всю модель можно записать одной цепью:

Императорский бренд
;

Экспорт
;

Деньги
;

Императорский фонд науки и образования
;

Талантливые дети + мировые мастера
;

Наука + ремесло + инженерия
;

Новые технологии
;

Более качественное производство
;

Более сильный экспорт
;

Усиление Императорского бренда
;

Новый оборот цикла
Это и есть:

Императорский маховик развития
Важно понимать: само название условно.

Смысл не в рекламе Николая II.

Если бы Россия стала республикой, аналогичная система могла называться национальной.

Смысл в другом:

символический капитал превращается в финансовый капитал;

финансовый — в человеческий;

человеческий — в технологический;

технологический — снова в финансовый и символический.

Именно так экономика начинает усиливать саму себя.

Почему такого маховика не возникло
Ни один элемент модели не был абсолютно фантастическим.

Бренд?
Существовали поставщики Императорского двора.

Продукция мирового класса?
Существовали Фаберже и выдающиеся фарфоровые производства.

Иностранные специалисты?
Россия приглашала их столетиями. Сам Императорский фарфоровый завод систематически использовал зарубежных мастеров для совершенствования производства.

Обучение россиян за границей?
Давняя практика.

Государственные научные учреждения?
Существовали.

Университеты?
Существовали и развивались.

Международные рынки?
Фаберже уже имел подразделения и клиентуру за пределами России.

То есть проблема снова заключалась не в отсутствии отдельных деталей.

Не хватало архитектора, который соединит детали в машину.

И вот здесь мы возвращаемся к Николаю II.

Император не обязан был лично придумывать парфюм.

Не обязан был знать устройство часового механизма.

Не обязан был руководить экспортом фарфора.

Но верховный правитель огромной модернизирующейся державы должен был ставить стратегические вопросы:

Какие активы России недооценены?

Какие товары позволяют получать максимальную добавленную стоимость?

Как превратить престиж династии в источник государственного развития?

Как использовать мировой рынок не только для продажи сырья, но и для финансирования русской науки?

Как привлечь в империю лучших специалистов мира?

Как сделать так, чтобы иностранный мастер оставлял после себя русскую школу?

Как обнаружить талантливого ребёнка в любой точке страны?

Как соединить экспорт, образование, науку и промышленность в один цикл?

И особенно:

какой государственный институт будет задавать эти вопросы постоянно, независимо от личного интереса императора?

Именно последнего не хватало больше всего.

Историческое обвинение и контрфактическая граница
Здесь необходимо провести методологическую границу.

Мы не утверждаем, что Николай II мог в 1894 году подписать указ об Императорском маховике и к 1910 году автоматически превратить Россию в богатейшую страну мира.

Так не происходит.

Могли возникнуть:

коррупция;
неудачные предприятия;
плохие экспортные проекты;
сопротивление производителей;
бюрократическое присвоение знаков качества;
международные кризисы;
технологические неудачи.
Некоторые иностранные специалисты оказались бы посредственными.

Некоторые инвестиции — потерянными.

Некоторые товары — никому не нужными.

Мера эффективности программы заключалась бы не в отсутствии неудач.

А в том, насколько быстро система уничтожает неудачные проекты и масштабирует удачные.

Поэтому аргумент этой части значительно скромнее.

Россия уже обладала:

исторической престижностью;
придворной системой сертификации;
художественными производствами мирового уровня;
опытом приглашения иностранных специалистов;
опытом отправки собственных кадров за границу;
огромным внутренним рынком;
растущей промышленностью;
выдающимися учёными и инженерами.
Из этих элементов было возможно строить значительно более мощную систему развития, чем существовала в действительности.

Николаевское государство этого не сделало.

Империя, которая продавала сырьё, когда могла продавать мастерство
Это и является главным экономическим выводом Части VIII.

Россия обладала лесом.

Но более развитая стратегия стремилась бы продавать мебель.

Россия обладала металлом.

Но стремилась бы продавать машины.

Россия обладала нефтью.

Но стремилась бы продавать сложные продукты переработки.

Россия обладала золотом и драгоценными камнями.

Фаберже доказал, что можно продавать не камень, а произведение русской школы, стоимость которого определяется уже не весом материала.

Россия обладала Императорским двором.

Но почти не использовала саму монархию как организованный экспортный институт.

Ирония здесь особенно велика.

Николай II чрезвычайно серьёзно относился к:

престижу династии;
церемониалу;
форме;
мундиру;
придворной иерархии;
императорскому статусу.
То есть он обладал символическим капиталом и высоко его ценил.

Но символический капитал можно не только охранять.

Его можно инвестировать.

Корона могла быть не только символом власти. Она могла быть торговой маркой качества огромной страны.

Если бы часть выручки от этой торговой марки систематически финансировала:

образование;
науку;
мастеров;
инженеров;
лаборатории;
получился бы своеобразный парадокс:

роскошь элит внешнего мира финансировала бы технологическое развитие России.

Европейский аристократ покупает дорогое русское изделие.

Прибыль поступает в российскую экономику.

Часть её финансирует талантливого ученика.

Ученик становится инженером.

Инженер создаёт новую технологию.

Технология позволяет сделать следующий русский товар лучше.

Он продаётся дороже.

И цикл начинается снова.

Формула:
Престиж создаёт экспорт.
Экспорт финансирует талант.
Талант создаёт качество и технологии.
Качество усиливает престиж.

Это уже не производство одной красивой вещи.

Это самоусиливающееся государство.

Именно такой взгляд на экономику будет подробно развит во втором томе.

Пока же нам достаточно зафиксировать исторический контраст.

Николай II получил империю, располагавшую огромным количеством ресурсов, которые можно было превращать друг в друга:

престиж — в деньги;

деньги — в знания;

знания — в технологию;

технологию — в производство;

производство — в новый престиж и новые деньги.

Но в николаевской России эти элементы существовали преимущественно отдельно.

Фаберже был Фаберже.

Императорский фарфор — фарфором.

Университет — университетом.

Иностранный профессор — иностранным профессором.

Экспорт — экспортом.

Министерство финансов — Министерством финансов.

Двор — двором.

Не возникло единого механизма, превращающего всё это в национальный маховик.

И поэтому главная формула всей части снова оказывается знакомой:

Российской империи не всегда не хватало ресурсов. Ей слишком часто не хватало системы, способной заставить один ресурс создавать следующий.

Но время для таких систем стремительно сокращалось.

К концу первого десятилетия XX века Европа входила в эпоху ускоренного перевооружения.

Германия усиливала армию и флот.

Австро-Венгрия всё глубже погружалась в балканский кризис.

Сербия становилась центральным элементом столкновения интересов.

Османская империя слабела.

Британия и Россия временно урегулировали старые азиатские противоречия.

Военные планы великих держав становились всё жёстче.

Железнодорожные расписания начинали определять дипломатические решения.

И Россия, едва пережившая поражение от Японии и революцию, приближалась к значительно более опасному экзамену.

На этот раз противником должна была стать не региональная держава Восточной Азии.

А самая мощная индустриальная военная система континентальной Европы.

Германия.

И прежде чем разбирать 1914 год, необходимо понять, в каком состоянии Россия подошла к нему — что успела исправить после 1905 года, что действительно стало сильнее и какие фундаментальные слабости сохранились.

Следующая часть:

Часть IX. Перед мировой войной
*********

Часть IX. Перед мировой войной
После поражения от Японии и революции 1905 года Российская империя не прекратила развиваться.

Напротив.

Период между 1906 и 1914 годами был временем серьёзного экономического восстановления, промышленного ускорения, аграрных преобразований, роста населения, военной реформы и постепенного возвращения России в число держав, положение которых всё сильнее беспокоило потенциальных противников.

Именно поэтому изображать Россию 1914 года безнадёжно отсталой, экономически мёртвой и неизбежно обречённой на революцию — значит слишком сильно упрощать историю.

Но столь же ошибочна противоположная картина:

ещё несколько мирных лет — и Российская империя автоматически становилась величайшей державой мира.

Россия действительно росла.

Однако скорость количественного роста и качество государственных институтов — разные вещи.

Можно увеличить производство стали, не создав достаточного станкостроения.

Можно построить тысячи километров железных дорог, сохраняя недостаточную плотность и пропускную способность сети.

Можно иметь огромный золотой запас, оставаясь зависимым от иностранных рынков капитала и технологического импорта.

Можно ежегодно прибавлять миллионы жителей, одновременно сохраняя низкую производительность значительной части сельского хозяйства.

Можно увеличить армию, не завершив систему её снабжения для многолетней индустриальной войны.

Главный вопрос поэтому заключается не в том, развивалась ли Россия.

Развивалась.

Главный вопрос другой:

успевала ли государственная система становиться эффективнее с той же скоростью, с какой росли экономика, население и внешнеполитические обязательства империи?

Ответ на этот вопрос значительно менее оптимистичен.



Глава 30. Россия 1906–1914 годов
Русско-японская война и революция 1905 года нанесли России тяжёлый удар.

Но они не уничтожили её экономический потенциал.

После нескольких сложных лет страна вновь вошла в полосу быстрого роста. Особенно заметным ускорение стало после 1908–1909 годов.

Поэтому Россия перед Первой мировой войной представляет собой одно из самых противоречивых государств европейской истории.

Она была недостаточно развитой по сравнению с ведущими индустриальными странами на душу населения — и одновременно являлась одной из крупнейших экономик мира по совокупному объёму.

Она оставалась преимущественно сельской — и одновременно строила гигантские заводы.

Она зависела от иностранной техники — и одновременно обладала собственными инженерными школами мирового уровня.

Она была отсталой по одним параметрам и чрезвычайно современной по другим.

Именно эта двойственность определяет правильную оценку России 1914 года.

1. Экономический рост
Существует соблазн использовать экономическую статистику исключительно для политической полемики.

Защитник Николая II выбирает цифры быстрого роста и заключает:

страна процветала, следовательно, царствование было успешным.

Критик выбирает показатели бедности и технологического отставания:

страна была безнадёжно отсталой, следовательно, никакого успеха не существовало.

Обе стороны совершают одну ошибку.

Рост и отставание могут существовать одновременно.

Исследования Пола Грегори оценивают среднегодовой рост чистого национального продукта России в длительный период 1885–1913 годов примерно в 3,25 процента, а на душу населения — примерно в 1,7 процента. По международным меркам того времени это были достаточно высокие показатели: Россия относилась к группе быстро растущих экономик, хотя показатели на одного жителя или работника уже не выглядели столь исключительными.

После кризисов начала века особенно быстрым оказался последний предвоенный подъём. По оценке Питера Гатрелла и других исследователей, Россия переживала перед 1914 годом впечатляющее экономическое ускорение, поддерживаемое внутренним спросом, перевооружением, отечественными и иностранными инвестициями. Исследование российской промышленной политики даёт для крупной промышленности в 1908–1913 годах более 7 процентов среднегодового реального роста в ценах 1913 года.

Это очень быстрый темп.

Но он показывает именно скорость движения, а не точку, в которой страна находилась.

Бегущий человек может сокращать расстояние до лидера и всё ещё находиться далеко позади него.

Именно так следует смотреть на Россию.

2. Промышленность
Промышленный подъём был реальностью.

Рост происходил в:

металлургии;

машиностроении;

добыче угля;

электроэнергетике;

производстве сельскохозяйственной техники;

военной промышленности;

банковском секторе.

По обобщённым данным Большой российской энциклопедии, объём промышленного производства в 1908–1913 годах увеличился примерно на 54 процента, а к 1913 году Российская империя входила в число пяти крупнейших индустриальных держав мира по абсолютному объёму производства. Её доля в мировом промышленном производстве оценивалась примерно в 5,3 процента.

Такие показатели невозможно совместить с представлением о России как о государстве, в котором почти не существовало современной промышленности.

Существовала.

Причём российская индустрия имела одну характерную особенность — чрезвычайно высокую концентрацию производства.

На крупнейших предприятиях работали десятки тысяч людей.

Возникали гигантские заводские комплексы Петербурга, Москвы, Донбасса, Польши, Прибалтики и других промышленных районов.

Синдикаты контролировали значительные доли производства и сбыта в металлургии, угольной промышленности, вагоностроении. К 1913 году более половины фабрично-заводских рабочих были сосредоточены на примерно пяти процентах крупнейших предприятий.

Это уже была индустриальная экономика.

Но не полностью технологически самостоятельная.

Критическая слабость находилась именно в верхних этажах промышленной пирамиды.

Россия могла производить огромное количество сравнительно простых изделий и быстро увеличивать тяжёлую промышленность, но ряд отраслей, определяющих способность промышленности воспроизводить саму себя, оставался недостаточно развит.

Станкостроение.

Точное приборостроение.

Некоторые направления химической промышленности.

Оптика.

Двигатели.

Научно-технический обзор российской экономики перед мировой войной прямо отмечает, что такие ключевые отрасли, как производство станков, химического оборудования и оптики, находились ещё в сравнительно ранней стадии развития.

Вот почему сравнивать только выплавку стали недостаточно.

Для индустриальной сверхдержавы важен следующий вопрос:

может ли её промышленность производить оборудование, на котором производится следующая промышленность?

И здесь Россия ещё не достигла уровня Германии, Великобритании или Соединённых Штатов.

3. Сельское хозяйство
В сельском хозяйстве двойственность была ещё заметнее.

Россия являлась одним из крупнейших производителей зерна в мире и одним из важнейших участников мирового зернового рынка. Исследования торговли пшеницей показывают, что в позднеимперский период Россия была крупнейшим мировым экспортёром пшеницы на протяжении значительной части рассматриваемого периода и была достаточно глубоко интегрирована в мировой рынок.

В 1913 году был собран исключительно высокий урожай.

Но здесь необходима осторожность.

1913 год нельзя превращать в «нормальный средний год» и на основании одного рекордного урожая доказывать решённость аграрной проблемы.

Исследования Уиткрофта и Дэвиса подчёркивают, что хорошие погодные условия существенно способствовали высоким урожаям 1909–1913 годов и особенно 1913-го. Поэтому напрямую приписывать весь рост исключительно столыпинской реформе методологически неверно.

Кроме того, огромный общий объём сельскохозяйственного производства обеспечивался не только эффективностью.

Россия имела колоссальную сельскую территорию и миллионы крестьянских хозяйств.

Во многих регионах производительность труда и земли оставалась низкой.

Современные сравнительные исследования показывают огромный региональный разрыв: некоторые районы Новороссии, Кавказа и Польши демонстрировали заметно более высокую производительность, тогда как в традиционных земледельческих губерниях Центрального Черноземья и Поволжья положение было значительно хуже.

Следовательно, Россия могла быть одновременно:

зерновым гигантом по абсолютному объёму

и

аграрно отсталой по производительности значительной части крестьянского труда.

Никакого противоречия здесь нет.

Особенно опасным было быстрое увеличение сельского населения.

Если урожай растёт на два процента, а количество людей, которых необходимо кормить, почти столь же быстро увеличивается, огромный рост общего производства создаёт значительно меньший прирост благосостояния на человека.

Именно поэтому России требовалась не просто большая пашня.

Ей требовалась аграрная технологическая революция.

4. Финансы
Финансовое положение перед войной выглядело заметно лучше, чем после катастрофы 1905 года.

К началу 1914 года рубль сохранял золотое обеспечение, а российское государство обладало достаточно высокой кредитоспособностью. Историки военных финансов отмечают, что большинство наблюдателей накануне войны оценивали финансовое положение России как устойчивое. После кризиса 1905 года утечка золота была преодолена, а экономический подъём вновь усилился после 1910 года.

Государственные доходы росли.

По данным БРЭ, бюджет Российской империи увеличился примерно с 1,2 миллиарда рублей в 1894 году до 3,5 миллиарда к 1914-му, а золотой запас Государственного банка — примерно с 0,65 до 1,6 миллиарда рублей.

Это огромный ресурс.

Он позволял:

финансировать железные дороги;

армию;

флот;

образование;

инфраструктуру;

государственные программы.

Но здесь опять возникает вторая сторона.

Российский финансовый рынок оставался значительно менее глубоким, чем рынки ведущих западных держав.

В 1912–1914 годах стоимость российских ценных бумаг составляла лишь небольшую долю национального имущества по сравнению с Великобританией, Францией, Германией или США. Иностранный капитал играл очень существенную роль: без зарубежных вложений совокупная стоимость российских рыночных ценных бумаг была бы, по оценке исследования военных финансов, примерно вдвое меньше.

Это не означает, что иностранные инвестиции были злом.

Напротив.

Они ускоряли развитие.

Проблема возникает только тогда, когда ускорение не сопровождается постепенным созданием собственной финансовой и технологической базы.

Именно поэтому Россия должна была пользоваться французским, британским, германским, бельгийским капиталом — но одновременно стремиться к состоянию, когда иностранные деньги ускоряют российскую автономию, а не закрепляют зависимость.

5. Железные дороги
После Русско-японской войны значение железных дорог уже невозможно было недооценивать.

Маньчжурия дала урок слишком дорогой ценой.

И Россия действительно продолжила строительство.

К 1913 году общая протяжённость железнодорожной сети достигала примерно 71 тысячи километров. За годы царствования Николая железнодорожная сеть выросла примерно вдвое.

Это колоссальное достижение.

Но Россия была колоссальной страной.

Семьдесят одна тысяча километров в Бельгии означала бы одно.

В Российской империи — совершенно другое.

На единицу территории плотность сети оставалась невысокой.

Пропускная способность также отставала от потребностей быстро растущей экономики и потенциальной мировой войны.

Особенно показательным является факт, что ещё до войны железные дороги уже испытывали затруднения с вывозом промышленной продукции. Исследование российской железнодорожной системы указывает, что только в горной промышленности во второй половине 1913 года значительный объём грузов — примерно 6,8 процента от заявленного — не был перевезён; в первой половине 1914 года показатель вырос до 7,7 процента.

Это тревожный показатель.

Если транспортная сеть начинает отставать от экономики в мирное время, что произойдёт, когда одновременно потребуется перевозить:

миллионы солдат;

миллионы тонн боеприпасов;

уголь;

продовольствие;

лошадей;

раненых;

беженцев?

Железная дорога была одновременно великим достижением и потенциальным пределом российской мобилизации.

После Японии Россия поняла проблему.

Но поняла её недостаточно рано, чтобы к 1914 году полностью решить.

6. Население
Демография была одним из главных долгосрочных источников российской мощи.

Точное количество жителей империи к 1914 году определить сложнее, чем иногда предполагают.

Официальный Центральный статистический комитет МВД давал на начало 1914 года около 178,4 миллиона человек с Финляндией, однако позднейшие исследователи указывали, что текущий учёт мог завышать численность из-за несовершенной регистрации миграции. Скорректированные оценки обычно находятся примерно в диапазоне 166–170 миллионов.

Но для нашего вывода разница между 168 и 178 миллионами вторична.

Россия всё равно была демографическим гигантом.

Она обладала огромным будущим:

миллионами будущих работников;

солдат;

инженеров;

потребителей;

предпринимателей.

Именно этот рост начинал беспокоить Германию.

Если Российская империя одновременно увеличивает население, промышленность, железнодорожную сеть и армию, через десять или двадцать лет баланс сил в Европе может стать для Берлина значительно менее выгодным.

Но население — не готовая сила.

Человек становится национальным ресурсом после:

образования;

медицинского обеспечения;

профессиональной подготовки;

включения в производительную экономику.

Иначе демографический рост способен создавать не только мощь, но и давление:

на землю;

города;

рабочие места;

школы;

инфраструктуру.

Поэтому Россия имела огромный демографический капитал.

Но ещё не научилась использовать его с максимальной эффективностью.

7. Военная реформа после Японии
Поражение 1904–1905 годов не прошло для армии совершенно бесследно.

Россия действительно проводила реформы.

Перестраивалась работа Генерального штаба.

Вводились инспекционные структуры.

Совершенствовалась аттестация командного состава.

Регулярнее привлекались резервные части к сборам и манёврам.

Части передислоцировались.

Ускорялось строительство стратегических железных дорог к западным границам.

Совершенствовались мобилизационные планы.

Особенно показательно появление в 1912–1913 годах специального Положения о подготовительном к войне периоде.

Это уже было движение к тому самому стратегическому управлению, отсутствия которого мы неоднократно касались.

Военное, морское и внешнеполитическое ведомства должны были совместно определить наступление периода непосредственной военной угрозы, после чего вопрос рассматривался правительством и утверждался императором. Николай утвердил положение в марте 1913 года.

То есть Россия училась.

После японской войны государство постепенно создавало более современные механизмы подготовки.

Но и здесь время работало против него.

Осенью 1913 года Николай одобрил Большую программу усиления армии.

Она предусматривала значительное увеличение численности, артиллерии и других элементов вооружённых сил. По её завершении мирная численность русской армии должна была приблизиться к 1,9 миллиона человек, а количество скорострельных полевых орудий существенно возрасти. Именно перспективы этой программы вызывали серьёзное беспокойство германского военного руководства.

Но окончательное законодательное утверждение программы произошло лишь 24 июня (7 июля) 1914 года.

До большой европейской войны оставались недели.

Программа была рассчитана примерно на четыре года.

То есть Россия начала строить армию 1917 года.

А воевать пришлось армией 1914-го.

Это фундаментальное различие.

8. Реальные достижения и сохранявшиеся слабости
Россия к 1914 году была несомненно сильнее России 1905 года.

Она имела более крупную промышленность, лучшее финансовое положение, развитую железнодорожную сеть, реформированную армию, более современную политическую систему и быстро растущее население.

Но сохранялся разрыв между:

масштабом и эффективностью;

количеством и качеством;

ростом и готовностью.

Промышленность росла — но критические технологии всё ещё зависели от импорта.

Армия увеличивалась — но тяжёлая артиллерия и способность к продолжительной войне оставались недостаточными.

Железные дороги строились — но пропускная способность не соответствовала масштабу государства и будущей мобилизации.

Сельское хозяйство производило огромные массы зерна — но производительность значительной части крестьянского труда оставалась низкой.

Финансы были устойчивы — но экономика была глубоко связана с иностранным капиталом.

Население быстро росло — но системы образования и профессиональной подготовки ещё не успевали превращать весь демографический прирост в человеческий капитал.

Получалось государство огромной потенциальной силы.

Но ещё не максимальной реализованной силы.

9. Почему тезис о безнадёжно отсталой России неверен
Это принципиально важно для оценки Николая II.

Если бы Россия была обречена экономически, ответственность государя за последующую катастрофу уменьшалась бы.

Можно было бы сказать:

что бы он ни делал, страна исторически не имела шансов.

Но данные говорят обратное.

Россия росла.

Её промышленность быстро расширялась.

Финансы укреплялись.

Железные дороги строились.

Население увеличивалось.

Армия реформировалась.

Некоторые германские стратеги именно поэтому считали будущее опаснее настоящего: завершение русской военной программы и стратегических железных дорог могло значительно изменить европейское соотношение сил в последующие годы.

Это означает:

Российская империя была не умирающим государством, а недостроенной великой державой чрезвычайно высокого потенциала.

Именно поэтому катастрофа 1917 года столь значительна.

Россия погибла политически не после десятилетий непрерывного экономического разложения.

Она рухнула после периода, в котором многие фундаментальные показатели улучшались.

Следовательно, одними экономическими причинами объяснить конец монархии невозможно.

Главная формула главы
Россия 1914 года была не безнадёжно отсталой и не готовой сверхдержавой. Она была быстро усиливающейся державой, которая ещё не завершила превращение количества в качество.

И в такой момент особенно опасно начинать величайшую войну в истории страны.

Но прежде чем перейти к ней, необходимо рассмотреть человека, наиболее последовательно пытавшегося использовать мирное время для перестройки Российской империи.

Глава 31. Столыпин
Пётр Аркадьевич Столыпин является почти такой же мифологизированной фигурой, как Николай II.

В одной версии он — великий государственный реформатор, которому не хватило нескольких лет, чтобы навсегда спасти Россию.

В другой — реакционер, виселицы которого лишь временно подавили революцию.

Обе картины неполны.

Столыпин действительно применял чрезвычайно жёсткие методы.

Он поддержал военно-полевые суды.

Сыграл центральную роль в Третьеиюньской политической перестройке.

Он не был либеральным демократом.

Но одновременно он являлся одним из немногих крупных государственных деятелей николаевского времени, у которых существовала достаточно цельная логика:

репрессия должна остановить разрушение государства сегодня, а реформа — уменьшить причины революции завтра.

Можно спорить о методах.

Можно спорить о результатах.

Но существование программы отрицать трудно.

1. Человек и программа
В апреле 1906 года Николай назначил Столыпина министром внутренних дел.

После роспуска Первой думы в июле того же года он стал председателем Совета министров, сохранив Министерство внутренних дел. До этого Столыпин успел приобрести значительный административный опыт, в частности как саратовский губернатор в условиях революционных волнений.

Особенность Столыпина состояла в том, что он не видел достаточного решения ни в одной из двух крайностей.

Не:

просто всё подавить.

И не:

немедленно отдать всю власть оппозиции.

Его модель была консервативной модернизацией.

Сохранить:

монархию;

государственность;

частную собственность;

сильную исполнительную власть.

Но одновременно изменить:

аграрные отношения;

положение крестьян;

местное управление;

образование;

рабочее законодательство;

судебную систему.

Большая российская энциклопедия подчёркивает широту столыпинской программы: помимо аграрной реформы предполагались развитие начального образования, преобразование местного управления, страхование рабочих, изменения судебной системы, частичное снятие правовых ограничений и другие меры. Значительная часть программы так и не была завершена.

Таким образом, Столыпина правильнее понимать не как аграрного министра при царе.

Он пытался провести перестройку общественного фундамента монархии.

2. Аграрная реформа
Главным элементом стала деревня.

После революции 1905 года земельный вопрос нельзя было считать второстепенным.

Большинство населения России составляли крестьяне.

Если крестьянство остаётся в состоянии хронического недовольства, никакие городские политические реформы не создадут устойчивого государства.

Указ 9 (22) ноября 1906 года предоставил крестьянину право выхода из общины и закрепления надела в личную собственность.

В дальнейшем землеустроительные законы позволяли объединять разбросанные полосы земли в более цельные хозяйства — отруба, а при переносе усадьбы на собственный участок создавать хутора. Закон 1911 года ещё больше упростил соответствующие процедуры.

Политическая логика была очевидна.

Столыпин хотел создать слой крестьянина-собственника.

Человека, который:

вкладывает деньги в хозяйство;

заинтересован в устойчивости собственности;

производит на рынок;

постепенно повышает производительность;

меньше заинтересован в революционном переделе земли.

То есть аграрная реформа имела одновременно:

экономический

и

политический смысл.

Но здесь необходимо уничтожить ещё один миф.

Реформа не превратила большинство русских крестьян в самостоятельных фермеров за несколько лет.

К 1916 году желание выйти из общины выразили более 2,5 миллиона домохозяев — около 22 процентов соответствующей группы, а примерно 1,36 миллиона успели фактически закрепить за собой выделенные земли общей площадью около 13,8 миллиона десятин.

Это много.

Но это не вся Россия.

Община не исчезла.

Во многих регионах крестьяне не хотели из неё выходить.

Для бедного хозяйства община могла выполнять страховую функцию.

Не везде существовали условия для хуторского земледелия.

Наконец, собственность сама по себе не создаёт:

трактор;

удобрение;

дорогу;

кредит;

агронома.

Современные эконометрические исследования действительно находят положительный общий эффект реформы на сельскохозяйственную производительность, особенно от консолидации раздробленных земель, но результаты были сложными и неоднородными.

Следовательно, реформа была реальной.

Но не завершённой.

3. Переселение
Вторая часть аграрной стратегии состояла в использовании огромной территории России.

Если в центральной губернии мало земли, а в Сибири существуют огромные слабозаселённые пространства, логика очевидна:

перемещать население туда, где земли больше.

Государство активно стимулировало переселение за Урал.

Период после начала реформы действительно дал резкий рост миграции: экономические исследования показывают, что число переселяющихся хозяйств после 1906 года быстро выросло в несколько раз по сравнению с дореформенным уровнем.

По обобщённым данным БРЭ, в 1907–1914 годах в восточные районы империи переселилось около 3,5 миллиона человек. Более полумиллиона не смогли закрепиться на новом месте и вернулись, хотя методика подсчёта обратной миграции в разных исследованиях различается.

В Сибири и на Дальнем Востоке в ходе реформы возникло более десяти тысяч новых сёл и деревень.

Это уже государственное преобразование огромного масштаба.

Но снова возникают инфраструктурные ограничения.

Переселенцу нужны:

земля;

дорога;

вода;

врач;

агроном;

кредит;

сельскохозяйственный инвентарь;

рынок сбыта.

Нельзя просто посадить человека в вагон и считать экономическую проблему решённой.

Поэтому переселение одновременно показало и силу Российской империи, и её главную проблему:

территории было больше, чем инфраструктуры, способной быстро превратить территорию в производительный капитал.

4. Политическая стабилизация
Столыпину часто приписывают «подавление революции».

Это только часть картины.

Революционная волна действительно спадала при сочетании:

силовых мер;

усталости общества;

восстановления экономики;

разгрома революционных организаций;

сохранения лояльности армии;

политических уступок 1905 года.

Одновременно после Третьеиюньского изменения избирательной системы возникла Третья Государственная дума, значительно более удобная для правительства.

Но важнее другое.

В отличие от первых двух созывов она смогла проработать полный срок.

Столыпин постепенно выстраивал рабочие отношения с октябристами и частью правого центра. БРЭ отмечает устойчивое сотрудничество его кабинета с Третьей думой, хотя к концу премьерства оно также начало испытывать кризис.

Это важное обстоятельство.

Столыпин не был парламентаристом в западном смысле.

Но он понимал то, чего Николай понимал значительно хуже:

после 1905 года Государственную думу уже недостаточно терпеть. С ней необходимо научиться управлять государством.

Это принципиально новый стиль.

Сильная исполнительная власть плюс работающее представительство.

Не полноценная парламентская монархия.

Но уже путь к институционализации политического компромисса.

5. Столыпин и Николай II
Здесь особенно опасна мифология.

В одной версии Николай якобы ненавидел Столыпина с первого дня и постоянно саботировал его реформы.

Это неверно.

Без поддержки Николая Столыпин вообще не мог бы стать министром внутренних дел и председателем правительства.

Не мог бы провести указ 9 ноября.

Не мог бы осуществить Третьеиюньское изменение политической системы.

Не смог бы удерживаться у власти пять лет.

БРЭ прямо характеризует столыпинские преобразования как реформы, осуществлявшиеся Николаем II при активном участии правительства Столыпина.

Следовательно, часть заслуги за реформы принадлежит и императору.

Это необходимо признать.

Но отношения постепенно становились сложнее.

Столыпин был не просто исполнитель.

Он обладал собственной программой.

Собственным политическим весом.

Умел давить.

Угрожал отставкой.

Это неизбежно создавало напряжение в системе, где премьер-министр в конечном счёте оставался не самостоятельным главой политической власти, а слугой государя.

В 1909 году после конфликта вокруг штатов Морского генерального штаба Столыпин впервые подал Николаю прошение об отставке. Император его не принял.

Ещё более тяжёлым стал кризис 1911 года вокруг западных земств.

Столыпин фактически поставил вопрос о своей отставке и добился временного перерыва в работе законодательных палат, чтобы провести отклонённую Государственным советом меру чрезвычайным указом.

Так премьер одновременно победил в конкретном конфликте — и серьёзно повредил собственным отношениям с парламентской системой.

Это характерная трагедия Столыпина.

Он пытался строить правовое модернизирующееся государство.

Но сам временами прибегал к методам, подрывающим возникающие конституционные правила.

6. Ограниченность поддержки сверху
Поэтому формулировка «Николай не поддерживал Столыпина» слишком груба.

Поддерживал.

Но эта поддержка оставалась личной и условной, а не институционально защищённой.

Вот это принципиально.

В устойчивой системе реформатор получает:

политический мандат;

команду;

определённый срок;

ясные полномочия;

ответственность за результат.

Столыпин же должен был постоянно существовать между несколькими силами.

С одной стороны — Николай.

С другой — Государственная дума.

С третьей — Государственный совет.

С четвёртой — правые монархические круги, которым часть его реформ казалась слишком либеральной.

С пятой — либеральная оппозиция, для которой его силовые методы и Третьеиюньская система были неприемлемы.

В результате человек, пытающийся перестроить огромную страну, был вынужден тратить колоссальный политический ресурс на сохранение собственного положения.

И здесь вновь проявляется дефект николаевского управления.

Сильный министр существовал не благодаря тому, что система была специально рассчитана на сильных министров.

Он существовал пока сохранял сложный баланс личного доверия, думской поддержки и придворной терпимости.

Это слишком хрупкая конструкция для реформ, рассчитанных на десятилетия.

7. Убийство Столыпина
1 (14) сентября 1911 года Николай II находился в Киеве на торжествах, связанных с открытием памятника Александру II.

Вечером в Киевском городском театре шла «Сказка о царе Салтане».

На спектакле присутствовали император, члены его семьи, высшие сановники и Столыпин.

Во время антракта Дмитрий Богров дважды выстрелил в председателя Совета министров.

Через четыре дня, 5 (18) сентября, Столыпин умер.

История убийства действительно содержит странности.

Богров был связан с анархо-коммунистической средой и одновременно являлся бывшим секретным сотрудником Киевского охранного отделения. Он сумел попасть на чрезвычайно охраняемое мероприятие, где находился сам государь. После убийства проводилось специальное расследование действий должностных лиц, отвечавших за безопасность императорского визита. Материалы этого дела сохранились в государственных архивах.

Это даёт основания задавать вопросы о профессионализме охраны и деятельности самого Богрова.

Но не даёт оснований утверждать как факт:

«Столыпина убили по приказу Николая»

или

«двор организовал убийство».

Доказательств подобного приказа нет.

Необходима та же дисциплина, которую мы применяли к делу Филиппова.

Есть загадочные обстоятельства.

Есть провал охраны.

Есть информатор полиции, оказавшийся убийцей.

Но версия государственного заговора остаётся версией, а не установленным фактом.

И без неё трагедия достаточно показательна.

Председателя правительства застрелили в театре, где находился государь, несмотря на огромную систему политической полиции, которая годами следила за тысячами неблагонадёжных людей.

Государство снова умело наблюдать лучше, чем умело предотвращать.

8. Что потеряла Россия
Что произошло бы, проживи Столыпин ещё десять или двадцать лет?

Мы не знаем.

Именно здесь необходимо сопротивляться соблазну создать из него контрфактического спасителя.

Его аграрная реформа имела ограничения.

Его национальная политика создавала новые конфликты.

Третьеиюньская система была политически искусственной.

Отношения с Думой ухудшались.

Правые всё сильнее сопротивлялись.

Нельзя доказать, что один Столыпин гарантированно предотвратил бы 1917 год.

Но Россия потеряла не гарантированное спасение.

Она потеряла другое:

одного из немногих политиков царствования Николая II, который одновременно понимал необходимость сильного государства и необходимость глубокого изменения этого государства.

Это редкое сочетание.

Столыпин мог быть жесток.

Но он не считал репрессию достаточной политикой.

Он мог быть монархистом.

Но не считал старый порядок достаточным для будущего.

Он мог ограничивать парламент.

Но одновременно учился работать с парламентом.

Он защищал частную собственность.

Но понимал, что крестьянский вопрос нельзя решать одним полицейским приказом.

Главная потеря состояла в прерывании последовательности.
В России снова возникло то, что мы видели раньше:

сильная программа оказывается чрезмерно связана с одним человеком.

Человек исчезает.

Система теряет темп.

А настоящая государственная машина должна быть устроена иначе.

Если умирает выдающийся премьер, его стратегия не должна умирать вместе с ним.

Она должна продолжаться институтами.

Россия потеряла Столыпина в 1911 году.

Через три года начнётся мировая война.

Многие преобразования останутся незаконченными.

Именно поэтому лучший вывод звучит не так:

«Если бы Столыпин жил, Россия была бы спасена».

А:

«Столыпин показал, что Российская империя ещё обладала значительными возможностями мирной модернизации. Его смерть сократила эти возможности в тот момент, когда времени оставалось всё меньше».

Потому что вокруг России стремительно менялась Европа.

Глава 32. Балканы и путь к большой войне
Первая мировая война началась не потому, что европейские государства внезапно сошли с ума летом 1914 года.

Она стала возможной благодаря многолетнему процессу, в котором каждое новое решение уменьшало количество безопасных решений следующего кризиса.

Союзы становились жёстче.

Военные планы — точнее.

Мобилизационные графики — быстрее.

Армии — больше.

Национальные движения — радикальнее.

Каждая дипломатическая уступка начинала восприниматься не просто как уступка по конкретному вопросу, а как опасный сигнал слабости.

Для России особенно важным пространством этого процесса стали Балканы.

И здесь после Японии произошло нечто психологически чрезвычайно опасное.

Российская империя только что пережила одно унижение на Дальнем Востоке.

В 1908–1909 годах она переживёт другое — уже в Европе.

После этого идея:

«в следующий раз нельзя отступать»

начнёт приобретать самостоятельную политическую силу.

1. Австро-Венгрия
Австро-Венгерская империя была одним из самых сложных государств Европы.

Немцы.

Венгры.

Чехи.

Словаки.

Поляки.

Украинцы.

Хорваты.

Сербы.

Словенцы.

Румыны.

Итальянцы.

Многонациональный характер государства превращал национализм соседних славянских стран в прямую внутреннюю проблему Габсбургской монархии.

Особенно опасной становилась Сербия.

Успешное независимое южнославянское государство могло притягивать симпатии сербов и других славян, живших внутри Австро-Венгрии.

Поэтому Вена воспринимала усиление Сербии не просто как обычный рост соседа.

Для части австро-венгерской элиты это было экзистенциальной угрозой внутренней целостности империи.

Именно поэтому Босния имела такое значение.

После Берлинского конгресса 1878 года Австро-Венгрия управляла Боснией и Герцеговиной, хотя формально территория оставалась под суверенитетом Османской империи.

В октябре 1908 года Вена объявила об их аннексии.

Сербия была возмущена.

Россия потребовала международного обсуждения.

Германия полностью поддержала австро-венгерского союзника и в марте 1909 года потребовала от Петербурга признать аннексию.

Россия, ещё не восстановившаяся после японской войны и революции, отступила.

Это было рациональное решение с точки зрения немедленной военной готовности.

Россия не была готова к большой европейской войне в 1909 году.

Но политическая цена отступления оказалась огромной.

2. Сербия
Для Сербии Босния была не просто соседней территорией.

Там жило значительное сербское население.

Идея объединения южных славян становилась всё более сильной.

Белград стремился расширить влияние, получить более удобный доступ к морю и ослабить зависимость от Австро-Венгрии.

После переворота 1903 года сербская внешняя политика постепенно переориентировалась от Вены.

Россия снова становилась важнейшей внешней опорой.

Но здесь необходимо подчеркнуть:

Сербия не была российской марионеткой.

Петербург мог:

советовать;

финансировать;

поддерживать;

сдерживать.

Но не мог просто приказать сербской политической системе отказаться от собственных национальных целей.

Это чрезвычайно опасное положение для великой державы.

Ты принимаешь на себя часть ответственности за безопасность младшего партнёра.

Но не получаешь полного контроля над действиями этого партнёра.

В международных отношениях такая конфигурация способна создавать ловушку.

Если Россия слишком явно бросает Сербию, она теряет влияние и престиж.

Если обещает безусловную поддержку, она рискует однажды обнаружить, что её собственная война зависит от решения, принятого не в Петербурге, а в Белграде.

Поэтому стратегически правильная модель должна была быть простой:

поддержка Сербии — да; передача Сербии права определять момент общеевропейской войны — нет.

Сохранить эту границу становилось всё труднее.

3. Германия
За Австро-Венгрией стояла Германия.

Именно это превращало любой серьёзный русско-австрийский конфликт в потенциально общеевропейский.

Боснийский кризис показал механизм предельно ясно.

Вена давит на Сербию.

Россия пытается поддержать Сербию.

Германия поддерживает Вену.

Россия вынуждена решить:

готова ли она ради Балкан воевать одновременно против Австро-Венгрии и Германии?

В 1909 году ответ был:

нет.

Российский Совет министров прямо пришёл к выводу о недостаточной готовности страны к подобной войне, после чего Николай принял германские требования.

Но кризис имел долгосрочный эффект.

Он усилил российское стремление к перевооружению и ещё теснее связал Россию с Францией и Великобританией. Исследователи рассматривают Боснийский кризис как один из эпизодов, которые заметно укрепили блоковую структуру Европы перед мировой войной.

При этом возникал ещё один парадокс.

Чем успешнее Россия восстанавливалась после 1909 года, тем сильнее менялись германские расчёты.

Российская Большая военная программа, рост армии и строительство стратегических железных дорог означали, что через несколько лет война на два фронта могла стать для Германии значительно более опасной.

Это не означает, что Берлин уже принял решение обязательно начать превентивную войну.

Подобный тезис был бы слишком категоричен.

Но часть германской военной элиты действительно рассматривала быстрое усиление России как фактор, ухудшающий будущее стратегическое положение Германии.

Следовательно, возникала классическая дилемма безопасности.

Россия вооружается, потому что боится Германии.

Германия видит русское вооружение и начинает бояться России ещё сильнее.

Каждая сторона объясняет собственное вооружение обороной.

И чужое — потенциальным наступлением.

4. Проливы
Балканскую политику России невозможно понять без Босфора и Дарданелл.

Разговор о проливах иногда сводят к романтическому православному стремлению вернуть Константинополь.

Это серьёзное упрощение.

Вопрос был одновременно:

экономическим;

военно-морским;

геополитическим.

В начале XX века значительная доля российского внешнего экспорта проходила через Чёрное море и турецкие проливы. Кембриджская история российского флота приводит оценку около 37 процентов всего российского экспорта через этот маршрут в начале XX века, причём особенно важным был зерновой экспорт. Другие расчёты для 1912 года дают ещё более высокую долю.

Следовательно, государство, контролирующее Босфор и Дарданеллы, потенциально обладало возможностью серьёзно воздействовать на экономическую жизнь юга России.

Это стало особенно заметно в 1912 году, когда Османская империя временно закрыла проливы на фоне войны с Италией. Русская экспортная торговля получила ощутимый удар.

Но существовала и военная проблема.

Российский Черноморский флот находился внутри практически закрытого бассейна.

Вопрос прохода военных кораблей зависел от международного режима проливов и османской политики.

В конце 1913 года появление германской военной миссии генерала Лимана фон Сандерса вызвало в Петербурге настоящий кризис.

Особенно опасным казалось первоначальное назначение германского генерала командиром османского корпуса, отвечавшего за район Константинополя и проливов.

После дипломатического давления формальный вопрос командования был смягчён, но российское беспокойство не исчезло. В феврале 1914 года Совет министров России даже обсуждал варианты действий вокруг проливов, однако пришёл к выводу, что имеющиеся морские и транспортные средства ещё не позволяют надёжно осуществить внезапную операцию по их захвату.

Это крайне важный факт.

Россия считала проливы жизненно важными.

Но ещё не имела военной системы, способной гарантированно решить вопрос собственными силами.

Снова:

интерес есть раньше, чем возможность.

Та же проблема, которую мы уже видели на Дальнем Востоке.

5. Русские интересы
Что Россия действительно хотела на Балканах?

Не существует одного ответа.

Разные политические группы хотели разного.

Но можно выделить несколько устойчивых интересов.

Россия не хотела полного господства Австро-Венгрии на Балканах.

Не хотела превращения Сербии в зависимое от Вены государство.

Хотела сохранять влияние среди православных и славянских народов региона.

Хотела обеспечить собственную безопасность на Чёрном море.

Хотела сохранять свободную торговлю через проливы.

Стремилась не допустить появления в районе Босфора мощной враждебной державы или системы.

Все эти интересы были вполне рациональными с позиции великой державы.

Проблема заключалась в иерархии интересов.

Что важнее?

Сербия?

Босфор?

Французский союз?

Избежание войны с Германией до завершения перевооружения?

Если между ними возникает конфликт, чем можно пожертвовать?

Именно здесь стратегическое государство должно заранее устанавливать красные линии.

Без этого дипломатический кризис начинает сам создавать стратегию.

Россия же постепенно попадала в положение, где множество интересов связывались между собой.

Уступить по Сербии означало потерять престиж на Балканах.

Потерять Балканы — потенциально ухудшить положение у проливов.

Отказаться от Франции — остаться один на один с германо-австрийским блоком.

Не поддержать союзника — подвергнуть сомнению всю систему сдерживания.

Так пространство выбора действительно начинало сужаться.

6. Союз с Францией
Франко-русский союз возник ещё при Александре III.

Военная конвенция 1892 года исходила из логики общей угрозы Тройственного союза.

Если Франция подвергалась германскому нападению, Россия должна была направить основные доступные силы против Германии.

Если Россия подвергалась нападению Германии или Австрии при поддержке Германии, Франция также должна была действовать против Германии.

Особенно важной была мобилизационная статья: мобилизация держав Тройственного союза должна была вызвать немедленную одновременную мобилизацию Франции и России.

Для России союз имел огромные преимущества.

Он уменьшал риск остаться одной против Германии и Австро-Венгрии.

Французский капитал помогал российскому промышленному и железнодорожному развитию.

Германии в случае войны приходилось учитывать второй фронт.

Но союз создавал и обязательства.

Французская стратегия была заинтересована в том, чтобы Россия как можно быстрее оказывала давление на Германию.

Российская же стратегическая логика могла подсказывать другое:

главный более уязвимый противник — Австро-Венгрия.

Так интересы союзников уже не полностью совпадали.

Именно это станет особенно важно в 1914 году.

Союз — не благотворительность.

Франция нуждалась в русской армии именно потому, что эта армия заставляла Германию делить силы.

А значит, русская кровь имела конкретную стратегическую функцию в безопасности Франции.

Правильный вопрос для Николая должен был быть:

насколько французская стратегия соответствует русской — и где заканчивается союзническая солидарность и начинается использование русских ресурсов ради чужого фронта?

Этот вопрос будет центральным в следующей части.

7. Сближение с Британией
С Британией ситуация была другой.

Англо-русское соглашение 1907 года урегулировало значительную часть старых противоречий вокруг Персии, Афганистана и Тибета.

Оно стало важнейшим элементом сближения Лондона и Петербурга.

Но здесь необходимо избежать распространённой ошибки.

Россия и Британия не имели такого же формального военного союза, как Россия и Франция.
Антанта не представляла собой единый договор, автоматически обязывающий всех трёх участников вступать в любую войну друг за друга.

Британские обязательства оставались значительно менее определёнными.

Это принципиально важно для июля 1914 года.

Российское руководство не могло абсолютно гарантированно знать, что Великобритания вступит в континентальную войну именно так, как в итоге произошло.

Следовательно, дипломатическая архитектура России выглядела асимметрично.

Французские обязательства были сильнее и конкретнее.

Британское сближение создавало благоприятную международную среду, но не полностью устраняло неопределённость.

И снова:

союзники уменьшали риски России, но не отменяли необходимость собственной стратегии.

8. Балканские войны
В 1912 году Балканы буквально взорвались.

Сербия, Болгария, Греция и Черногория образовали систему союзов, вошедшую в историю как Балканский союз.

Российская дипломатия сыграла важную роль в сближении Сербии и Болгарии, рассчитывая создать блок, способный ограничивать австро-венгерское влияние и укрепить позиции Петербурга.

Но произошло то, что постоянно случается со сложными политическими системами:

созданный инструмент начал жить собственной жизнью.

Балканские государства начали войну против Османской империи.

И победили значительно быстрее и убедительнее, чем ожидали многие европейские правительства.

Османское господство на большей части Балкан практически рухнуло.

Болгарские армии стремительно приблизились к Константинополю.

И внезапно Россия обнаружила парадокс.

Она хотела ослабления Османской империи.

Но вовсе не обязательно хотела, чтобы на месте слабой Османской власти у проливов появилась сильная Болгария, способная самостоятельно контролировать Константинополь и Босфор.

Исследования российской политики периода Первой Балканской войны показывают именно эту тревогу: Петербург поддерживал создание балканского блока, но быстро стал опасаться, что успешная Болгария получит слишком сильные позиции непосредственно у проливов.

Одновременно Сербия усиливалась.

Но Австро-Венгрия не хотела позволить ей получить выход к Адриатическому морю.

Создание Албании стало одним из механизмов блокирования сербского продвижения.

Россия вновь столкнулась с выбором:

поддержать Сербию до риска большой войны

или

отступить.

В 1912–1913 годах Петербург в конечном итоге снова предпочитал избегать прямого столкновения с Австро-Венгрией и работать через общеевропейские конференции. Исследования балканской дипломатии подчёркивают, что официальная российская политика в этот момент была значительно осторожнее общественной панславистской риторики и шла на уступки, когда существовал риск столкновения великих держав.

Это важно.

Потому что доказывает:

даже после Боснийского кризиса война ещё не стала автоматическим российским ответом на австрийское давление.

Но политическая цена каждого нового отступления субъективно росла.

Затем произошла Вторая Балканская война.

Болгария столкнулась с Сербией и Грецией, в конфликт вмешалась Румыния, Османская империя вернула часть утраченных территорий.

Балканский союз распался.

Российская дипломатическая конструкция разрушилась практически сразу после собственного военного успеха против турок.

Особенно болезненным для Петербурга стал раскол между Сербией и Болгарией.

Россия хотела систему дружественных государств.

Получила систему соперничающих национализмов.

Это ещё раз доказывало:

малые союзники имеют собственные интересы.

И если великая держава не способна управлять конфликтами между ними, союзная система может создавать проблемы не меньшие, чем решает.

9. Как пространство решений России сужалось
К лету 1914 года Россия находилась уже в совершенно ином положении, чем десять лет назад.

После поражения от Японии она восстановилась.

После революции 1905 года стабилизировалась.

Экономика росла.

Армия усиливалась.

Военная программа обещала ещё более серьёзный рост к 1917 году.

Но одновременно накопилась новая система политических ограничений.

Боснийский кризис создал память об унижении.

Сербия всё сильнее воспринималась как важный показатель российского положения на Балканах.

Австро-Венгрия всё сильнее видела в Сербии угрозу своему существованию.

Германия всё теснее связывала собственную безопасность с сохранением Австро-Венгрии.

Франция рассчитывала на русскую армию в войне против Германии.

Россия зависела от французского союза в собственной европейской безопасности.

Проливы становились всё более важными экономически и стратегически.

Германское влияние в Османской империи усиливало русские опасения.

Армия перестраивалась — но ещё не закончила перестройку.

Железные дороги улучшались — но ещё не достигли запланированной мощности.

Получался страшный временной парадокс:

Россия становилась сильнее с каждым мирным годом и одновременно чувствовала, что ещё одно дипломатическое отступление может разрушить её великодержавный престиж.

С точки зрения холодной стратегии следовало бы сделать всё возможное, чтобы выиграть время.

1917 год потенциально был России выгоднее 1914-го.

Большая программа армии была бы реализована дальше.

Стратегические железные дороги — лучше подготовлены.

Промышленность — сильнее.

Население — больше.

Но дипломатическая психология двигалась в противоположную сторону.

После 1905 года:

поражение Японией.

После 1909 года:

отступление перед германским давлением в Боснийском кризисе.

После 1912–1913 годов:

новые австро-сербские кризисы.

В результате возникала идея:

ещё раз отступить нельзя.

А это одна из наиболее опасных фраз в международной политике.

Потому что государство начинает принимать решение не только исходя из вопроса:

«Выгодна ли нам эта война?»

но и:

«Как мы будем выглядеть, если опять не вступим в войну?»

Так престиж начинает конкурировать со стратегией.

Главная проблема периода 1906–1914 годов
Именно здесь сходятся все три главы.

Россия стала сильнее.

Столыпин пытался модернизировать её внутреннее устройство.

Армия перестраивалась.

Экономика росла.

Но внешнеполитическая система становилась всё более жёсткой именно тогда, когда внутренняя модернизация ещё не была завершена.

Это одна из величайших трагедий николаевского царствования.

Если бы Россия была безнадёжно слабой, её осторожность была бы очевидной необходимостью.

Если бы Россия уже была полностью готовой военной сверхдержавой, риск большой войны можно было бы оценивать иначе.

Но она находилась между этими состояниями.

Уже достаточно сильная, чтобы претендовать на решающий голос.

Ещё недостаточно перестроенная, чтобы без огромного риска выдержать затяжную индустриальную войну против Германии и Австро-Венгрии.

И именно поэтому вопрос 1914 года становится таким тяжёлым.

Николай II не мог выбирать между:

войной

и

идеальным вечным миром.

Он выбирал внутри крайне опасной европейской системы.

Но даже в этой системе оставались вопросы стратегии.

Насколько далеко следует поддерживать Сербию?

Что именно Россия считает поводом к собственной мобилизации?

Должна ли вся русская военная машина немедленно работать прежде всего на французскую стратегию против Германии?

Или логичнее сосредоточить главный удар на более слабой Австро-Венгрии?

Можно ли было локализовать австро-сербский конфликт?

Стоило ли рисковать мировой войной летом 1914 года до завершения Большой военной программы?

И наконец:

какую конкретно политическую цель Россия собиралась получить ценой миллионов будущих жертв?

Это уже вопросы следующей части.

Итог Части IX. Россия, которой особенно нужен был мир
Россия 1906–1914 годов является неудобной для обеих крайних интерпретаций Николая II.

Для обвинительного мифа неудобно признать:

при нём действительно происходил серьёзный экономический рост;

проводилась аграрная реформа;

укреплялись финансы;

строились железные дороги;

реформировалась армия;

существовал значительный промышленный подъём.

Но для оправдательного мифа ещё неудобнее другой факт.

Именно всё это означает, что государство имело что терять.

И главное — имело основания выиграть от продолжения мира.

Россия не находилась в положении державы, которую экономический крах заставляет срочно начать войну.

Напротив.

Для неё время потенциально работало.

Каждый дополнительный мирный год мог означать:

больше заводов;

больше инженеров;

больше железных дорог;

больше подготовленных офицеров;

больше артиллерии;

больше квалифицированных рабочих;

более зрелую аграрную реформу;

более глубокую политическую стабилизацию.

Поэтому один из главных вопросов будущей оценки Николая должен звучать особенно жёстко:

Если Россия становилась сильнее с каждым мирным годом, насколько рационально было рисковать самим существованием империи в мировой войне именно в 1914 году?

Это ещё не означает, что Николай мог просто отказаться от всех союзов, бросить Сербию и навсегда избежать войны.

Такое утверждение было бы столь же примитивным.

Германия и Австро-Венгрия имели собственные цели.

Союзная система существовала объективно.

Военные мобилизации сокращали время дипломатии.

Россия имела реальные интересы и реальные угрозы.

Но между фразами:

«война была возможна»

и

«война была неизбежна именно в июле–августе 1914 года и именно в той форме, в которой Россия в неё вошла»

существует огромная дистанция.

Следующая часть будет посвящена именно этой дистанции.

Потому что летом 1914 года Николай II должен был решить вопрос значительно более тяжёлый, чем любой из тех, с которыми он сталкивался прежде.

Не о том, кого назначить министром.

Не о том, распустить ли Думу.

Не о том, какую уступку сделать Японии.

А о том:

должна ли Российская империя начать мобилизацию, которая способна превратить балканский кризис в войну с самой мощной военной державой Европы.

И здесь уже невозможно будет сказать, что государь не понимал цены ошибки.

За его плечами были:

Порт-Артур.

Мукден.

Цусима.

Революция 1905 года.

Боснийский кризис.

Балканские войны.

Перед ним находилась Германия.

А позади — Россия, которая после всех поражений наконец снова начала быстро набирать силу.

Именно эту Россию Николай II поведёт в Первую мировую войну.

*********

Часть X. 1914: война, цели которой не были просчитаны
Летом 1914 года Николай II оказался перед самым тяжёлым решением своего царствования.

До этого он уже видел последствия ошибочной стратегии.

Он пережил войну с Японией.

Потерю Порт-Артура.

Цусиму.

Революцию 1905 года.

Боснийский кризис.

Балканские войны.

Он знал, что большая война способна привести не к короткой кампании и параду победителей, а к военному поражению, экономическому напряжению и внутренней революции.

И всё же именно при нём Россия вступила в конфликт, который по своим масштабам совершенно превосходил Русско-японскую войну.

На этот раз противником была не Япония.

Главным военным противником становилась Германия — одна из наиболее развитых индустриальных держав мира, обладавшая мощнейшей армией, густейшей железнодорожной сетью, высокоразвитой химической промышленностью, машиностроением и чрезвычайно эффективным Генеральным штабом.

За Германией стояла Австро-Венгрия.

Позднее к Центральным державам присоединится Османская империя.

Россия же входила в войну именно тогда, когда её собственное перевооружение ещё не было закончено. Большая программа усиления армии была окончательно утверждена буквально накануне кризиса и рассчитывалась ещё примерно на четыре года; военное планирование при этом в значительной степени оставалось ориентированным на сравнительно короткую войну.

Это не означает, что Россия была беззащитна.

Не была.

Она обладала огромной армией.

Колоссальными людскими ресурсами.

Быстро растущей промышленностью.

Союзом с Францией.

Сближением с Британией.

И значительной способностью к дальнейшему военному развёртыванию.

Но государство вступало в самую большую войну своей истории до завершения собственной подготовки к этой войне.

И потому главный вопрос этой части должен звучать не так:

Кто был виноват в Первой мировой войне?

Это слишком общий вопрос для оценки Николая II.

Нас интересует другое:

Какие решения принимала Россия летом 1914 года, какие альтернативы существовали, какие риски были известны Николаю — и насколько ясно он понимал, ради каких именно целей ставит Российскую империю на грань общеевропейской войны?

И здесь обнаруживается опасная закономерность.

В 1904 году Россия проводила на Дальнем Востоке политику, масштаб которой опережал её военно-логистическую готовность.

В 1914 году произошло нечто похожее — только цена ошибки была теперь неизмеримо выше.

Престиж.

Союзные обязательства.

Сербия.

Балканы.

Страх перед Германией.

Будущее проливов.

Все эти интересы существовали.

Но были ли они сведены в единый стратегический расчёт?

Какую войну собиралась вести Россия?

Как долго?

С какой экономикой?

С какими запасами?

Против кого наносить главный удар?

Какой результат считать победой?

И сколько русских жизней государство считало допустимой ценой этого результата?

Именно этих вопросов летом 1914 года оказалось страшно мало.

Даты дипломатических событий Июльского кризиса далее преимущественно приводятся по новому стилю, принятому в международной историографии.

Глава 33. Июльский кризис
1. Сараево
28 июня 1914 года в Сараеве был убит наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц Фердинанд и его жена София.

Стрелял Гаврило Принцип.

Заговор был связан с южнославянскими националистическими кругами. Принцип и часть участников принадлежали к «Молодой Боснии», а подготовке заговора способствовали люди, связанные с тайной сербской офицерской организацией «Чёрная рука»; глава сербской военной разведки Драгутин Димитриевич-Апис был причастен к подготовке. Однако это не было доказанно санкционированной операцией официального сербского правительства.

Это различие принципиально.

Австро-Венгрия имела реальные основания требовать от Сербии:

расследования;
пресечения террористических сетей;
наказания виновных;
прекращения антигабсбургской деятельности, связанной с государственными структурами.
Убийство наследника престола не было мелким дипломатическим инцидентом.

Перед Веной стояла серьёзная проблема безопасности.

Но из этого ещё не следовало, что единственным ответом должна стать война.

Именно в Вене произошло первое принципиальное превращение кризиса.

Австро-венгерское руководство довольно быстро пришло к выводу, что сараевское убийство предоставляет возможность не просто расследовать преступление, а радикально решить сербскую проблему. Современная историография подчёркивает: именно австро-венгерское руководство первым сознательно выбрало курс на войну против Сербии, а германская безусловная поддержка значительно укрепила сторонников такого решения.

5 июля Берлин фактически предоставил Вене знаменитый «карт-бланш».

Германское руководство обещало поддержать Австро-Венгрию даже в случае, если действия против Сербии приведут к столкновению с Россией.

Это один из наиболее важных фактов всего Июльского кризиса.

Потому что теперь австро-сербский конфликт имел потенциальный механизм мгновенной эскалации:

Сербия ; Австро-Венгрия ; Россия ; Германия ; Франция ; Британия.

При этом в начале июля Россия ещё не принимала решений, которые делали общеевропейскую войну неизбежной.

Основной сценарий сначала создавался в Вене при поддержке Берлина.

2. Австрийский ультиматум Сербии
23 июля Австро-Венгрия вручила Сербии ультиматум с сорокавосьмичасовым сроком ответа.

Требования были намеренно чрезвычайно жёсткими.

Вена требовала:

осуждения антиавстрийской пропаганды;
ликвидации соответствующих организаций;
увольнения определённых офицеров и чиновников;
ареста названных лиц;
расследования заговора;
пресечения антигабсбургской деятельности.
Особенно спорными были пункты, предполагавшие участие австро-венгерских представителей в действиях на территории самой Сербии.

Это уже затрагивало вопрос государственного суверенитета.

Сербия ответила удивительно уступчиво.

Американские дипломатические документы того времени характеризовали ответ как принятие практически всех требований, за исключением тех, которые Белград считал несовместимыми с суверенитетом страны.

Ответ был настолько примирительным, что даже Вильгельм II после его прочтения некоторое время считал, что основание для войны в значительной степени исчезло. Однако Вена не собиралась удовлетворяться дипломатической победой. 28 июля Австро-Венгрия объявила Сербии войну.

Вот здесь необходимо провести первую важную границу ответственности.

Сербия не была безупречной.
На её территории существовали радикальные националистические и офицерские сети.

Люди, связанные с государственным военным аппаратом, действительно были причастны к заговору.

Но Австро-Венгрия сознательно решила использовать кризис для войны.
И получила заранее германскую поддержку этого решения.

Это не освобождает остальные державы от ответственности за дальнейшую эскалацию.

Но означает:

локальная война 1914 года была сначала сознательно выбрана Веной, а не Петербургом.

Вопрос России начинался после этого.

Что делать, когда Австро-Венгрия собирается военным путём решить сербский вопрос?

3. Российские решения
Российская реакция была обусловлена всей историей предыдущего десятилетия.

В 1909 году Россия уже отступила в Боснийском кризисе.

В Петербурге существовало ощущение, что новое полное отступление перед Австро-Венгрией и Германией серьёзно повредит российскому положению как великой державы.

Министр иностранных дел Сергей Сазонов особенно резко воспринял австрийский ультиматум.

24 июля Совет министров обсуждал положение.

Российское правительство ещё не решило немедленно начинать войну. Напротив, Сербии рекомендовали не оказывать бессмысленного сопротивления превосходящим силам в случае вторжения, Россия поддерживала идеи международного посредничества и просила продлить срок ультиматума. Но одновременно было принято решение подготовить меры военного характера на случай дальнейшей эскалации. 25–26 июля начался так называемый подготовительный к войне период.

Именно здесь Россия сама вступила на опасную лестницу эскалации.

Важно понимать:

мобилизация в 1914 году не была политической демонстрацией вроде современного заявления о повышенной боевой готовности.

Массовые армии существовали благодаря:

заранее составленным железнодорожным графикам;
мобилизационным районам;
призыву миллионов резервистов;
реквизиции лошадей;
перемещению поездов;
сосредоточению корпусов.
Остановить этот механизм после запуска было значительно труднее, чем начать.

Русское правительство первоначально рассматривало военные приготовления в том числе как дипломатическое давление.

Но Генеральный штаб смотрел на них иначе.

Для военных мобилизация была механизмом выживания.

Если противник начнёт раньше, Россия из-за огромных расстояний может оказаться в критически невыгодном положении.

Так политический инструмент давления и военный инструмент подготовки к войне оказались одним и тем же механизмом.

Это чрезвычайно опасно.

4. Частичная мобилизация
После австро-венгерского объявления войны Сербии Николай согласился на частичную мобилизацию, ориентированную против Австро-Венгрии.

На первый взгляд это выглядело разумным компромиссом.

Россия демонстрирует:

мы не позволим уничтожить Сербию.

Но одновременно показывает Германии:

мы не мобилизуемся против вас.

Политически элегантно.

Военно — значительно сложнее.

Российские мобилизационные планы не были хорошо приспособлены к столь тонкому разделению.

Резервисты, железнодорожные маршруты, формирования и военные округа были связаны между собой таким образом, что частичная мобилизация могла серьёзно осложнить последующий переход к всеобщей.

Российское военное руководство прямо предупреждало Николая:

если Германия всё-таки вступит в конфликт, потерянное время может поставить Россию в крайне опасное положение.

Именно здесь Николай оказался между двумя логиками.

Политическая логика
Не провоцировать Германию.

Военная логика
Если вероятность германской войны серьёзна, мобилизоваться надо сразу.

Это один из центральных механизмов катастрофы 1914 года.

Дипломатия требовала медленности.

Военные планы требовали скорости.

А государство не создало механизма, способного безопасно совместить их.

5. Всеобщая мобилизация
29 июля произошло особенно показательное колебание.

Николай первоначально согласился на всеобщую мобилизацию, но после очередной телеграммы Вильгельма отменил решение и вернулся к более ограниченному варианту.

Он всё ещё надеялся, что личный контакт с германским императором позволит сохранить мир.

В знаменитой переписке «Вилли — Ники» оба монарха одновременно убеждали друг друга в стремлении избежать катастрофы и предупреждали о военных приготовлениях противоположной стороны. Николай даже предлагал передать австро-сербский вопрос на международное рассмотрение.

Это важнейшая деталь.

Николай не хотел мировой войны в эмоциональном смысле.

Он не сидел в Петергофе с желанием наконец начать поход на Берлин.

Он колебался.

Пытался затормозить мобилизацию.

Обращался к Вильгельму.

Но именно здесь снова необходимо различить:

не хотеть войны

и

управлять кризисом так, чтобы вероятность войны действительно уменьшалась.

30 июля Сазонов и военные вновь убедили императора.

Аргумент был понятен:

частичная мобилизация создаёт организационный хаос;

австрийские действия продолжаются;

германская позиция остаётся угрожающей;

если Берлин мобилизуется первым, Россия будет отставать.

Николай дал окончательное согласие на всеобщую мобилизацию армии и флота. Первым полным мобилизационным днём стало 31 июля.

Это одно из наиболее ответственных решений Николая II за всё царствование.

Потому что он понимал риск.

Он только что пытался отменить его.

А затем всё же разрешил.

6. Германский ультиматум
Для германского Генерального штаба российская всеобщая мобилизация была почти эквивалентна началу отсчёта до войны.

Причина находилась в германской географии.

Германия опасалась войны одновременно:

с Францией на западе;
с Россией на востоке.
Её оперативный план основывался на стремлении сначала сосредоточить основную массу сил против Франции, быстро вывести её из войны, а затем перебросить войска против более медленно мобилизующейся России.

Следовательно, германское военное руководство считало невозможным просто сидеть и наблюдать, как Россия спокойно проводит мобилизацию.

31 июля Германия объявила состояние угрожающей военной опасности и потребовала от России в течение двенадцати часов прекратить военные мобилизационные меры против Германии и Австро-Венгрии.

Россия не выполнила требование.

1 августа Германия объявила России войну.

3 августа Германия объявила войну Франции.

4 августа германские войска вторглись в нейтральную Бельгию.

В тот же день Британия вступила в войну против Германии.

Локальный австро-сербский конфликт стал общеевропейским.

Затем мировым.

7. Кто начал мировую войну
Этот вопрос более ста лет использовался для политической пропаганды.

Каждая сторона в 1914 году стремилась доказать:

нас заставили.

Германия указывала на русскую всеобщую мобилизацию.

Россия — на нападение Австро-Венгрии на Сербию и германскую поддержку Вены.

Австро-Венгрия — на сербский национализм и сараевский терроризм.

Франция — на германское объявление войны.

Британия — на нарушение бельгийского нейтралитета.

Каждый аргумент содержит часть истины.

Но последовательность решений позволяет провести несколько различий.

Кто первым сознательно выбрал войну в самом кризисе?
Австро-Венгрия.

После убийства Франца Фердинанда в Вене было принято решение использовать кризис для военной расправы с Сербией.

Кто сделал этот риск значительно более опасным?
Германия, предоставив Вене практически безусловную поддержку даже при риске русского вмешательства.

Кто затем способствовал превращению локального конфликта в континентальный?
Россия, когда перешла к всеобщей мобилизации, прекрасно понимая, что Берлин рассматривает её как смертельно опасный военный шаг.

Но это произошло после австрийского объявления войны Сербии.

Кто формально объявил войну России?
Германия.

Кто расширил войну на Францию и Бельгию?
Опять Германия, следуя собственной логике войны на два фронта.

Кто превратил её в ещё более широкую коалиционную войну?
Вступление Британии после вторжения в Бельгию окончательно создало европейскую систему великих держав по обе стороны фронта.

Следовательно, формула:

«Россия начала Первую мировую войну своей мобилизацией»

слишком примитивна.

Но и формула:

«Россия вообще не участвовала в эскалации и была совершенно пассивной жертвой»

не выдерживает анализа.

Современная историография в целом рассматривает кризис как результат решений нескольких держав, но особенно подчёркивает сознательное стремление Вены к войне с Сербией и германский «карт-бланш», после чего российские, французские и германские решения последних дней июля сделали остановку кризиса всё более трудной.

Ответственность была распределённой.

Но не обязательно равной.

8. Что зависело лично от Николая II
Здесь мы снова возвращаемся к главному предмету книги.

Николай не убивал Франца Фердинанда.

Не контролировал «Чёрную руку».

Не составлял австрийский ультиматум.

Не давал Вене германского «карт-бланша».

Не определял германский план войны на два фронта.

Следовательно, сделать его создателем Июльского кризиса невозможно.

Но он принимал решения России.

И главное из них — всеобщая мобилизация — зависело в конечном счёте именно от него.

Это особенно важно потому, что Николай не действовал автоматически.

Он сомневался.

Отменял решение.

Снова его принимал.

То есть перед нами действительно существовал личный выбор государя, а не чистая формальность.

Здесь и лежит его ответственность.

Не в том, что он хотел войны.

А в том, что он разрешил использовать инструмент, который в существующей европейской военной системе резко увеличивал вероятность войны, не имея при этом ясной политической концепции того, какой результат Россия должна получить за принятый риск.

Главный государственный вопрос 30 июля должен был звучать:

Если всеобщая мобилизация приведёт к войне с Германией, ради какой конкретной русской цели мы готовы эту войну вести?

За Сербию?

За престиж?

За Францию?

За баланс сил?

За проливы?

За уничтожение германской угрозы?

Ответ существовал только как смесь всех этих мотивов.

А смесь мотивов — ещё не стратегия.

Главный вывод главы
Николай II не был главным архитектором Июльского кризиса.

Но он был человеком, который в решающий момент разрешил России перейти от дипломатического сопротивления к военному механизму, способному запустить континентальную войну.

Он сделал это не без колебаний.

Именно поэтому нельзя назвать решение бездумным.

Но нельзя назвать его и результатом ясного долгосрочного расчёта.

Николай понимал, что мобилизация может привести к войне. Значительно хуже было просчитано, что именно Россия должна выиграть в этой войне и выдержит ли её государственная система цену победы.

Это приводит нас к значительно более тяжёлому вопросу.

Глава 34. Нужна ли была России эта война именно в 1914 году?
Существует огромная разница между двумя вопросами.

Первый:

существовала ли германо-австрийская угроза интересам России?

Да.

Второй:

была ли мировая война летом 1914 года единственным рациональным способом ответить на эту угрозу?

Вот здесь ответ далеко не очевиден.

Особенно если вспомнить положение России.

Её экономика росла.

Военная программа только разворачивалась.

Стратегические железные дороги ещё строились.

Промышленность расширялась.

Столыпинская аграрная перестройка была не завершена.

Каждый новый мирный год потенциально делал Россию сильнее.

Это означает, что для Петербурга существовала особая стратегическая ценность:

время.
И потому главный вопрос должен звучать ещё точнее:

стоило ли России рисковать большой европейской войной именно в тот момент, когда несколько дополнительных лет мира могли существенно улучшить её относительное положение?

1. Жизненные интересы России
Чтобы ответить, необходимо различать уровни национальных интересов.

Первый уровень — существование самого государства
Летом 1914 года никто не вторгался на территорию Российской империи.

Германия не предъявляла Николаю требование:

отдайте Польшу.

Австро-Венгрия не требовала:

отдайте Киев.

Российская территориальная целостность непосредственно до начала эскалации не была атакована.

Следовательно, ситуация отличалась от 1941 года.

Россия не вступала в войну, потому что противник уже перешёл её границу.

Второй уровень — стратегическое окружение
Вот здесь угроза была реальна.

Если Австро-Венгрия полностью подчиняет Сербию, а Германия демонстрирует способность поддерживать Вену без эффективного российского противодействия, русское влияние на Балканах резко уменьшается.

Австро-германский блок усиливается.

Российское положение у Балкан и косвенно в вопросе проливов ухудшается.

Третий уровень — союзная система
Если Россия в критический момент полностью отказывается от поддержки Сербии, возникает вопрос:

насколько вообще можно рассчитывать на Петербург?

Это касается не только Белграда.

Но и Парижа.

Четвёртый уровень — престиж великой державы
После 1905 и 1909 годов ещё одно отступление воспринималось российской элитой как потенциальное превращение империи во второстепенную державу.

Сам Николай в манифесте о войне говорил уже не только о защите Сербии, но и о необходимости сохранить честь, достоинство и положение России среди великих держав.

Это было реальным политическим мотивом.

Но жизненный интерес и престиж — не одно и то же.

Государство иногда обязано терпеть унижение сегодня, если это позволяет стать сильнее завтра.

Россия уже делала именно это в 1909 году.

Главный вопрос:

действительно ли ещё одно временное отступление в 1914 году было опаснее мировой войны?

2. Сербия
Сербия была важна России.

Но была ли Сербия жизненно необходима для существования Российской империи?

Нет.

Если бы Австро-Венгрия получила в 1914 году значительно большее влияние в Белграде, Россия:

не потеряла бы Москву;
не потеряла бы Петербург;
не потеряла бы Кавказ;
не перестала бы быть великой державой автоматически.
Следовательно, формула:

«Россия вынуждена была начать мировую войну, потому что иначе Сербия погибла бы»

не выдерживает строгого анализа.

Но существует обратная крайность.

Сказать:

«Сербия вообще не имела для России значения»

также неверно.

Сербия была:

политическим партнёром;
элементом баланса против Австро-Венгрии;
частью российской балканской системы;
важным символом русского влияния среди южных славян.
Если Петербург несколько раз подряд демонстрирует, что неспособен поддержать Белград даже дипломатически, Вена фактически получает свободу перестройки Балкан под собственные интересы.

Следовательно, Россия действительно должна была защищать сербскую самостоятельность.

Но защищать самостоятельность и гарантировать Сербии безусловную военную страховку — разные вещи.

Правильная система должна была говорить Белграду:

Мы не позволим вас уничтожить как независимое государство. Но мы не предоставляем вам права автоматически втянуть Российскую империю в мировую войну.

Именно такую границу чрезвычайно трудно было провести в 1914 году.

3. Престиж великой державы
В политике престиж не является пустым словом.

Если государство систематически делает угрозы, а затем каждый раз отступает, его будущие угрозы перестают восприниматься всерьёз.

Следовательно, иногда защита репутации действительно является частью безопасности.

Но престиж становится опасным, когда превращается в самостоятельную цель.

Представим два варианта.

Вариант первый
Россия отступает летом 1914 года.

Получает дипломатическое унижение.

Но через четыре года:

завершает Большую военную программу;
укрепляет железные дороги;
увеличивает тяжёлую артиллерию;
расширяет промышленность;
усиливает Черноморский флот.
Вариант второй
Россия «сохраняет престиж» немедленно.

Но война:

уносит миллионы людей;
разрушает транспорт;
дестабилизирует экономику;
радикализует армию;
уничтожает монархию.
Задним числом выбор кажется очевидным.

Но Николай не знал будущего.

И потому обвинение должно быть осторожнее.

Он не мог знать, что война продлится четыре года и приведёт к революции.

Но он мог знать, что большая война несёт огромный риск.

Он уже пережил 1905 год.

И потому обязан был относиться к престижу не как к абсолютной ценности, а как к одному из элементов расчёта.

Великая держава иногда обязана рисковать войной ради жизненного интереса. Но она не должна превращать страх выглядеть слабой в автоматический повод рисковать собственным существованием.

4. Французский союз
Франция была значительно важнее Сербии.

Это принципиально.

Разгром Франции Германией мог совершенно изменить положение России.

Если Германия получает свободу на западе, России приходится противостоять германской мощи практически без равного континентального союзника.

Именно поэтому франко-русский союз был рационален.

Военная конвенция прямо строилась на задаче заставить Германию воевать одновременно на двух фронтах: Франция должна была использовать около 1,3 миллиона человек против Германии, Россия — 700–800 тысяч, причём мобилизация обеих держав должна была начинаться одновременно при мобилизации держав Тройственного союза.

Вот реальная цена союза.

Франция получает русский фронт.

Россия получает французский фронт.

Каждая держава заставляет Германию делить силы.

Это не эксплуатация России Францией сама по себе.

Это обмен стратегическими услугами.

Но союз имел и опасную сторону.

Он ограничивал свободу России.

Если Россия говорит:

мы не будем воевать с Германией, даже если Франция окажется в войне,

смысл союза исчезает.

И наоборот.

Поэтому к 1914 году европейские державы уже не просто имели друзей.

Они имели системы обязательств, которые уменьшали свободу отступления.

Союз был страховкой.

Но страховка одновременно создавала условия, при которых чужая война могла становиться твоей.

5. Германская угроза
Нельзя строить альтернативную историю на предположении, будто Германия была безобидным соседом и России достаточно было просто оставить Сербию.

Германия представляла серьёзнейшую потенциальную угрозу.

Она была:

индустриально мощнее России;
лучше обеспечена железными дорогами;
способна быстрее концентрировать войска;
союзна Австро-Венгрии;
всё сильнее присутствовала в Османской империи.
При этом германское руководство само тревожило российское усиление.

Большая русская военная программа и рост стратегических железных дорог ухудшали будущие расчёты Берлина. В германских военно-политических кругах действительно существовала идея, что через несколько лет стратегическое положение станет для Германии хуже.

Это создаёт неудобную для России логику.

Время работает на Россию.

Но именно поэтому противник может решить, что ему выгоднее столкнуться с Россией раньше.

То есть стратегия:

«подождём четыре года, и будем сильнее»

рациональна только в том случае, если противник позволит эти четыре года получить.

Гарантии не было.

Однако из отсутствия гарантии не следует, что 1914 год был автоматически оптимальным моментом войны.

Следует только другое:

Россия должна была максимально использовать дипломатические инструменты, одновременно ускоряя военную подготовку и не создавая противнику удобного повода для превентивного решения.

6. Экономическая готовность
Россия входила в войну после нескольких лет быстрого роста.

Это её сильная сторона.

Но именно предыдущая глава показала фундаментальное противоречие.

Экономика была большой.

Но некоторые критические отрасли оставались недостаточно зрелыми.

Станкостроение.

Оптика.

Химическое оборудование.

Часть сложного машиностроения.

Исследования российской военной экономики подчёркивают именно эту комбинацию: впечатляющий предвоенный рост при сохраняющейся структурной слабости ключевых высокотехнологичных производств.

Ещё важнее другое.

Россия, как и большинство европейских держав, не имела полноценной модели многолетней тотальной экономической войны.

Планировались армии.

Мобилизация.

Развёртывание.

Первоначальные запасы.

Но намного хуже был просчитан вопрос:

что произойдёт на тридцатый месяц войны?

Сколько понадобится:

винтовок;
стволов;
снарядов;
станков;
взрывчатых веществ;
вагонов;
локомотивов;
обуви;
госпиталей?
Общеевропейские планы в значительной степени оставались заложниками ожидания сравнительно короткой войны. Россия здесь не была уникально глупой — аналогичные ошибки совершали и другие державы.

Но это не уменьшает последствий.

В 1915 году кризис снабжения русской армии продемонстрирует, насколько глубоки были довоенные просчёты: потребности войск в некоторых видах вооружения и имущества в критические месяцы удовлетворялись лишь на небольшую долю необходимого.

Следовательно, летом 1914 года Россия была способна начать войну.

Но это совсем не то же самое, что быть готовой выдержать войну.

7. Военная готовность
После Японии армия действительно стала сильнее.

Это невозможно отрицать.

Были проведены реформы.

Сокращались сроки мобилизации.

Строились стратегические железные дороги.

Совершенствовалось планирование.

Создавался подготовительный к войне период.

Разрабатывались новые мобилизационные расписания.

Но компромиссный план русской армии сам содержал опасность распыления сил.

В случае ожидаемого германского главного удара по Франции план предусматривал:

две русские армии против Восточной Пруссии;
четыре армии против Австро-Венгрии.
Причём предполагалось переходить к наступлению до полного окончания мобилизации.

Почему?

Потому что Франции была нужна немедленная русская активность.

И потому что Россия сама хотела разгромить Австро-Венгрию.

То есть русская армия должна была одновременно:

спасать французский фронт

и

вести собственную главную балканско-галицийскую войну.

Это чрезвычайно трудная задача.

Особенно для государства с менее развитой железнодорожной сетью.

Большая программа усиления армии могла улучшить положение.

Но была окончательно принята лишь летом 1914 года и должна была реализовываться ещё несколько лет.

Таким образом:

Россия 1914 года была достаточно сильна, чтобы вступить в большую войну, но недостаточно подготовлена, чтобы сделать эту войну малорисковой.

А большой войны без риска вообще не существует.

8. Возможные альтернативы
Это наиболее трудный раздел.

Контрфактический анализ легко превращается в интеллектуальное мошенничество:

«Нужно было просто сделать X — и войны не было бы».

Мы этого не знаем.

Германия и Австро-Венгрия имели собственную волю.

Вена уже решила воевать с Сербией.

Берлин уже дал ей поддержку.

Поэтому никакое решение Николая не гарантировало мир.

Но отсутствие гарантии не означает отсутствия альтернатив.

Альтернатива первая — определить более узкую красную линию
Россия могла сказать:

Австро-Венгрия имеет право требовать расследования и наказания виновных.

Россия не согласится с аннексией Сербии, уничтожением её суверенитета или превращением страны в австрийский протекторат.

Это отделяло бы ограниченную карательную операцию от экзистенциальной угрозы Сербии.

Политически крайне неприятно.

Но потенциально позволяло выиграть время.

Альтернатива вторая — максимально использовать посредничество
Британия предлагала различные формы международного посредничества.

Николай в переписке с Вильгельмом сам предлагал международное рассмотрение спора.

Сербский ответ предоставлял огромное пространство для переговоров.

Проблема состояла прежде всего в том, что Вена уже хотела войны.

Но Германия при достаточном давлении теоретически могла заставить союзника остановиться — особенно после того, как сербский ответ показал готовность принять большинство требований.

Россия могла делать главным условием собственных военных приготовлений именно продолжение австрийского наступления, а не престижную демонстрацию силы.

Альтернатива третья — принять дипломатическое поражение
Это самый неприятный вариант.

Допустить австрийскую военную победу над Сербией.

Пережить унижение.

Потерять часть влияния.

И следующие несколько лет использовать для:

завершения военной программы;
железных дорог;
промышленности;
Черноморского флота;
внутренней реформы.
Могла ли Германия затем всё равно начать войну?

Да.

Могла ли Сербия быть политически раздавлена?

Да.

Могла ли Россия потерять престиж?

Несомненно.

Но великая стратегия сравнивает не приятное с неприятным.

Она сравнивает:

плохой вариант с ещё худшим.

А мировой войны Россия в итоге не пережила как политическая система.

Альтернатива четвёртая — частичная мобилизация
Именно её Николай и пытался использовать.

Но здесь военная техника мобилизации делала политический компромисс крайне ненадёжным.

Российские генералы были убеждены, что частичная мобилизация нарушит общий план и оставит страну уязвимой, если в войну вступит Германия.

Следовательно, эта альтернатива выглядела красиво дипломатически, но плохо организационно.

Альтернатива пятая — не делать мобилизацию средством дипломатии
Это уже институциональный урок.

Вооружённым силам следовало иметь несколько уровней готовности, которые не автоматически превращают железнодорожную систему в необратимый механизм всеобщей мобилизации.

Россия создала подготовительный к войне период именно с этой целью.

Но летом 1914 года ступеней всё равно оказалось недостаточно.

Здесь государство заплатило за жёсткость собственных мобилизационных процедур.

9. Цена стратегической свободы
Именно это, пожалуй, главный урок 1914 года.

К началу кризиса Россия уже была связана множеством обязательств.

Сербия связывала её с Балканами.

Франция — с германским фронтом.

Престиж — с памятью о 1909 годе.

Проливы — с будущим Османской империи.

Военные планы — с железнодорожными расписаниями.

Каждая связь сама по себе была рациональна.

Но вместе они создавали систему, где у императора оставалось всё меньше вариантов.

В этом смысле государство теряет стратегическую свободу не только тогда, когда проигрывает войну.

Оно может потерять её ещё до войны, если заранее связывает себя таким количеством обязательств, что любой кризис автоматически включает несколько цепочек действий.

Союз должен расширять пространство решений.

Не сокращать его до одного варианта.

Мобилизационный план должен служить политике.

Не заставлять политику подчиняться расписанию поездов.

Престиж должен быть ресурсом.

Не хозяином государства.

Нужна ли России была эта война?
Если под «нужна» понимать:

была ли большая война единственным способом сохранить существование Российской империи летом 1914 года?

Нет.

Если понимать:

существовали ли настолько серьёзные стратегические интересы, что полное бездействие также имело бы высокую цену?

Да.

И именно поэтому правильная формула сложнее:

Россия не была вынуждена вступать в мировую войну в 1914 году в том смысле, в каком государство вынуждено обороняться после вторжения на свою территорию. Но она оказалась в системе собственных союзов, интересов и престижных обязательств, где отказ от сопротивления австро-германскому давлению тоже воспринимался как серьёзное стратегическое поражение.

Николаю требовалось выбрать меньший риск.

Мы знаем, какой он выбрал.

И знаем результат.

Глава 35. Союзники и русская кровь
Существует популярная формула:

«Россия воевала за интересы Франции и Англии».

Она привлекательна своей простотой.

И исторически недостаточна.

Россия вступила в войну ради собственных интересов.

Но эти интересы были встроены в союзную систему таким образом, что уже в первые недели войны русская армия действительно должна была решать задачу, жизненно необходимую прежде всего Франции:

не дать Германии сосредоточить всю мощь на Западном фронте.

Это не означает, что Франция цинично «послала русских умирать».

Французская армия в это же время сама несла чудовищные потери.

Не означает и того, что Россия ничего не получала взамен.

Само существование французского фронта защищало Россию от концентрации германской армии на востоке.

Но союз создаёт не только взаимную выгоду.

Он создаёт вопрос:

насколько рационально распределена цена общей безопасности?

И здесь русская стратегия 1914 года заслуживает чрезвычайно жёсткого анализа.

1. Французский фактор
Франко-русский союз был создан именно ради войны с Германией на два фронта.

Его логика была предельно ясна.

Франция не хотела снова оказаться один на один с Германией, как в 1870 году.

Россия не хотела остаться одна против Германии и Австро-Венгрии.

Поэтому военная конвенция требовала от обеих стран быстро вводить значительные силы в действие.

Французская сторона особенно настаивала на скорости русского наступления.

Предвоенные штабные соглашения исходили из того, что Россия должна развернуть против Германии около 800 тысяч человек и начать активные действия примерно к пятнадцатому дню мобилизации.

Для Франции это было вопросом почти физического выживания.

Германская стратегия предполагала:

быстро разгромить Францию;

затем повернуть основные силы против медленно мобилизующейся России.

Если Франция падает в первые недели войны, российское положение становится катастрофическим.

Следовательно, Россия имела собственный интерес в том, чтобы Германия не победила Францию быстро.

Вот почему неправильно говорить:

русская армия спасала Францию исключительно ради французов.

Она спасала союзника, без которого сама Россия могла остаться против огромной германской военной машины.

Но из этого ещё не следует, что любое русское наступление в любой момент было оптимальным.

2. Восточный фронт как спасение Франции
В августе 1914 года Германия сосредоточила основную массу своих сил против Франции.

На Востоке первоначально оставалась только 8-я армия.

Россия, ещё не закончив полной мобилизации, ввела две армии в Восточную Пруссию.

Одновременно четыре армии разворачивались против Австро-Венгрии.

Это соответствовало компромиссному мобилизационному плану: Россия пыталась одновременно помочь Франции и вести собственную главную операцию против Габсбургской монархии.

Русское наступление оказалось достаточно быстрым, чтобы встревожить германское командование.

После русского успеха у Гумбиннена и угрозы Восточной Пруссии Мольтке решил перебросить с западного фронта на восток два армейских корпуса и кавалерийскую дивизию. Эти силы фактически не успели сыграть решающую роль при Танненберге, поскольку прибыли после разгрома армии Самсонова.

Отсюда возник знаменитый тезис:

русская армия своей кровью спасла Париж.

В нём есть реальная основа.

Российское наступление:

началось быстро;
вызвало тревогу в Берлине;
заставило Германию перебросить силы с Запада;
тем самым объективно облегчило положение Франции.
Но превращать это в доказанную формулу:

«без армии Самсонова Франция обязательно проиграла бы Марну»

нельзя.

Причин германской неудачи на Марне было несколько:

растянутость наступления;
износ войск;
проблемы управления;
изменение направления движения германского правого крыла;
французская перегруппировка;
британское участие;
разрыв между германскими армиями.
Отсутствие двух корпусов могло иметь значение.

Насколько решающее — контрфактический вопрос.

Поэтому точнее:

русское наступление в Восточной Пруссии стало одним из факторов, ослабивших германский западный удар и тем самым помогло Франции пережить наиболее опасную фазу кампании 1914 года.

Цена для России окажется огромной.

Одну из двух армий ждёт Танненберг.

И именно поэтому вопрос союзной стратегии становится таким болезненным:

не слишком ли рано Россия бросила недостаточно подготовленные силы в наступление ради необходимости немедленно снять давление с Франции?

3. Британские интересы
Британское положение было совершенно другим.

До последних дней июля Лондон не имел такого формального сухопутного военного обязательства перед Россией, какое Россия имела перед Францией.

Англо-французские штабные переговоры существовали.

Флотские договорённости существовали.

Но британское правительство ещё не было юридически и политически автоматически обязано вступать в континентальную войну только потому, что Россия и Франция вступили в неё.

Главный долгосрочный британский интерес заключался в европейском балансе сил.

Лондон не хотел видеть континент под гегемонией Германии.

Разгром Франции создавал бы именно такую угрозу.

Непосредственным политическим основанием для британского вступления стала германская атака на нейтральную Бельгию. 4 августа Британия объявила Германии войну.

При этом британская модель войны значительно отличалась от русской.

Россия предоставляла:

миллионы сухопутных солдат.

Британия предоставляла:

флот;
финансовую систему;
глобальную торговлю;
колониальные ресурсы;
постепенно растущую сухопутную армию.
В длительной войне британский вклад становился колоссальным.

Лондон контролировал глобальные морские коммуникации и являлся центром мировой кредитной системы.

Следовательно, утверждение:

«Россия одна проливала кровь, пока Англия смотрела»

также неверно.

Но характер распределения издержек действительно был разным.

Россия с первых недель войны несла массовые сухопутные потери.

Британия могла наращивать континентальные силы значительно постепеннее.

Это создавало неизбежное различие в восприятии войны.

4. Российские интересы
Россия не была наёмной армией Антанты.

У неё имелись собственные задачи.

Наиболее непосредственным противником её интересов на Балканах являлась Австро-Венгрия.

И именно против неё Россия направила большую часть первоначальных сил.

Мобилизационный вариант А предусматривал против Габсбургской монархии четыре русские армии — значительно больше, чем две, направленные против Германии.

Это показывает:

Петербург не полностью подчинил стратегию французскому интересу.

Русское командование понимало, что Австро-Венгрия является более уязвимым противником.

Её разгром мог:

радикально изменить положение на Балканах;
вывести из войны важнейшего германского союзника;
освободить русские силы;
усилить Сербию;
создать угрозу южному флангу Германии.
Но одновременно Россия не могла позволить себе игнорировать Германию.

Потому что если русские армии сосредотачиваются почти исключительно против Австрии, Германия получает ещё больше возможностей разгромить Францию.

Так возникает фундаментальная дилемма коалиционной войны:

для России лучший противник — Австро-Венгрия.

Для Франции жизненно важно, чтобы Россия немедленно ударила Германию.

Компромисс:

ударить обоих одновременно.

Именно такой компромисс является стратегически дорогим.

Потому что наступление на двух расходящихся направлениях требует огромной:

транспортной;
штабной;
снабженческой;
командной
мощности.

Россия ею обладала не в полной мере.

5. Что Россия рассчитывала получить после победы
Вот здесь находится, пожалуй, самая серьёзная проблема 1914 года.

Когда Российская империя вступала в войну, её окончательные территориальные и политические цели не были сведены в полностью определённую программу.

В этом Россия не была уникальна.

Военные цели многих держав менялись уже после начала конфликта.

Но для государства, рискующего миллионами жизней, неопределённость всё равно поразительна.

В общих чертах российские цели постепенно включали:

ослабление Германии;
устранение Австро-Венгрии как доминирующего соперника на Балканах;
изменение польского вопроса;
усиление российского положения в Восточной и Центральной Европе;
после вступления Османской империи — решение вопроса проливов и Константинополя.
Исторические исследования прямо подчёркивают, что даже на высшем уровне существовали серьёзные разногласия относительно приоритетов русской войны. Военные и дипломаты далеко не всегда одинаково представляли будущий мир.

Это возвращает нас к исходному вопросу.

Если государство собирается вести крупнейшую войну своей истории, оно должно заранее понимать:

какой результат оправдывает продолжение войны, а какой — уже позволяет заключить мир?

Без этого война начинает создавать собственные цели.

Сначала:

защитить Сербию.

Потом:

ослабить Германию.

Потом:

решить польский вопрос.

Потом:

получить Константинополь.

Потом:

перестроить Европу.

Чем больше жертв, тем выше психологическая потребность получить «достойную компенсацию».

Так возникает опасный механизм:

потери сами производят новые военные цели, необходимые для оправдания уже понесённых потерь.

6. Проливы и Константинополь
Особенно важно здесь исправить распространённое историческое упрощение.

Россия не вступила в Первую мировую войну в июле 1914 года потому, что союзники уже пообещали ей Константинополь.

Такого обещания в июле не существовало.

Османская империя вообще ещё не участвовала в войне.

Лишь после её вступления на стороне Центральных держав осенью 1914 года вопрос Константинополя и проливов превратился в одну из главных официальных целей России. Историки подчёркивают: стремление к проливам существовало раньше, но превращать его в непосредственную доказанную причину русского решения о мобилизации в июле неправильно.

Осенью ситуация изменилась.

Теперь Россия воевала с Османской империей.

Босфор и Дарданеллы имели огромную:

экономическую;
военно-морскую;
политическую
ценность.

В ноябре 1914 года британский министр иностранных дел Эдуард Грей уже сигнализировал, что в случае победы Лондон не будет возражать против русского контроля над проливами.

В марте 1915 года Россия, Великобритания и Франция оформили тайное соглашение, по которому при победе Антанты Константинополь и зона проливов должны были перейти под российский контроль. Взамен Петербург соглашался с рядом британских и французских требований в других частях Османской империи и Персии.

То есть проливы стали военным призом, сформулированным уже в ходе войны.

Это принципиально.

В июле Россия рисковала мировой войной, ещё не имея гарантированного обещания своего главного будущего территориального приобретения.

7. Насколько союзники гарантировали российские приобретения
Соглашение 1915 года было реальным дипломатическим обязательством.

Его нельзя отмахнуть как пустую бумагу.

Британия совершила серьёзный исторический разворот.

На протяжении значительной части XIX века Лондон сопротивлялся установлению русского контроля над проливами.

Теперь, ради сохранения коалиции и победы над Центральными державами, он согласился на такую перспективу.

Но договор содержал фундаментальное условие:

победа.
Союзники не могли передать России Константинополь, пока Османская империя его контролировала.

Более того, дипломатические обещания военного времени существовали внутри сложной системы взаимных уступок.

Британия хотела:

свои позиции на Ближнем Востоке;
безопасность Египта;
Персидский залив;
сохранение России в войне.
Франция имела собственные интересы в Сирии и Восточном Средиземноморье.

Россия хотела проливы.

Каждый участник коалиции продавал другому согласие на чужие цели в обмен на согласие на собственные.

Это не дружба.

Это торговля будущим миром.

Именно поэтому обещание союзника нельзя путать с полученным результатом.

Россия могла получить Константинополь только при сочетании:

победы Антанты;
сохранения Российской империи как действующего государства;
способности Петербурга участвовать в послевоенном урегулировании.
Произошло совершенно другое.

Антанта победила.

Российская империя до победы не дожила.

Вот ещё один жестокий закон большой войны:

территориальный приз имеет смысл только для государства, которое сумело пережить путь к этому призу.

8. Платил ли Петербург слишком высокую цену за чужую стратегическую необходимость?
На этот вопрос нельзя ответить простым «да».

Потому что французское выживание было и русским интересом.

Если Германия разбивает Францию за шесть недель, затем перебрасывает огромную армию на Восток, Россия получает значительно худшую войну.

Следовательно:

помощь Франции являлась частью самообороны России.

Но отсюда не следует, что конкретная форма помощи была оптимальной.

Россия ускорила наступление в Восточную Пруссию до завершения полного сосредоточения сил.

Две армии действовали в сложной географии.

Связь между ними была недостаточной.

Снабжение ухудшалось.

Командование фронтом плохо координировало действия Ренненкампфа и Самсонова.

И впереди был Танненберг.

Можно поэтому разделить два вопроса.

Нужно ли было России помогать Франции?
Да.

Нужно ли было помогать именно таким образом и именно таким оперативным риском?
Это уже далеко не столь очевидно.

Союзник имеет право требовать помощи.

Он не имеет права требовать, чтобы государство применяло собственную армию нерационально.

И здесь проявляется одна из фундаментальных проблем коалиционной войны.

Французский генерал говорит:

Мне нужно, чтобы русские наступали немедленно.

Русский главнокомандующий должен отвечать:

Мы наступим настолько быстро, насколько позволяет боеготовность армии, а не настолько быстро, насколько удобно вашему фронту.

И если эти сроки расходятся, начинается настоящая политика союза.

Не дружеские заверения.

Не ордена.

Не французские кредиты.

А жёсткий торг интересов.

Не «за Францию», а ради системы, в которой Франция была необходима России
Именно так следует формулировать проблему.

Русские солдаты не умирали в Восточной Пруссии исключительно «за французских банкиров».

Это публицистическая карикатура.

Они воевали в системе, где:

поражение Франции серьёзно ухудшало безопасность России.

Но это не освобождает Николая и русское верховное командование от вопроса:

сколько именно русских жизней следует заплатить за сохранение этой системы и какой военный результат должен быть получен за каждую такую жертву?

Вот здесь уже начинается тема эффективности войны.

Если русская армия теряет сто тысяч человек,
но в результате:

связывает крупные германские силы;
спасает стратегический фронт;
создаёт возможность разгромить Австро-Венгрию,
потери ужасны, но могут иметь стратегический смысл.

Если сто тысяч человек теряются
из-за:

плохой связи;
некоординированных армий;
преждевременного наступления;
слабой разведки;
ошибки командования,
это уже не «цена союза».

Это цена неэффективности.

Именно эту границу необходимо постоянно проводить.

Союз не освобождает от собственной стратегии
Франция знала, зачем ей Россия.

Ей нужен был Восточный фронт.

Британия знала, зачем ей Россия.

Ей была нужна огромная континентальная армия, связывающая Германию и Австро-Венгрию.

А понимала ли Россия с той же ясностью, зачем ей нужны Франция и Британия?

В общем смысле — да.

Франция делила германскую армию.

Британия давала:

флот;
деньги;
глобальные рынки;
морское давление;
доступ к мировым ресурсам.
Но России требовалась собственная доктрина:

какую часть союзной войны мы ведём ради них;

какую — ради себя;

где эти интересы совпадают;

а где российская кровь начинает компенсировать недостаток чужой стратегической возможности.

Без такой доктрины союз превращается в опасную моральную категорию.

«Мы обязаны помочь Франции».

Но государственная стратегия должна спрашивать:

как именно помочь Франции с максимальной выгодой для России и минимальной ценой для русской армии?

Это совершенно другой вопрос.

Итог Части X. Россия вошла в войну раньше, чем определила цену победы
В июле 1914 года Николай II не являлся человеком, сознательно желавшим уничтожить европейский мир.

Он пытался остановить эскалацию.

Обменивался телеграммами с Вильгельмом.

Отменял приказ о всеобщей мобилизации.

Предлагал посредничество.

Нельзя честно изображать его кровожадным поджигателем мировой войны.

Но политическая ответственность измеряется не только намерением.

Она измеряется качеством выбора.

И здесь обвинение значительно серьёзнее.

Россия вступала в войну при сочетании:

незавершённой военной программы;
структурных технологических зависимостей;
недостаточной подготовки к многолетней экономической войне;
сложной двойной стратегии против Германии и Австро-Венгрии;
мобилизационной системы, которая сама сужала дипломатические возможности;
союзных обязательств, требующих раннего наступления;
не до конца определённых собственных военных целей.
Она знала, кого боится.

Значительно хуже было определено, какой мир хочет построить после победы.

Она знала, что не хочет оставить Сербию Австро-Венгрии.

Но не имела в июле полностью оформленной программы того, какую территориальную и политическую компенсацию должна получить сама.

Она знала, что Францию нельзя позволить разгромить.

Но ещё не решила до конца, какой объём русского военного риска оправдан французской необходимостью.

Она интересовалась проливами.

Но союзническое обещание Константинополя появится только после того, как война уже началась и Османская империя сама вступит в неё.

И именно поэтому название этой части сформулировано так:

«Война, цели которой не были просчитаны»
Не потому, что у России совсем не было целей.

Были.

И не потому, что её интересы были выдуманы.

Они были реальны.

Проблема состояла в отсутствии заранее созданной иерархии целей и цены.

Великая держава перед войной должна знать:

Что является жизненным интересом?
То, ради чего мы готовы рисковать существованием государства.

Что является важным интересом?
То, ради чего мы готовы нести значительные издержки, но не разрушать страну.

Что является желательным приобретением?
То, от чего можно отказаться ради более важного результата.

Какова предельная цена?
Люди.

Деньги.

Время.

Территория.

Политическая устойчивость.

Когда война должна закончиться?
Какие условия позволяют объявить стратегическую задачу выполненной?

У Российской империи такой государственной таблицы приоритетов не было.

И поэтому война начнёт сама определять собственный смысл.

Сначала Россия вступает в конфликт ради Сербии, баланса сил и положения великой державы.

Затем возникает задача разгромить Австро-Венгрию.

Потом — ослабить Германию.

После вступления Турции — получить проливы и Константинополь.

Чем больше Россия теряет, тем более грандиозной должна становиться победа, чтобы оправдать потери.

Это один из страшнейших механизмов большой войны:

когда государство заранее не определило цену победы, уже понесённые жертвы начинают заставлять его требовать всё большей победы.

Но существует ещё более опасный механизм.

Если война началась, государство должно уметь вести её эффективнее противника.

Союзные обязательства уже приняты.

Мобилизация состоялась.

Германия объявила войну.

Вернуться в июль невозможно.

Теперь начинается другой экзамен.

И здесь Россию следует оценивать не по вопросу:

стоило ли вступать в войну?

А по вопросу:

если уж война началась, насколько разумно Российская империя распорядилась жизнями, армиями, промышленностью и временем, которыми располагала?

Первый ответ появится почти немедленно.

Россия пошлёт две армии в Восточную Пруссию.

Одна одержит первый успех.

Затем другая окажется окружена.

Командующий застрелится.

Десятки тысяч русских солдат попадут в плен.

И имя небольшого восточнопрусского района превратится в один из самых тяжёлых символов николаевской военной истории:

Танненберг.
Именно с него начинается следующая часть:

Часть XI. Первая мировая: от надежды к истощению.
*************

Часть XI. Первая мировая: от надежды к истощению
Первая мировая война не началась для России как непрерывная цепь поражений.

Это принципиально важно.

В 1914 году русская армия одновременно пережила:

катастрофу под Танненбергом;
поражение у Мазурских озёр;
крупные победы над Австро-Венгрией;
занятие Львова;
продвижение к Карпатам;
угрозу Кракову;
осаду Перемышля;
реальную возможность поставить Габсбургскую монархию в чрезвычайно тяжёлое положение.
Русская армия была не безнадёжно слабой.

Она была неравномерно эффективной.

На одном направлении плохое взаимодействие армий, связь, разведка и логистика позволяли немцам уничтожить армию Самсонова.

На другом те же вооружённые силы наносили Австро-Венгрии поражение такого масштаба, что германскому командованию приходилось всё больше поддерживать собственного союзника.

Именно поэтому главная проблема войны заключалась не в отсутствии у России возможности побеждать.

Проблема была в способности государства выбирать направление, где его сила давала максимальный стратегический результат, и затем обеспечивать эту силу промышленностью, связью, транспортом и единым командованием.

1915 год станет проверкой именно этого.

Германия перестанет ждать русского удара.

Она сама сосредоточит превосходящие силы на выбранном участке, соединит тяжёлую артиллерию, разведку, боеприпасы и оперативное управление — и прорвёт русский фронт у Горлице.

Начнётся Великое отступление.

Россия оставит Польшу.

Потеряет ранее занятую Галицию.

Миллионы людей окажутся беженцами.

Сотни тысяч солдат — пленными.

Транспортная система будет перегружена не только армией, но эвакуацией заводов, учреждений, имущества и населения.

Именно в этот момент Николай II примет одно из наиболее политически рискованных решений своего царствования:

лично возложит на себя звание Верховного главнокомандующего.

Это произошло уже после Танненберга и основной катастрофы Великого отхода.

Поэтому приписывать Николаю личное командование этими поражениями исторически неверно.

Но с сентября 1915 года возникнет другая ситуация.

Раньше поражение можно было отделить от царя:

ошибся генерал.

ошиблась Ставка.

ошибся Верховный главнокомандующий.

Теперь последний уровень исчезал.

Верховным главнокомандующим становился сам император.

И война всё теснее соединялась с судьбой монархии.




Глава 36. Восточная Пруссия
Восточно-Прусская операция 1914 года стала почти идеальной демонстрацией одного из главных противоречий русской армии.

Россия сумела сделать то, чего Германия не ожидала:

начать серьёзное наступление значительно раньше, чем германское планирование считало вероятным.

Но скорость была куплена ценой организационной незавершённости.

Армии пошли вперёд.

Тыл отставал.

Связь была плохой.

Взаимодействие двух армий оставалось недостаточным.

Фронтовое командование плохо контролировало всю операцию.

Противник имел более развитую железнодорожную сеть непосредственно на собственной территории и сумел быстрее перебрасывать силы между двумя русскими армиями.

Получился парадокс:

стратегически Россия застала Германию врасплох скоростью наступления — а оперативно сама оказалась хуже подготовлена к последствиям этой скорости.

1. Русские планы
Предвоенный русский план не предполагал бросить всю армию непосредственно на Берлин.

Основным противником России на юго-западе являлась Австро-Венгрия.

По мобилизационному варианту, применённому в августе 1914 года, против неё разворачивались четыре армии.

Но одновременно две армии Северо-Западного фронта должны были вторгнуться в Восточную Пруссию.

Замысел выглядел убедительно.

Первая армия Павла Ренненкампфа наступает с востока.

Вторая армия Александра Самсонова — с юга.

Между ними находится район Мазурских озёр.

Если обе армии своевременно продвигаются и взаимодействуют, германская 8-я армия оказывается под угрозой охвата с двух сторон. Именно такую общую схему русское командование и пыталось реализовать.

На бумаге Россия имела существенное численное преимущество.

Германия сознательно оставила на востоке сравнительно ограниченные силы, поскольку главная германская стратегия строилась вокруг быстрого поражения Франции.

Логика Берлина была проста:

Россия огромна;

Россия мобилизуется медленно;

пока русские соберут армию, Франция будет разгромлена;

затем германские войска перебрасываются на восток.

Но Россия нарушила первый элемент расчёта.

Русские войска вошли в Восточную Пруссию раньше, чем ожидали германские планировщики.

В этом смысле первое решение оказалось успешным.

Проблема начиналась дальше.

Потому что армия должна не просто быстро появиться на карте.

Она должна после этого:

питаться;
получать боеприпасы;
получать разведывательную информацию;
знать положение соседней армии;
передавать приказы;
менять направление;
согласовывать темп движения.
И вот здесь русское преимущество начало исчезать.

2. Первая и Вторая армии
Первая армия Ренненкампфа двигалась с востока.

Вторая армия Самсонова — с юга.

Между ними образовывалось значительное пространство.

Рельеф Мазурских озёр ещё больше осложнял непосредственное взаимодействие.

По мере продвижения разрыв между армиями достигал порядка девяноста километров, а нормальная оперативная связь между ними была крайне слабой. Историки указывают, что связь между штабами осуществлялась в том числе через курьерские маршруты, тогда как русские радиостанции иногда передавали оперативные сообщения без надлежащего шифрования. Германское командование получало тем самым чрезвычайно ценную информацию о расположении противника.

Это не означает, что немцы всё знали безошибочно.

Не знали.

Само германское командование сначала впало в серьёзную тревогу.

17 августа произошёл бой у Шталлупёнена.

20 августа — Гумбиннен.

Ренненкампф нанёс германским силам серьёзный удар.

Командующий 8-й армией Максимилиан фон Притвиц настолько встревожился, что обсуждал отход за Вислу. Германское верховное командование заменило его Паулем фон Гинденбургом, а начальником штаба нового командующего стал Эрих Людендорф.

То есть русская операция первоначально действительно создала стратегический кризис для Германии.

Восточная Пруссия оказалась под непосредственной угрозой.

Население покидало районы боевых действий.

Берлин должен был учитывать возможность потери важной германской провинции.

Проблема состояла в том, что две русские армии наступали не как единый организм.

А две армии, действующие рядом, но не умеющие постоянно видеть друг друга, дают противнику возможность попытаться разбить их по отдельности.

Именно это немцы и сделали.

3. Самсонов и Ренненкампф
Здесь существует знаменитая легенда.

Якобы Самсонов и Ренненкампф ещё после Русско-японской войны настолько ненавидели друг друга, что Ренненкампф сознательно не пришёл на помощь Самсонову.

Эту историю многократно воспроизводили в популярной литературе.

Но доказательная база у неё слабая.

Современные исследования подчёркивают, что широко известный рассказ о личной драке или непримиримой вражде двух генералов имеет крайне сомнительную основу; куда лучше документированы реальные географические, транспортные, связные и командные препятствия взаимодействию двух армий.

Это важно.

Потому что иначе государственный провал удобно превращается в мелодраму:

два генерала поссорились — поэтому проиграли битву.

Но проблема была значительно серьёзнее.

Если судьба двух армий зависит от того, любят ли друг друга их командующие, сама система уже устроена плохо.

Сильное верховное командование обязано сделать личные отношения второстепенными.

Существует:

приказ;
связь;
разведывательная картина;
график движения;
резерв;
процедура взаимодействия.
Тогда два генерала могут терпеть друг друга не мочь.

Армии всё равно взаимодействуют.

В Восточной Пруссии этого достигнуто не было.

Командующий Северо-Западным фронтом Яков Жилинский не сумел обеспечить необходимую координацию.

Самсонов плохо понимал положение Ренненкампфа.

Ренненкампф — положение Самсонова.

Немцы же получили возможность воспользоваться внутренними железными дорогами Восточной Пруссии и быстрее перебросить силы против южной русской армии.

Так одна из основных формул современной войны проявилась уже в августе 1914-го:

Побеждает не тот, у кого больше войск вообще. Побеждает тот, кто быстрее создаёт превосходство в нужной точке.

4. Танненберг
26–30 августа развернулось сражение, которое германская пропаганда назовёт Танненбергским.

Главный удар пришёлся по Второй армии Самсонова.

Германское командование воспользовалось:

разрывом между русскими армиями;
лучшей железнодорожной переброской;
знанием части русских радиограмм;
слабой русской разведкой;
изнурённостью частей Второй армии;
проблемами снабжения.
Германские корпуса начали концентрироваться вокруг армии Самсонова.

Русские центральные корпуса продолжали двигаться вперёд, когда положение на флангах уже становилось критическим.

В результате значительная часть Второй армии оказалась в окружении.

По оценке Международной энциклопедии Первой мировой войны, русские потери составили около 120 тысяч человек, из которых примерно 95 тысяч попали в плен; были потеряны сотни орудий. Самсонов, поняв масштаб катастрофы, покончил с собой.

Масштаб поражения потряс Россию.

Но Танненберг необходимо правильно поставить в стратегический контекст.

Это была огромная оперативная катастрофа.

Однако она не уничтожила русскую армию как целое.

Не вывела Россию из войны.

Не привела к германскому походу на Петербург.

Даже не закончила войну в Восточной Пруссии немедленно.

Современные исследователи прямо подчёркивают, что последующее мифологическое значение Танненберга оказалось даже больше его непосредственного стратегического результата.

Именно поэтому для нашей книги важнее другое.

Что уничтожило Вторую армию?
Не недостаток храбрости рядового солдата.

А сочетание:

плохой координации + слабой связи + недостаточной разведки + логистического истощения + неспособности фронтового командования своевременно понять общую картину.

То есть снова не одна ошибка.

А система ошибок.

5. Мазурские озёра
После разгрома Самсонова Германия смогла повернуть основные силы против Ренненкампфа.

8-я армия получила подкрепления.

Особенно важно, что германское верховное командование ещё до окончательной развязки в Восточной Пруссии приказало перебросить с Западного фронта два армейских корпуса; они прибыли слишком поздно для решающей стадии Танненберга, но усилили 8-ю армию перед дальнейшими действиями против Первой русской армии.

В начале сентября германское командование попыталось повторить манёвр окружения.

Но Ренненкампф распознал опасность быстрее, чем Самсонов.

Он начал отход.

Контратаками и арьергардными действиями русские части выиграли время.

К середине сентября Первая армия была вытеснена из Восточной Пруссии, но полного повторения Танненберга немцам добиться не удалось. Российские потери снова измерялись десятками тысяч; оценки различаются, однако сама операция стала ещё одним тяжёлым поражением Северо-Западного фронта.

Восточно-Прусская операция завершилась неудачей.

Россия потеряла огромную массу подготовленных солдат и офицеров.

Но здесь возникает принципиально важный вопрос.

Была ли операция стратегически бессмысленной?
Нет.

Именно эта сложность делает её особенно интересной.

6. Давление союзнических обязательств
Франция с первых дней войны находилась под чудовищным давлением.

Основная масса германской армии наступала на Западе.

Французскому командованию было жизненно необходимо, чтобы Россия начала действовать как можно быстрее.

Русская сторона действительно ускорила Восточно-Прусскую операцию в значительной мере ради союзнической задачи — заставить Германию учитывать Восточный фронт раньше, чем она рассчитывала. Исторические исследования прямо связывают раннее русское наступление с давлением французского союзника и стремлением оттянуть германские силы от Запада.

И эффект действительно возник.

После Гумбиннена и угрозы Восточной Пруссии германское верховное командование перебросило на восток два армейских корпуса и кавалерийское соединение с Западного фронта. Эти силы не успели сыграть решающей роли под Танненбергом и отсутствовали на Западе в момент приближения Марнского сражения.

Отсюда появилась знаменитая формула:

Россия спасла Францию своей кровью.

В ней есть реальное содержание.

Русское наступление заставило германское командование реагировать.

Но превращать его в математическую причинность нельзя.

Мы не можем доказать:

если бы два германских корпуса остались на Западе, Париж обязательно пал бы.

Марнское сражение определялось большим количеством факторов:

состоянием германских войск;
логистикой;
французской перегруппировкой;
действиями британцев;
решениями Мольтке и Клука;
разрывами в германском построении.
Следовательно, корректная формула другая:

Русское наступление стало одним из факторов, заставивших Германию ослабить Западный фронт и тем самым объективно помогло Франции пережить критический момент кампании 1914 года.

Но вопрос книги состоит в цене.

7. Цена преждевременного наступления
Союз с Францией требовал действий.

Без Франции Россия могла однажды остаться один на один с Германией.

Следовательно, просто сказать:

«не надо было помогать французам»

слишком легко.

Правильный вопрос:

какую помощь Россия могла оказать Франции, не разрушая собственные армии из-за недостаточной готовности?

И здесь Восточная Пруссия выглядит намного хуже.

Российская армия получила удивительный шанс.

Германия оставила против неё сравнительно слабую 8-ю армию.

Русские имели количественное превосходство.

Ренненкампф выиграл Гумбиннен.

Германский командующий почти решил отступить.

То есть сама идея наступления не была безумием.

Безумным оказалось бы утверждать, что поражение было неизбежно.

Оно не было неизбежно.

Но для реализации преимущества требовались:

лучшее взаимодействие;
нормальная радио- и проводная связь;
оперативная разведка;
снабжение;
единое управление;
более осторожное отношение к разрыву между армиями.
Этого не хватило.

Следовательно, трагедия Восточной Пруссии не в том, что Россия помогала Франции.

Она в другом:

Россия заплатила за необходимую союзническую помощь значительно больше, чем могла бы заплатить при более качественном управлении.

Вот где проходит граница между ценой союза и ценой неэффективности.

Главный вывод главы
Танненберг не доказывает, что русская армия была неспособна воевать.

Наоборот.

Всего в нескольких сотнях километров к югу русские армии в это же время наносили Австро-Венгрии тяжёлое поражение.

Именно сравнение этих двух направлений позволяет поставить следующий стратегический вопрос:

если на германском фронте каждый километр давался России чрезвычайно дорого, а Габсбургская армия уже начала разваливаться под русскими ударами, не следовало ли сделать Австро-Венгрию главным объектом концентрации русской военной мощи?

Глава 37. Австро-Венгрия: упущенный главный противник
Войну редко выигрывают уничтожением самого сильного противника первым.

Иногда разумнее уничтожить слабое звено вражеской коалиции.

Именно такой возможностью для России в 1914 году была Австро-Венгрия.

Это не означает, что Германия могла быть проигнорирована.

Не могла.

Если Россия полностью оставляет германское направление, Берлин получает возможность ещё сильнее давить на Францию или сам перейти в наступление на востоке.

Но существует огромная разница между:

удерживать Германию и связывать её силы

и

пытаться глубоко вторгаться в Германию, одновременно ведя главную наступательную войну против Австрии.

В 1914 году сама действительность показала, какой противник был более уязвим.

Германия уничтожила армию Самсонова.

Австро-Венгрия едва не потеряла всю Галицию.

1. Галицийская битва
Русское наступление против Австро-Венгрии развивалось неодинаково.

На северном участке 4-я и 5-я русские армии первоначально столкнулись с серьёзным сопротивлением и потерпели неудачи.

Но южнее положение оказалось совершенно иным.

3-я армия Николая Рузского и 8-я армия Алексея Брусилова нанесли тяжёлые поражения австро-венгерским силам.

В конце августа русские выиграли сражения на Гнилой Липе.

3 сентября был занят Львов.

Попытки австрийского командования исправить положение привели к новым поражениям.

К 11 сентября Конрад фон Гётцендорф был вынужден приказать общей эвакуации значительной части Галиции. Российские войска продвинулись далеко на запад и приблизились к Карпатам.

Результат был огромным.

Австро-венгерская армия потеряла за первые месяцы войны сотни тысяч человек убитыми, ранеными и пленными.

Международная энциклопедия оценивает только первые кампании в Галиции как катастрофу, после которой Габсбургская армия уже никогда полностью не восстановила качество довоенного кадрового состава; в одном из обобщающих подсчётов потери превысили 300 тысяч человек.

Это принципиально отличалось от Танненберга.

Германия выиграла огромное сражение.

Но её военная система сохранила устойчивость.

Австро-Венгрия проигрывала не просто отдельное сражение.

Она начинала терять саму кадровую основу армии.

2. Уязвимость Австро-Венгрии
Почему?

Потому что Габсбургская монархия имела слабости, которых Германия почти не имела.

Она была многонациональной империей с крайне сложной внутренней структурой.

Её армия должна была одновременно действовать:

против Сербии;
против России;
позднее против Италии.
Мобилизационное планирование оказалось запутанным.

Часть сил первоначально предназначалась против Сербии, а затем её пытались перебросить на русский фронт.

Железнодорожные перемещения были организованы неудачно.

Некоторые соединения пришлось фактически возвращать на исходные позиции и заново включать в мобилизационную систему, что приводило к задержкам и хаосу.

Командующий Франц Конрад фон Гётцендорф придерживался агрессивной наступательной доктрины.

Он хотел атаковать до полного развёртывания русских сил.

Но сама Австро-Венгрия оказалась плохо подготовлена к реализации собственной доктрины.

Результатом стало именно то, чего Вена боялась:

русская численность начала превращаться в оперативное превосходство.

После падения Львова русские продвинулись к Перемышлю.

К осени появились возможности выхода к Карпатам.

К ноябрю русские части угрожали направлению на Краков и пытались преодолеть карпатские перевалы.

Современные исследования прямо отмечают, что русское продвижение в Галиции и к Карпатам создало угрозу самому существованию Габсбургской монархии, тогда как германские победы на севере при всей болезненности не создавали аналогичной немедленной угрозы российскому государству.

Вот это — стратегическая асимметрия.

3. Возможность стратегической концентрации
Теперь возникает контрфактический вопрос.

Предположим, Россия принимает следующую стратегию:

Германию сдерживаем. Австро-Венгрию ломаем.

Что это означает?

Не уход из Восточной Пруссии без боя.

Не открытие дороги на Варшаву.

Не отказ от помощи Франции.

А иную иерархию операций.

На севере:

активная оборона;
ограниченные наступления;
угроза Восточной Пруссии;
связывание германской 8-й армии;
избегание чрезмерного оперативного проникновения до полного сосредоточения.
На юго-западе:

максимальная концентрация резервов;
артиллерии;
боеприпасов;
железнодорожного ресурса;
лучших командующих
против Австро-Венгрии.

В определённой степени Россия и так действовала именно в этом направлении: против Габсбургской монархии были развёрнуты четыре армии, против Восточной Пруссии — две.

Следовательно, мы не можем обвинить Ставку в том, что она вообще не видела более выгодного австрийского направления.

Видела.

Вопрос лишь:

можно ли было сделать эту концентрацию ещё последовательнее и не платить Танненбергом за чрезмерно ускоренную германскую операцию?

Это уже аналитическая гипотеза, а не установленный факт.

Но гипотеза имеет серьёзные основания.

4. Почему России было выгоднее давить Вену, чем глубоко вторгаться в Германию
Существует несколько причин.

Первая — качество противника
Германская армия была опаснее.

Лучше управлялась.

Имела более развитую систему железных дорог.

Лучше использовала радиоперехват.

Обладала более сильной промышленной базой.

Австро-венгерская армия уже в первые недели показала значительно большую уязвимость.

Вторая — политический результат
Даже крупная победа в Восточной Пруссии ещё не означала поражения Германии.

За Восточной Пруссией находилась вся германская промышленная и военная система.

Но разгром основных австро-венгерских армий и выход русских в Венгрию мог поставить под угрозу существование самой Габсбургской монархии.

Третья — коалиционная структура
Если Австро-Венгрия выводится из войны или становится неспособной к самостоятельным операциям, Германия получает огромную дополнительную нагрузку.

Ей приходится:

прикрывать больше фронта;
спасать союзника;
перебрасывать войска на юго-восток;
учитывать Балканы;
защищать пути к Османской империи.
Именно это частично и происходило.

После поражений Австро-Венгрия всё больше зависела от германской помощи. Немецкие соединения приходилось направлять на поддержку Габсбургов, а к 1915 году совместные германо-австрийские операции становились уже необходимостью, а не удобством.

Четвёртая — политическая нестабильность противника
Австро-Венгрия была значительно менее внутренне устойчивым государством.

Поражение могло усиливать:

национальные противоречия;
сомнения элит;
напряжение между различными частями монархии;
зависимость от Германии.
Однако здесь следует быть осторожными.

Из этого не следует, что ещё одна русская победа автоматически развалила бы империю Габсбургов в 1914 году.

Австро-Венгрия окажется значительно жизнеспособнее, чем многие ожидали.

Она продолжит войну до 1918 года.

Но Россия в 1914 году действительно подошла к возможности нанести ей удар намного более опасный, чем что-либо достигнутое против Германии.

5. Неиспользованная возможность изменить структуру войны
Представим стратегический результат.

Россия не пытается любой ценой добиться глубокого успеха в Восточной Пруссии.

Германия всё равно вынуждена держать там значительные силы, потому что русский фронт существует и угрожает её территории.

Франция получает необходимый второй фронт.

Но основная русская наступательная мощь концентрируется против Австро-Венгрии.

Если удаётся:

разгромить ещё несколько основных австро-венгерских армий;
полностью овладеть Галицией;
преодолеть Карпаты;
создать непосредственную угрозу Венгрии,
структура войны могла измениться.

Германия оказалась бы перед выбором:

продолжать максимальное давление на Францию;

или

спасать главного союзника на востоке.

Она уже была вынуждена помогать Австро-Венгрии. Более глубокий кризис мог потребовать ещё больших германских сил.

Это и есть коалиционная стратегия:

не обязательно разбить главного противника самому. Иногда выгоднее заставить его тратить главные силы на спасение слабого союзника.

Но здесь необходимо признать и контраргумент.

Если Россия слишком ослабляет давление на Восточную Пруссию, Германия может оставить там меньше войск.

И эти войска окажутся во Франции.

А если Франция будет разгромлена, вся стратегия России рухнет.

Следовательно, тезис:

«надо было вообще не атаковать Германию»

слишком категоричен.

Значительно сильнее другой:

Россия должна была использовать германский фронт прежде всего как инструмент связывания германских сил, а Австро-Венгрию — как потенциально главное направление достижения стратегического перелома.

И в 1914 году русская армия уже почти доказала жизнеспособность такой логики.

Парадокс 1914 года
На севере:

Россия теряет армию.

На юге:

Австро-Венгрия теряет значительную часть своей кадровой армии.

Государство, которое умеет учиться, после первых месяцев войны должно было задать вопрос:

где одна русская дивизия создаёт больший стратегический эффект?

Не:

где престижнее наступать.

Не:

где громче название столицы противника.

А:

где каждый русский солдат, каждый вагон снарядов и каждая батарея сильнее изменяют баланс войны.

Вот так должна мыслить стратегия.

Но до того, как Россия смогла довести давление на Австро-Венгрию до решающего результата, Германия сделала собственный вывод.

Она увидела слабость союзника.

И в 1915 году решила сама изменить структуру войны.

Удар был нанесён там, где русская армия оказалась особенно уязвима перед массовой тяжёлой артиллерией.

Глава 38. Великий отход
1915 год стал для России тем, чем 1905-й был для её морской мощи.

Годом снятия иллюзий.

Россия уже знала, что война не закончилась за несколько месяцев.

Быстро расходились первоначальные запасы.

Армия понесла огромные потери.

Требовались новые винтовки.

Новые снаряды.

Новая артиллерия.

Новые офицеры.

Новые вагоны.

Новые заводы.

Но промышленная система ещё только перестраивалась под требования тотальной войны.

Именно в этот момент Германия нанесла концентрированный удар.

Не по всему фронту.

По выбранному участку.

Так, как государство, умеющее соединять разведку, промышленность и армию, должно использовать ограниченный ресурс:

создать подавляющее локальное превосходство и превратить его в оперативный прорыв.

1. 1915 год
К началу весны положение Австро-Венгрии оставалось тяжёлым.

Русские заняли значительную часть Галиции.

22 марта 1915 года капитулировала крепость Перемышль.

Русские продолжали давление в Карпатах и мечтали о выходе на Венгерскую равнину.

Это могло стать именно тем стратегическим переломом, о котором шла речь в предыдущей главе.

Но противник понял опасность быстрее.

Германия решила помочь Австро-Венгрии.

В районе Горлице и Тарнова была создана ударная группировка под командованием Августа фон Макензена.

2 мая началось наступление.

На сравнительно узком участке Центральные державы сосредоточили превосходящие силы и особенно мощную артиллерию.

По одному из исследований, ударная армия Макензена насчитывала около 160 тысяч человек и примерно 600 лёгких и тяжёлых орудий; противостоявшая ей русская 3-я армия находилась в значительно более слабом положении, особенно по тяжёлой артиллерии и боеприпасам.

Многочасовая артиллерийская подготовка разрушила передовые позиции.

Русская оборона была прорвана.

Главная проблема возникла после прорыва.

Не существовало достаточных резервов, способных быстро закрыть образовавшуюся брешь.

Командующий 3-й армией Радко Дмитриев ещё до удара видел германское сосредоточение и просил усиления, но значительная часть русских ресурсов продолжала использоваться для карпатских операций. После прорыва фронта остановить германское наступление стало чрезвычайно трудно.

Так наступление в Венгрию превратилось в отступление из Галиции.

2. Снарядный голод
Выражение «снарядный голод» иногда используется так, будто исключительно Россия обнаружила в 1915 году, что артиллерии нужны снаряды.

Это неверно.

Практически все крупнейшие воюющие державы в первые месяцы столкнулись с тем, что реальный расход боеприпасов намного превосходит довоенные расчёты.

Кризис был:

у французов;
англичан;
немцев;
русских.
К концу 1914 года армии уже ограничивали расход снарядов.

Промышленную систему всей Европы пришлось радикально перестраивать.

Но российский кризис оказался особенно тяжёлым.

Почему?

Потому что к общему просчёту относительно длительности и интенсивности войны добавлялись собственные структурные слабости:

недостаточная мощность части военных заводов;
зависимость от иностранных станков;
слабость некоторых химических производств;
сложности с двигателями и сложным оборудованием;
медленная мобилизация частной промышленности;
транспортные ограничения.
Исследования русской военно-промышленной системы подчёркивают, что до войны не существовало полноценного плана масштабной мобилизации промышленности на многолетний конфликт. Уже к началу 1915 года возник острый дефицит артиллерийских снарядов, винтовок, станков, двигателей, химического сырья и других необходимых материалов.

По отдельным оценкам, в наиболее тяжёлый период начала 1915 года реальные потребности армии в вооружении, боеприпасах и другом снаряжении удовлетворялись лишь примерно на 15–30 процентов.

Это уже не неудобство.

Это структурная военная уязвимость.

Если противник выпускает по твоей позиции многократно больше тяжёлых снарядов, вопрос:

«чей солдат храбрее?»

становится вторичным.

Человек не может компенсировать артиллерийскую промышленность собственной грудью без чудовищной цены.

Именно здесь предвоенная технологическая политика превращается в число убитых.

Станок, который не построили в 1910 году, может превратиться в батарею без снарядов в 1915-м.

Так экономика становится тактикой.

3. Потеря Польши
После Горлицкого прорыва фронт начал отходить на восток.

Русские оставили Перемышль.

22 июня был оставлен Львов.

Затем германские и австро-венгерские силы начали охватывать огромный польский выступ.

Положение становилось особенно опасным из-за самой географии.

Царство Польское глубоко вдавалось между германскими и австро-венгерскими территориями.

При прорывах с севера и юга русские армии рисковали оказаться внутри огромного мешка.

Здесь возник принципиальный выбор.

Держать Польшу ради престижа
и рисковать окружением армий.

Или:

Отдать территорию
и сохранить армию.

На этот раз русское командование в конечном итоге выбрало второй вариант.

5 августа германские войска вошли в Варшаву.

К концу лета Россия оставила практически весь польский выступ; Центральные державы вернули Галицию и заняли крупные территории Польши, Литвы и западных областей империи.

Для общества это выглядело катастрофой.

Но с чисто военной точки зрения произошло нечто принципиально важное:

немцам не удалось уничтожить главные русские армии в одном гигантском окружении.

Россия потеряла землю.

Но сохранила основу армии.

Именно генерал Михаил Алексеев выступал за продолжение отхода до момента, когда фронт можно будет стабилизировать; такая линия помогла вывести войска из опасного польского выступа и избежать ещё более масштабной катастрофы.

Следовательно, Великий отход нельзя описывать только как бегство.

В нём одновременно существовали:

провал предшествующей стратегии

и

рациональная эвакуация из уже проигранного оперативного положения.

4. Отступление
Это различие особенно важно.

Войска отступали сотни километров.

Утрачивались:

крепости;
города;
железнодорожные узлы;
склады;
заводы;
территории с миллионами жителей.
Но русская армия продолжала существовать.

К осени 1915 года германское продвижение постепенно исчерпало импульс.

Коммуникации Центральных держав растянулись.

Русские смогли стабилизировать фронт.

Германия добилась огромного территориального успеха.

Но своей более важной цели — уничтожить российскую военную силу и вывести Россию из войны — не достигла.

Это обстоятельство принципиально.

Великий отход был:

тяжёлым поражением, но не военным крахом Российской империи.

Россия не капитулировала.

Армия не распалась.

Правительство продолжало функционировать.

Промышленное производство начинало увеличиваться.

В 1916 году русская армия ещё сумеет провести одну из крупнейших успешных наступательных операций войны — Брусиловский прорыв.

Именно поэтому нельзя проводить прямую линию:

Горлице ; неизбежный февраль 1917 года.

Но 1915 год нанёс другой ущерб.

Политический.

Социальный.

Психологический.

5. Беженцы
Армия отходила не одна.

Вместе с ней двигалось население.

Часть людей бежала от наступающего противника добровольно.

Других эвакуировали власти.

Третьих насильственно выселяли из районов, которые русское командование намеревалось оставить.

Особенно разрушительной стала политика выжженной земли.

Военные власти стремились не оставлять противнику:

продовольствие;
скот;
запасы;
транспорт;
людей призывного возраста;
инфраструктуру.
На практике это означало разрушение хозяйства собственных подданных и массовое перемещение населения. Исследования российского беженства подчёркивают, что германо-австрийское наступление было лишь одной причиной исхода: русские военные власти сами проводили принудительные эвакуации и депортации, в том числе по этническому признаку.

К концу 1915 года в империи насчитывалось более 3,3 миллиона беженцев.

К началу 1917 года их число превысило шесть миллионов.

Это огромное население.

Сопоставимое с населением нескольких европейских государств.

И каждый беженец — не просто единица статистики.

Ему нужны:

еда;
жильё;
санитария;
медицинская помощь;
транспорт;
работа;
документы.
Миллионы перемещённых людей начали ложиться дополнительной нагрузкой на города, земства, благотворительные организации и железные дороги.

Так военное отступление начало двигаться глубоко в тыл, даже туда, где не было ни одного германского солдата.

6. Транспортный кризис
Железные дороги уже работали на пределе.

Они должны были одновременно перевозить:

войска;
боеприпасы;
продовольствие армии;
раненых;
сырьё;
уголь;
заводское оборудование;
эвакуируемые учреждения;
гражданское население.
В 1915 году только за два месяца для перевозки беженцев пришлось задействовать около 115 тысяч вагонов — примерно пятую часть общего вагонного парка.

Это показывает механизм кризиса лучше любой политической речи.

Допустим, вагон везёт беженцев.

Это гуманитарно необходимо.

Но этот вагон одновременно не везёт:

снаряды фронту;
уголь заводу;
хлеб Петербургу;
руду металлургии.
Государство должно выбирать между несколькими жизненно важными перевозками.

Сеть же к подобному объёму задач не была подготовлена.

При этом необходимо сделать важное уточнение.

Русские железные дороги не перестали работать.

Напротив, в абсолютном выражении они перевозили во время войны всё больше грузов и пассажиров.

Проблема состояла не столько в полном организационном хаосе, сколько в недостатке:

путевой мощности;
локомотивов;
вагонов;
пропускной способности узлов
при многократно возросшей нагрузке.

Это принципиально.

Потому что снова показывает:

проблема не в том, что никто ничего не делал.

Проблема:

мощность системы оказалась меньше масштаба войны.

А мощность транспортной системы создаётся десятилетиями.

Её невозможно полностью исправить в августе 1915 года.

7. Что было следствием довоенных ошибок, а что — неизбежностью большой войны
Именно здесь требуется наиболее честная оценка.

Не всё, что произошло в 1915 году, можно свалить на Николая II.

Было практически неизбежно:
что многолетняя война создаст колоссальный расход снарядов;

что армия понесёт тяжёлые потери;

что германская промышленность и тяжёлая артиллерия окажутся серьёзнейшим противником;

что прорыв фронта заставит эвакуировать население;

что железные дороги будут перегружены;

что война потребует перестройки экономики.

Более того, снарядный кризис переживали и другие великие державы.

Но существовали и российские специфические слабости, которые нельзя объявить неизбежными.

Довоенная ошибка первая
Отсутствие достаточно глубокой программы промышленной мобилизации для продолжительной войны.

Вторая
Недостаточная мощность тяжёлой артиллерии и производства боеприпасов.

Третья
Зависимость от ряда иностранных станков, оборудования и материалов.

Четвёртая
Недостаточная пропускная способность железнодорожной сети для сочетания фронтового и гражданского снабжения.

Пятая
Слабая координация между военными и гражданскими властями.

Шестая
Чрезмерно разрушительная политика эвакуации и выжженной земли, увеличившая количество беженцев и хозяйственный ущерб.

Вот это уже не просто «такая была война».

Это то, как конкретное государство вошло в эту войну и как реагировало на неё.

Великий отход как политическое поражение
Военное командование в конечном итоге спасло значительную часть армии.

Но общество видело другое:

Порт-Артур потерян десять лет назад.

Теперь потеряна Варшава.

Уходит армия.

В страну идут миллионы беженцев.

На фронте не хватает винтовок и снарядов.

И возникает естественный вопрос:

кто отвечает?

До этого существовал удобный ответ.

Верховный главнокомандующий — великий князь Николай Николаевич.

Ставка.

Генералы.

Военный министр.

Но именно в этот момент Николай II решил уничтожить последний политический барьер между собственным престолом и войной.

Глава 39. Николай становится Верховным главнокомандующим
Решение Николая II принять Верховное главнокомандование обычно называют одной из крупнейших политических ошибок его царствования.

Но и здесь необходимо начать с устранения мифов.

Николай не явился в Ставку с картой и не начал лично командовать дивизиями.

Он не стал профессиональным стратегом.

Не разрабатывал сам все операции.

После его вступления в должность фактическое оперативное управление в огромной степени сосредоточилось у нового начальника штаба Михаила Алексеева. Современные исследования Ставки прямо называют Алексеева де-факто главным военным руководителем, отвечавшим за повседневное управление, стратегическое планирование, снабжение и взаимодействие с союзниками.

Более того:

военная ситуация после принятия Николаем командования не стала автоматически хуже.

Фронт стабилизировался.

Снабжение постепенно улучшалось.

В 1916 году произошёл Брусиловский прорыв.

Следовательно, формула:

«Николай принял командование — поэтому армия сразу начала проигрывать»

исторически неверна.

Проблема решения была прежде всего не оперативной.

Она была политической и институциональной.

1. Решение сентября 1915 года
23 августа по старому стилю, 5 сентября по новому, Николай II сменил великого князя Николая Николаевича на посту Верховного главнокомандующего.

Ставка к этому моменту была перенесена в Могилёв.

Новым начальником штаба стал генерал Михаил Алексеев.

Решение встретило серьёзные возражения.

Часть министров убеждала государя отказаться от него.

Причина была очевидна.

До этого между монархом и военной катастрофой существовал ответственный командный уровень.

Если операция провалилась, можно сменить Верховного главнокомандующего.

Если Верховным становится сам царь, следующая ступень отсутствует.

Сменить его можно только вместе с политической системой.

Это чрезвычайно опасная конструкция.

Особенно во время войны, исход которой нельзя гарантировать.

2. Отстранение Николая Николаевича
Но было бы несправедливо изображать великого князя безупречным полководцем, которого Николай убрал исключительно из ревности.

К его руководству существовали серьёзные претензии.

Ставка в 1914–1915 годах действительно допускала:

плохую координацию фронтов;
чрезмерно наступательные планы;
тяжёлые ошибки снабжения;
вмешательство военной власти в гражданскую администрацию;
разрушительные эвакуационные решения.
Историки спорят даже о том, насколько велико было личное влияние Николая Николаевича на оперативное управление: часть решений фактически исходила от его штаба и генерал-квартирмейстера Юрия Данилова.

После катастрофы 1915 года великого князя можно было заменить.

Более того, замена вполне могла быть оправданной.

Ошибка состояла не обязательно в том, что убрали Николая Николаевича.
Ошибка заключалась в том, кем его заменили.

Николай II мог назначить:

опытного генерала;
Алексеева;
другого профессионального военного руководителя.
И сохранить за собой политическую роль императора.

Но он выбрал себя.

Это принципиальная разница.

3. Политические мотивы
Почему?

Один мотив был вполне понятен:

чувство долга.
Николай считал, что в момент национального поражения государь не имеет права прятаться за спинами генералов.

Армия отступает.

Страна потрясена.

Император должен быть вместе с войсками.

В этом решении существовало определённое достоинство.

Нельзя отрицать саму нравственную логику:

если я верховный правитель, я беру ответственность на себя.

Парадокс состоит в том, что именно эта логика, столь редко реализовывавшаяся Николаем в институциональной форме, на этот раз была реализована слишком буквально.

Существовали и другие мотивы.

Николай недоверчиво относился к растущим связям великого князя с Думой, земскими организациями и общественными структурами, участвовавшими в военной мобилизации.

Императрица Александра также отрицательно относилась к Николаю Николаевичу.

Современные исследования поэтому рассматривают решение как смесь:

чувства личного монаршего долга;
недовольства качеством прежнего командования;
политического недоверия;
придворных отношений.
Но именно в этот момент государю следовало задать главный системный вопрос:

Что полезнее России — чтобы царь демонстрировал личную ответственность или чтобы монарх оставался над повседневным военным управлением и сохранял возможность заменить неудачного главнокомандующего?

Николай выбрал первое.

4. Военные последствия
Здесь особенно важно быть справедливым.

После принятия Николаем командования не произошло новой катастрофы масштаба Горлице.

К осени 1915 года фронт постепенно стабилизировался.

Германское наступление выдыхалось.

Алексеев оказался чрезвычайно важной фигурой в перестройке управления Ставки.

Император в основном доверял ему профессиональные решения.

В 1916 году русская армия сумела провести Брусиловское наступление, нанеся Австро-Венгрии очередной сокрушительный удар.

Следовательно, невозможно утверждать:

личное Верховное главнокомандование Николая военным образом уничтожило армию.

Но тогда возникает другой вопрос:

если реально армией всё равно управлял Алексеев, зачем было делать императора формальным Верховным главнокомандующим?

Вот здесь проявляется институциональная нелепость решения.

Россия получила почти худшую комбинацию.

Николай не осуществлял самостоятельно профессиональное оперативное руководство.
То есть государство не получило от него уникального военного таланта.

Но он принял на себя символическую ответственность за фронт.
То есть монархия получила политические риски.

Получается:

военные решения во многом принимает Алексеев, а политическую цену поражения платит Николай.

Для сохранения династии это крайне невыгодная конструкция.

5. Государь в Ставке
Ставка стала одним из главных центров жизни Николая.

Само присутствие императора придавало штабу иной характер.

Появлялся дворцовый протокол.

Менялся режим работы.

Николай регулярно получал доклады, знакомился с военной обстановкой, посещал части, находился в контакте с высшим командованием.

Но Россия при этом не переставала быть государством, требующим гражданского управления.

Необходимо было одновременно решать:

снабжение городов;
производство оружия;
транспорт;
цены;
продовольствие;
рабочий вопрос;
парламентские отношения;
беженцев;
назначения министров;
управление губерниями.
Именно в 1915–1916 годах война всё сильнее превращалась из войны армий в войну государственных систем.

Поэтому верховному правителю требовалось быть прежде всего координатором:

фронта + промышленности + транспорта + правительства + общества.

Николай же физически всё больше находился в Ставке.

То есть в момент, когда война становилась всё более гражданско-экономической, император символически всё сильнее превращал себя в военного руководителя.

Это стратегическая ошибка приоритетов.

6. Кто остаётся управлять столицей
Здесь возникает одна из самых известных картин конца монархии:

Николай сидит в Ставке;

Александра управляет Россией;

Распутин управляет Александрой.

Эта формула слишком примитивна.

Россия не превратилась в государство, где императрица лично подписывает все министерские бумаги вместо мужа.

Существовал Совет министров.

Существовали ведомства.

Император продолжал принимать кадровые решения.

Министры ездили к нему с докладами.

И влияние Александры не было абсолютным.

Анализ её переписки показывает, например, что из множества высших назначений 1915–1917 годов она поддерживала лишь часть, многие её кандидатуры Николай отвергал, а некоторые решения принимались вопреки её пожеланиям.

Но политически проблема всё равно была огромна.

Почему?
Потому что в политике имеет значение не только реальный механизм.

Имеет значение то, каким механизм кажется обществу.

Императрица была немкой по происхождению.

Страна воевала с Германией.

Распутин имел катастрофическую репутацию.

Пресса и политические круги распространяли слухи о его влиянии.

Император находился далеко от столицы.

Министры менялись.

Возникало ощущение:

царь отсутствует, а государство управляется дворцовой средой.

Исторические исследования подчёркивают именно эту разницу: фактическое политическое влияние Распутина многократно преувеличивалось, но само убеждение общества, что он и императрица определяют государственную политику, наносило огромный ущерб авторитету монархии.

Это классический пример политического провала.

Иногда слух ложен по содержанию — и разрушителен по последствиям.

7. Александра Фёдоровна и Распутин
Подробно они будут рассмотрены в следующей части.

Здесь достаточно установить несколько вещей.

Первая
Нет доказательств государственной измены Александры.

Обвинения в её германском шпионаже не подтвердились даже при расследовании после падения монархии.

Вторая
Распутин действительно имел личный доступ к царской семье прежде всего благодаря доверию Александры и его роли в истории болезни наследника.

Третья
Его реальное влияние на назначения и политику было значительно меньше, чем считала общественность.

Четвёртая
Это почти не спасало монархию.

Потому что Николай позволил возникнуть положению, при котором значительная часть общества верила в противоположное.

И здесь государственный руководитель не может ограничиться фразой:

«Это сплетни».

Если сплетня разрушает доверие к власти, у государства есть политическая задача:

изменить кадровую практику;
создать прозрачность;
дистанцировать подозрительную фигуру;
укрепить правительство;
восстановить доверие парламента.
Николай этого системно не сделал.

8. Как военные поражения теперь становятся личными поражениями монарха
Вот истинный смысл сентября 1915 года.

До этого можно было сказать:

Танненберг — Жилинский, Самсонов, Ренненкампф.

Горлице — Ставка, Иванов, Дмитриев.

Великий отход — Николай Николаевич и армейское руководство.

После сентября вопрос начинает звучать иначе:

кто Верховный главнокомандующий?

Ответ:

император.

Это не означает, что Николай лично планировал каждую операцию.

Но политика никогда не работает только по профессиональной должностной инструкции.

Если государь публично надевает на себя титул главного военного руководителя страны, он принимает на себя символический результат войны.

Победа становится его победой.

Поражение — его поражением.

Убитые — его армией.

Отступление — его отступлением.

Снабжение фронта — его ответственностью.

Это особенно опасно для наследственной монархии.

Парламентский премьер может проиграть войну и уйти.

Военный министр может быть заменён.

Главнокомандующий может быть снят.

Но что делать государству, если проигрывает:

император — Верховный главнокомандующий?

Замена становится вопросом престола.

Вот почему современники среди министров так опасались решения Николая.

Не обязательно потому, что считали его военным идиотом.

А потому, что понимали:

он связывает судьбу короны с исходом войны намного теснее, чем это необходимо.

Главный парадокс Верховного главнокомандования
Здесь появляется почти идеальная формула николаевской власти.

В 1905 году Николай отказался глубоко разделить политическую ответственность с парламентом.

В 1915 году он, напротив, принял на себя ещё и военную ответственность.

Получалось:

правительство отвечает перед царём;

министров назначает царь;

внешнюю политику определяет царь;

Верховный главнокомандующий — тоже царь.

То есть в момент глубочайшего кризиса Николай не расширил систему распределения ответственности.

Он ещё сильнее замкнул её на себя.

Именно это чрезвычайно важно для последующей оценки его отречения.

Потому что нельзя одновременно утверждать:

«Николай почти ничего не решал»

и

«Николай сознательно сохранил правительство зависимым от себя и сам принял Верховное главнокомандование».

Самодержавие вновь усилило главный принцип:

власть наверху.

Следовательно, там же всё больше концентрировалась и ответственность.

Итог Части XI. Россия ещё не была побеждена — но монархия уже начала связывать себя с войной до неразделимости
Это один из наиболее важных выводов всей книги.

К концу 1915 года Российская империя не была военным трупом.

Она потеряла огромные территории.

Понесла чудовищные потери.

Пережила тяжелейший кризис снабжения.

Но:

армия сохранилась;
фронт стабилизировался;
мобилизационные ресурсы не были исчерпаны;
промышленность расширяла военное производство;
в следующем году Россия ещё способна будет нанести Австро-Венгрии тяжелейшее поражение.
Следовательно, нельзя изображать Февраль 1917 года как автоматическое следствие того, что Россия якобы уже проиграла войну в 1915-м.

Не проиграла.

Но в 1915 году произошли процессы не менее опасные, чем потеря территории.

Первый
Общество увидело масштаб довоенной неподготовленности.

Не хватало:

снарядов;
винтовок;
тяжёлой артиллерии;
производственных мощностей.
Второй
Миллионы людей были вырваны войной из привычной жизни.

Беженство принесло фронт внутрь империи.

Третий
Транспортная система начала испытывать нагрузку, которая будет накапливаться до 1917 года.

Четвёртый
Возник кризис доверия между правительством и обществом.

После падения Варшавы большинство думских умеренных и часть Государственного совета объединились в Прогрессивный блок, главным требованием которого стало создание правительства, пользующегося общественным доверием. Николай на такое преобразование не пошёл.

Пятый
Вместо того чтобы разделить ответственность за управление воюющей страной с более широким политическим кабинетом, Николай принял на себя ещё одну огромную функцию:

Верховное главнокомандование.
Это решение особенно точно показывает фундаментальную проблему его царствования.

Николай не был неспособен принимать ответственность. Он был неспособен оптимально распределять её.

Там, где следовало создать сильное ответственное правительство, он сохранял власть за престолом.

Там, где следовало оставить профессионального военного главнокомандующего между монархом и фронтом, он ставил на это место самого себя.

В результате возникла конструкция:

царь отвечает за государство;

царь отвечает за правительство;

царь отвечает за армию;

но повседневное государственное управление ведут министры, а повседневное военное — Алексеев.

То есть Николай получил максимум символической ответственности без соответствующего максимума личной профессиональной эффективности.

Это крайне опасное устройство власти.

И оно становится ещё опаснее из-за того, что царь теперь проводит значительную часть времени в Могилёве.

В столице тем временем растёт политическое недоверие.

Усиливается роль Александры в переписке с мужем и обсуждении кадров.

Вокруг Распутина сгущаются слухи.

Министры начинают сменять друг друга.

Дума всё более открыто говорит о некомпетентности правительства.

То, что в начале войны называли «священным единением», начинает распадаться.

Именно здесь история Николая II делает следующий поворот.

Проблема теперь не только:

как Россия воюет?

Проблема:

верит ли страна людям, которые ею управляют?

И особенность последнего периода николаевской монархии состоит в том, что военный кризис постепенно станет кризисом доверия к самому двору.

А в центре этого кризиса окажутся две фигуры, значение которых позднее будет одновременно многократно преувеличено и опасно недооценено.

Александра Фёдоровна.

Григорий Распутин.

Не потому, что они единолично разрушили Российскую империю.

Не разрушили.

А потому, что в условиях войны, слухов, кадровой нестабильности и отсутствия императора в столице они превратились в символ вопроса, который режим уже не мог заставить исчезнуть:

кто на самом деле управляет Россией — и почему государственная система не способна убедительно ответить на этот вопрос?

Следующая часть:

Часть XII. Двор, Распутин и разрушение доверия
******************

Часть XII. Двор, Распутин и разрушение доверия
К 1916 году Российская империя столкнулась с парадоксом.

На фронте положение было лучше, чем годом ранее.

Снарядный кризис постепенно преодолевался.

Промышленность наращивала производство.

Армия восстановилась после Великого отступления.

Брусиловское наступление покажет, что русские войска всё ещё способны наносить противнику поражения огромного масштаба.

Но внутри страны политическое положение ухудшалось.

Это чрезвычайно важно.

Монархия приближалась к катастрофе не в момент максимального военного поражения, а тогда, когда часть материальных проблем фронта уже начинала разрешаться.

Следовательно, будущий кризис невозможно объяснить одной формулой:

«Россия проигрывала войну — поэтому произошла революция».

К концу 1916 года Россия ещё не проиграла войну.

Но государственная власть всё быстрее проигрывала доверие.

В центре этого кризиса находились три разных явления, которые современники часто соединяли в одну картину.

Первое — Александра Фёдоровна.

Второе — Григорий Распутин.

Третье — растущая сеть Думы, земств, городских союзов, предпринимательских организаций и общественных структур, которые хотели не свержения России в войне, а более эффективного управления ею.

Очень важно не превращать первую в германскую шпионку, второго — во всесильного тайного диктатора, а третьих — в безупречных спасителей государства.

Все три мифа исторически слишком просты.

Но если убрать мифологию, положение становится даже более обвинительным для николаевской системы.

Александра не управляла Россией единолично.

Распутин не управлял Россией вместо Николая.

Прогрессивный блок не обладал готовым универсальным рецептом спасения империи.

И всё же Николай допустил такую организацию власти, при которой:

частное мнение супруги становилось заметным каналом кадрового влияния;

человек без государственной должности мог восприниматься миллионами как распорядитель министерских кресел;

а патриотически настроенная умеренная часть общества постепенно начинала считать, что для победы в войне необходимо прежде всего изменить собственное правительство.

Вот настоящий кризис.

Не заговор Распутина.

Не немецкая кровь императрицы.

А утрата ясности, кто управляет государством, по каким правилам принимаются решения и почему общество должно доверять этим решениям.

Глава 40. Александра Фёдоровна
Александра Фёдоровна — одна из самых демонизированных фигур последних лет Российской империи.

Для современников она постепенно превратилась почти в символ всех бед режима.

Немка.

Распутин.

«Тёмные силы».

Министерские назначения.

Слухи о сепаратном мире.

Шпионаж.

Предательство.

После революции эта конструкция оказалась чрезвычайно удобной.

Но историческая задача состоит не в повторении слухов.

Наоборот.

Чем больше мы очищаем Александру от обвинений, которые невозможно доказать, тем точнее становится её реальная политическая ответственность.

Она не была германским агентом.

Нет достаточных оснований считать её сознательной предательницей России.

Она не обладала официальной должностью главы правительства.

Она не выбирала самостоятельно всех министров.

Но она обладала огромным личным влиянием на человека, который всё это делать мог.

И это влияние проявлялось именно тогда, когда Российская империя переживала самую тяжёлую войну своей истории.

1. Личность императрицы
Будущая Александра Фёдоровна родилась в 1872 году как принцесса Алиса Гессен-Дармштадтская.

Она была внучкой британской королевы Виктории и значительную часть детства проводила в её окружении.

Современники характеризовали её как человека замкнутого, религиозного и не слишком легко чувствовавшего себя в широкой светской среде. В 1894 году Алиса перешла из лютеранства в православие и вышла замуж за Николая.

Этот характер имел политические последствия.

Российский Императорский двор требовал от императрицы особого рода публичности.

Необходимо было:

общаться;
очаровывать;
запоминать людей;
участвовать в светском ритуале;
формировать вокруг короны широкую сеть лояльности.
Александре подобная роль давалась плохо.

Её сдержанность могла восприниматься как холодность.

Стеснительность — как высокомерие.

Религиозная серьёзность — как мрачность.

Желание уединения — как презрение к обществу.

Это вовсе не значит, что все такие оценки были справедливы.

Но монархическая политика устроена жестоко:

императрица существует не только такой, какой она является, но и такой, какой её видит общество.

При этом необходимо сразу разрушить ещё одну карикатуру.

Александра не была женщиной, совершенно безразличной к страданиям России.

Она много занималась благотворительностью. Во время Первой мировой войны вместе со старшими дочерьми Ольгой и Татьяной прошла подготовку сестры милосердия и работала с ранеными; при её участии организовывались лазареты и санитарные поезда. Она возглавляла несколько структур помощи семьям военнослужащих, раненым и пленным.

Следовательно, формула:

«немка, ненавидевшая Россию»

не является историческим анализом.

Перед нами была женщина, искренне связавшая собственную жизнь с Россией, мужем, детьми и православной монархией.

Но искренность ещё не означает политической компетентности.

Именно это различие будет определяющим.

2. Семья и политика
Брак Николая и Александры был необычно близким для европейских династических браков эпохи.

Это была не просто государственная комбинация двух домов.

Между ними существовала глубокая личная привязанность.

С человеческой точки зрения это является сильной стороной их биографии.

С политической — создавало определённый риск.

Потому что семья постепенно становилась для Николая закрытым пространством психологического доверия, существовавшим рядом с формальными государственными институтами.

Министр говорит одно.

Дума — другое.

Газеты — третье.

Генералы — четвёртое.

Александра пишет:

эти люди не понимают тебя;

они хотят ограничить твою власть;

необходимо быть твёрдым;

ты обязан сохранить самодержавный принцип.

После отъезда Николая в Ставку значение переписки между супругами особенно выросло.

С 1915 года Александра действительно всё активнее обсуждала с мужем политические вопросы, в том числе назначения и увольнения министров, и последовательно выступала против дальнейшего ограничения царской власти.

Но здесь принципиально важно не перейти к мифу.

Александра не стала регентом России.
Николай не передал ей государственную власть.

Она не могла собственным указом назначить министра.

Все окончательные решения оставались за государем.

Поэтому выражение:

«Россия находилась под властью царицы»

слишком сильное.

Но существует гораздо более точная формула:

в государстве без ответственного парламентского правительства жена монарха получила возможность быть одним из неформальных участников процесса, в котором формально решающее слово всё равно принадлежало её мужу.

И ответственность за существование такого канала лежала прежде всего на Николае.

Не на Александре.

3. Наследник и гемофилия
Без Алексея невозможно понять ни Александру, ни Распутина.

Цесаревич Алексей родился в 1904 году.

Почти сразу выяснилось, что наследник болен гемофилией — наследственным нарушением свёртывания крови, передавшимся по материнской линии. Даже сравнительно небольшая травма могла вызвать у мальчика тяжёлое внутреннее кровотечение.

Для обычной семьи это была бы страшная медицинская трагедия.

Для монархии проблема имела дополнительное измерение.

Алексей был единственным сыном Николая.

Наследником престола.

Будущим императором.

Следовательно, каждый тяжёлый приступ болезни был одновременно:

угрозой жизни ребёнка;
личной катастрофой родителей;
потенциальным династическим кризисом.
Но болезнь старались скрывать.

Это можно понять.

Публичное знание о тяжёлой неизлечимой болезни наследника могло создать вопросы о будущем династии.

Однако секретность имела неожиданное политическое последствие.

Общество не понимало главной причины, по которой Александра терпела присутствие Распутина.

Люди видели:

странный сибирский религиозный человек имеет доступ к императорской семье.

Но не знали полностью:

почему для матери наследника этот человек превратился почти в последнюю надежду.

Особенно сильно вера Александры в Распутина укрепилась после тяжёлых приступов болезни Алексея. Свидетели действительно отмечали случаи улучшения состояния наследника после участия или вмешательства Распутина. Медицинский механизм установить невозможно: среди объяснений называются совпадение, естественное прекращение кровотечения, успокаивающее действие на ребёнка и мать. Исторически доказуемо другое — сама Александра была убеждена, что молитвы Распутина способны спасать сына.

Это и есть ключ.

Историку необязательно решить:

лечил ли Распутин гемофилию чудом?

У нас нет научных оснований утверждать подобное.

Достаточно установить:

мать смертельно больного ребёнка верила, что этот человек может не дать её сыну умереть.

После этого её поведение становится психологически понятным.

Если министр говорит:

удалите Распутина от двора,

Александра могла слышать совсем другое:

уберите человека, который способен спасти вашего сына во время следующего кровотечения.

Так медицинская трагедия семьи стала государственным фактором.

4. Отношение к русскому обществу
Одной из наиболее разрушительных черт мировоззрения Александры было её отношение к политическому обществу России.

Она вовсе не обязательно плохо относилась к русскому народу.

Наоборот.

И она, и Николай склонны были противопоставлять некий идеализированный:

верующий, преданный, простой русский народ

образованному политическому обществу:

Думе;
либералам;
журналистам;
земским деятелям;
части аристократии.
Исследования отношений царской семьи с Распутиным прямо отмечают сочетание их изоляции от двора, недоверия к «официальной России» и уверенности в глубокой преданности русского крестьянства монархии.

Это было чрезвычайно опасное представление.

Потому что оно позволяло объяснять почти любую критику простой схемой:

настоящая Россия любит государя;

недовольны лишь политики, интеллигенты и интриганы.

Но кто тогда сообщит монарху, что настроение настоящей России изменилось?

Дума?

Она ненадёжна.

Газета?

Она лжёт.

Земство?

Оно политиканствует.

Министр?

Возможно, он трус или либерал.

Общественный деятель?

Хочет власти.

Получается информационная ловушка.

Правитель сохраняет веру в любовь народа именно потому, что дискредитировал каналы, через которые народ мог сообщить ему обратное.

Это одна из наиболее опасных форм политической изоляции:
власть считает собственное недоверие к плохим новостям доказательством того, что плохие новости не отражают реальность.

Александра усиливала эту склонность Николая.

Не создала её.

Но усиливала.

5. Влияние на Николая
Именно здесь необходимо особенно тщательно разделить миф и факт.

Существует карикатура:

Распутин говорит Александре.

Александра приказывает Николаю.

Николай послушно подписывает.

Источники не подтверждают столь простой механизм.

Исследование переписки супругов показывает интересную статистику. Из двадцати восьми высоких назначений, сделанных между сентябрём 1915-го и январём 1917 года, Александра поддерживала семь и выступала против шестнадцати; семь её собственных предложений относительно кандидатов Николай отверг. Нет оснований считать её мнение автоматически решающим.

Это чрезвычайно важная поправка.

Она снимает с Александры образ фактического диктатора.

Но одновременно ставит ещё более неприятный вопрос перед Николаем.

Если Александра не управляла государством, то кто отвечал за назначения?

Ответ:

Николай.

Именно он подписывал.

Именно он мог сказать жене:

я тебя люблю, но кадровая политика государства определяется профессиональной системой оценки.

Именно он мог создать механизм, при котором ни мнение Александры, ни совет Распутина, ни просьба великого князя, ни придворная симпатия не являлись существенными без:

служебной характеристики;
оценки результатов;
позиции председателя правительства;
проверки профессиональной пригодности.
Этого механизма не существовало в достаточной степени.

Поэтому правильное обвинение звучит не так:

«Александра правила вместо Николая».

А:

«Николай позволил семейному каналу участвовать в кадровой политике государства, не создав достаточно сильной институциональной защиты назначений от личного влияния».

Это его ответственность.

6. Политическая изоляция двора
К 1916 году вокруг Александры сложилась катастрофическая комбинация.

Она была:

немецкой принцессой по происхождению;
женой отсутствующего в столице императора;
противницей дальнейшей либерализации;
защитницей Распутина;
участницей политической переписки о министрах;
крайне непопулярной в значительной части политического общества.
Во время войны с Германией этого уже было достаточно, чтобы возникли самые тяжёлые слухи.

Императрицу обвиняли в шпионаже.

В намерении заключить сепаратный мир.

В работе на германского императора.

В измене.

Но доказательств её государственной измены обнаружено не было. Даже расследование после падения монархии не смогло подтвердить обвинения в германском шпионаже.

Это необходимо сказать предельно ясно:

Александра Фёдоровна не должна изображаться германской шпионкой без доказательств.

Но политический итог от этого становится только трагичнее.

Представим положение власти.

Императрица, которую значительная часть страны считает предательницей, продолжает иметь прямой и постоянный личный доступ к государю.

Человек, которого считают её таинственным советником, продолжает появляться в окружении семьи.

Министры продолжают меняться.

Сам царь находится в Ставке.

Государство говорит:

все обвинения ложны.

Общество отвечает:

тогда объясните, как на самом деле принимаются решения.

Убедительного ответа оно не получает.

Именно так возникает кризис легитимности.

Не обязательно потому, что слух верен.

А потому что:

власть больше не способна доказать обществу, что слух не соответствует реальному механизму управления.

Главная формула главы
Александра не разрушила Российскую империю.

Она не была тайным правителем государства.

Она не была германским агентом.

Но в системе личной монархии её характер, страх за сына, недоверие к политическому обществу и влияние на мужа получили значение, которое в более институционализированном государстве никогда не должны были получить.

Проблемой Александры была не сама Александра. Проблемой была система, в которой личная трагедия императорской семьи могла превратиться в фактор государственной кадровой политики.

А в центре этой личной трагедии находился человек по имени Григорий Распутин.

Глава 41. Распутин
О Распутине написано больше мифов, чем о большинстве министров Николая II вместе взятых.

Гипнотизёр.

Шпион.

Сектант.

Чудотворец.

Развратник.

Пьяница.

Тайный правитель России.

Любовник императрицы.

Германский агент.

Святой старец.

Практически каждая версия имела сторонников.

Именно поэтому Распутин является идеальной проверкой исторической дисциплины.

Необходимо отделить три совершенно разные вещи:

каким Распутин был в действительности;
каким было его реальное влияние;
каким его считала Россия.
Последний пункт окажется политически не менее важным, чем первые два.

Потому что монархии смертельно повредил не только реальный Распутин.

Ей повредил миф о Распутине, которому двор позволил стать правдоподобным.

1. Появление при дворе
Григорий Ефимович Распутин происходил из сибирской крестьянской среды.

Он не был священником.

Не занимал официального церковного поста.

Его воспринимали как странника и религиозного человека — «старца» в неформальном смысле.

После паломничеств и приобретения определённой религиозной репутации он оказался в Петербурге, где привлёк внимание части духовенства и аристократического общества.

В 1905–1906 годах через высокопоставленных покровителей он был представлен царской семье. Достоверных доказательств его принадлежности к хлыстовской секте, несмотря на многочисленные обвинения, найдено не было.

Первоначально Распутин был лишь одним из ряда религиозных персонажей, появлявшихся в придворной среде.

Но произошло событие, которое сделало его почти незаменимым.

Болезнь Алексея.

2. Алексей и болезнь наследника
Вот настоящий источник силы Распутина.

Не гипноз над государем.

Не секретная германская разведка.

Не политическая программа.

А больной ребёнок.

Во время кровотечений наследнику требовался покой.

Медицина начала XX века почти ничего не могла сделать с основной причиной болезни.

И неоднократно происходило странное совпадение:

Распутин молился.

Разговаривал.

Посылал сообщение.

Успокаивал Александру.

А состояние мальчика улучшалось.

Свидетели действительно отмечали подобные случаи. Возможные естественные объяснения существуют — спонтанное прекращение кровотечения, снижение тревоги и давления, успокаивающий эффект. Доказательств сверхъестественного лечения нет.

Но для Александры механизм не имел значения.

Она видела результат.

Её сын умирает.

Врачи бессильны.

Распутин говорит, что ребёнок выживет.

Ребёнок выживает.

После нескольких подобных эпизодов психологическая связь почти неизбежна.

Особенно тяжёлым был кризис 1912 года в Спале, когда состояние Алексея казалось настолько опасным, что семья готовилась к возможной смерти наследника. После обращения к Распутину и его успокаивающего сообщения мальчик вскоре начал поправляться. Для Александры это стало ещё одним подтверждением веры, уже существовавшей ранее.

Именно поэтому министры, требовавшие удалить Распутина, сталкивались не с обычной придворной симпатией.

Они сталкивались с матерью, убеждённой:

этот человек спасает жизнь моему единственному сыну.

Без понимания этого всё дальнейшее превращается в карикатуру.

3. Мифы и реальное влияние
Был ли Распутин всесильным?

Нет.

Нет убедительных доказательств того, что он определял военную стратегию России, руководил внешней политикой или мог по своему желанию назначить любого министра.

Историк Доминик Ливен, например, вообще считает доказательства значительного политического влияния Распутина за пределами церковных вопросов крайне слабыми. Есть многочисленные случаи, когда Николай действовал вопреки его советам. Распутин выступал против вступления России в войну 1914 года — Николай всё равно пошёл на мобилизацию. В ноябре 1916 года Николай заменил Штюрмера Треповым вопреки возражениям как Распутина, так и Александры.

Это очень важно.

Распутин не был диктатором.

Но был ли он политически ничтожен?

Тоже нет.

К нему действительно шёл постоянный поток просителей.

Люди просили:

должности;
контракты;
разрешения;
освобождение от службы;
милость;
помощь в церковных делах.
Сам факт близости к царской семье создавал вокруг него рынок предполагаемого влияния.

И вот здесь начинается институциональная проблема.

Даже если Распутин способен выполнить лишь одну просьбу из двадцати, остальные девятнадцать просителей всё равно рассказывают:

через него можно выйти на царскую семью.

Он сам мог преувеличивать влияние.

Его знакомые могли преувеличивать.

Противники — тем более.

Но государство допустило существование частного человека, чья квартира стала восприниматься как неофициальная приёмная рядом с вершиной власти.

Для самодержавной системы это чрезвычайно опасно.

4. Министры и назначения
Именно тема назначений породила наиболее устойчивый миф.

Распутин якобы составлял список.

Передавал Александре.

Александра приказывала Николаю.

Министр появлялся.

Реальность гораздо сложнее.

Некоторые люди действительно пользовались поддержкой Александры и Распутина.

Наиболее известный пример — Борис Штюрмер, ставший председателем Совета министров в 1916 году.

Но исследователи справедливо указывают, что Николай рассматривал Штюрмера для высоких должностей и раньше. Его назначение можно объяснить не только «распутинским заговором», но и ограниченным кругом кандидатов, которые одновременно сохраняли безусловную лояльность самодержавию и хотя бы формально могли взаимодействовать с Думой.

То же относится к Александре.

Как уже отмечалось, её рекомендации не были автоматически обязательны для мужа. Николай отвергал часть предложенных ею кандидатур.

Следовательно, правильная причинная цепь выглядит иначе:

Распутин советует ; Александра может поддержать ; Николай рассматривает ; Николай решает.

Последнее звено нельзя вычеркнуть.

Именно поэтому попытка сделать Распутина главным виновником министерских назначений парадоксальным образом оправдывает Николая.

Получается, взрослый самодержавный император будто бы вообще не отвечал за людей, которых сам назначал.

Нет.

Если Николай выбирает кандидата по совету жены — ответственность Николая.

Если по рекомендации Распутина — ответственность Николая.

Если по просьбе Думы — ответственность Николая.

Если вопреки всем — снова ответственность Николая.

Советчик отвечает за совет. Государь отвечает за назначение.

5. Общественное восприятие
Но политически реальность уже переставала иметь решающее значение.

К 1916 году для огромной части образованного общества существовала собственная картина.

Россия воюет с Германией.

Императрица родилась в Германии.

При императрице находится подозрительный «старец».

Министры меняются.

У некоторых фамилии кажутся немецкими.

Ходят слухи о сепаратном мире.

Царь находится в Могилёве.

В столице происходит непонятное.

Из этих элементов создавалась конспирологическая конструкция:

«тёмные силы» управляют империей.

Фактическая основа многих наиболее тяжёлых слухов была слабой.

Обвинения Александры в измене не подтвердились.

Слухи о её интимной связи с Распутиным были необоснованными.

Доказательств того, что Распутин руководил внешней или военной политикой, нет.

Но монархия проигрывала информационную войну внутри собственной страны.

И здесь нельзя просто обвинить общество в глупости.

Почему слух выглядел правдоподобно?

Потому что Распутин действительно имел доступ к семье.

Потому что Александра действительно обсуждала назначения.

Потому что министры действительно быстро менялись.

Потому что Николай действительно находился вдали от столицы.

Ложная теория строилась на реальных фрагментах.

И власть не сумела объяснить, как эти фрагменты соединяются в действительности.

Это самый опасный тип конспирологии.

6. «Министерская чехарда»
В 1915–1916 годах кадровая нестабильность стала уже самостоятельной политической проблемой.

Горемыкин.

Штюрмер.

Трепов.

Голицын.

Один председатель Совета министров сменяет другого.

Меняются министры внутренних дел.

Иностранных дел.

Военные министры.

Министры земледелия.

Путей сообщения.

Современники называли это:

«министерской чехардой».
По широко используемому подсчёту, за примерно семнадцать месяцев от осени 1915-го до Февраля 1917 года Россия сменила четырёх председателей Совета министров, пять руководителей Министерства внутренних дел, по три министра иностранных дел и военных министра, несколько руководителей других ключевых ведомств. Само явление частых перестановок и его разрушительное действие на правительство хорошо засвидетельствованы и в современной историографии.

В разгар мировой войны это особенно опасно.

Министр должен успеть:

разобраться в ведомстве;
сформировать команду;
определить приоритеты;
согласовать их с другими министрами;
провести решения;
измерить результат.
Если он не знает, будет ли работать через три месяца, возникает противоположный стимул.

Не строить систему.

А выживать.

Не спорить с государем.

А нравиться государю.

Не формировать сильную независимую позицию.

А избегать конфликта.

Получается антимерархический механизм отбора:

чем тяжелее кризис, тем сильнее государству нужны самостоятельные министры;

но чем самостоятельнее министр, тем выше вероятность его конфликта с системой личной власти.

Это одна из причин кадрового вымывания.

Штюрмер особенно показателен.

Историки, сомневающиеся в решающем влиянии Распутина, указывают на более глубокую проблему: Николаю были удобны чиновники, сохранявшие лояльность царской власти, не угрожавшие отставкой и не пытавшиеся объединиться с Думой против монаршего курса.

Именно поэтому «министерская чехарда» была не просто следствием Распутина.

Она была следствием кадровой архитектуры самодержавия в условиях кризиса.

Распутин делал эту архитектуру скандальной.

Но не он её создал.

7. Почему даже преувеличенное влияние Распутина разрушало легитимность монархии
Здесь находится главный вывод главы.

Представим, что реальное влияние Распутина было в десять раз меньше, чем говорило общество.

Что это меняет?

С точки зрения исторической истины — много.

С точки зрения политического результата 1916 года — значительно меньше.

Потому что миллионы людей голосуют, протестуют, подчиняются и бунтуют не против исторической монографии, которая будет написана через сто лет.

Они действуют на основании того, что считают реальностью сейчас.

Если солдат уверен, что страну предают наверху, его доверие к приказу уменьшается.

Если депутат уверен, что министра назначил Распутин, уважение к министру уменьшается.

Если генерал считает, что двор находится под влиянием «тёмных сил», лояльность двору уменьшается.

Если великий князь начинает обсуждать устранение Распутина ради спасения монархии, кризис уже проник в саму династическую элиту.

К концу 1916 года Распутина действительно убили не революционные марксисты, а заговорщики из высшего общества, среди которых были князь Феликс Юсупов, правый монархический депутат Владимир Пуришкевич и великий князь Дмитрий Павлович.

Сам этот состав участников поразителен.

Убить ближайшего доверенного человека царской семьи решили люди, считавшие себя защитниками монархии.

То есть к декабрю 1916 года часть монархистов пришла к страшной мысли:

спасти монархию от революции можно только действуя против воли монарха.

Это уже почти финальная стадия потери авторитета.

И здесь возникает главный парадокс Распутина.
Возможно, он никогда не обладал той властью, которую ему приписывали.

Но тогда политическая вина режима становится не меньше, а больше.

Потому что государство позволило человеку без реальной официальной власти выглядеть так, будто он обладает огромной властью.

Распутин был не тайным правителем Российской империи. Он был доказательством того, что Российская империя позволила частному человеку выглядеть тайным правителем Российской империи.

Сильная государственная система такое восприятие разрушает.

Она говорит:

вот правительство;

вот премьер;

вот парламентская опора;

вот процедура назначения;

вот компетенция каждого органа;

вот ответственность.

В николаевской России общество видело другое:

государь в Ставке;

министры меняются;

императрица пишет;

Распутин советует;

никто не понимает, где именно заканчивается семья и начинается государство.

Именно это уничтожало доверие.

Но одновременно за пределами дворца происходил процесс противоположного характера.

Российское общество показывало, что способно самоорганизовываться ради войны.

Создавать госпитали.

Снабжать армию.

Объединять промышленников.

Помогать беженцам.

Работать через земства и города.

И вместо того чтобы превратить эту энергию в новую опору престола, государство постепенно начало воспринимать её как политическую угрозу.

Глава 42. Государство теряет доверие
Первая мировая война предоставила Николаю II редчайшую политическую возможность.

В 1905 году общество требовало реформы от слабой власти.

В 1914 году значительная часть общества сама предложила власти сотрудничество.

Это принципиально разные ситуации.

После германского объявления войны в России возник настоящий патриотический подъём.

Многие политические противники правительства отложили внутреннюю борьбу.

Депутаты поддержали оборону страны.

Земства включились в помощь армии.

Предприниматели начали перестраивать производство.

Врачи, инженеры, учителя, студенты, женщины из разных сословий участвовали в военной мобилизации.

Николай получил возможность построить то, чего ему не удавалось создать двадцать лет:

общенациональную коалицию вокруг монархии.

Не через капитуляцию самодержавия.

Не через революцию.

А через совместную войну.

Эта возможность была упущена.

1. Дума
В начале войны Государственная дума не выступила единым фронтом против правительства.

Наоборот.

Преобладало стремление отложить внутренние конфликты ради победы.

На знаменитом заседании августа 1914 года правые, умеренные и значительная часть либеральной среды поддерживали оборону государства; даже представители левых фракций, не принимавшие сам характер мировой войны, признавали необходимость защищаться от внешнего противника. После этого Дума долго практически не заседала.

Вот первая упущенная возможность.

Парламент, который ещё несколько лет назад являлся раздражителем для престола, мог стать:

каналом общественного доверия;
источником информации;
политическим прикрытием трудных решений;
механизмом мобилизации элит.
Но Николай и его правительство продолжали относиться к Думе прежде всего как к необходимому конституционному ограничению, а не к ресурсу.

Это особенно странно во время тотальной войны.

Если страна должна мобилизовать миллионы людей и огромную часть экономики, власть неизбежно нуждается в общественном участии.

Можно воевать без парламента, если война короткая.

Но в многолетней войне правительство постоянно требует от населения:

больше налогов;

больше солдат;

больше труда;

больше ограничений;

больше жертв.

И чем больше государство требует, тем важнее ответить:

почему общество должно доверять тем, кто требует?

Дума могла дать часть такого доверия.

Николай не захотел полностью использовать этот ресурс.

2. Прогрессивный блок
Военный кризис 1915 года радикально изменил положение.

Снарядный голод.

Великий отход.

Потеря Варшавы.

Миллионы беженцев.

Общество уже не могло удовлетворяться формулой:

не мешайте правительству — оно само знает, как вести войну.

В августе–сентябре 1915 года возник Прогрессивный блок.

Он объединял значительную часть умеренного политического центра — от кадетов и прогрессистов до октябристов, центристов и части националистов, а также имел союзников в Государственном совете. По одному из академических подсчётов, в августе 1915 года блок объединял около 241 из 407 депутатов Думы.

Это принципиально.

Перед Николаем находились не большевики.

Не Ленин.

Не вооружённое восстание.

Не требование немедленно уничтожить монархию.

Главное требование блока состояло в создании:

«министерства доверия»
— правительства из людей, которым общество и представительные учреждения могли бы доверять.

Программа включала и другие пункты:

облегчение национальных и религиозных ограничений;
реформу местного самоуправления;
улучшение помощи раненым и беженцам;
политическую амнистию;
расширение прав общественных организаций.
Но политическим центром была именно идея правительства, способного сотрудничать с представительной частью общества.

Разумеется, и здесь нельзя идеализировать оппозицию.

Прогрессивный блок был неоднороден.

Его фракции имели различные конечные цели.

Кадеты хотели более глубокого движения к ответственному министерству.

Консервативные участники боялись такого перехода.

Внутри блока существовали амбиции, борьба и партийный расчёт.

Некоторые историки справедливо ставят под сомнение романтическое представление о нём как о совершенно бескорыстном «последнем шансе монархии».

Но для Николая принципиально другое.

Он получил предложение сотрудничества от политического центра, а не ультиматум революционного подполья.

И мог ответить:

хорошо.

Премьер будет назначен мною.

Монархия сохраняется.

Армия остаётся под короной.

Но правительство формируется из людей, способных получить поддержку думского большинства.

Это не гарантировало победу.

Не гарантировало отсутствие революции.

Но создавало новую политическую конструкцию:

правительство войны становится общегосударственным правительством, а не придворным кабинетом государя.

Николай отказался от такого поворота.

В сентябре 1915 года сессия Думы была прервана.

И это произошло почти одновременно с тем, как сам император уехал в Ставку и принял Верховное главнокомандование.

Символизм почти идеален.

В момент, когда война требовала расширить политическую базу власти, Николай отдалился от парламента и физически удалился из столицы.

3. Земгор
Но общество не ограничивалось Думой.

С самого начала войны начали формироваться крупные структуры гражданской мобилизации.

Всероссийский земский союз.

Всероссийский союз городов.

Земства имели огромный опыт:

медицины;
санитарии;
местного хозяйства;
статистики;
образования;
организации дорог;
агрономической помощи.
После начала войны они направили этот опыт на помощь фронту.

В августе 1914 года Николай официально одобрил деятельность Всероссийского земского союза в сфере помощи больным и раненым. Одновременно возник Союз городов. Весной–летом 1915 года, когда кризис снабжения стал очевиден, их совместная деятельность расширилась, а Главный комитет по снабжению армии стал известен как Земгор.

Масштаб деятельности был серьёзным.

Земские и городские структуры занимались:

госпиталями;
санитарными поездами;
эвакуацией раненых;
помощью беженцам;
сиротами;
борьбой с эпидемиями;
тёплой одеждой;
частью снабжения армии;
продовольственными вопросами.
К концу войны система насчитывала тысячи учреждений. Исследования оценивают число созданных при участии союзов госпиталей более чем в три тысячи; была развёрнута существенная санитарно-эвакуационная сеть, велась помощь десяткам тысяч беженцев и сирот.

Но и здесь необходима оговорка.

Земгор не был чудесным альтернативным государством, которое делало всё лучше бюрократии.

Его эффективность была неравномерной.

Существовали:

внутренние конфликты;
дублирование функций;
организационный хаос;
политизация;
зависимость от государственных денег.
В сфере боеприпасов его вклад был значительно менее выдающимся, чем в санитарной и гуманитарной работе.

Это важно именно потому, что усиливает главный аргумент.

Николаю не требовалось передавать государство Земгору.

Требовалось другое:

встроить общественную энергию в государственную машину.

Не конкурент.

Партнёр.

Не альтернативная власть.

Дополнительная мощность.

4. Общественные организации
То же происходило с промышленностью.

Кризис 1915 года подтолкнул предпринимателей к созданию Военно-промышленных комитетов.

К февралю 1917 года существовало более двухсот таких комитетов; Центральный комитет возглавлял Александр Гучков. Их прямой вклад в выполнение военных заказов был ограниченным и составляет предмет споров, но политическое значение оказалось намного больше: бизнес-элита получила общегосударственную организационную сеть и опыт участия в военной мобилизации.

В августе 1915 года были созданы и Особые совещания:

по обороне;
топливу;
продовольствию;
перевозкам;
беженцам.
В их работе участвовали не только чиновники, но представители:

Думы;
Государственного совета;
промышленности;
общественных организаций.
Это чрезвычайно важный момент.

Он показывает, что техническая модель сотрудничества уже существовала.

Государство и общество могли сидеть за одним столом и решать конкретные задачи.

Именно такой принцип можно было масштабировать политически.

Война требовала своего рода национального совета управления:

профессиональные министры + парламентское представительство + промышленность + земства + военные.

Не революционного двоевластия.

А интегрированного государства войны.

Россия двигалась к этому отдельными элементами.

Но Николай не захотел сделать следующий политический шаг.

5. Конфликт государства с обществом во время войны
Почему?

Потому что для самодержавия общественная самоорганизация имела двойственный смысл.

С одной стороны:

она помогает армии.

С другой:

люди, способные организовать госпитали, заводы, снабжение и сотни местных комитетов, неизбежно начинают спрашивать, почему они не участвуют в принятии политических решений.

Вот здесь начинался страх власти.

Сегодня земство перевозит раненых.

Завтра требует министерства доверия.

Сегодня промышленник производит снаряды.

Завтра требует сменить неэффективного министра.

Сегодня депутат голосует за военный бюджет.

Завтра требует парламентской ответственности правительства.

С точки зрения Николая это могло выглядеть как постепенное проникновение общества в сферу царской власти.

И действительно — частично так и было.

Но здесь государь снова выбрал неправильную иерархию угроз.

Что было опаснее в 1915 году?

дать умеренным политикам больше влияния

или

проиграть доверие к государству во время мировой войны?

Николай боялся первого.

История показала разрушительность второго.

Правительство всё сильнее подозревало общественные организации в политической активности.

Общественные организации всё сильнее подозревали правительство в некомпетентности.

В 1916 году власти начали ограничивать собрания и деятельность некоторых общественных структур, тогда как их руководство всё открытее поддерживало требования правительства общественного доверия.

Возник порочный цикл:

государство не доверяет обществу;

поэтому не допускает его к полноценной ответственности;

общество не может повлиять на ошибки государства;

поэтому ещё меньше доверяет государству;

государство видит рост недоверия;

и ещё сильнее подозревает общество.

Это уже политическая система отрицательной обратной связи.

6. Почему режим не сумел превратить патриотическую мобилизацию в политическое единство
Летом 1914 года Николай получил возможность, которой больше не получит.

Россия была объединена внешней угрозой.

Большинство умеренных политиков не хотели революции.

Они хотели победы.

Земства хотели помогать армии.

Предприниматели хотели производить для фронта.

Дума была готова поддерживать оборону.

Даже многие политические противники монархии откладывали внутреннюю борьбу.

Это можно было превратить в новую политическую систему.

Возможная формула была проста:
Николай остаётся императором.

Монархия сохраняется.

Верховная власть не уничтожается.

Но правительство войны получает доверие Думы и общества.

Премьер координирует фронт, транспорт, промышленность и продовольствие.

Общественные организации включаются в государственную систему.

Политические споры откладываются до победы.

Так монархия становилась бы символом объединения страны.

Вместо этого возникло противоположное.

Дума превращалась в оппозиционный центр.

Земгор — в доказательство способности общества действовать без бюрократии.

Военно-промышленные комитеты — в политическую сеть предпринимателей.

Ставка — в отдельный мир государя.

Царское Село — в мир Александры и Распутина.

Совет министров — в череду меняющихся кабинетов.

Вместо одной государственной машины Россия получила несколько центров частично сотрудничающей и частично конкурирующей мобилизации.

Здесь находится одна из крупнейших ошибок Николая II.
Он увидел в политическом участии общества опасность для самодержавия именно тогда, когда участие общества могло стать главным ресурсом спасения самодержавия.

От «священного единения» к «глупости или измене?»
Политическую дистанцию, пройденную за два года, трудно переоценить.

Август 1914 года
Дума поддерживает оборону страны.

Общество мобилизуется.

Политические противоречия отодвигаются.

Лето 1915 года
Военные поражения рождают требование:

дайте стране правительство, которому она может доверять.

Сентябрь 1915 года
Дума отправляется на перерыв.

Николай уезжает в Ставку.

1916 год
Министры продолжают меняться.

Растут слухи о Распутине.

Императрицу обвиняют в германофильстве и измене.

Нарастают продовольственные и транспортные проблемы.

1 (14) ноября 1916 года
Павел Милюков выступает в Государственной думе с речью, вошедшей в историю вопросом:

«Что это — глупость или измена?»

Речь опиралась в том числе на недостоверные слухи о попытках сепаратного мира, а подозрения в измене высших властей не были доказаны. Но политический эффект оказался огромным. Милюков открыто заявил, что Дума будет бороться с правительством законными средствами до его ухода.

Обратите внимание на саму эволюцию.

Главный либеральный политик империи больше не спорит с правительством о размере бюджета.

Он публично ставит вопрос:

правительство некомпетентно или предательски?

Когда такой вопрос становится политически правдоподобным для миллионов людей, государственная власть находится уже в чрезвычайно опасном положении.

И ещё страшнее другое.

В декабре с критикой выступают уже не только либералы.

Правый монархист Пуришкевич обвиняет власть в подавлении общественной инициативы и германофильских тенденциях.

Государственный совет требует устранить влияние «тёмных сил».

Руководители общественных организаций говорят о фактическом отсутствии эффективной власти.

То есть к концу 1916 года оппозиция монархии начинает распространяться вправо.

Это намного опаснее революционной агитации слева.

Революционер всегда против монархии.

Но когда против порядка начинают выступать люди, которые ещё недавно хотели этот порядок сохранить, режим теряет собственный фундамент.

Почему Распутин здесь вторичен
Именно поэтому объяснять всё Распутиным удобно — и неверно.

Предположим, Николай удаляет Распутина в Сибирь в 1915 году.

Исчезают ли после этого:

продовольственные проблемы?
транспортные сбои?
конфликт с Думой?
Прогрессивный блок?
требования министерства доверия?
кадровые проблемы?
отсутствие ответственного правительства?
политическая изоляция государя?
Нет.

Исчезает один чрезвычайно токсичный символ.

Это было бы полезно.

Вероятно, очень полезно.

Но глубинная проблема остаётся.

Распутин был не причиной кризиса управления.
Он был его увеличительным стеклом.

Через него страна видела:

непрозрачность;

личные связи;

отсутствие понятной кадровой системы;

закрытость двора;

недоверие к обществу.

И именно поэтому убийство Распутина в декабре 1916 года ничего принципиально не исправило.

Человека больше не было.

Система оставалась.

Главная ответственность Николая
В этой части особенно легко уйти от центрального героя книги.

Александра советовала.

Распутин советовал.

Милюков нападал.

Гучков организовывал.

Львов создавал Земгор.

Министры конфликтовали.

Кто же отвечает?

В самодержавной системе ответ должен оставаться тем же:

тот, кто обладал правом окончательного решения.

Николай мог удалить Распутина от двора.

Не сделал.

Мог запретить жене участвовать в обсуждении государственных назначений.

Не сделал.

Мог создать устойчивое правительство военного времени.

Не сделал.

Мог использовать Прогрессивный блок для расширения политической базы режима.

Не сделал.

Мог встроить общественные организации в единый механизм национальной мобилизации.

Сделал это лишь частично.

Мог оставаться в столице политическим руководителем страны, назначив профессионального Верховного главнокомандующего.

Выбрал Ставку.

Именно поэтому объяснение:

«во всём виновата Александра»

или

«во всём виноват Распутин»

является не обвинением Николая.

Это его оправдание.

Оно превращает самодержца в человека, который двадцать два года обладал верховной властью, но в решающий момент почему-то не отвечал за то, кого допускает к себе, кого слушает и кого назначает.

Так не работает ответственность.

Если Распутин был опасен — обязанностью Николая было удалить его.

Если слухи были ложны — обязанностью Николая было создать такую систему власти, в которой они перестали бы быть правдоподобными.

Если Александра была политически неопытна — обязанностью Николая было не превращать её личное мнение в значимый государственный канал.

Если Дума была трудным партнёром — обязанностью Николая было научиться использовать её поддержку там, где интересы совпадали.

Царь не обязан быть виновником каждой проблемы.

Но он обязан управлять проблемами, существование которых ему известно.

Итог Части XII. Государство, которому перестали верить
К концу 1916 года положение Российской империи было удивительным.

Армия существовала.

Фронт существовал.

Промышленность производила больше вооружения, чем в кризисном 1915 году.

Россия продолжала войну.

Союзники тоже несли чудовищные потери.

Германия не победила.

Австро-Венгрия после Брусиловского наступления вновь оказалась в тяжёлом состоянии.

То есть монархия ещё не стояла перед объективной необходимостью немедленного падения.

Но её политический капитал стремительно исчезал.

Почему?

Потому что огромные группы общества переставали доверять качеству верховного управления.

Либералы не доверяли правительству.

Предприниматели не доверяли бюрократии.

Земские деятели не доверяли центральной администрации.

Часть правых не доверяла двору.

Часть аристократии не доверяла Распутину.

Часть военных не доверяла политическому окружению государя.

Общество не доверяло Александре.

А сам Николай всё сильнее не доверял тем, кто требовал изменить систему.

Получается государство, в котором почти каждый центр силы подозревает другой.

Это уже не просто политический конфликт.

Это распад доверительной инфраструктуры государства.

Армия может существовать без любви.

Налоговая система — без восторга.

Бюрократия — без популярности.

Но никакая сложная государственная система не может долго существовать без минимальной веры элит в то, что верховная власть:

понимает происходящее;
способна выбирать компетентных людей;
не управляется случайными влияниями;
отличает критику от измены;
способна корректировать собственные ошибки.
К концу 1916 года именно эта вера исчезала.

И здесь возникает формула всей части:

Российскую монархию разрушал не всесильный Распутин. Её разрушала государственная система, которая позволила Распутину стать убедительным символом собственной непрозрачности и некомпетентности.

И ещё глубже:

Николай II потерял доверие не потому, что общество точно знало, кто принимает решения. Он потерял его потому, что общество больше не понимало, кто принимает решения, — и перестало верить официальному ответу.

Это уже последняя стадия перед государственным кризисом.

В 1905 году монархия столкнулась с улицей, но армия сохранила верность и значительная часть элиты ещё хотела работать с царём.

В 1916 году улица пока сравнительно спокойнее, чем будет через несколько месяцев.

Но происходит другое.

От монархии начинают отходить люди, которые могли быть её последней защитой.

Умеренные депутаты.

Предприниматели.

Земские деятели.

Часть высшей бюрократии.

Правые политики.

Великие князья.

Даже убийство Распутина осуществляется не революционерами, а людьми, убеждёнными, что действуют ради спасения династии.

Это чрезвычайно опасный момент.

Революционный режим погибает, когда теряет улицу. Монархия часто погибает раньше — когда теряет собственных монархистов.

К началу 1917 года Россия ещё имела государственный аппарат.

Имела армию.

Имела полицию.

Имела правительство.

Имела железные дороги.

Имела продовольствие в стране, хотя распределение становилось всё более тяжёлой проблемой.

Имела огромные человеческие и материальные ресурсы.

Но политическая система уже находилась в состоянии, когда новая чрезвычайная ситуация могла заставить все накопленные противоречия сработать одновременно.

И такая ситуация возникнет в Петрограде в феврале 1917 года.

Сначала — очереди.

Потом — забастовки.

Потом — демонстрации.

Потом — отказ отдельных воинских частей стрелять.

Затем — переход гарнизона.

И тогда выяснится фундаментальная разница между 1905 и 1917 годами.

В 1905 году недовольное общество столкнулось с государством, которому в решающий момент подчинилась армия.

В 1917 году государство столкнётся с кризисом, в котором часть собственной вооружённой силы перестанет выполнять приказ.

И в этот момент никакой Распутин уже не будет существовать.

Нельзя будет сказать:

виноват старец.

Нельзя будет сослаться и на Александру как на единственный источник бед.

Перед Николаем останется последний вопрос его царствования:

способен ли сам император, после двадцати двух лет верховной власти, удержать государство в момент, когда рушатся одновременно улица, гарнизон, правительство и доверие политической элиты?

Ответ даст 1917 год.

Следующая часть — Часть XIII. 1916–1917: дорога к Февралю
*************

Часть XIII. 1916–1917: государственный механизм ломается
К началу 1917 года Российская империя находилась в состоянии, которое невозможно описать одним словом.

Она не была разгромлена.

Но была истощена.

Она не испытывала полного отсутствия продовольствия.

Но государство всё хуже доставляло продовольствие туда, где оно было необходимо.

Она не осталась без оружия.

Напротив, производство винтовок, пулемётов и боеприпасов резко выросло по сравнению с 1914–1915 годами.

Но экономическая мобилизация всё сильнее деформировала гражданскую жизнь.

Она не лишилась армии.

На фронте находились миллионы вооружённых солдат.

Но первоначальная кадровая армия была в значительной степени выбита, состав войск неоднократно обновился, а моральная устойчивость новых контингентов уже не была прежней. В течение войны на фронте одновременно находилось примерно 6–6,5 миллиона человек, ещё около 1,5 миллиона — в тыловых, запасных и гарнизонных частях.

Она не потеряла правительство.

Но министры менялись с такой скоростью, что сама идея единой правительственной политики становилась всё менее убедительной.

Она не потеряла императора.

Но император проводил значительную часть времени в Ставке.

Она не потеряла Государственную думу.

Но между Думой и короной исчезало политическое доверие.

Она не потеряла железные дороги.

Но железные дороги всё хуже превращали огромные ресурсы страны в своевременно доставленный хлеб, уголь, сырьё и военные грузы.

Именно поэтому февральскую катастрофу необходимо понимать не как исчезновение всех ресурсов государства.

Произошло нечто другое.

Россия ещё обладала огромной мощью, но государственный механизм всё хуже превращал эту мощь в управляемый результат.

Это фундаментальное различие.

Страна может быть бедной — и устойчивой.

Может быть богатой — и неуправляемой.

Может иметь многомиллионную армию — и потерять столицу за несколько дней.

Может иметь достаточно зерна в масштабе страны — и получить хлебные очереди в столице.

Может иметь абсолютного по политическому весу монарха — и обнаружить, что его приказ уже некому исполнить.

Именно это случилось с Российской империей.

Февраль 1917 года был не моментом, когда в России внезапно закончились люди, хлеб, оружие или территория.

Он стал моментом, когда одновременно начали отказывать несколько критических элементов системы:

доверие;

транспорт;

продовольственное снабжение;

гарнизон;

правительство;

политическая вертикаль;

способность приказа превращаться в действие.

И когда эти отказы соединились в одной точке — Петрограде, — империя обнаружила, насколько мало времени остаётся у государства после того, как его последние предохранители перестают работать.

Глава 43. Россия накануне Февраля
О России начала 1917 года существуют два противоположных мифа.

Первый:

страна уже полностью развалилась, фронт был уничтожен, промышленность остановилась, население голодало — революция стала естественным оформлением давно состоявшейся смерти государства.

Это неверно.

Второй:

Россия стояла буквально в нескольких месяцах от великой победы, армия была прекрасно вооружена, экономика процветала, никаких объективных причин кризиса не существовало — революция была исключительно результатом заговора.

Это также неверно.

Историческая реальность значительно интереснее.

Российская империя к началу 1917 года одновременно демонстрировала значительную военно-промышленную адаптацию и глубокую социально-политическую деградацию тыла.

Именно поэтому падение режима оказалось возможным.

1. Армия
Русская армия начала 1917 года не была армией августа 1914-го.

Первая кадровая масса — действительная армия мирного времени плюс хорошо подготовленные резервисты — понесла огромные потери уже в кампаниях 1914–1915 годов и к осени 1915-го в значительной степени перестала существовать как прежний кадровый организм.

Её заменяли новые призывные волны.

Историки условно выделяют несколько последовательно сменявшихся контингентов. После первоначальных 4,5 миллиона подготовленных солдат значительную часть армии составили миллионы ополченцев и запасных; к концу 1916 года появился ещё один огромный пласт — около 4,2 миллиона новых призывников, многие из которых имели значительно более слабую подготовку и входили в войну уже в атмосфере усталости, слухов и социального раздражения.

Это не означает, что армия перестала быть боеспособной.

В 1916 году она провела Брусиловское наступление.

Австро-Венгрия вновь понесла огромные потери.

Русский фронт удерживался.

Командование готовило операции 1917 года.

Материальное положение войск по сравнению с кризисным 1915-м заметно улучшилось.

Историки поэтому справедливо предостерегают от утверждения, будто армия накануне Февраля уже находилась в состоянии полного военного распада. Некоторые проблемы снабжения действительно были в значительной степени смягчены, хотя это сосуществовало с быстро нарастающей усталостью солдат от войны.

То есть:

армия ещё могла воевать.

Но вопрос уже состоял не только в возможности вести очередную операцию.

Вопрос:

сколько ещё лет люди готовы были вести эту войну и верили ли они государству, объяснявшему необходимость новых жертв?

Вот здесь положение было значительно хуже.

Война изменила социальную психологию армии.

Миллионы крестьян оказались оторваны от земли.

Миллионы семей жили без мужчин.

Раненые возвращались домой.

Пленные исчезали на годы.

Солдаты получали письма о ценах, очередях, нехватке товаров.

С тыла приходили слухи о Распутине, правительстве и «измене».

С фронта в тыл шли рассказы о потерях.

Так армия и общество непрерывно обменивались раздражением.

Именно поэтому необходимо различать:

боеспособность фронта

и

политическую устойчивость многомиллионной вооружённой массы.

В 1917 году они уже не совпадали.

2. Потери
Точную цену русской войны определить чрезвычайно трудно.

Статистика Российской империи не успела создать единой окончательной системы учёта погибших, раненых, пропавших без вести и военнопленных.

Разные ведомства считали по-разному.

Пленные могли первоначально проходить как пропавшие.

Раненый мог затем умереть.

Человек мог несколько раз проходить через медицинскую систему.

Поэтому точное число русских военных смертей остаётся спорным даже сегодня.

Но масштаб сомнений не вызывает.

Уже в 1916 году начальник штаба армии признавал более 5,3 миллиона совокупных потерь по категориям убитых, раненых, больных, пропавших и пленных. В дальнейшем через российские медицинские учреждения прошли миллионы раненых и больных; миллионы русских военнослужащих оказались в плену.

То есть русское общество переживало не абстрактную войну на карте.

Практически каждая деревня знала:

погибшего;

раненого;

пленного;

пропавшего.

Так возникает эффект, который невозможно измерить только количеством дивизий.

Человеческий резерв государства может ещё существовать.

Но психологический резерв общества уже исчерпывается.

Особенно разрушительным оказался многократный оборот личного состава.

Человек приходит в полк.

Через несколько месяцев погибает или выбывает.

Его заменяет другой.

Исчезают старые офицеры.

Исчезают опытные унтер-офицеры.

Размывается полковая традиция.

Новые офицеры производятся ускоренно.

К 1917 году российский офицерский корпус вырос примерно втрое по сравнению с началом войны, причём его социальный состав существенно изменился: старое дворянское кадровое ядро уже не доминировало так, как прежде.

Это одновременно демократизировало армию — и ослабляло старые механизмы дисциплины.

Солдата и офицера теперь разделяло меньше социальных барьеров.

Но вместе с этим исчезала часть прежней безусловности подчинения.

И здесь возникает опасный парадокс:

Россия всё ещё могла мобилизовать новых людей быстрее, чем могла создавать из них старую армию.

3. Производство вооружений
Вот здесь картина противоположна популярному представлению.

1916 год не был годом продолжающегося снарядного голода масштаба 1915-го.

Российская промышленность действительно адаптировалась.

Государственные заводы расширялись.

Строились новые предприятия.

Частная промышленность всё шире включалась в военное производство.

Организационные и технологические методы менялись.

К 1916 году ежегодное производство винтовок увеличилось почти в четыре раза относительно первоначального уровня военного периода, выпуск пулемётов — примерно в тринадцать раз. Развивалась авиационная промышленность, впервые в заметном масштабе производились военные автомобили, расширялись массовые производственные методы.

Это одно из самых важных обстоятельств для оценки Февраля.

Потому что оно разрушает простую причинную цепь:

нет оружия ; армия проигрывает ; царь падает.

К 1917 году проблема была уже другой.

Оружия стало больше.

Но государство политически становилось слабее.

Россия научилась производить гораздо больше винтовок.

Но не научилась с той же скоростью производить доверие.

Более того, технологическая зависимость не исчезла.

За войну Россия всё ещё вынуждена была импортировать значительную долю:

винтовок;
пулемётов;
самолётов;
авиационных двигателей;
некоторых боеприпасов и оборудования.
По одной из исследовательских оценок, на импорт пришлось около двух пятых использованных Россией винтовок и до трёх пятых пулемётов, самолётов и моторов.

Следовательно, военная промышленность добилась огромного прогресса.

Но цена задержки 1914–1915 годов уже была заплачена.

И главное:

к 1916 году промышленная проблема частично уменьшилась, но политическая проблема продолжала расти.

Это принципиально для понимания падения режима.

4. Продовольствие
Ещё один миф:

Россия к февралю 1917 года физически осталась без хлеба.

Ситуация была сложнее.

Российское сельское хозяйство понесло огромную нагрузку:

миллионы работников мобилизованы;
лошади реквизированы;
транспорт подчинён нуждам фронта;
промышленные товары для деревни исчезают или дорожают.
Но страна не превратилась в территорию полного отсутствия зерна.

В первые годы войны сельское хозяйство в целом производило достаточно значительные объёмы, а более поздние исследования подчёркивают, что многие ранние «нехватки» были связаны не только с урожаем, сколько с транспортом, снабжением армии и нарушением рыночного обмена.

Ключевая проблема состояла в том, чтобы заставить зерно двигаться.

Крестьянин продавал хлеб за деньги.

Но что он мог купить на эти деньги?

Промышленные товары дорожали.

Часть товаров вообще исчезала из деревни.

Государственные закупочные цены зачастую отставали от инфляции.

Зачем продавать зерно за бумажные рубли, если через месяц на эти рубли можно купить значительно меньше?

Поэтому часть производителей предпочитала:

придержать хлеб;
использовать его в хозяйстве;
кормить скот;
ждать более выгодной цены.
Исследования российской военной экономики именно здесь видят один из центральных механизмов кризиса 1916 года: проблема заключалась не только в производстве зерна, но в сокращении его выхода на рынок и в разрушении нормального обмена между городом и деревней.

Государство ответило регулированием.

Фиксированными ценами.

Закупочными структурами.

В конце 1916 года обсуждением и введением принудительной развёрстки поставок.

Но регулирование запаздывало и само сталкивалось с сопротивлением.

Получался классический кризис управления:

зерно есть в стране;

потребитель есть в городе;

деньги существуют;

железная дорога существует;

государство существует;

но хлеб всё равно не оказывается вовремя на прилавке.

Вот это уже значительно опаснее обычного неурожая.

Потому что люди видят не природную катастрофу.

Они видят неспособность власти организовать то, что физически возможно.

5. Железные дороги
Именно здесь сходится почти вся проблема 1917 года.

Железная дорога являлась кровеносной системой империи.

По ней ехали:

солдаты;
снаряды;
уголь;
хлеб;
нефть;
сырьё;
беженцы;
раненые;
заводское оборудование.
Во время войны сеть действительно работала с огромной интенсивностью.

В 1915 и 1916 годах перевозки достигали рекордных уровней.

Но рекордная нагрузка одновременно ускоряла износ:

локомотивов;

вагонов;

путей;

узлов;

ремонтной инфраструктуры.

И главное — долгое время не существовало единого органа, способного полностью согласовать военные и гражданские потребности железнодорожной системы. Только в январе 1917 года управление сетью было дополнительно централизовано, когда кризис уже приобрёл чрезвычайно тяжёлый характер.

Здесь следует увидеть системную ошибку.

Фронт требует:

везите снаряды.

Столица требует:

везите хлеб.

Завод требует:

везите уголь.

Донбасс требует:

дайте порожние вагоны.

Министерство путей сообщения отвечает за один участок.

Военные — за другой.

Продовольственные структуры — за третий.

Каждое требование рационально.

Но без единого приоритета система начинает конкурировать сама с собой.

К этому добавилась тяжёлая зима 1916–1917 годов.

Морозы и снег не создали кризис сами.

Но резко ухудшили работу сети, уже функционировавшей почти без резерва.

Так возникает закон сложных систем:

погода редко уничтожает устойчивое государство. Она уничтожает запас прочности государства, которое уже работает на пределе.

6. Инфляция
Война стоила чудовищно дорого.

Правительство финансировало её:

внутренними займами;
зарубежными кредитами;
эмиссией денег.
Золотой стандарт фактически перестал ограничивать денежное обращение в прежней форме.

Количество бумажных денег росло.

Цены росли.

Но росли неравномерно.

Рабочий мог получать более высокую номинальную зарплату.

И всё равно становиться беднее.

Потому что хлеб, обувь, одежда, топливо дорожали быстрее.

Крестьянин мог продать зерно дороже, чем до войны.

И всё равно не хотеть продавать.

Потому что промышленный товар подорожал ещё сильнее.

Именно к 1916 году инфляционные последствия военного финансирования стали совершенно очевидны; рост цен усиливал социальное раздражение, а правительственные чиновники уже открыто предупреждали, что дороговизна воздействует на настроение населения и может провоцировать беспорядки.

Инфляция опасна политически потому, что она уничтожает предсказуемость повседневной жизни.

Человек получает деньги.

Но не знает, что сможет купить через неделю.

Рабочий требует повышения зарплаты.

Предприниматель повышает цену.

Государство вводит регулирование.

Торговец прячет товар.

Появляется слух о дефиците.

Покупатели начинают закупать впрок.

Дефицит становится ещё заметнее.

Так экономическая тревога сама усиливает экономическую проблему.

7. Петроград
Петроград был особенно уязвим.

Это была столица с населением около 2,4 миллиона человек, одновременно политический, финансовый и огромный промышленный центр.

Именно здесь находились:

правительство;

Дума;

центральные министерства;

генеральские и придворные круги;

крупнейшие заводы;

десятки тысяч вооружённых солдат запасных частей;

сотни тысяч рабочих.

То есть практически все наиболее политически чувствительные элементы империи были собраны в одном городе.

Причём Петроград не кормил сам себя.

Он зависел от бесперебойного подвоза.

Когда железнодорожное снабжение ухудшалось, проблема немедленно превращалась в очередь.

А очередь — это не только экономическое явление.

Очередь — политический университет.

Женщины стоят часами.

Разговаривают.

Кто-то говорит:

хлеб есть, его прячут спекулянты.

Другой:

всё отправляют на фронт.

Третий:

виновато правительство.

Четвёртый:

виновата царица-немка.

Пятый:

нас предали.

Так несколько сотен людей, собранных у магазина, превращаются в сеть распространения политической информации и слухов.

К февралю 1917 года многие женщины Петрограда привыкли вставать ещё до рассвета и часами стоять в очередях за хлебом, который мог вообще не поступить к нужному времени.

Это особенно опасно потому, что государство уже не обладало капиталом доверия.

Если население доверяет правительству, оно может поверить:

задержка временная.

Если не доверяет, задержка хлеба становится доказательством:

власть всё разрушила.

К 1917 году действовал второй механизм.

8. Усталость общества
Два с половиной года мировой войны изменили Россию.

Трудно представить масштаб повседневного давления.

Миллионы мужчин в армии.

Миллионы семей без кормильцев.

Миллионы раненых, больных, пленных.

Миллионы беженцев.

Цены растут.

Товаров меньше.

Рабочий день на оборонном заводе огромен.

Дисциплина жёсткая.

Забастовка воспринимается как угроза обороне.

Военные заказы вытесняют гражданское производство.

К 1917 году производство невоенных потребительских товаров упало ниже двух третей довоенного уровня.

Поэтому для обычного человека мог существовать странный парадокс.

Газета пишет:

производство снарядов выросло.

Но дома:

нет обуви.

Правительство говорит:

урожай достаточен.

Но у магазина:

очередь за хлебом.

Ставка говорит:

готовится новое наступление.

Но женщина думает:

мой муж уже третий год на фронте.

Так победа государства в показателях военной мобилизации могла одновременно выглядеть поражением в индивидуальной жизни.

Война требовала всё больше.

А объяснение:

зачем именно необходимо ещё больше?

звучало всё слабее.

9. Почему Россия ещё не была полностью разрушена
Вот здесь необходимо остановиться и разрушить ещё один миф.

В феврале 1917 года Российская империя не была пустой оболочкой.

Она всё ещё имела:

Многомиллионную армию
На фронте находились миллионы вооружённых людей.

Работающую военную промышленность
Выпуск вооружения значительно вырос.

Огромную сельскохозяйственную базу
Проблема снабжения не сводилась к физическому исчезновению зерна.

Действующую железнодорожную систему
Перегруженную, изношенную, плохо координируемую — но способную перевозить огромные объёмы.

Функционирующую бюрократию
Министерства, губернаторы, полиция, суды, финансовые структуры продолжали существовать.

Союзников
Франция и Британия продолжали войну.

Германия сама была истощена блокадой и многолетней борьбой.

Военную перспективу
На 1917 год готовились новые операции.

Совершенно невозможно доказать, что Россия при сохранении государственного управления обязательно должна была военным образом рухнуть весной или летом 1917-го.

Именно поэтому будущий Февраль был не просто оформлением неизбежного военного поражения.

Россия ещё могла продолжать войну.
Но режим уже всё хуже мог продолжать управлять Россией.

Это разные вещи.

10. Почему режим уже был смертельно ослаблен
Монархия потеряла самое опасное — запас политической поддержки между собой и революцией.

В 1905 году Николай мог опираться:

на значительную часть аристократии;
бюрократию;
армию;
правые силы;
умеренных;
многих крестьян;
консервативное общественное мнение.
К концу 1916 года положение изменилось.

Либералы против правительства.

Прогрессивный блок против правительства.

Часть предпринимателей против правительства.

Земские лидеры против курса правительства.

Часть Государственного совета недовольна.

Часть великих князей предупреждает царя.

Некоторые монархисты ненавидят Распутина и окружение двора.

Министры конфликтуют друг с другом.

Иностранные союзные дипломаты предупреждают о политической опасности.

А в самой столице находится огромный гарнизон, качественно совершенно отличный от фронтовых частей.

То есть защитный слой вокруг престола становился чрезвычайно тонким.

Это позволяет сформулировать состояние России накануне Февраля точнее всего:

Не полностью разрушенная страна, а смертельно ослабленный режим внутри всё ещё мощного государства.

Это принципиально.

Потому что государственные ресурсы не спасают власть автоматически.

Чтобы спасти власть, кто-то должен:

принять решение;
передать приказ;
добиться исполнения;
сохранить лояльность исполнителей.
И именно в этих звеньях система Николая II подходила к пределу.

Причём предупреждений было более чем достаточно.

Глава 44. Последние предупреждения
Одно из наиболее распространённых оправданий политической катастрофы звучит так:

Николай не мог знать, насколько серьёзно положение.

Частично это верно.

Ни один правитель не обладает полной информацией.

Особенно во время мировой войны.

До 23 февраля никто не мог назвать точную дату революции.

Большевистское руководство её не называло.

Либеральная оппозиция её не называла.

Генералы её не называли.

Даже многие революционеры будут поражены скоростью событий.

Но существует огромная разница между:

«Николай не мог знать, что революция начнётся именно 23 февраля»

и

«Николая не предупреждали о смертельной опасности политического курса».

Вот второе утверждение невозможно защитить.

Предупреждали.

Депутаты.

Министры.

Великие князья.

Военные.

Иностранные дипломаты.

Причём предлагали решения.

Не идеальные.

Не гарантировавшие спасения.

Но ещё сохранявшие возможность перестройки режима без уничтожения династии.

Николай их не принял.

1. Депутаты
Государственная дума предупреждала монарха задолго до февраля.

Особенно после военного кризиса 1915 года.

Главное умеренное требование было уже известно:

правительство общественного доверия.
Важно различать формулировки.

Не все участники Прогрессивного блока требовали немедленной британской парламентской монархии.

Не все хотели, чтобы министры целиком зависели от думского большинства.

Более радикальная часть постепенно двигалась к требованию ответственного министерства.

Умеренные зачастую ограничивались формулой кабинета, пользующегося доверием страны и законодательных учреждений.

Но направление было очевидно:

правительство должно перестать выглядеть личным набором министров государя и получить собственную политическую опору.

К осени 1916 года тон радикализировался.

Милюков произнёс знаменитую речь «Глупость или измена?».

Часть утверждений о сепаратном мире была недостоверной.

Но сама возможность публично поставить такой вопрос показывала масштаб кризиса доверия. В ноябре 1916 года Прогрессивный блок уже переживал спор о том, следует ли прямо требовать ответственного министерства; прогрессисты настаивали на более радикальной формуле, умеренная часть блока не была готова идти столь далеко.

Именно это важно.

До самого конца существовала политическая середина.

Не только революционеры против царя.

А люди, которые хотели сохранить:

монархию;

войну до победы;

государственную преемственность;

но изменить способ формирования правительства.

Николай мог договориться именно с ними.

Вместо этого разрыв расширялся.

2. Министры
Особенно опасно, когда о необходимости перемен государю говорят уже не оппозиционные депутаты, а его собственные министры.

В конце 1916 года центральным символом кризиса стал министр внутренних дел Александр Протопопов.

Он был настолько непопулярен в Думе и значительной части политического общества, что сам его дальнейший статус превращался в вопрос доверия к правительству.

Председатель Совета министров Александр Трепов пытался добиться его удаления.

По свидетельству тогдашних и позднейших источников, он даже ставил собственную отставку в зависимость от решения этого вопроса. Ещё показательнее показания министра иностранных дел Николая Покровского после революции: на одном из совещаний Совет министров фактически единодушно рекомендовал Протопопову уйти, однако он сохранил пост.

Это уже не спор либералов с самодержавием.

Это сигнал самой правительственной машины:

данный элемент системы стал политически токсичен и мешает работе правительства.

Николай оставил его.

Нельзя доказать, что одно увольнение Протопопова спасло бы монархию.

Вероятно, нет.

Но именно в таких решениях общество считывает способность правителя корректировать очевидные ошибки.

Если один министр превращается в символ кризиса и даже его коллеги требуют замены, а государь всё равно сохраняет его, возникает естественный вывод:

царь либо не видит проблему, либо видит и не считает её существенной.

Оба варианта политически разрушительны.

3. Великие князья
Ещё страшнее, когда государя начинают предупреждать члены собственной династии.

Великий князь Николай Михайлович в ноябре 1916 года обращался к Николаю с прямым предупреждением о потере доверия, опасности новых потрясений и разрушительности неформального влияния вокруг императрицы.

Текст известен прежде всего по последующим публикациям и воспоминаниям, поэтому необходимо относиться к деталям осторожно.

Но сам факт подобных обращений подтверждается широким кругом свидетельств.

По позднейшему свидетельству Деникина, к Николаю с предупреждениями о надвигающейся опасности обращались также Алексеев, Гурко, протопресвитер Шавельский, Пуришкевич, великий князь Александр Михайлович, вдовствующая императрица и другие люди, которых невозможно объединить в одну «либеральную партию».

Вот что особенно важно.

Среди предупреждавших находились:

либералы;
правые;
генералы;
члены династии;
представители церкви.
То есть проблема перестала быть идеологической.

Люди расходились во взглядах почти на всё.

Но сходились в одном:

так продолжать опасно.

Для руководителя государства это должно быть чрезвычайно сильным сигналом.

Когда один противник говорит:

вы губите страну,

это может быть партийная риторика.

Когда то же самое начинают говорить люди из противоположных политических лагерей, необходимо как минимум проверить диагноз.

Николай почти неизменно видел в подобных требованиях давление на собственную власть.

И потому реагировал прежде всего на форму:

от меня требуют уступки.

Вместо более важного вопроса:

почему настолько разные люди независимо друг от друга приходят к одному предупреждению?

4. Военные
Высшее военное руководство тоже не существовало в политическом вакууме.

Генералы не были единой либеральной партией.

Большинство профессиональных военных вообще предпочитало не участвовать непосредственно в политике.

Но они видели главное:

армия зависит от тыла.

Если в тылу:

транспортный кризис;
продовольственные волнения;
забастовки;
политический конфликт;
недоверие к правительству,
рано или поздно это приходит на фронт.

Солдат получает письмо из дома.

Офицер читает газету.

Железнодорожник не доставляет груз.

Предприятие останавливается.

Правительство не может решить конфликт.

То есть внутреннее управление становится военным ресурсом.

По позднейшим свидетельствам, Алексеев и некоторые другие генералы предупреждали Николая о тяжести внутреннего положения.

При этом не следует превращать генералов в ясновидящих конституционалистов.

Они далеко не все хотели парламентского правительства.

Не все понимали революционный потенциал армии.

Более того, высшее командование окажется само поражено скоростью событий.

Но именно это делает последующий финал ещё трагичнее.

Сначала генералы предупреждают:

тыл опасно нестабилен.

Затем государь ничего принципиально не меняет.

А спустя несколько недель те же главнокомандующие будут отвечать на вопрос:

нужно ли Николаю отрекаться?

И почти все ответят положительно.

То есть за несколько месяцев власть теряет не просто симпатии.

Она теряет убеждение собственного высшего командования в том, что её сохранение полезно для продолжения войны.

5. Дипломаты
Ещё более необычно то, что царя предупреждали союзные иностранные дипломаты.

12 января 1917 года британский посол Джордж Бьюкенен получил аудиенцию у Николая.

Сам факт чрезвычайно показателен.

Посол иностранной державы обычно не должен объяснять монарху, как управлять собственной страной.

Если он идёт на столь недипломатичный шаг, положение должно казаться ему исключительным.

По воспоминаниям самого Бьюкенена и французского посла Мориса Палеолога, британец говорил Николаю о растущем разрыве между государем и обществом и убеждал его поставить во главе правительства человека, способного получить доверие страны. Палеолог записал, что Бьюкенен перед аудиенцией консультировался с Лондоном именно из-за чрезвычайной тревоги относительно положения России.

Разумеется, британский посол действовал не из одной любви к династии Романовых.

Британия была заинтересована в том, чтобы Россия продолжала войну.

Революция могла вывести миллионы русских солдат из борьбы.

Поэтому английский интерес здесь очевиден.

Но именно это делает предупреждение ценным.

Бьюкенен фактически говорил:

ваша внутренняя политика начинает угрожать способности России выполнять внешнюю стратегическую функцию.

То есть политический кризис уже был виден не только внутри страны.

Его видели союзники.

6. Предложения реформ
Если собрать предложения, которые звучали в 1915–начале 1917 года, обнаруживается важная вещь.

Николаю не предлагали только один путь.

Существовала целая шкала вариантов.

Минимальный вариант
Убрать наиболее непопулярных министров.

Стабилизировать кабинет.

Прекратить кадровую чехарду.

Следующий
Назначить сильного председателя Совета министров и позволить ему самостоятельно сформировать команду.

Далее
Создать министерство общественного доверия с опорой на умеренное думское большинство.

Более глубокий вариант
Ввести фактическую ответственность кабинета перед Думой.

Ещё один
Сохранить сильные резервные полномочия императора, но перенести повседневную ответственность за управление на премьер-министра и парламентский кабинет.

Ни один вариант не требовал в 1916 году:

отречься.

Ни один не требовал:

уничтожить монархию.

Ни один не требовал:

передать власть большевикам.

Вот почему контрфактическое обвинение здесь особенно сильно.

Николаю предлагалось потерять часть власти, чтобы сохранить престол.

Он воспринимал политическую уступку как угрозу монархии.

История покажет обратное:

главной угрозой монархии стало отсутствие уступки до момента, когда уступать уже будет некому.

7. Ответ Николая II
Нельзя сказать, что Николай вообще ничего не менял.

Он менял министров.

Удалил Штюрмера.

Назначил Трепова.

Затем Голицына.

Пытался искать людей, способных одновременно сохранять его доверие и как-то взаимодействовать с политическим обществом.

Но он не принял главного принципа:

правительство должно получить самостоятельную политическую легитимность, не сводимую к личному доверию государя.

Николай сохранял именно ту систему, которая после 1905 года стала особенно опасной:

министр отвечает прежде всего перед царём.

Следовательно:

провал министра возвращается к царю.

И даже в январе 1917 года политический курс не показывал движения к примирению с общественными институтами.

Напротив, циркуляр Министерства внутренних дел от 11 января требовал от губернаторов и городских властей жёстче реагировать на политические резолюции земств и городских дум, что исследователи характеризуют как кульминацию противостояния правительства с общественностью.

Это поразительное несоответствие момента.

Стране требуется:

объединение.

Государственная политика продолжает действовать в логике:

контроль.

Война требует:

доверия.

Система предлагает:

подчинение.

Именно здесь николаевское понимание твёрдости снова начинает работать против государства.

8. Почему пространство мирных решений исчезало
Это один из центральных механизмов всей книги.

В 1895 году Николай мог реформировать власть практически бесплатно.

Он был новым государем.

Монархия имела огромный престиж.

Революции не существовало.

Цена реформы:
часть полномочий.

В 1905 году реформировать пришлось уже после крови, стачек и восстаний.

Цена:
намного больше полномочий и политического престижа.

В 1915 году после Великого отхода можно было создать правительство общественного доверия.

Цена:
разделение политической ответственности.

В конце 1916 года можно было согласиться на ещё более глубокую перестройку кабинета.

Цена:
фактическое движение к парламентаризации режима.

В феврале 1917 года, когда Родзянко предупреждал о катастрофе, цена уже была ещё выше.

26 февраля он телеграфировал государю:

«В столице анархия. Правительство парализовано».

И требовал немедленно поручить создание нового правительства человеку, пользующемуся доверием страны.

Через сутки даже этого будет недостаточно.

Потому что на улицы выйдет вооружённый гарнизон.

Вот закон политического запаздывания:

каждый отказ от сравнительно дешёвой реформы повышает цену следующей реформы.

Сначала требуется:

дать обществу голос.

Потом:

дать Думу.

Потом:

дать ей правительство.

Потом:

спасти династию от революции.

А затем вопрос становится:

должен ли государь вообще остаться на престоле?

Николай не был обязан принимать каждое предложение оппозиции.

Но он обязан был понимать саму динамику.

В политике существует момент, когда правитель всё ещё выбирает условия компромисса.

А затем наступает момент, когда условия начинают выбирать другие.

Для Николая эта граница прошла в последние дни февраля.

Глава 45. Февраль
Февральская революция поражает скоростью.

23 февраля — массовые выступления.

27 февраля — столица фактически теряется правительством.

Через несколько дней Николай уже подписывает отречение.

Трёхсотлетняя династия исчезает с политической сцены быстрее, чем занимались некоторые города во время войны.

Это порождает естественный вопрос:

как государство с многомиллионной армией, полицией, бюрократией и императором могло рухнуть в столице за несколько дней?

Ответ находится в структуре кризиса.

Февраль победил не потому, что революционеры были невероятно хорошо организованы.

Во многом наоборот.

Начало событий застало врасплох и самих революционных лидеров. Многие из них не ожидали немедленного успешного восстания; большевистские активисты ещё накануне призывали избегать преждевременных отдельных выступлений.

Режим проиграл потому, что кризис одновременно ударил по нескольким точкам:

хлеб ; рабочие ; улица ; гарнизон ; приказ ; правительство ; Дума ; железная дорога ; Ставка.

Когда цепь дошла до армии, революция изменила качество.

До этого были беспорядки.

После этого возник вопрос власти.

1. Хлебные очереди
23 февраля по старому стилю — 8 марта по новому — отмечался Международный женский день.

Но для тысяч петроградских женщин главным политическим вопросом утра было значительно более простое слово:

хлеб.

Особенно активны были работницы текстильных предприятий Выборгской стороны.

К ним присоединялись другие рабочие.

Женщины выходили на улицы, требовали хлеба, обращались к мужчинам на соседних предприятиях.

Протест быстро рос. Кембриджская история России подчёркивает, что выступление разворачивалось на фоне уже существовавшего промышленного кризиса: буквально накануне рабочие гигантского Путиловского завода оказались в локауте после трудового конфликта.

Важно понимать:

это не был ещё тщательно организованный захват власти.
Не существовало единого революционного штаба, который утром 23 февраля нажал кнопку:

начать падение Романовых.

Ленин находился за границей.

Большевистское руководство в столице было сравнительно слабым.

Часть профессиональных революционеров сама считала момент преждевременным.

Но именно здесь и проявляется отличие революционной ситуации от заговора.

Для заговора нужны организаторы.

Для массового социального взрыва достаточно, чтобы огромное количество людей независимо пришло к выводу:

так больше нельзя.

Хлеб стал спусковым механизмом.

Но взрывчатым веществом были:

война;
инфляция;
недоверие;
усталость;
политическая изоляция власти.
2. Забастовки
24 февраля движение расширилось.

Уже более двухсот тысяч рабочих прекратили работу.

25 февраля стачка фактически приобрела всеобщий характер.

К рабочим присоединялись:

студенты;
служащие;
представители городской публики.
Экономические лозунги быстро соединялись с политическими:

«Хлеба!»

«Долой войну!»

«Долой самодержавие!»

По данным исследований рабочего движения, ещё до февральского взрыва напряжение было чрезвычайно высоким: 5 января в памятной стачке участвовало более трети промышленной рабочей силы Петрограда, а 14 февраля около 85 тысяч рабочих уже прекращали работу.

То есть 23 февраля не возникло из абсолютно спокойного города.

Столица уже несколько месяцев находилась в состоянии повышенного социального возбуждения.

Разница состояла в масштабе.

Раньше полиция и армия видели перед собой отдельную стачку.

Теперь перед ними возникала масса города.

Именно здесь государство должно было решить:

уступать?

переговорить?

разогнать?

стрелять?

Николай находился в Могилёве.

3. Демонстрации
25 февраля сообщения из столицы становились всё более тревожными.

В тот же вечер Николай направил командующему Петроградским военным округом генералу Сергею Хабалову приказ:

«Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки».

Фраза чрезвычайно важна.

Не потому, что она доказывает кровожадность Николая.

Не доказывает.

Государь имел основания требовать восстановления порядка в столице воюющей державы.

Забастовка сотен тысяч людей во время мировой войны действительно является угрозой национальной безопасности.

Вопрос в другом.

Что означает «прекратить»?
Если государство располагает:

общественным доверием;
политическими посредниками;
лояльным гарнизоном;
сильным правительством,
«прекратить» может означать десятки различных действий.

Если всё это уже ослаблено, остаётся:

применить силу.

26 февраля войска действительно открывали огонь по демонстрантам в нескольких точках города.

Были убитые и раненые.

На первый взгляд возникала знакомая ситуация 1905 года.

Улица протестует.

Армия стреляет.

Государство восстанавливает контроль.

Но между 1905-м и 1917-м существовало фундаментальное различие.

В 1905 году армия как институт в основном выполнила приказ.
В 1917 году часть армии решила, что больше выполнять его не будет.
Именно это решило судьбу монархии.

4. Переход гарнизона
Петроградский гарнизон был огромным — примерно 150 тысяч человек.

Но это не была собранная в столице элита фронтовой армии.

Значительную часть составляли:

запасные батальоны;
новобранцы;
люди, ожидающие отправки на фронт;
старшие возрастные группы;
военнослужащие с различным боевым и дисциплинарным опытом.
Для многих перспектива означала:

сегодня я стреляю в рабочих, а завтра меня отправляют в окопы.

Кембриджское исследование подчёркивает именно этот социально-психологический состав гарнизона и оценивает его примерно в 150 тысяч человек; менее чем за день около половины оказалось в открытом восстании, тогда как значительная часть остальных предпочла нейтралитет.

27 февраля произошёл перелом.

Утром восстали солдаты Волынского запасного полка.

К ним начали присоединяться другие части.

По одному из подсчётов, к вечеру на сторону восстания перешло примерно 66–67 тысяч солдат.

Вот момент, в котором демонстрация превращается в революцию.

Пока рабочий бросает камень в полицейского, государство обладает монополией на вооружённую силу.

Когда солдат:

отказывается стрелять;
убивает или обезоруживает офицера;
берёт винтовку;
выходит на улицу;
соединяется с толпой,
монополия исчезает.

Теперь оружие существует по обе стороны.

И государство сталкивается не с гражданским беспорядком.

А с распадом собственного силового аппарата.

Здесь находится настоящая причина стремительности Февраля.
Не сила революционного штаба.

А слабость вертикали принуждения.

5. Кризис управления
В этот момент начинают распадаться уже не отдельные части.

Распадается административная система столицы.

Полиция оказывается под ударом вооружённых солдат и рабочих.

Захватываются:

оружейные склады;
вокзалы;
государственные здания;
тюрьмы.
Освобождаются заключённые.

Часть полицейских скрывается.

Часть чиновников просто прекращает работу.

Министры теряют способность контролировать улицу.

И одновременно возникает другая власть.

27 февраля в Таврическом дворце формируются два принципиально важных центра.

С одной стороны — Временный комитет Государственной думы.

С другой — Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов.

Это чрезвычайно важно.

Революция уже начинает производить институты быстрее, чем старое государство способно восстановить собственные.

Вопрос теперь звучит не:

когда полиция очистит Невский?

А:

кто является властью в столице?

Совет министров формально существует.

Император существует.

Но люди с оружием слушают уже другие центры.

А в политике власть — это не то, что написано в Основных законах.

Власть — это:

чей приказ будет выполнен сегодня вечером.

Именно этот тест царское правительство уже проигрывало.

6. Ставка и столица
Здесь особенно трагично решение Николая 1915 года стать Верховным главнокомандующим.

Потому что в момент внутриполитического кризиса государь находится не в столице.

Он находится в Могилёве.

Можно возразить:

Николай не мог знать, что именно 23 февраля начнётся революция.

Совершенно верно.

22 февраля его отъезд в Ставку сам по себе не является преступной ошибкой.

Россия воевала.

Верховный главнокомандующий должен был бывать в Ставке.

Проблема была структурной.

Кто оставался в Петрограде политическим руководителем, способным действовать от имени монарха с сопоставимым авторитетом?

Председатель Совета министров Голицын?

Министр внутренних дел Протопопов?

Хабалов?

У каждого — своя компетенция.

Ни у кого — полномочия и политический вес императора.

Получается:

главный политический центр находится в Могилёве;

главный внутренний кризис — в Петрограде;

между ними — телеграф и железная дорога.

В обычной ситуации этого достаточно.

В революции — нет.

Потому что революция развивается быстрее бюрократического цикла:

донесение ; Ставка ; обсуждение ; приказ ; Петроград ; исполнитель.

За несколько часов после отправки сообщения ситуация уже иная.

Утром бастовали рабочие.

Вечером демонстрировали сотни тысяч.

На следующий день стреляли войска.

Ещё через день восстали сами войска.

Государственная вертикаль работала со скоростью администрации.

Революция — со скоростью толпы.

7. Распад приказа
Это, пожалуй, самый важный пункт всей главы.

Государство существует, пока приказ проходит цепь:

государь ; генерал ; офицер ; солдат ; действие.

25 февраля Николай отдаёт Хабалову распоряжение прекратить беспорядки.

Хабалов распоряжается применять войска.

Командиры выводят части.

26 февраля некоторые подразделения стреляют.

То есть приказ ещё работает.

Но внутри механизма уже происходит разрушение.

Солдат видит перед собой не иностранного противника.

А:

женщину;

рабочего;

подростка;

человека, возможно живущего на соседней улице.

Он слышит лозунг:

хлеба.

Затем:

долой войну.

Затем получает приказ:

стрелять.

Для кадровой дисциплинированной части это тяжёлый, но выполнимый приказ.

Для многотысячной массы запасных солдат, уставших от войны и ожидающих отправки на фронт, психологическая цена становится иной.

27 февраля цепь ломается.

Государь отдаёт приказ.

Генерал передаёт.

Офицер требует.

Солдат отвечает:

нет.

Вот момент смерти самодержавной вертикали.

Не отречение.

Отречение будет позднее.

Политически система начала рушиться раньше — когда верховный приказ перестал автоматически порождать подчинение.

Самодержавие особенно зависит от этого механизма.
Парламентская власть может потерять кабинет.

Назначить новый.

Монархия может потерять правительство.

Сменить премьер-министра.

Но государство, основанное на персональной верховной власти, особенно уязвимо, если выясняется:

верховность осталась юридической, а исполнимость приказа исчезла.

8. Почему император оказался отрезан от собственного государства
27 февраля Николай ещё оставался императором Российской империи.

Формально ему подчинялись:

миллионы солдат;

все министры;

все губернаторы;

железные дороги;

армия;

флот.

Но в Петрограде реальность уже начинала расходиться с юридической картой.

Николай распорядился направить для подавления восстания отряд генерала Николая Иванова.

Такая попытка действительно была предпринята.

Сам государь решил вернуться из Ставки в Царское Село.

Это был рациональный шаг.

Его семья находилась там.

Столица рушилась.

Император должен был приблизиться к политическому центру кризиса.

Но произошло почти символическое событие.

Император Российской империи не смог нормально доехать до собственной резиденции.
Его поезд дошёл до района Малой Вишеры, однако дальше движение оказалось невозможным: Тосно и Любань уже находились под контролем сил революции или считались ненадёжными.

Маршрут пришлось менять.

В итоге Николай оказался в Пскове — в штабе Северного фронта.

Не в столице.

Не в Царском Селе.

Не рядом с правительством.

А в штабном вагоне на железнодорожном узле чужого фронтового командования.

Трудно придумать более точный символ конца самодержавия.

Человек, считавшийся хозяином одной шестой части суши, уже не мог гарантировать маршрут собственного поезда к собственной столице.

Не потому, что исчезли рельсы.

Не потому, что исчез поезд.

А потому, что исчезла единая вертикаль подчинения вокруг этих рельсов.

Железная дорога, которая должна была связывать императора с государством, теперь показывала ему географию распада государственного приказа.

Телеграмма Родзянко
Особенно страшным является то, насколько быстро менялось содержание возможных решений.

26 февраля Родзянко ещё пишет:

создайте правительство доверия.

Ещё существует возможность:

заменить кабинет.

27 февраля Петроградский гарнизон переходит на сторону революции.

Теперь одного нового кабинета уже недостаточно.

Вопрос:

кто контролирует солдат?

28 февраля:

правительство фактически не контролирует столицу.

Возникает Совет.

Возникает Временный комитет Думы.

Теперь вопрос уже:

кто вообще будет верховной властью?

Каждые сутки отказа повышали цену решения.

Это почти идеальная иллюстрация всей николаевской политики:

Николай часто принимал решение после того, как решение, которое ещё вчера могло быть достаточным, уже переставало быть достаточным.

Февраль не был большевистским переворотом
Это также необходимо сформулировать ясно.

Большевики не организовали падение Николая в феврале как централизованную операцию.

Ленин находился за границей.

Революционные партии были удивлены скоростью событий.

Исследования подчёркивают стихийность первоначального взрыва и то, что партийные активисты уже включались в движение после его начала.

Это важно не для оправдания революции.

А для оценки режима.

Если государство уничтожила бы тщательно подготовленная иностранная военная операция, это одно.

Если многолетний конспиративный аппарат с десятками тысяч вооружённых боевиков — другое.

Но в феврале произошло нечто значительно более опасное для оценки качества власти:

режим оказался не способен пережить кризис, который в первые часы не контролировал даже его будущий победитель.

Большевики воспользуются разрушением государства позднее.

Но не они заставили 27 февраля Волынский полк отказаться от подчинения царскому командованию.

Почему Петроград решил судьбу всей империи
Можно задать естественный вопрос.

Россия огромна.

В Москве ещё не произошло того же.

Сибирь спокойна.

Кавказ существует.

Фронт удерживается.

Большинство армии не восстало.

Почему несколько дней беспорядков в одной столице должны уничтожить монархию?

Потому что Петроград был не просто городом.

Там находились:

правительство;
парламент;
центральные министерства;
дворцовые структуры;
связь;
политическая элита.
Именно здесь производится легитимная команда государства.

Если враг захватывает деревню, государство существует.

Если бунтует один полк, государство может его подавить.

Но если в столице:

министры теряют управление;
полиция разбита;
гарнизон переходит к восставшим;
парламент создаёт альтернативный комитет;
возникает Совет;
император физически удалён,
возникает вопрос не территории.

А центра суверенитета.

Кто говорит от имени России?

Николай?

Голицын?

Родзянко?

Петроградский совет?

Хабалов?

Алексеев?

Рузский?

Пока существует один ответ, государство функционирует.

Когда появляется пять ответов, начинается распад власти.

Февраль как поломка системы
Именно поэтому революцию неправильно объяснять только хлебом.

Хлебные очереди существовали и в других воюющих государствах.

Неправильно объяснять только войной.

Франция понесла чудовищные потери и не пережила революции 1917 года.

Неправильно объяснять только агитацией.

Революционные партии не планировали именно этот момент.

Неправильно объяснять только Николаем.

Один человек не создавал каждый отдельный дефицит и каждую забастовку.

Но можно объяснить Февраль комбинацией отказов, ответственность за архитектуру которых в значительной степени возвращается к верховной власти.

транспорт работает хуже;

продовольствие распределяется плохо;

население не доверяет объяснениям;

правительство не имеет общественной опоры;

Дума конфликтует с кабинетом;

двор дискредитирован;

император находится в Ставке;

гарнизон ненадёжен;

приказ об использовании силы ломает остаток лояльности солдат;

альтернативный политический центр возникает практически мгновенно.

Ни один элемент сам по себе не обязан уничтожить монархию.

Вместе они уничтожают.

Вот что такое системная катастрофа.

От империи к вагону в Пскове
Здесь история Николая достигает почти литературной концентрации.

1894 год.

Молодой государь получает огромную империю.

1895 год.

Он обещает охранять самодержавие так же твёрдо, как его отец.

1905 год.

После революции соглашается на Думу, но не отдаёт правительству полноценной парламентской ответственности.

1915 год.

Сам принимает Верховное главнокомандование.

1916 год.

Отказывается от требования правительства общественного доверия.

Февраль 1917 года.

Столица восстаёт.

Он приказывает восстановить порядок.

Приказ перестаёт работать.

Император едет к столице.

Железная дорога больше не может гарантировать ему путь.

И вместо Царского Села государь прибывает в Псков.

Вот где необходимо вспомнить фундаментальную формулу этой книги:

Самодержавная система концентрирует не только власть. Она концентрирует последствия личности.

Николай десятилетиями настаивал:

верховная власть должна оставаться у меня.

В феврале 1917 года это означает:

когда система перестаёт работать, последний вопрос тоже адресуется ему.

Уже не:

кого назначить министром?

Не:

распустить ли Думу?

Не:

удалить ли Распутина?

Не:

создать ли кабинет доверия?

А:

может ли дальнейшее пребывание Николая II на престоле спасти государство — или оно само стало препятствием для восстановления порядка?

И именно этот вопрос теперь будет задавать не революционная улица.

Его начнут задавать:

председатель Государственной думы;
начальник штаба Верховного главнокомандующего;
главнокомандующие фронтами;
генералы, присягавшие императору;
его собственные родственники.
Вот где заканчивается Февраль как уличное восстание.

И начинается последняя глава Николая как государя.

Итог Части XIII. Государство ещё существовало. Верховная власть уже переставала управлять им
Это различие необходимо сохранить до конца книги.

Февраль не уничтожил полностью Россию за четыре дня.

После отречения продолжали существовать:

армия;
фронты;
флот;
министерства;
железные дороги;
банки;
заводы;
губернская администрация;
дипломатические представительства;
союзные обязательства.
То есть государственный материал сохранился.

Разрушился другой элемент:

единый признанный центр верховного приказа.
Именно поэтому Российская империя накануне отречения лучше всего описывается не как «полностью развалившаяся страна», а как:

смертельно истощённая держава с разрушенной легитимностью верховной власти, расстроенным управлением, перегруженным транспортом, продовольственным кризисом, озлобленной армией и обществом, переставшим верить государству.

И всё же даже тогда судьба монархии ещё не была окончательно оформлена.

27 февраля революция победила в Петрограде.

Но Николай всё ещё был императором.

Большая часть фронтовой армии ещё не восстала.

Главнокомандующие ещё подчинялись Ставке.

Флот существовал.

Провинция не превратилась мгновенно в безвластие.

То есть теоретически оставались варианты.

Чрезвычайная военная диктатура.

Попытка подавления столицы фронтовыми частями.

Новое правительство.

Ответственное министерство.

Регентство.

Передача престола наследнику.

Отречение.

Но пространство решений теперь сжималось не годами.

Не месяцами.

А часами.

В 1895 году Николай мог выбирать государственное устройство следующего десятилетия.

В 1905 году — устройство следующей политической эпохи.

В 1915 году — структуру правительства военного времени.

В 1916 году — условия примирения с умеренным обществом.

В Пскове в марте 1917 года вопрос уже будет значительно уже:

кто должен исчезнуть, чтобы армия и страна снова признали единую власть?

И Николай обнаружит самый жестокий итог собственной модели самодержавия.

Пока власть принадлежала ему, он защищал её как долг.

Но теперь люди, на которых держалась эта власть, один за другим будут говорить ему:

для спасения государства необходимо, чтобы этой власти у вас больше не было.

Именно здесь начинается следующая часть.

Часть XIV. Отречение: император, оставивший свой пост
*************************

Часть XIV. Отречение
В истории Николая II отречение — не эпилог. Это момент, в котором сходятся почти все противоречия его царствования.

Двадцать два года Николай защищал представление о верховной власти как о личной обязанности монарха перед Богом и Россией. В 1895 году он отвергал надежды на расширение политического участия как «бессмысленные мечтания». После революции 1905 года согласился ограничить самодержавие, но сохранил правительство зависимым прежде всего от короны. В 1915 году, вместо дальнейшего разделения ответственности, принял на себя ещё и Верховное главнокомандование.

А затем, 2 (15) марта 1917 года, в разгар мировой войны, революции и начинавшегося распада государственного управления, Николай отказался от престола.

Это не была «отставка».

Император не являлся наёмным руководителем, подавшим заявление работодателю.

Это было отречение от верховной власти — акт совершенно иного политического, династического и юридического значения.

Именно поэтому оценить его одной эмоциональной формулой невозможно.

Николая действительно подталкивали к отречению.

Высшее военное командование фактически поддержало этот шаг.

Столица была потеряна правительством.

Петроградский гарнизон восстал.

Дума создала собственный политический центр.

Существовал риск дальнейшего разрушения фронта и гражданского конфликта.

Следовательно, отречение можно интерпретировать как попытку пожертвовать собственной властью ради восстановления государственного единства.

Но существует и другая сторона.

Почему человек, десятилетиями не желавший делиться частью власти, оказался готов отказаться от неё целиком, когда созданная вокруг его личности система перестала функционировать?

Почему правительство общественного доверия казалось неприемлемой уступкой в 1915–1916 годах, а полное оставление престола стало приемлемым в марте 1917-го?

И главное:

если самодержавие было не привилегией, а священной обязанностью, мог ли самодержец просто перестать быть самодержцем именно тогда, когда государство нуждалось в верховном центре больше всего?

Этому противоречию посвящена вся часть.


Глава 46. Император, оставивший свой пост
1. Поезд Николая II
Финал самодержавия происходил не в Зимнем дворце.

Не в Георгиевском зале.

Не перед Государственной думой.

Не на заседании Совета министров.

И даже не в Ставке Верховного главнокомандующего.

Он происходил в императорском поезде.

После начала революционных событий Николай попытался вернуться из Могилёва в Царское Село. Но нормальный путь оказался нарушен. Проехать через Малую Вишеру к столице не удалось: Тосно и Любань уже считались занятыми или ненадёжными. Императорский поезд был вынужден изменить маршрут и в итоге оказался в Пскове, где находился штаб Северного фронта генерала Николая Рузского.

Этот эпизод достоин отдельного внимания.

Формально Николай всё ещё был императором Всероссийским и Верховным главнокомандующим.

Ему подчинялись миллионы военнослужащих.

Его имя стояло над всей государственной вертикалью.

Но государь уже не мог свободно переместиться по железным дорогам собственной империи туда, куда считал необходимым.

Юридическая власть оставалась колоссальной.

Практическая управляемость стремительно исчезала.

Поезд превращался в своеобразный подвижный остров верховной власти, всё меньше связанный с тем государством, которым эта власть формально продолжала управлять.

В этом смысле Псков был не случайным местом.

Он был географическим выражением политического положения Николая:

между фронтом, который ещё подчинялся, и столицей, которая уже переставала подчиняться.

2. Псков
В Пскове Николая встретил генерал Рузский.

Именно здесь до государя дошёл полный политический смысл происходящего.

До этого ещё существовала надежда, что кризис можно разрешить сменой правительства.

Николай согласился на создание более ответственного кабинета.

Но политическая ситуация менялась быстрее царских решений.

Рузский связался по прямому проводу с председателем Государственной думы Михаилом Родзянко. Тот сообщил: мера, которая ещё вчера могла бы спасти положение, теперь уже недостаточна. По его мнению, сохранение династии требовало отречения Николая в пользу наследника Алексея при регентстве великого князя Михаила Александровича.

Вот одна из наиболее трагических иллюстраций политического запаздывания.

Сначала от Николая требовали:

нормального правительства.

Он сопротивлялся.

Потом:

правительства общественного доверия.

Он не соглашался на принцип.

Теперь говорили:

одной смены правительства уже недостаточно — уходить должен сам государь.

То, что ещё несколько месяцев назад считалось глубокой реформой, за несколько дней превратилось в недостаточную полумеру.

Это закономерность, которую мы наблюдали на протяжении всего царствования:

Николай слишком часто принимал уступку после того, как вчерашняя уступка уже переставала удовлетворять кризис.

В политике время имеет цену.

И к марту 1917 года Николай практически исчерпал кредит времени.

3. Генералы и командующие фронтами
Самым тяжёлым ударом стала позиция военного командования.

Начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Михаил Алексеев запросил мнения главнокомандующих фронтами относительно отречения.

Ответы были почти единодушными.

За него высказались великий князь Николай Николаевич на Кавказском фронте, Алексей Эверт на Западном, Алексей Брусилов на Юго-Западном и Владимир Сахаров на Румынском фронте. Рузский, находившийся рядом с государем как командующий Северным фронтом, также проводил линию на отречение. Командующий Балтийским флотом адмирал Непенин присоединился к ней по собственной инициативе. Командующих флотами Алексеев формально не опрашивал; адмирал Колчак, получив информационную телеграмму о происходящем, к коллективной просьбе не присоединился.

Это обстоятельство часто используется для построения двух противоположных мифов.

Один:

генералы-предатели свергли законного царя.

Другой:

Николай совершенно свободно и без всякого давления решил уйти.

Оба упрощают ситуацию.

Давление было огромным.

Человек, который являлся Верховным главнокомандующим, услышал от высших руководителей собственной армии, что его уход необходим ради сохранения фронта и государства.

Нельзя представить себе более тяжёлого политического окружения.

Но командующие не держали пистолет у головы Николая.

Они давали оценку обстановки.

Причём даже Сахаров, крайне враждебно относившийся к действиям думских политиков, в конечном итоге пришёл к тому же выводу: положение требует ухода государя. Сам факт такого совпадения взглядов людей весьма разных политических симпатий чрезвычайно показателен.

Они могли ошибаться.

И, оценивая последствия Февраля, многие потом сожалели о принятом решении.

Но 2 марта перед ними стоял другой вопрос:

что позволит удержать армию на фронте прямо сейчас?

И они решили, что сохранение Николая мешает больше, чем помогает.

Это был политический приговор огромной силы.

Не от социал-демократа.

Не от революционера.

А от людей, которым император доверил свои армии.

4. Гучков и Шульгин
Вечером в Псков прибыли Александр Гучков и Василий Шульгин — делегация Временного комитета Государственной думы.

В популярном изложении именно они иногда изображаются людьми, которые приехали в вагон и заставили Николая поставить подпись.

Последовательность событий была иной.

К моменту их приезда Николай уже в принципе согласился на отречение.

Днём, после получения позиций командующих фронтами, он принял решение отказаться от престола первоначально в пользу Алексея, предполагая регентство Михаила Александровича. Архивные материалы фиксируют именно эту первоначальную схему.

Гучков и Шульгин ехали в Псков фактически для политического оформления именно такого варианта.

Но Николай успел передумать.

Это чрезвычайно важно.

Он не просто пассивно подписал переданный ему готовый текст.

Он изменил важнейшее содержание акта.

И сделал это по глубоко личной причине.

5. Решение об отречении
Николай проконсультировался с лейб-медиком Сергеем Фёдоровым относительно состояния Алексея.

Ответ не давал надежды на излечение гемофилии. Болезнь могла в любой момент привести к смертельному осложнению. Архивная реконструкция событий связывает именно этот разговор с решением Николая не оставлять сына в России в роли несовершеннолетнего императора, от которого отец будет отделён.

Так государственная проблема соединилась с семейной.

Первоначальная конструкция была логична с точки зрения престолонаследия:

Николай уходит.

Алексей становится императором.

Михаил — регентом.

Монархия сохраняется.

Но Николай решил иначе.

Он не хотел расставаться с больным сыном.

Поэтому отказался не только от собственного престола, но попытался исключить из непосредственного наследования и Алексея.

Когда поздно вечером Гучков и Шульгин прибыли к нему, государь сообщил, что передаст престол брату Михаилу.

Камер-фурьерский журнал передаёт его объяснение: он не считал возможным оставить любимого сына в России в полной неизвестности. После просьбы представителей Думы ещё раз всё обдумать Николай вернулся с окончательным текстом и заявил, что решение твёрдо.

Именно эта деталь не позволяет полностью растворить личную ответственность Николая в давлении окружающих.

Он был под огромным давлением.

Но внутри этого давления продолжал самостоятельно выбирать.

Он определил не только:

уходить или нет,

но и:

кому должна перейти корона.

6. Отречение за себя и Алексея
Окончательный акт содержал принципиальную формулу:

Николай отказывался от престола и «верховной власти», а наследие передавал брату Михаилу Александровичу.

Сам Алексей в этой конструкции исключался.

Оригинал акта сохранился в Государственном архиве Российской Федерации. Подпись Николая поставлена карандашом, удостоверяющая подпись министра двора графа Фредерикса — чернилами. На документе указано 2 марта, 15 часов; архивная реконструкция показывает, что окончательное подписание произошло уже поздно вечером, фактически близко к полуночи, а указанное время было проставлено задним числом.

Сам этот факт позднее породил огромную конспирологическую литературу.

Но наличие карандашной подписи или ретроспективной датировки само по себе не доказывает подделку документа.

Значительно важнее содержание.

Николай объяснял свой шаг не капитуляцией перед революцией, а необходимостью продолжить войну и восстановить единство страны. В тексте говорится о стремлении обеспечить «тесное единение» народа и довести войну до победного конца.

И здесь возникает чрезвычайно важная деталь.

Михаилу Николай предписывал править «в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях» и на началах, которые будут ими установлены.

По политическому смыслу это почти финальная ирония николаевского царствования.

Человек, двадцать два года опасавшийся превращения представительных учреждений в полноценный источник власти, в последнем государственном акте фактически завещал своему преемнику договориться именно с ними.

То есть в последнюю ночь своего царствования Николай признавал необходимость того политического единения, которое значительно дешевле можно было построить раньше.

7. Великий князь Михаил
Но схема Николая не состоялась.

3 (16) марта великий князь Михаил Александрович оказался перед собственным выбором.

Вокруг него собрались представители нового политического руководства. Возможность немедленного принятия короны казалась чрезвычайно опасной. В столице находились вооружённые революционные массы, а новые власти не могли уверенно гарантировать безопасность даже самого Михаила.

Поэтому он не принял верховную власть безусловно.

Его акт сформулирован очень осторожно: Михаил заявлял, что примет верховную власть только в том случае, если такова окажется воля народа, выраженная через Учредительное собрание, которое определит форму правления и новые основные законы. Одновременно он призывал граждан подчиняться Временному правительству до решения Учредительного собрания.

Поэтому выражение:

«Михаил II процарствовал один день и отрёкся»

слишком упрощённо.

Юридически даже вопрос о том, успел ли он стать императором в полном смысле, остаётся спорным.

Точнее говорить:

Михаил не принял императорскую власть безусловно и передал решение о самой форме власти будущему Учредительному собранию.

Это принципиально.

Николай попытался сохранить монархическую преемственность через брата.

Михаил отказался взять власть без предварительного подтверждения политической воли страны.

В этот момент монархическая цепь фактически оборвалась.

8. Исчезновение монархии за двое суток
Ещё утром 2 марта Россия имела действующего императора.

Через день она уже не имела действующего монарха.

Триста с лишним лет правления Романовых закончились не генеральным сражением у стен столицы.

Не штурмом Зимнего дворца.

Не казнью государя.

И даже не формальным республиканским референдумом.

Произошла последовательность отказов.

Государь перестал верить, что может сохранить престол и одновременно сохранить фронт.

Генералы перестали верить, что император необходим для поддержания армии.

Политическая элита перестала верить, что правительство Николая способно восстановить порядок.

Михаил перестал верить, что может безопасно принять корону без общественного мандата.

Юридически отречение Николая само по себе ещё не отменяло монархический принцип; архивное описание акта Михаила именно его непринятие верховной власти связывает с фактическим концом самодержавного порядка.

В дневнике Николай объяснил собственное решение необходимостью спасения России и сохранения армии на фронте. Но завершил запись совершенно иначе:

«Кругом измена и трусость, и обман».

Это чрезвычайно важная фраза.

Она показывает, как государь сам воспринимал случившееся.

Он видел предательство вокруг себя.

Но историк обязан задать следующий вопрос:

почему к марту 1917 года почти все главные опоры престола независимо друг от друга решили, что спасать Россию необходимо уже без Николая?

Можно объявить их всех изменниками.

Рузского.

Алексеева.

Брусилова.

Эверта.

Николая Николаевича.

Думцев.

Министров.

Великих князей.

Но чем больше список предполагаемых предателей, тем неизбежнее другой вопрос:

что произошло с системой верховной власти, если в решающий момент её собственные опоры перестали видеть в сохранении государя способ спасти государство?

Именно здесь заканчивается хроника отречения.

И начинается вопрос ответственности.

Глава 47. Имел ли Николай право отрекаться?
Вопрос кажется простым.

Но слово «право» здесь имеет несколько смыслов.

Юридическое право.

Династическое право.

Политическое право.

И моральное право человека, двадцать два года утверждавшего, что верховная власть является возложенной на него свыше обязанностью.

Ответы на эти вопросы различаются.

Именно поэтому нельзя ограничиться ни лозунгом:

«отречение было абсолютно незаконно»,

ни противоположным:

«царь мог делать со своей короной всё, что хотел».

Верховная власть в наследственной монархии не является личной вещью вроде усадьбы, которую собственник может подарить любому родственнику.

Она регулируется государственным правом и порядком престолонаследия.

И здесь акт Николая действительно создаёт серьёзные юридические вопросы.

1. Юридическая сторона
Основные государственные законы Российской империи предусматривали возможность отказа от права на престол.

Статьи 37 и 38 устанавливали, что лицо, имеющее право на престол, может отказаться от этого права, если отказ не создаёт затруднений в дальнейшем наследовании; после обнародования такой отказ становился невозвратным. Дореволюционные государствоведы также описывали институт отказа от престольных прав именно таким образом.

Отсюда возможна первая юридическая позиция:

царствующий государь тоже является лицом, имеющим право на престол, следовательно, может от него отказаться.

Такое толкование существовало.

Но оно не было единственно возможным.

Современная юридическая литература указывает на проблему: Основные законы не содержали отдельной, детально установленной процедуры отречения уже царствующего императора. Формулировка статьи 37 могла относиться прежде всего к членам династии, находящимся в очереди наследования. Поэтому юридическая безупречность самого акта Николая остаётся предметом спора.

Следовательно, категорическая формула:

«Николай бесспорно не имел права отречься»

слишком сильна.

Но столь же сильна и обратная:

«закон абсолютно недвусмысленно разрешал ему это».

Недвусмысленности как раз не было.

Однако ещё более серьёзная юридическая проблема возникла не с самим Николаем.

А с Алексеем.

2. Династический вопрос
Порядок престолонаследия был достаточно строг.

После царствующего императора первое право принадлежало его старшему сыну.

Следовательно, если Николай прекращал собственное царствование, естественным следующим звеном был Алексей.

Но Алексей не отрекался.

Ему было двенадцать лет.

И отец отказался от права на престол за него.

Вот здесь юридическая конструкция становится особенно уязвимой.

Можно понять человеческий мотив Николая.

Он не хотел оставлять смертельно больного ребёнка в России.

Не хотел разлуки.

Не хотел превращать Алексея в малолетнего государя в условиях революции.

Но семейное желание и юридическое право — разные вещи.

Современные исследования именно поэтому считают исключение Алексея из последовательности престолонаследия наиболее спорной частью акта. Согласно строгому толкованию закона, после отречения Николая престол должен был перейти к Алексею, а проблема его несовершеннолетия решаться институтом регентства.

Следовательно, возникает поразительный парадокс.

Николай двадцать два года защищал законный принцип наследственной самодержавной власти.

А в последнем акте царствования поставил личное отцовское решение выше строгости династического порядка.

Человечески это можно понять.

Государственно — необходимо анализировать.

Потому что корона была не только его личной судьбой.

3. Военное положение
Но право — не только кодекс.

Существует ответственность руководителя перед существованием государства.

Россия находилась в мировой войне.

Фронт ещё держался.

Миллионы солдат противостояли Центральным державам.

И высшее командование боялось, что политический кризис разрушит армию.

Если присутствие Николая на престоле действительно делало восстановление единства невозможным, отречение можно рассматривать как государственную жертву.

В таком случае логика была бы следующей:

моя личная власть менее важна, чем Россия; если мой уход сохранит фронт, я обязан уйти.

Именно так Николай объяснял решение в собственном дневнике — необходимостью спасения России и удержания армии на фронте.

Это сильный аргумент в его защиту.

Правитель не обязан цепляться за кресло, если его присутствие разрушает страну.

Иногда уйти действительно требует больше ответственности, чем остаться.

Следовательно, само по себе отречение нельзя автоматически считать трусостью.

Более того, попытка Николая удержать престол любой ценой могла привести к:

отправке фронтовых частей против столицы;
вооружённым столкновениям между войсками;
гражданской войне;
дальнейшему разрушению фронта.
Нельзя честно утверждать, будто «настоящий государь» обязан был во что бы то ни стало открыть огонь по Петрограду и погибнуть в последней схватке.

Иногда государственный долг требует как раз не делать этого.

Но тогда возникает гораздо более неприятный вопрос.

4. Политическая ответственность
Если Николай был способен отказаться от всей власти ради сохранения государственного единства в марте 1917 года, почему он не был готов отказаться от части власти ради того же государственного единства раньше?

Вот центр проблемы.

В 1905 году не требовалось отречение.

Требовалась конституционная эволюция.

В 1915 году не требовалось отречение.

Требовалось правительство общественного доверия.

В 1916 году ещё не требовалось отречение.

Требовались стабильный кабинет, политическая коалиция и восстановление доверия.

Каждый из этих вариантов сохранял Николаю:

корону;

династию;

огромный престиж;

значительные резервные полномочия;

возможность влиять на армию и внешнюю политику.

Он отказывался.

А в марте 1917 года согласился на вариант, который отнимал всё.

Это и есть главный стратегический парадокс его царствования:

Николай оказался готов пожертвовать всей монархической властью тогда, когда пожертвовать её ограниченной частью уже было поздно.

5. Самодержавие как право
На протяжении большей части своего царствования Николай относился к самодержавию почти как к неделимому принципу.

Это была не просто удобная политическая конструкция.

В его представлении она связывалась с:

наследием отца;
традицией;
коронационной присягой;
религиозным пониманием царской власти.
Отсюда сопротивление ответственному министерству.

Отсюда постоянное стремление сохранить министров зависимыми от монарха.

Отсюда настороженность к Думе.

И в этом мировоззрении существовала внутренняя логика.

Если власть получена от Бога и от предков, монарх не имеет морального права просто раздать её политическим партиям.

Но тогда возникают два возможных принципа.

Первый:

самодержавная власть является абсолютной обязанностью, которую нельзя оставить.

В таком случае отречение становится нравственно проблематичным.

Второй:

самодержавие является лишь средством служения России и может быть оставлено, если перестаёт служить её благу.

Но тогда почему раньше нельзя было изменить форму власти, если это тоже могло служить России?

Вот логическая ловушка.

Если самодержавие священно само по себе — зачем отрекаться?

Если благо России выше самодержавия — почему не ограничить самодержавие раньше?

Именно от этого противоречия трудно уйти.

6. Самодержавие как обязанность
Николай неоднократно понимал власть именно как долг.

И это следует принимать серьёзно.

Нельзя сводить его царствование к человеку, который двадцать два года исключительно наслаждался привилегиями.

Он действительно работал.

Читал доклады.

Принимал министров.

Ездил на фронт.

Переживал поражения.

Болезненно воспринимал государственные катастрофы.

Считал себя ответственным за Россию.

Но обязанность верховного руководителя измеряется не количеством переживаний.

Она измеряется качеством решений.

И именно здесь появляется разница между двумя пониманиями долга.

Первое
Я обязан лично владеть властью.

Второе
Я обязан создать такую систему, которая лучше всего сохранит государство — даже если лично буду владеть меньшей властью.

Николай слишком долго выбирал первое.

А в конце неожиданно перешёл сразу к противоположной крайности:

я больше не буду владеть властью вообще.

Между этими двумя точками существовала огромная институциональная территория:

конституционная монархия.

Именно её Россия не успела полноценно построить.

7. Почему человек, десятилетиями не желавший делиться властью, передал страну политической системе, которой не позволил созреть
Вот финальный вопрос главы.

Николай не передал власть большевикам.

Не передал её Ленину.

Не создавал Петросовет.

Формально он пытался передать престол брату.

Но акт Михаила уже на следующий день поставил саму форму правления в зависимость от будущего Учредительного собрания и призвал подчиняться Временному правительству.

Россия оказалась в новом политическом пространстве.

И здесь проявилось главное наследие незавершённой конституционной реформы.

Если бы к 1917 году существовал зрелый механизм ответственного правительства, отречение монарха не обязательно означало бы распад всей вершины власти.

Можно было бы иметь:

корону;

премьер-министра с парламентским большинством;

профессиональный кабинет;

привычную процедуру смены правительства;

ясное разграничение полномочий.

Отрёкся монарх — вступает наследник или регент.

Кабинет продолжает работать.

Армия продолжает получать приказы.

Бюрократия знает, кто отвечает.

Но Россия Николая была устроена иначе.

Правительство до последнего зависело прежде всего от него.

Он не позволил парламентской системе стать полноценным источником исполнительной легитимности.

А затем сам исчез из вершины конструкции.

Получился почти инженерный парадокс:

Николай двадцать два года сопротивлялся созданию самостоятельной политической опоры рядом с престолом — а затем убрал сам престол из действующей системы.

На его месте мгновенно возникли конкурирующие центры:

Временное правительство.

Петроградский совет.

Армейское командование.

Дума.

Местные комитеты.

Новая система должна была обучаться власти в разгар войны и революции.

Именно поэтому наиболее тяжёлое обвинение против отречения находится не в самом факте ухода.

Оно находится за двадцать лет до ухода.

Николай имел право считать, что в марте 1917 года его отречение спасёт страну от немедленной гражданской войны. Но он несёт ответственность за то, что к моменту этого отречения Россия не имела зрелой политической системы, способной без потрясения принять власть из его рук.

В 1905 году он мог отдать часть власти и сохранить престол.

В 1917 году отдал престол — и не смог сохранить власть как устойчивый государственный институт.

Отсюда формула:

Он слишком долго считал разделение власти угрозой государству. В итоге государство получило не разделённую власть, а вакуум власти.

Глава 48. Пока за власть платили другие
Это самая полемическая глава книги.

И поэтому она требует наиболее строгой дисциплины.

Речь не идёт о том, что Николай II лично убивал людей на Ходынке.

Не отдавал доказанного личного приказа стрелять 9 января.

Не командовал каждым батальоном под Мукденом.

Не виноват лично в каждом погибшем солдате Первой мировой.

Не он один создал политические, экономические и международные обстоятельства, приведшие Россию к революции.

Если сделать из него единственного виновника миллионов смертей, исторический анализ превратится в обвинительную карикатуру.

Но существует и противоположная ошибка.

Можно годами перечислять:

этот приказ отдал генерал;

это организовал губернатор;

это предложил министр;

этого хотели союзники;

это сделала Германия;

это потребовала Дума;

это посоветовали генералы.

И в итоге обнаружить, что верховный самодержец почему-то ни за что не отвечает.

Так тоже нельзя.

История Николая II — это история распределения цены власти.

Именно поэтому заголовок сформулирован так:

Пока за власть платили другие
1. Ходынка
Первый большой символ возник в самом начале царствования.

18 (30) мая 1896 года на Ходынском поле погибло 1389 человек, около 1300 получили травмы. Катастрофа была следствием организационного провала, а не намерения Николая; расследование возлагало непосредственную ответственность на московскую администрацию и фиксировало межведомственные противоречия. Николай оказал помощь семьям и позднее посетил пострадавших. Но официальная программа торжеств не была полностью остановлена, и вечером государь посетил бал у французского посла.

Что здесь защищал Николай?

Не престол от революции.

Не Россию от внешнего врага.

Всего лишь порядок коронационной программы и дипломатический церемониал.

Никто не требует считать это преступлением.

Но политический символ возник уже тогда.

Трагедия произошла.

Государь огорчён.

Государственная машина продолжает двигаться по ранее составленному расписанию.

Именно эту закономерность мы потом увидим снова:

катастрофа воспринимается эмоционально, но значительно хуже превращается в радикальное изменение системы.

Ходынка сама не предопределила 1917 год.

Но она стала ранним предупреждением о качестве верховной реакции на катастрофу.

2. 1905 год
9 (22) января войска и полиция применили оружие против шествий рабочих, направлявшихся с петицией к царю. Николая в Зимнем дворце не было, а доказанного личного приказа государя открыть огонь по демонстрантам нет. Но силовой аппарат действовал от имени государства, верховным носителем власти которого был Николай.

Затем началась революция.

Забастовки.

Крестьянские волнения.

Восстания в армии и флоте.

Вооружённые столкновения.

Террор революционеров.

Репрессии государства.

Николай согласился на Манифест 17 октября, когда дальнейшее сохранение прежней политической конструкции стало чрезвычайно трудно.

Но после стабилизации положения снова стремился удержать максимально возможную долю верховной власти.

То есть принцип был защищён.

Цена была уплачена.

Кем?

Погибшими демонстрантами.

Солдатами.

Рабочими.

Полицейскими.

Революционерами.

Чиновниками.

Государством в целом.

Сам Николай сохранил престол.

И это не моральное обвинение за то, что он не погиб лично.

Правитель не обязан умирать при каждом внутреннем кризисе.

Но правитель обязан извлечь из кризиса институциональный урок.

Вот этого в достаточной степени не произошло.

3. Японская война
Русско-японская война дала ещё более высокую цену.

Порт-Артур.

Ляоян.

Шахэ.

Мукден.

Цусима.

Тысячи километров от европейской России.

Десятки тысяч погибших.

Сотни тысяч совокупных потерь.

Уничтоженная значительная часть флота.

Потеря международного престижа.

Революционный кризис внутри страны.

Николай не был единственным архитектором дальневосточной политики.

Существовали министры.

Военные.

Дипломаты.

Безобразовская группа.

Наместничество.

Но именно Николай находился на вершине системы, в которой конкурирующие направления политики сходились к одному человеку.

После поражения можно было сделать фундаментальный вывод:

личная верховная власть без мощной системы стратегической экспертизы слишком легко превращает ошибку нескольких людей в ошибку всей империи.

Такой вывод сделан не был.

Самодержавный принцип пережил Мукден и Цусиму.

Изменения произошли под давлением революции.

И снова за сохранение политической системы сначала заплатили другие.

4. Первая мировая война
Затем цена выросла до масштаба, с которым всё предыдущие кризисы уже трудно сравнивать.

Решение о всеобщей мобилизации принималось с участием Николая и окончательно санкционировалось им.

В 1915 году он сам принял Верховное главнокомандование.

Россия прошла:

Восточную Пруссию.

Галицию.

Горлице.

Великий отход.

Карпаты.

Брусиловское наступление.

К моменту падения монархии война уже означала свыше миллиона российских военных смертей по ряду позднейших реконструкций, миллионы раненых и больных и миллионы военнослужащих, прошедших через плен или числившихся пропавшими. Точные цифры остаются предметом серьёзных статистических споров, но масштаб человеческой катастрофы бесспорен.

Здесь особенно важно не сказать:

«Николай убил всех этих людей».

Это было бы бессмысленно.

Русские солдаты погибали от германских, австро-венгерских и османских вооружённых сил.

Войну создавала международная система.

Австро-Венгрия сознательно выбрала войну с Сербией.

Германия поддержала союзника.

Россия защищала реальные интересы.

Франция также несла чудовищные потери.

Но верховный правитель отвечает за:

решение принять риск войны;

качество подготовки государства;

выбор командования;

способ использования человеческого ресурса;

готовность исправлять ошибки.

Именно в этом смысле военные потери становятся частью личной политической ответственности Николая.

Не уголовной.

Не тотальной.

А стратегической.

5. Миллионы потерь и личная ответственность
Здесь необходимо сформулировать принцип, применимый к любому государю.

Монарх не может присваивать себе победу и делегировать другим поражение.

Если армия побеждает, официальная монархическая культура говорит:

государь ведёт Россию к победе.

Если армия проигрывает:

виноват генерал.

Если экономика растёт:

мудрое царствование.

Если снабжение рушится:

виноват министр.

Если страна спокойна:

народ любит царя.

Если начинается революция:

виноваты agitators, иностранцы и изменники.

Такая система ответственности логически невозможна.

Верховная власть означает не только право назначать.

Она означает обязанность отвечать за систематический результат назначений.

Один плохой министр может быть ошибкой министра.

Пять подряд — кадровой системы.

Одна проигранная операция может быть ошибкой генерала.

Повторяющиеся организационные провалы — вопросом всей структуры управления.

Одно народное выступление может быть локальным кризисом.

Две революции за двенадцать лет — уже вопросом политического режима.

Именно поэтому основной принцип книги остаётся прежним:

Если власть принадлежала ему — почему ответственность за её результаты должна принадлежать кому-то другому?

Не вся ответственность.

Но та её доля, которая соответствует объёму власти.

6. Когда сохранение власти стало личным риском
И вот мы подходим к наиболее жёсткому вопросу.

В 1905 году сохранение самодержавия требовало от других:

стрелять;

подавлять;

арестовывать;

судить;

умирать.

Николай сохранил власть.

В 1914 году решение о войне означало, что на фронт отправятся миллионы других людей.

Николай сохранил власть.

В 1915 году Великий отход вызвал требования изменить правительство.

Николай сохранил власть.

В 1916 году умеренные политики требовали создать правительство общественного доверия.

Николай сохранил принцип личного контроля.

Но в марте 1917 года положение стало иным.

Чтобы удержать престол, государю пришлось бы идти против:

Государственной думы;
революционной столицы;
значительной части собственного генералитета;
восставшего гарнизона;
части династии.
Это означало бы уже не политическую жёсткость чужими руками в рамках устойчивой системы.

Это означало бы лично принять на себя риск раскола армии, возможной гражданской войны, неудачи, ареста, возможно гибели и угрозы собственной семье.

И Николай выбрал отречение.

Здесь необходимо быть справедливым.

Возможно, именно отказ от попытки утопить Петроград в крови был более ответственным решением.

Возможно, сопротивление лишь ускорило бы развал фронта.

Возможно, генералитет был прав: уход императора казался единственным способом сохранить армию.

Следовательно, сам факт отказа воевать за собственный престол не доказывает трусости.

Но он создаёт другой, гораздо более сильный вопрос:

если ради спасения России Николай мог пожертвовать всей своей властью 2 марта, почему он не мог пожертвовать меньшей её частью за год, пять или десять лет до этого?

Вот где обвинение становится трудно опровергнуть.

7. Отречение как финальный политический акт Николая II
Николая не просто «сняли».

Он принял решение.

Обдумал его.

Изменил порядок наследования, который первоначально собирался использовать.

Выслушал Гучкова и Шульгина.

Подписал акт.

Позднее записал, что сделал этот шаг ради России и армии. Архивные документы передают и его собственное заявление о твёрдости окончательного решения.

Следовательно, последнее государственное решение Николая было вполне настоящим решением.

И именно поэтому его следует оценивать с той же серьёзностью, что:

мобилизацию 1914 года;
принятие Верховного главнокомандования;
выбор министров;
отношение к Думе;
сопротивление ответственному правительству.
Николай решил:

Россия сейчас важнее моего престола.

Если принять эту мотивацию искренней — а серьёзных причин считать её притворной нет, — возникает трагический вопрос всей его политической биографии.

Почему он пришёл к этому принципу только тогда, когда сохранить и Россию, и престол одновременно стало почти невозможно?

Почему не в 1905-м?

Почему не в 1915-м?

Почему не осенью 1916-го?

В этом и заключается главная формула всей части:

Пока самодержавие означало привилегию, Николай защищал его как священный принцип. Когда самодержавие превратилось в обязанность лично спасать рушащееся государство, он от него отказался.

Слово «привилегия» здесь не должно пониматься примитивно — как роскошь дворца или удовольствие от власти.

Речь о политической привилегии:

самому выбирать министров;

самому определять предел разделения власти;

самому оставаться последним арбитром;

не зависеть от парламентского большинства;

сохранять за короной конечное решение.

За эту конструкцию Николай боролся десятилетиями.

Но вместе с привилегией существовала обратная сторона:

последняя ответственность.
И именно она пришла к нему в Пскове.

Главное противоречие
Николай мог сказать:

я отрекаюсь, потому что генералы считают мой уход необходимым для сохранения фронта.

Это разумно.

Но тогда возникает ответ:

почему государь, который всю жизнь утверждал верховенство собственного решения, именно в последнем вопросе признал решение генералов выше своего?

Николай мог сказать:

я не хочу гражданской войны ради престола.

Это нравственно понятно.

Но тогда возникает другой вопрос:

почему он раньше считал более глубокое разделение власти с парламентом угрозой, если альтернатива в конечном итоге оказалась значительно страшнее?

Николай мог сказать:

я делаю это ради России.

И вполне вероятно, именно так он искренне думал.

Но тогда история отвечает:

служение России требовало способности отказаться не только от короны в последний день, но и от части собственных политических догм значительно раньше.

В этом трагедия.

Не в том, что Николай оказался неспособен отказаться от личного.

Напротив.

Он отказался.

Но сделал это в тот момент, когда жертва стала максимальной, а её государственная польза — минимальной и крайне неопределённой.

Он не был обязан погибнуть на престоле
Необходимо сказать это прямо.

Ни историк, ни автор этой книги не имеет права требовать от Николая театрального самоубийства.

Он не обязан был:

садиться на коня;

вести последний верный полк на Петроград;

погибать под красным знаменем революционной толпы.

Подобная смерть могла бы создать красивую легенду.

Но уничтожить остатки государства.

Мужество государственного деятеля измеряется не готовностью эффектно умереть.

А готовностью принять решение, которое с наибольшей вероятностью сохранит страну.

И потому главная претензия не в том:

«Почему Николай не умер за престол?»

А:

«Почему он построил систему, в которой в последнюю неделю выбор оказался почти сведён к двум крайностям — удерживать престол силой или отрекаться полностью?»

Вот это уже вопрос не одного дня.

Это вопрос двадцати двух лет.

Пока за власть платили другие
Поэтому название главы — не обвинение в физической трусости.

Оно описывает политическую асимметрию.

На протяжении царствования цену ошибок верховной системы платили:

на Ходынке — подданные;

в Маньчжурии — солдаты;

в Цусиме — моряки;

9 января — демонстранты и войска;

в революции — общество и государственный аппарат;

в мировой войне — миллионы мобилизованных и их семьи.

Самодержавие продолжало существовать.

Но когда кризис дошёл до состояния, в котором сохранить прежнюю конструкцию можно было только через непосредственное личное столкновение Николая с собственной политической и военной элитой, конструкция была оставлена.

В публицистически самой жёсткой форме этот вывод можно выразить так:

Он не уходил, пока за его власть умирали другие. Он ушёл, когда сохранение этой власти потребовало мужества и риска от него самого.

Но историческая точность требует немедленного уточнения.

Мы не знаем, что Николай отрёкся именно из страха за собственную жизнь.

Документы скорее показывают иное: он считал, что уход необходим для сохранения России и фронта.

Поэтому обвинение не должно быть психологическим:

«Николай испугался».

Мы этого доказать не можем.

Обвинение значительно серьёзнее и доказуемее:

Николай создал политическую систему, слишком долго зависевшую от его личной власти, а затем в момент её максимального кризиса отказался от этой власти, не оставив достаточно зрелого механизма её бесконфликтного наследования государственными институтами.

Вот это действительно его исторический акт.

Отречение как приговор всей системе
Вечером 2 марта 1917 года Николай подписывал не только конец собственного царствования.

Он фактически ставил подпись под результатом политической системы, построенной вокруг принципа:

последнее решение принадлежит государю.

В течение двадцати двух лет эта система давала ему возможность:

назначать;

увольнять;

отказывать;

распускать;

утверждать;

не соглашаться.

Но существует последнее следствие верховной власти.

Когда всё заканчивается неудачей, нельзя сказать:

я здесь ни при чём.

Именно поэтому отречение не снимает с Николая ответственность за предшествующее царствование.

Но и обратное верно.

Оно не делает его ответственным за всё, что произойдёт после него.

Николай не создавал большевистскую диктатуру.

Не подписывал Брестский мир.

Не развязывал Гражданскую войну.

Не отдавал приказ о красном или белом терроре.

Не несёт автоматической ответственности за каждое решение Временного правительства, Советов или большевиков.

Этот предел ответственности необходимо будет установить отдельно.

Но 2 марта 1917 года принадлежит ему.

Его подпись.

Его решение.

Его отречение.

Его последняя попытка повлиять на судьбу государства как императора.

И итог этого акта был парадоксален.

Николай отказывался от престола, чтобы:

сохранить армию;

объединить страну;

продолжить войну;

предотвратить дальнейший распад.

Но отречение не решило ни одну из этих задач автоматически.

Армейская дисциплина продолжила разлагаться.

Двоевластие усилилось.

Политический конфликт не исчез.

Михаил не принял корону.

Временное правительство получило власть, но не получило монополию на политическое подчинение.

Монархическая легитимность, которую можно было использовать как один из последних центров государственного единства, исчезла.

Это не означает, что сохранение Николая обязательно спасло бы страну.

Такого доказать невозможно.

Но означает другое:

отречение уничтожило старый центр власти быстрее, чем возник новый центр сопоставимой силы.

И в этом смысле оно стало последним системным поражением Николая II.

Итог Части XIV. Император, который отказался от самодержавия тогда, когда уже терял престол
В 1895 году Николай мог начать эволюцию монархии из позиции силы.

Не начал.

В 1905 году мог превратить вынужденную конституцию в новую устойчивую систему.

Не довёл.

В 1915 году мог разделить политическую ответственность с правительством общественного доверия.

Не согласился.

В 1916 году мог стабилизировать кабинет и построить коалицию умеренных вокруг престола.

Не сделал.

В феврале 1917 года ещё мог попытаться создать ответственное правительство до полного восстания гарнизона.

Опоздал.

В Пскове уже решался не вопрос:

сколько власти сохранить?

А:

сохранять ли престол вообще?

И Николай отказался от него.

Вот почему его отречение нельзя рассматривать отдельно от всего предыдущего царствования.

Оно было не случайным последним эпизодом.

Оно было логическим завершением политики отсроченных решений.

Каждую реформу можно было сделать раньше и дешевле.

Каждую уступку приходилось делать позднее и дороже.

Пока в конечном итоге цена не стала равна самой короне.

Отсюда центральная формула:

Пока самодержавие означало привилегию, Николай защищал его как священный принцип. Когда самодержавие превратилось в обязанность лично спасать рушащееся государство, он от него отказался.

Но к ней необходимо добавить вторую.

Главная ошибка Николая состояла не в том, что он отрёкся 2 марта 1917 года. Главная ошибка состояла в том, что за двадцать два года своего царствования он не создал такую систему, при которой его отречение не становилось бы одновременно кризисом всей верховной власти.

И третью:

В 1905 году Николай мог отдать часть власти и сохранить династию. В 1917 году он отдал престол — и династия всё равно не была сохранена.

Через несколько дней человек, ещё недавно называвший себя Самодержцем Всероссийским и Верховным главнокомандующим, вернётся в Царское Село уже не как император.

Перед ним останется совсем другой вопрос.

Что происходит с правителем после того, как исчезает власть, которую он считал неотделимой от собственного долга?

И насколько далеко вообще может простираться ответственность Николая за катастрофу России после 2 марта?

Это уже следующая часть:

Часть XV. Фельдмаршал без страны
***************

Часть XV. Фельдмаршал без страны
После 2 (15) марта 1917 года история Николая II радикально меняет жанр.

До этой даты он был человеком, принимавшим решения для огромной державы.

После неё решения всё чаще принимались о нём.

Ещё несколько дней назад его подписи назначали министров.

Его приказы направлялись фронтам.

Его имя стояло над всей системой государственной власти.

Он был российским императором, Верховным главнокомандующим, британским фельдмаршалом и адмиралом британского флота.

Теперь он превращался в бывшего государя, свобода передвижения которого зависела сначала от Временного правительства, затем от Советов, а в конце — от вооружённых людей, державших его семью под стражей в Екатеринбурге.

Это превращение необходимо описывать без злорадства.

В истории Николая после отречения уже значительно меньше пространства для обвинения правителя и значительно больше — для трагедии человека.

Он больше не определял внешнюю политику.

Не назначал министров.

Не командовал армией.

Не мог остановить Октябрь.

Не мог запретить Брестский мир.

Не мог предотвратить Гражданскую войну.

Не мог вывести собственную семью из страны.

Наконец, не мог решить даже вопрос собственной жизни.

Именно поэтому эта часть выполняет две задачи.

Первая — закончить биографическую линию Николая II.

Вторая — провести чрезвычайно важную границу ответственности.

Николай отвечает за Россию, которую оставил после себя. Но он не может отвечать за каждое решение людей, получивших власть после него.

Без этого разграничения название книги — «Могильщик Российской империи» — превратилось бы из исторического тезиса в лозунг.

Наша задача иная.

Определить не максимально возможную вину.

А максимально обоснованную ответственность.




Глава 49. После престола
Отречение не освободило Николая.

Напротив.

Потеряв государственную власть, он почти немедленно потерял и личную свободу.

Это ещё один парадокс его биографии.

Самодержавный государь мог распоряжаться перемещением миллионов подданных.

Бывший самодержец уже не мог самостоятельно выбрать, в какой стране будет жить его семья.

Сначала — Царское Село.

Потом — Тобольск.

Потом — Екатеринбург.

С каждым перемещением пространство свободы становилось меньше.

Пока наконец не сократилось до нескольких комнат дома Ипатьева.

1. Царское Село
После отречения Николай ещё некоторое время находился в Ставке.

Но его положение уже изменилось полностью.

7 (20) марта Временное правительство постановило лишить свободы Николая Александровича и Александру Фёдоровну. 9 (22) марта бывший император прибыл в Царское Село, где семья оказалась под домашним арестом в Александровском дворце. Документы этого решения и последующей охраны сохранились в Государственном архиве Российской Федерации.

В истории сохранилась почти символическая фраза караульного офицера при его возвращении:

«Открыть ворота бывшему царю».

Президентская библиотека приводит её в материалах о последних месяцах Николая в Александровском дворце.

Вчера:

Его Императорское Величество.

Сегодня:

бывший царь.

С юридической точки зрения это произошло почти мгновенно.

Психологически — должно было быть значительно сложнее.

Николай возвращался в тот же дворец.

Видел те же комнаты.

Гулял по знакомому парку.

Обедал с семьёй.

Занимался детьми.

Читал.

Работал физически — в частности, пилил и рубил деревья, устраивал грядки.

Внешне жизнь могла напоминать прежнюю семейную жизнь в Царском Селе.

Но фундаментальное различие заключалось в одном:

за воротами стояла охрана не государя, а заключённого.

Это не была ещё тюрьма в позднейшем екатеринбургском смысле.

Семья находилась в собственном дворце.

Быт оставался сравнительно обеспеченным.

Разрешались прогулки в ограниченной зоне.

Сохранялась часть прислуги.

Но свобода общения и передвижения была ограничена, охрана контролировалась новым правительством, а сам статус семьи определялся уже не её правом, а решением новых властей. Архивные материалы фиксируют жизнь Романовых под домашним арестом в Царском Селе с марта до лета 1917 года.

И здесь произошло чрезвычайно важное превращение Николая.

До марта он был субъектом истории.

Теперь становился её объектом.

2. Временное правительство
Следует ли считать Временное правительство изначально намеревавшимся уничтожить царскую семью?

Нет.

Факты этого не подтверждают.

Оно лишило Николая свободы.

Но одновременно рассматривало вопрос о его выезде за пределы России. Обсуждение судьбы бывшего государя началось практически сразу после падения монархии; архивные комплексы содержат и решения об аресте, и документы о возможности отправки семьи за границу.

Это чрезвычайно важно для последующих событий.

Весной 1917 года судьба Николая ещё не выглядела предопределённой.

Вполне реальным вариантом была:

эмиграция.

Бывший государь мог стать одним из многочисленных изгнанных европейских монархов.

Жить в Британии.

Или в другой стране.

Писать мемуары.

Наблюдать за русской катастрофой издалека.

История могла закончиться для него совершенно иначе.

Но для этого требовалось сочетание нескольких условий:

готовность Временного правительства отпустить семью;
готовность другого государства принять её;
возможность безопасно провести Романовых через революционную Россию;
отсутствие политического сопротивления со стороны Советов и улицы;
наличие подходящего маршрута во время мировой войны.
Каждый из этих элементов был проблематичен.

И время снова работало против Николая.

Весной вывезти его было сложно.

Осенью — ещё сложнее.

После Октября судьбу семьи решали уже совершенно другие люди.

3. Вопрос об эмиграции
Вопрос Великобритании особенно важен, поскольку здесь снова возникает история о кузене Георге.

Её необходимо пересказать точно.

Не так:

«Англия сразу отказалась спасать Николая».

И не так:

«Англия гарантировала спасение, но Георг лично отправил кузена на смерть».

Обе формулы искажают события.

22 марта 1917 года британский Foreign Office сообщил послу Джорджу Бьюкенену, что король и правительство готовы предоставить Николаю и Александре убежище в Англии на время войны. Британский Национальный архив сохраняет соответствующий документ и прямо подтверждает первоначальное предложение.

То есть возможность была реальной.

Не легендарной.

Но затем позиция изменилась.

Георг V начал опасаться внутриполитических последствий приезда свергнутого российского самодержца.

Особенно чувствительным было присутствие Александры Фёдоровны — урожденной германской принцессы — в Британии, ведшей тяжелейшую войну с Германией.

Опасались:

антимонархических настроений;
реакции британских левых;
использования присутствия Романовых германской пропагандой;
удара по престижу самой британской короны.
Национальный архив прямо указывает, что Георг изменил отношение к первоначальному предложению именно на фоне опасений относительно анти-монархических настроений и возможных политических последствий в Британии.

Так династическая дружба вновь столкнулась с государственным интересом.

И государственный интерес победил.

Однако и здесь необходим предел обвинения.

Георг V не приказал расстрелять Николая.

Он не контролировал русскую революцию.

Между британским отказом и Екатеринбургом находились:

месяцы существования Временного правительства;
Октябрьский переворот;
приход большевиков;
распад армии;
Брестский мир;
начало Гражданской войны;
наступление антибольшевистских сил на Урале.
Нельзя построить причинность:

Георг отказал ; Николая убили.

Можно утверждать только значительно более узкое:

изменение британской позиции закрыло один из реальных путей эмиграции, который существовал весной 1917 года.

И этого достаточно для политического урока предыдущей части.

Британский фельдмаршальский жезл не являлся страховым полисом.

Орден Подвязки — тоже.

Родство — тоже.

У государства действительно нет кузенов.

Но судьба Николая всё ещё не была решена.

Временное правительство выбрало другой путь.

Не Лондон.

Тобольск.

4. Великобритания
Стоит ещё раз посмотреть на этот эпизод глазами самого Николая.

Он десятилетиями существовал внутри европейского монархического мира.

Британская королева Виктория была бабушкой Александры.

Георг V — двоюродным братом Николая.

Россия и Британия воевали на одной стороне.

Николай имел британские военные почести.

В 1916 году он был удостоен звания британского фельдмаршала.

И всего через год выяснилось:

международный статус действует лишь пока за человеком стоит государство.

В 1916 году Николай был:

императором России;

главнокомандующим многомиллионной союзной армией.

В 1917-м:

свергнутым монархом без политической власти.

Это меняло всё.

Именно поэтому заголовок всей части — «Фельдмаршал без страны» — имеет более широкий смысл.

Николай сохранил:

титулы;
память;
родство;
ордена;
военную форму;
личное достоинство.
Но исчез главный источник практической силы:

суверенное государство, способное защитить его самого.

Николай слишком поздно получил один из самых жестоких уроков политики:

статус человека является силой только пока за ним стоит работающий институт.

Без государства император становится частным лицом.

А фельдмаршал — человеком без армии.

5. Тобольск
Летом 1917 года обстановка вокруг Царского Села становилась всё менее устойчивой.

Июльский кризис в Петрограде показал, насколько быстро политическая ситуация может выйти из-под контроля.

Временное правительство решило удалить Романовых от столицы.

Выбор пал на Тобольск.

По воспоминаниям и архивным материалам, мотив заключался прежде всего в удалённости этого города от главных политических центров и стремлении обезопасить семью от новых революционных потрясений и возможных попыток освобождения. Российское историческое общество характеризует решение Керенского именно как попытку отправить семью в тихое и удалённое место.

1 (14) августа 1917 года семья покинула Царское Село.

Путь шёл сначала железной дорогой, затем по воде.

К 6 (19) августа Романовы прибыли в Тобольск. Документальный комплекс по их перемещению содержит инструкции сопровождающим, телеграммы о пути и дневниковые записи первых дней пребывания.

Именно здесь необходимо исправить часто встречающуюся хронологическую ошибку:

Николая отправило в Тобольск не большевистское правительство.

Его отправило Временное правительство, за несколько месяцев до Октябрьского переворота. ГАРФ прямо фиксирует пребывание семьи в Тобольске с лета 1917 года и отмечает, что только после ноября её судьба полностью оказалась в руках новой большевистской власти.

Романовы разместились в бывшем губернаторском доме.

Условия были ограниченными, но первоначально сравнительно терпимыми.

Сохранялись:

семейная жизнь;
занятия детей;
чтение;
прогулки;
религиозная практика;
возможность ограниченной переписки.
Это уже была ссылка.

Но ещё не тот режим, который возникнет в Екатеринбурге.

И особенно важно другое.

Именно в Тобольске Николай встретил Октябрьскую революцию.

Не как участник.

Не как организатор сопротивления.

Не как претендент, собирающий армию.

А как заключённый.

25 октября (7 ноября) 1917 года большевики взяли власть в Петрограде.

С этого момента вопрос ответственности за дальнейшую судьбу Николая окончательно переходит к новым политическим субъектам.

Николай больше не управлял даже правительством, которое его охраняло.

6. Екатеринбург
После прихода большевиков положение постепенно ужесточалось.

В начале 1918 года возник вопрос о дальнейшем перемещении Романовых.

6 апреля Президиум ВЦИК принял решение о переводе Николая на Урал; архивные документы фиксируют переписку Москвы с уральскими властями и поручение чрезвычайному комиссару Василию Яковлеву организовать перевозку.

Перемещение происходило в сложной обстановке.

Алексей после болезни не мог немедленно ехать.

Поэтому Николай, Александра и дочь Мария прибыли в Екатеринбург 30 апреля 1918 года.

Ольга, Татьяна, Анастасия и Алексей присоединились позднее — в мае.

Семью разместили в доме инженера Николая Ипатьева.

Теперь режим принципиально изменился.

Дом был превращён в:

«Дом особого назначения».
Высокий забор.

Охрана внутри и снаружи.

Ограниченные прогулки.

Контроль над перепиской.

Отсутствие свободного контакта с внешним миром.

Смена караула.

Постепенное ужесточение быта.

Президентская библиотека прямо отмечает, что режим содержания в Екатеринбурге был существенно суровее тобольского. 4 июля новым комендантом стал Яков Юровский.

Город тем временем приближался к фронту Гражданской войны.

На востоке разрасталось антибольшевистское движение.

Восстал Чехословацкий корпус.

Белые силы приближались к Екатеринбургу.

Для уральских большевиков возникал чрезвычайно опасный символический сценарий:

бывший император может попасть в руки противника.

Не обязательно как реальный кандидат на восстановление самодержавия.

Даже живой Николай под контролем антибольшевиков обладал огромной символической ценностью.

В условиях Гражданской войны этого было достаточно.

7. Гибель семьи
В ночь с 16 на 17 июля 1918 года Николая, Александру, их пятерых детей и остававшихся с ними четырёх приближённых разбудили и перевели в подвальное помещение дома Ипатьева.

Там они были расстреляны.

Погибли:

Николай Александрович;
Александра Фёдоровна;
Ольга;
Татьяна;
Мария;
Анастасия;
Алексей;
врач Евгений Боткин;
камердинер Алексей Трупп;
повар Иван Харитонов;
комнатная девушка Анна Демидова.
Никакого суда над семьёй не было.

Никакой возможности защиты.

Никакого индивидуального определения вины детей.

С политической точки зрения это была внесудебная ликвидация находившихся под стражей людей.

История принятия самого решения остаётся предметом дискуссии.

Документально установлено решение уральских властей о расстреле; известно, что вопрос обсуждался с Москвой, но архивного документа с сохранившейся предварительной санкцией Ленина или Свердлова именно на убийство всей семьи не обнаружено. Президентская библиотека прямо отмечает, что ответ центрального руководства на соответствующее сообщение уральцев в архивах не найден. После убийства Президиум ВЦИК признал решение Уральского областного совета правильным.

Именно поэтому категорическое утверждение:

«Ленин лично подписал приказ расстрелять всю семью»

выходит за пределы сохранившейся доказательной базы.

Но столь же невозможно отрицать ответственность советской власти как политической системы за произошедшее.

Николай и его семья были:

заключёнными этой власти;

находились под её вооружённой охраной;

были убиты органами, входившими в советскую систему;

а центральные органы после произошедшего публично одобрили расстрел бывшего императора.

Приближение антибольшевистских войск создавало военно-политический мотив.

Но оно не превращало убийство детей и невооружённых заключённых без суда в юридическую необходимость.

Это было решение тех, кто в июле 1918 года обладал властью над ними.

Не Николая II.

Не Временного правительства.

Не Георга V.

Именно здесь необходимо провести жёсткую причинную границу.

От императора до заключённого
Дистанция между 1916 и 1918 годами почти невероятна.

1916
Николай:

император;
самодержец;
Верховный главнокомандующий;
глава огромного государства;
союзник Британии и Франции;
британский фельдмаршал.
Март 1917
Бывший государь под охраной в Царском Селе.

Август 1917
Ссыльный в Тобольске.

Апрель 1918
Заключённый в Екатеринбурге.

Июль 1918
Человек, которому вооружённая охрана сообщает, что его семья должна спуститься вниз.

В этом финале нет политического величия.

Нет парада.

Нет последней армии.

Нет верного полка.

Нет переговоров с иностранной державой.

Нет даже суда.

Именно так закончилась жизнь человека, над которым когда-то не существовало российского начальника.

Но его смерть не должна решать вопрос о его царствовании.

Это чрезвычайно важно.

Можно считать убийство Николая преступлением — и одновременно критически оценивать его как государя.

Можно испытывать сострадание к семье — и не оправдывать политические решения Николая.

Можно признать детей полностью невиновными жертвами — и не превращать отца в успешного правителя только потому, что его конец был ужасен.

Трагическая смерть не отменяет политической ответственности. Но и политическая ответственность не оправдывает внесудебное убийство.

Эти две истины способны существовать одновременно.

И именно поэтому необходимо теперь определить границу:

за что Николай отвечает после того, как перестал быть царём?
Глава 50. Можно ли возлагать на Николая ответственность за всё, что произошло после него?
Нет.

И это один из важнейших ответов всей книги.

Если Николая объявить ответственным:

за Октябрь;

за Ленина;

за Брестский мир;

за красный террор;

за белый террор;

за Гражданскую войну;

за все национальные движения;

за последующий голод;

за каждую жертву 1918–1922 годов,

историческая причинность исчезает.

Получается почти религиозная модель первородного политического греха:

один плохой монарх совершил ошибки — поэтому всё произошедшее после его падения является продолжением его личной вины.

Так история не работает.

После 2 (15) марта 1917 года появились новые субъекты власти.

Они имели собственную волю.

Собственные программы.

Собственные ошибки.

Собственные преступления.

Каждый из них отвечал за свои решения.

Но существует и другая крайность:

«Раз Николай отрёкся 2 марта, всё произошедшее 3 марта уже никак с ним не связано».

Это тоже невозможно принять.

Государственные системы обладают инерцией.

Правитель может уйти.

Но остаются:

созданные им институты;
накопленные долги;
нерешённые социальные конфликты;
армия, сформированная войной;
разрушенное доверие;
национальные противоречия;
политические привычки;
отсутствие опыта мирной смены исполнительной власти.
Поэтому необходимо провести различие между двумя формами ответственности.

До отречения
Николай несёт управленческую ответственность.

Он обладает властью и способен принимать решения.

После отречения
его непосредственная управленческая ответственность заканчивается.

Но сохраняется причинно-наследственная ответственность за состояние системы, оставленной преемникам.

И с каждым новым самостоятельным решением других политических сил эта ответственность уменьшается.

Это и есть точная граница.

1. Февраль и Октябрь
Февраль и Октябрь нельзя соединять дефисом так, будто это одна революция, организованная одной силой.

Это два разных политических события.

Февраль
сверг самодержавие.

Октябрь
сверг политический порядок, возникший после Февраля.

Между ними прошло почти восемь месяцев.

Это огромный срок в революции.

После падения Николая действовали:

Временное правительство;
Петроградский совет;
Государственная дума и её бывшие структуры;
армейские комитеты;
социалистические партии;
кадеты;
эсеры;
меньшевики;
большевики;
национальные движения;
генералы;
рабочие организации.
Все они принимали решения.

Следовательно:

Октябрь не был решением Николая II.

Большевики получили возможность взять власть в условиях, созданных мировой войной, революцией, социальным кризисом и слабостью нового режима. Но после отречения Временное правительство само решило продолжать участие России в войне, неоднократно откладывало решение земельного вопроса до Учредительного собрания и не сумело создать устойчивую монополию власти. Исследование Oxford Academic прямо связывает успех большевистского захвата власти с продолжающейся войной и углублением политической поляризации уже при постфевральском режиме.

Это ответственность Львова.

Керенского.

Министров.

Советов.

Политических партий.

Самих большевиков.

Но перед ними находилась Россия, которую Николай оставил после себя.

И вот за состояние этой стартовой позиции его ответственность существенна.

Он оставил:

незрелый конституционный механизм;
правительство без устоявшейся традиции парламентской ответственности;
население, привыкшее видеть власть либо сверху, либо на улице;
разочарованную армию;
тяжелейшую мировую войну;
подорванную легитимность старого государственного центра.
То есть:

Николай не совершил Октябрь. Но Февраль оставил Октябрю значительно более удобную почву, чем могла бы оставить устойчивая конституционная монархия.

Это уже исторически защищаемая формула.

2. Большевики
Особенно важно не превратить большевизм в автоматический продукт николаевского царствования.

Ленин обладал собственной политической программой.

Большевистская партия принимала собственные решения.

Её руководство сознательно использовало революционный кризис.

В октябре оно организовало захват ключевых пунктов столицы и ликвидацию Временного правительства.

После прихода к власти большевики принимали решения, которые никак невозможно записать на счёт Николая как их автора:

создание новой системы власти;
подавление политических конкурентов;
создание органов чрезвычайного принуждения;
разгон Учредительного собрания;
заключение Брестского мира;
дальнейшее развитие однопартийной диктатуры.
Исследование Гражданской войны в Международной энциклопедии Первой мировой подчёркивает самостоятельность большевистского политического выбора после Октября: партия постепенно ликвидировала политический плюрализм, а разгон Учредительного собрания в январе 1918 года стал одним из важнейших рубежей дальнейшего гражданского конфликта.

Николай не разгонял Учредительное собрание.

Он в это время находился под стражей в Тобольске.

Николай не подписывал Брест-Литовский мир.

Большевистское руководство заключило его 3 марта 1918 года, выводя Россию из войны и соглашаясь на огромные территориальные потери.

Можно критиковать Николая за то, что его государство не создало устойчивой политической системы, способной пережить революцию.

Но нельзя превращать это в утверждение:

«Значит, Ленин ни за что не отвечает».

Отвечает.

Историческая причинность не отменяет свободы последующего политического выбора.

3. Гражданская война
То же необходимо сказать о Гражданской войне.

Она не была одной простой войной:

большевики против монархистов.

Современная историография подчёркивает её намного более сложный характер.

Это были одновременно:

красные против белых;
большевики против других социалистических партий;
центральная власть против национальных движений;
крестьяне против различных правительств;
иностранные интервенты;
Чехословацкий корпус;
региональные правительства;
казачьи движения;
войны за территорию и государственность.
Именно поэтому историки всё чаще говорят фактически о множестве взаимосвязанных гражданских войн.

Корни насилия уходили глубоко.

Война 1914 года уже милитаризовала общество.

Миллионы людей получили оружие.

Нормализовалось массовое насилие.

Государственная власть ослабла.

Социальный и земельный вопросы оставались чрезвычайно острыми.

Это наследство старого режима.

Но непосредственная Гражданская война возникла уже из новых решений:

захват власти большевиками;

отказ их противников признать эту власть;

разрушение политического компромисса;

разгон Учредительного собрания;

формирование антибольшевистских армий;

вмешательство иностранных держав;

национальные войны;

вооружённая борьба за землю и власть.

Николай не отдавал приказы ни Красной армии, ни Добровольческой.

К моменту масштабного развёртывания Гражданской войны он сам являлся заключённым.

Следовательно, приписывать ему прямую ответственность за её конкретные преступления бессмысленно.

Но можно поставить более тонкий вопрос:

почему после падения монархии не существовало достаточно прочного государства, способного удержать политический конфликт внутри правовых процедур?

И здесь снова возникает наследие Николая.

Он двадцать лет не позволял политической системе научиться полноценной борьбе за исполнительную власть без борьбы за само государство.

В зрелом парламентском строе проигравшая партия теряет кабинет.

В России 1917 года проигравшая сторона всё чаще пыталась получить уже не министерство.

А всю власть.

Это не исключительно вина Николая.

Но это один из результатов незрелости институтов, оставшихся после его царствования.

4. Распад армии
Особенно осторожно необходимо говорить о русской армии.

Иногда её распад объясняют одной причиной:

Приказ № 1 всё уничтожил.

Другая версия:

царская армия уже полностью развалилась до Февраля.

Обе крайности слишком просты.

К февралю 1917 года армия была тяжело истощена.

Она понесла огромные потери.

Первоначальный кадровый состав был неоднократно разбавлен новыми призывами.

Солдаты устали от войны.

Доверие к правительству ухудшалось.

Дезертирство существовало и до революции.

То есть предпосылки кризиса формировались ещё при Николае.

Но полного распада армии к моменту отречения ещё не произошло.

Исследования процесса разложения армии подчёркивают именно многофакторность: социальные и военные предпосылки существовали в императорский период, тогда как революция и последующая политическая борьба резко ускорили процесс и сделали его необратимым.

После Февраля последовали совершенно новые решения.

1 (14) марта Петроградский совет издал Приказ № 1.

Он был прежде всего рассчитан на столичный гарнизон и предусматривал солдатские комитеты, контроль над оружием и новый порядок отношений солдат с офицерами. На фронте его действие и интерпретация распространились значительно шире первоначального замысла. Историки спорят о том, можно ли считать его единственной или главной причиной развала армии, но его роль в политизации армии и разрушении прежних отношений командования была существенной.

Затем:

формировались армейские комитеты;
менялась дисциплинарная система;
расширялась политическая агитация;
продолжалась война;
Временное правительство предприняло летнее наступление;
усилилось дезертирство;
произошёл Корниловский кризис;
авторитет офицерского корпуса продолжал падать.
За эти решения Николай уже не отвечал как государь.

Следовательно, корректная формула такова:

Николай оставил преемникам тяжело истощённую, политически напряжённую, но всё ещё существующую армию. После его отречения новые власти и новые политические процессы ускорили её разложение до уровня, которого к марту 1917 года ещё не существовало.

Это разделяет ответственность намного точнее.

5. Территориальный распад
То же относится к распаду имперского пространства.

Национальный вопрос существовал задолго до 1917 года.

Польша.

Финляндия.

Украина.

Прибалтика.

Кавказ.

Империя объединяла огромное число народов с разными:

языками;
религиями;
политическими традициями;
историческими элитами.
Политика центра далеко не всегда была гибкой.

Особенно в отношении автономий и культурных прав.

Николаевская система не смогла создать настолько привлекательный и устойчивый общегосударственный политический договор, чтобы национальные элиты автоматически связывали своё будущее с сохранением империи.

Но и здесь необходимо смотреть на хронологию.

В марте 1917 года большая часть территорий бывшей Российской империи не объявила немедленную независимость.

Многие национальные движения первоначально требовали:

автономии;
федерализации;
культурных прав;
собственного управления
внутри преобразованной России.

Именно ослабление центральной власти в течение 1917–1918 годов постепенно превращало требования автономии в требования самостоятельной государственности. Международная энциклопедия Первой мировой прямо описывает этот процесс: после Февраля национальные движения стали создавать собственные политические институты, а по мере разрушения центра всё чаще переходили от автономистской программы к независимости.

Финляндия провозгласила независимость в декабре 1917 года.

Украинское движение прошло через последовательные стадии автономии и государственности.

В 1918 году возникали или провозглашались независимые образования в Прибалтике, на Кавказе и других окраинах.

Брестский мир дополнительно радикально изменил территориальную ситуацию.

Николай не подписывал акты о независимости этих государств.

Не заключал Брестский мир.

Не отдавал территорию германской оккупационной системе весной 1918 года.

Но его режим оставил после себя империю, в которой национальная лояльность слишком часто зависела от силы центра, а не от устойчивой политической привлекательности общего государства.

Отсюда можно сказать:

Николай несёт ответственность за недостаточную интеграционную устойчивость империи. Но конкретный территориальный распад 1917–1918 годов является результатом уже революции, войны, решений Временного правительства, большевиков, национальных движений и иностранных держав.

Это принципиальная граница.

6. Где заканчивается личная ответственность Николая
Её можно сформулировать достаточно точно.

Николай непосредственно отвечает за решения, принятые им как государем.
За:

устройство верховной власти;
назначение ключевых министров;
долгосрочную кадровую систему;
политическую реакцию на 1905 год;
отказ от полноценного ответственного правительства;
существенную долю внешнеполитических решений;
окончательное согласие на мобилизацию 1914 года;
принятие Верховного главнокомандования;
кадровую нестабильность последних лет;
отказ от политического компромисса в 1915–1916 годах;
само отречение.
Он разделяет ответственность за системные результаты своего царствования.
За:

накопленное недоверие;
незавершённость конституционной системы;
недостаточную подготовку механизма передачи власти;
состояние армии и государственного аппарата к февралю 1917 года;
политическую изоляцию монархии.
Но его прямая управленческая ответственность заканчивается с утратой реальной верховной власти.
После отречения Николай больше не мог:

назначить министра;

отменить приказ;

перебросить армию;

распустить политический орган;

заключить мир;

объявить войну;

принять бюджет;

арестовать Ленина;

остановить Керенского;

отменить решение Петросовета.

Следовательно, нельзя непосредственно возлагать на него ответственность за:

решения Временного правительства;
Приказ № 1;
наступление Керенского;
Корниловский конфликт;
большевистский Октябрь;
разгон Учредительного собрания;
Брест-Литовский мир;
создание советской диктатуры;
конкретные действия Красного и Белого движения;
террор последующих лет.
Это уже чужая власть.

А с чужой властью приходит чужая ответственность.

Формула:
После 2 марта ответственность Николая перестаёт быть управленческой и становится причинно-наследственной.

Это принципиальное различие.

7. Где начинаются последствия разрушения созданной им политической системы
Но причинно-наследственная ответственность всё же существует.

Представим два государства.

Государство А
Имеет:

зрелый парламент;
ответственное правительство;
устойчивые партии;
независимый суд;
понятную процедуру передачи власти;
армию, присягающую конституционному порядку;
ясное разделение между государством и конкретным правителем.
Монарх отрекается.

Происходит тяжёлый кризис.

Но институты продолжают работать.

Государство Б
Верховная исполнительная система десятилетиями строится вокруг личного решения монарха.

Правительство отвечает прежде всего перед ним.

Политические партии имеют небольшой опыт реального управления.

Парламент не формирует кабинет.

Общество не привыкло к регулярной мирной смене правительств через выборы.

Армия присягает государю.

Потом государь исчезает.

Какое государство легче переживёт переход?

Ответ очевиден.

Российская империя была значительно ближе ко второму типу.

И вот за это Николай отвечает.

Не за то, что Ленин выбрал Октябрь.

А за то, что Россия вступила в эпоху после монархии без достаточно зрелой политической машины, способной сразу заменить монархический центр.

Не за то, что солдаты в июле 1917-го отказались идти в наступление.

А за то, что многолетняя война и прежняя структура государства сделали армию чрезвычайно восприимчивой к революционному разрушению.

Не за то, что Финляндия провозгласила независимость в декабре.

А за то, что империя не успела сформировать устойчивую федеративную или конституционно-интеграционную модель, способную пережить резкое ослабление центра.

И всё же здесь нельзя сделать следующий логический скачок:

«Значит, всё равно виноват Николай».

Нет.

Потому что после его ухода существовали альтернативы.

Временное правительство могло действовать иначе.

Советы могли действовать иначе.

Военное руководство могло действовать иначе.

Политические партии могли договориться.

Большевики могли не захватывать власть.

После захвата власти они могли не разгонять Учредительное собрание.

Различные антибольшевистские силы могли принимать другие решения.

Национальные движения имели собственные программы.

Иностранные державы преследовали собственные цели.

История после Николая не была заранее написанным сценарием.

Он оставил крайне опасное положение. Он не предопределил каждое последующее действие.

Это и есть предел причинности.

Можно ли сказать, что Николай «погубил империю», если территориальный распад произошёл после него?
Да — но только если точно определить, что именно означает слово «погубил».

Если понимать его буквально:

Николай лично ликвидировал все государственные институты, распустил армию, подписал территориальные уступки и уничтожил единство страны,

— нет.

Это неправда.

К моменту отречения Российская империя всё ещё:

обладала огромной территорией;
имела многомиллионную армию;
удерживала фронт;
располагала государственным аппаратом;
имела железные дороги;
собирала налоги;
производила оружие;
обладала международно признанным правительством.
Даже сама монархия могла теоретически сохраниться через Михаила.

Следовательно:

Николай не оставил после себя географическую пустыню.

Но если под «погубил» понимать:

своими решениями и устройством верховной власти довёл монархический режим до состояния, в котором он потерял способность сохранять себя и перестал быть признанным центром политического единства империи,

— обвинение становится значительно сильнее.

Территориальный распад произошёл позднее.

Но верховный политический центр империи рухнул при Николае.

И это создало условия, при которых следующие этапы распада стали значительно вероятнее.

Поэтому необходимо различать:

гибель монархической имперской конструкции

и

последующую территориальную дезинтеграцию бывшего имперского пространства.

Первое произошло непосредственно в конце его царствования.

Второе продолжалось после него.

Цепь ответственности
Её можно представить так:

Николай II
создаёт и сохраняет политическую систему с высокой персонализацией верховной власти.

;

Мировая война
резко увеличивает нагрузку на эту систему.

;

Военные, транспортные, продовольственные и политические кризисы
разрушают доверие к верховной власти.

;

Февраль
уничтожает монархический центр.

;

Временное правительство и Совет
не создают устойчивой единой власти.

;

Армия продолжает разлагаться, социальные и национальные конфликты усиливаются.
;

Большевики используют кризис и берут власть.
;

Октябрь, разгон Учредительного собрания, Брест, антибольшевистское сопротивление и национальные движения
создают новые конфликты.

;

Гражданская война
окончательно разрушает значительную часть старого государственного пространства.

В этой цепи первый элемент важен.

Но последний элемент не является простой механической функцией первого.

На каждом этапе люди имели выбор.

И за этот выбор отвечает тот, кто его сделал.

Николай и большевики: противоположные ошибки
Здесь возникает ещё один интересный исторический парадокс.

Николай слишком долго не хотел делиться верховной властью.

Большевики, придя к власти, пошли ещё дальше и создали собственную систему политической монополии.

Но из этого не следует, что большевистская диктатура являлась естественным продолжением самодержавия.

Идеология была совершенно иной.

Социальная база иной.

Экономическая программа иной.

Политический язык иной.

Однако существовало опасное институциональное сходство:

слабая традиция легитимной смены исполнительной власти через устойчивый парламентский механизм.

Россия не успела пройти длительную школу, в которой:

проиграл выборы — ушёл в оппозицию;

выиграл — сформировал кабинет;

потерял большинство — ушёл;

государство осталось.

В 1917 году вопрос слишком часто формулировался иначе:

кто обладает всей властью?

Временное правительство?

Совет?

Керенский?

Корнилов?

Большевики?

Учредительное собрание?

Так политика превращалась в борьбу не за правительство внутри государства, а за само государство.

И здесь снова видно наследие незрелой конституционной системы.

Николай не создал большевизм.

Но он не успел создать достаточно устойчивую альтернативу ему.

Граница справедливого обвинения
Именно поэтому книга не должна сказать:

«Николай виноват во всём».

Такая фраза слабее, чем точное обвинение.

Потому что её легко опровергнуть.

Николай не виноват в том, что Ленин принял конкретное решение в ноябре 1917 года.

Не виноват в том, что Уральский совет расстрелял его семью.

Не виноват в конкретных преступлениях Гражданской войны.

Не виноват в каждом национальном конфликте бывшей империи.

Не виноват в каждом последующем решении большевистского государства.

Но он отвечает за более фундаментальное:

какое государство встретило 1917 год.

За:

концентрацию ответственности при слабой институциональной компенсации;
неспособность построить зрелое ответственное правительство;
систематическое опоздание с политическими реформами;
войну, к которой государство оказалось недостаточно приспособлено;
потерю доверия к монархии;
решение принять Верховное главнокомандование;
отказ расширить политическую базу режима в 1915–1916 годах;
финальное отречение в условиях отсутствия подготовленного механизма передачи всей исполнительной легитимности.
Именно поэтому можно сформулировать границу максимально точно:

Николай II отвечает не за всё, что произошло после него. Он отвечает за состояние России в тот момент, когда власть перестала принадлежать ему.

А дальше ответственность распределяется между следующими действующими лицами.

Это значительно сильнее, чем лозунг о единственном виновнике.

Фельдмаршал без страны
В июле 1918 года Николай находился в доме Ипатьева.

Его бывшие союзники продолжали мировую войну.

Французская армия сражалась.

Британская армия сражалась.

Георг V оставался королём.

Британская монархия существовала.

Лондон существовал.

Париж существовал.

Антанта через несколько месяцев победит.

А Россия, вступившая в войну на стороне будущих победителей, уже не существовала в той политической форме, в которой начинала её.

Это один из самых трагических парадоксов всей истории Первой мировой войны.

Николай хотел довести войну до победы.

Отрекался, по собственному объяснению, чтобы сохранить единство страны и армии ради этой победы.

Но государственная система распалась прежде, чем пришла общая победа союзников.

Человек, которого в 1916 году британский король чествовал как фельдмаршала союзной армии, в 1918 году сидел пленником в доме на Урале.

Его британский чин всё ещё мог числиться в справочнике.

Политически он не стоил ничего.

Фельдмаршал был без армии.

Император — без престола.

Самодержец — без власти.

Кузен британского короля — без убежища.

Отец — без возможности защитить собственных детей.

Вот последняя человеческая цена краха государства.

И здесь можно произнести формулу, которая одновременно обвиняет политическую систему и не превращает человеческую трагедию в повод для злорадства:

Пока у Николая была империя, он не сумел создать институты, способные сохранить её без него. Когда империя перестала принадлежать ему, он обнаружил, что не существует и института, способного сохранить его самого.

Итог Части XV. Где заканчивается Николай II
Есть три разных Николая.

Первый — Николай-император.
За него эта книга предъявляет счёт.

Потому что он имел власть.

Второй — Николай после отречения.
Его способность влиять на историю стремительно уменьшается.

И вместе с ней уменьшается непосредственная ответственность.

Третий — Николай-заключённый.
В Екатеринбурге он уже не субъект государственной политики.

Он жертва решения новой власти.

Эти три фигуры нельзя смешивать.

Если мы обвиняем заключённого Николая в действиях большевиков, мы совершаем историческую несправедливость.

Если трагедией заключённого оправдываем решения императора, совершаем другую.

Правильная оценка должна выдержать обе истины одновременно.

Николай II был ответственен за огромную часть политического пути, приведшего монархию к краху.

И:

Николай II не был ответственен за всё насилие и все политические решения, последовавшие после утраты им власти.

Между этими тезисами нет противоречия.

Наоборот.

Только вместе они позволяют перейти к финальному вопросу первого тома.

Не:

Был ли Николай святым или злодеем?

Не:

Был ли он добрым человеком?

Не:

Любил ли семью?

Не:

Виноват ли лично в каждом погибшем?

А:

Что именно Николай II действительно погубил?
Российская государственность пережила его.

Россия как цивилизационное пространство пережила его.

Многие территории бывшей империи позднее снова оказались объединены уже другим государством.

Армия в иной форме была создана заново.

Промышленность продолжила существовать.

Русская культура не исчезла.

Народ не исчез.

Следовательно, слово «могильщик» требует последней проверки.

Что именно лежит в могиле, которую оставило после себя его царствование?

Династия?

Самодержавие?

Имперская политическая система?

Доверие к старой власти?

Возможность эволюционной конституционной монархии?

И какую часть этой гибели действительно можно записать на счёт одного человека, а какую — на счёт эпохи, войны, элит, революционеров и структуры самой Российской империи?

Только после ответа на эти вопросы название книги станет не публицистическим обвинением, а историческим выводом.

Следующая и заключительная часть:

Часть XVI. Могильщик?
**********************

Часть XVI. Могильщик?
Название этой книги требует доказательства.

Не эмоционального.

Не морального.

Не построенного на послезнании.

Если Николая II называют «могильщиком Российской империи», необходимо ответить на четыре вопроса.

Что именно он погубил?

Что было разрушено не им?

Какие процессы находились за пределами его контроля?

И какую долю ответственности справедливо возложить на человека, который в течение двадцати двух лет обладал верховной властью в государстве, а затем от этой власти отказался?

Без этих вопросов слово «могильщик» превращается в ругательство.

С ними оно может стать историческим тезисом.

Российская империя не была создана Николаем II.

Её социальные противоречия возникли не при нём.

Национальные движения он не изобрёл.

Индустриализацию не мог остановить.

Мировую войну не начал единолично.

Германией не управлял.

Австро-Венгрией не управлял.

Большевистскую партию не создавал.

Октябрьскую революцию не совершал.

Гражданскую войну не начинал как действующий государь.

Следовательно, никакой серьёзный анализ не может представить историю 1894–1917 годов как простую схему:

был хороший государственный организм ; появился плохой Николай ; уничтожил его.

Российская империя была сложным, быстро меняющимся, противоречивым государством, которое столкнулось с теми же огромными трансформациями, которые ломали политические системы по всей Европе.

Индустриализация.

Урбанизация.

Массовая политика.

Национализм.

Рост грамотности.

Рабочее движение.

Социализм.

Парламентаризм.

Технологическая революция.

Массовые армии.

Тотальная индустриальная война.

Первая мировая действительно стала разрушительным испытанием не только для России: война уничтожила или радикально преобразовала несколько великих династических империй Европы и Ближнего Востока. Историки рассматривают её как системный кризис старого европейского порядка, усиленный индустриализацией, массовым национализмом и мобилизацией обществ беспрецедентного масштаба.

Но из этого не следует, что правитель становится статистом.

Наоборот.

Чем опаснее эпоха, тем важнее качество управления.

И именно поэтому Николая II следует сравнивать не с идеальным государем, которому известен XXI век.

Его необходимо сравнивать с пространством решений, реально существовавшим для российского императора его времени.

Можно ли было раньше реформировать монархию?

Можно.

Можно ли было создать более устойчивое правительство?

Можно.

Можно ли было профессионализировать стратегическое управление?

Можно.

Можно ли было лучше подготовиться к войне с Японией?

Можно.

Можно ли было иначе использовать уроки поражения?

Можно.

Можно ли было глубже встроить Думу и общественные организации в управление государством после 1905 года?

Можно.

Можно ли было не принимать лично Верховное главнокомандование?

Можно.

Можно ли было создать правительство общественного доверия в 1915–1916 годах?

Можно.

Ни один из этих шагов не гарантировал сохранения империи.

Но вместе они означают нечто принципиально важное:

катастрофа не была единственным заранее предопределённым исходом.

Вот почему вопрос о Николае остаётся вопросом ответственности.

Глава 51. Что Николай II действительно погубил
Слово «погубил» требует точности.

Николай не погубил Россию как страну.

Россия продолжила существовать.

Не уничтожил русский народ.

Не уничтожил русскую культуру.

Не уничтожил промышленность.

Не уничтожил государственность навсегда.

Не ликвидировал лично все территории Российской империи.

Многие последующие формы распада произошли уже после его отречения и вследствие решений других политических сил.

Но существуют вещи, гибель которых непосредственно связана именно с его царствованием.

И первая из них очевидна.

1. Самодержавную монархию
Николай получил самодержавную монархию.

При нём она прекратила существование.

Это ещё не доказательство его единоличной вины.

Государства могут погибать при правителях из-за обстоятельств, которые эти правители не могли предотвратить.

Но в данном случае положение сложнее.

Потому что сам Николай десятилетиями связывал государственное устройство России с сохранением верховных прав именно монарха.

Самодержавие было для него не случайной конституционной формой.

Оно являлось принципом.

Он защищал его в 1895 году.

Сопротивлялся глубокой парламентаризации после 1905-го.

Сохранял министров зависимыми прежде всего от короны.

Не согласился в 1915–1916 годах превратить правительство в кабинет, обладающий самостоятельной опорой в Думе.

Именно поэтому крах монархии при нём нельзя отделить от его политического выбора.

Если бы Николай двадцать лет последовательно превращал Россию в устойчивую конституционную монархию, падение конкретного кабинета или даже отречение конкретного государя необязательно означало бы конец монархического строя.

Но система оставалась значительно более персонализированной.

В 1917 году Николай исчез с вершины.

И обнаружилось, что рядом с ним не существует второго источника исполнительной легитимности сравнимой зрелости.

2 (15) марта Николай подписал отречение, первоначально намереваясь передать престол сыну, затем изменив решение в пользу Михаила Александровича. На следующий день Михаил отказался безусловно принять верховную власть и поставил её возможное принятие в зависимость от будущего решения Учредительного собрания. Российские архивы прямо связывают именно этот второй акт с фактическим завершением самодержавного порядка.

Следовательно:

Николай не был единственным человеком, уничтожившим российскую монархию. Но именно при нём и вследствие политического кризиса его царствования она утратила способность воспроизводить саму себя.

Это уже достаточно серьёзный приговор.

2. Династическую легитимность
Монархия существует не только благодаря закону.

Она существует благодаря убеждению:

этот дом имеет право править.

Династическая легитимность создаётся поколениями.

Романовы обладали ею в огромном объёме.

Коронация.

Православная традиция.

Военные победы.

Имперская символика.

Память о Петре I.

Александре I.

Николае I.

Александре II.

Александре III.

Для миллионов людей царь был не просто чиновником, занимающим высшую должность.

Он был частью самого представления о России.

Именно поэтому разрушение этой легитимности особенно значительно.

Ходынка сама не уничтожила её.

Кровавое воскресенье само не уничтожило.

Поражение Японии само не уничтожило.

Конфликт с Думой сам не уничтожил.

Распутин сам не уничтожил.

Военные поражения сами не уничтожили.

Но каждый кризис отнимал часть доверия.

Особенно опасной стала последовательность:

царь знает лучше ; происходит катастрофа ; виноваты министры ; система не меняется достаточно глубоко ; происходит следующий кризис.

Постепенно вопрос:

«может ли царь ошибаться?»

сменился вопросом:

«нужен ли царь для спасения государства?»

А затем произошло самое опасное для династии.

Весной 1917 года отрицательно на второй вопрос начали отвечать уже не только революционеры.

Высшие генералы, думские политики, часть родственников и значительная часть политической элиты пришли к мысли, что сохранение Николая на престоле ухудшает положение. Историография Февральской революции особо выделяет роль высшего командования: непосредственным толчком к отречению стали не только уличные события, но и фактическая поддержка отречения большинством командующих фронтами.

Это уже кризис не популярности.

А династической полезности.

Монархия оказывается смертельно больной, когда её собственные защитники начинают рассуждать:

может быть, корону нужно пожертвовать ради спасения страны.

3. Доверие между властью и обществом
Николай не создал первоначальное недоверие между государством и обществом.

Оно существовало до него.

Российская империя имела:

цензуру;
политическую полицию;
слабое представительство;
сословные ограничения;
национальные конфликты;
революционную традицию.
Но именно при Николае возникли возможности постепенно изменить характер отношений.

Особенно после 1905 года.

Государственная дума могла стать не раздражителем монархии, а её политической опорой.

Земства — не конкурентом бюрократии, а системой обратной связи.

Политические партии — не угрозой, а способом переводить конфликты из улицы в парламент.

Правительство — не личным аппаратом государя, а самостоятельным ответственным центром исполнительной власти.

Этого в полной мере не произошло.

И результат особенно ярко проявился в годы войны.

В 1914 году Россия пережила реальный патриотический подъём. Исследования фиксируют массовые монархические и патриотические демонстрации, благотворительность и общественную мобилизацию самых разных социальных групп.

Это был огромный политический капитал.

Через два с половиной года власть оказалась в другом положении.

Дума ей не доверяет.

Земские лидеры не доверяют.

Часть предпринимателей не доверяет.

Правые сомневаются.

Великие князья предупреждают.

По стране ходят слухи о предательстве.

Когда происходят перебои с хлебом, общество почти автоматически предполагает не временную проблему, а некомпетентность или злой умысел власти.

Вот результат утраченного доверия.

Именно поэтому февральская революция стала возможна не только из-за хлеба.

Она стала возможна потому, что огромное количество людей уже не верило объяснению правительства о хлебе.

Дефицит становится революционным не тогда, когда исчезает товар. Он становится революционным, когда исчезает доверие к объяснению его отсутствия.

4. Возможность эволюционной конституционной трансформации
Слово «погубил» здесь следует использовать особенно осторожно.

Мы не можем доказать, что конституционная монархия обязательно спасла бы Россию.

Австро-Венгрия имела парламенты и всё равно распалась.

Германия имела парламент и всё равно пережила революцию.

Политические институты не дают иммунитета от мировой войны.

Но у России существовало несколько последовательных окон реформ.

1895 год
Можно было расширять участие земств и представительных структур из позиции силы.

1905 год
Можно было превратить Октябрьский манифест не в временную уступку кризису, а в начало настоящей конституционной эволюции.

1906–1914 годы
Можно было постепенно приучать министров к работе с парламентским большинством.

1915 год
Можно было сформировать правительство общественного доверия.

1916 год
Можно было передать реальную повседневную политическую ответственность сильному премьеру и кабинету, опирающемуся на умеренную Думу.

Ни один вариант не требовал немедленно упразднить монархию.

Наоборот.

Каждый позволял сохранить корону, снимая с неё часть ежедневной ответственности за ошибки правительства.

Николай видел в таком разделении прежде всего утрату власти.

Он значительно хуже видел его как механизм сохранения династии.

Именно поэтому в феврале 1917 года переход оказался не эволюционным.

А обвальным.

Он не позволил политической системе достаточно долго учиться жить рядом с монархией — и после падения монархии ей пришлось учиться управлять государством в разгар войны и революции.

Это не гарантировало Октябрь.

Но резко повышало опасность.

5. Международный престиж
Здесь обвинение необходимо ограничить.

Утверждать, что Николай окончательно уничтожил международный престиж России задолго до 1917 года, было бы неверно.

Россия пережила тяжёлый удар после Русско-японской войны.

Но затем восстановила значительную часть международного положения.

Заключила соглашение с Британией.

Сохранила французский союз.

Участвовала в большой европейской дипломатии.

Германское руководство считало её растущую военную мощь серьёзной угрозой.

В 1914 году Российская империя оставалась великой державой.

Следовательно, правильнее говорить не:

Николай полностью погубил престиж России.

А:

его царствование неоднократно растрачивало престиж, который затем приходилось дорого восстанавливать.

Япония нанесла огромный удар по образу непобедимой европейской империи.

Боснийский кризис дал новое ощущение унижения.

Первая мировая вновь поставила вопрос о способности государства превращать масштаб в эффективную силу.

А в 1917 году произошёл окончательный удар по престижу уже самого режима.

Государство, которое ещё недавно претендовало на роль одного из архитекторов послевоенной Европы, лишилось собственной монархии до победы союзников.

Россия вошла в войну как одна из великих держав Антанты.

Императорский режим не дожил до её окончания. Историки характеризуют Россию 1914 года именно как великую державу, которая вошла в мировую войну ради сохранения своего статуса, но закончила имперский период революцией и распадом старого политического порядка.

Это уже не просто дипломатический проигрыш.

Это крах государственного бренда Романовых.

6. Значительную часть стратегических возможностей России
Это наиболее контрфактический пункт.

Поэтому он требует особой осторожности.

Мы не знаем, что произошло бы, если бы Николай:

иначе повёл себя в 1895 году;

избежал войны с Японией;

полностью перестроил систему управления после Цусимы;

поддержал Столыпина двадцать лет;

создал ответственное правительство;

иначе повёл себя в 1914-м;

не принял Верховное главнокомандование.

История не позволяет провести второй эксперимент.

Но можно говорить о пространстве доступных альтернатив.

В 1894 году оно было огромным.

Россия имела:

гигантскую территорию;
быстро растущее население;
сырьевые ресурсы;
развивающуюся промышленность;
научные школы;
стратегическое положение между Европой и Азией;
возможность импортировать капитал и технологии;
мощный международный статус.
Её экономика действительно переживала быстрый предвоенный рост, хотя этот рост сочетался с серьёзными структурными слабостями — слабостью станкостроения, химического машиностроения, оптики и низкой производительностью значительной части труда.

Иными словами:

Россия не была готовой сверхдержавой. Но она обладала материалом для превращения в значительно более сильное государство.

Каждая большая ошибка сужала пространство альтернатив.

После Японии Россия могла исправиться.

После 1905-го — ещё могла.

После 1914-го возможностей стало меньше.

После 1915-го — ещё меньше.

После февраля 1917-го пространство решений стало почти микроскопическим.

Вот что Николай действительно растратил:

не гарантированное великое будущее, которого никто не мог обещать, а огромное количество вариантов, при которых Россия могла встретить XX век значительно устойчивее.

Это принципиальная разница.

Историк не имеет права сказать:

«Николай украл у России неизбежное мировое господство».

Неизбежного мирового господства не существовало.

Но можно сказать:

«Николай получил чрезвычайно широкое пространство возможных стратегий и закончил царствование в ситуации, когда большинство хороших вариантов уже исчезло».

Формула главы
Что же Николай действительно погубил?

Не Россию вообще.

Не всё государство.

Не всё её будущее.

Он погубил прежде всего политическую конструкцию Романовых, которую сам считал обязанным сохранить.

Подорвал династическую легитимность.

Растратил огромный объём доверия.

Не использовал несколько возможностей превратить монархию в устойчивую конституционную систему.

И значительно сузил пространство стратегических вариантов государства, которое получил в значительно более устойчивом состоянии.

Поэтому слово «могильщик» может быть исторически защищено только в таком смысле:

Николай II был не единственным человеком, копавшим могилу Российской империи. Но он был единственным человеком, который на протяжении двадцати двух лет обладал верховной властью остановить многие процессы, углублявшие эту могилу, — и слишком часто либо не делал этого, либо делал слишком поздно.

Глава 52. Что он не мог контролировать
Серьёзное обвинение начинается с признания пределов ответственности.

Если убрать эти пределы, Николай превращается в мифологического персонажа.

Будто он лично контролировал:

мировую экономику;

немецкий Генеральный штаб;

австрийскую дипломатию;

сербский национализм;

социализм;

технологическую революцию;

урбанизацию;

все национальные движения;

погоду;

урожай;

весь ход мировой войны.

Это очевидно невозможно.

Ни один государь не управляет эпохой.

Он управляет реакцией своего государства на эпоху.

Именно здесь проходит граница.

1. Мировая индустриализация
Россия не могла остаться обществом XVIII века.

Железная дорога сама меняла государство.

Завод менял.

Телеграф менял.

Газета меняла.

Массовая школа меняла.

Город менял.

Промышленность создавала новые социальные группы и новые политические требования.

Перед войной в России уже существовали миллионы городских наёмных работников, значительная часть которых была сосредоточена на крупных предприятиях. Исследования рабочего движения подчёркивают одновременно быстрый рост промышленного пролетариата и его слабую интеграцию в политическую нацию по сравнению с рядом западноевропейских стран.

Николай не мог сказать:

остановить индустриализацию.

Даже если бы захотел, результатом стало бы стратегическое самоубийство России.

Без промышленности невозможно:

строить железные дороги;

создавать современный флот;

производить артиллерию;

конкурировать с Германией;

развивать города.

Следовательно, изменение общества было неизбежно.

Но это не освобождает власть.

Потому что вопрос состоял не в том:

будет ли современное общество?

А:

успеет ли политическая система измениться вместе с ним?

Вот на второй вопрос Николай мог влиять.

2. Национальные движения
Российская империя была многонациональной.

Польский вопрос возник задолго до Николая.

Финляндская автономия — тоже.

Кавказские движения.

Армянский вопрос.

Украинское движение.

Прибалтийские национальные культуры.

Еврейский вопрос.

Мусульманская политическая мобилизация.

Все они имели собственную историю.

И все усиливались в эпоху массовой грамотности, печати и национальной политики.

Более того, Российская империя была не уникальна.

Австро-Венгрия сталкивалась с похожими проблемами.

Османская империя — с ещё более тяжёлыми.

Мировая война усилила этнополитическую мобилизацию всех континентальных империй; историки подчёркивают, что распад 1917–1918 годов был частью более широкой волны имперских трансформаций, а не исключительно русской аномалией.

Николай не мог ликвидировать национализм указом.

Но мог влиять на выбор между:

ассимиляцией;
репрессией;
культурной автономией;
федерализацией;
региональным самоуправлением;
общей гражданской идентичностью.
То есть процесс не контролировался.

Политика ответа контролировалась.

3. Социальная модернизация
Крестьянин становился рабочим.

Рабочий — грамотным читателем.

Студент — политическим активистом.

Газета соединяла города.

Железная дорога переносила не только грузы, но идеи.

Армия в годы войны собрала миллионы людей разных регионов и социальных слоёв в одну огромную школу массовой политики.

Эти процессы нельзя было отменить.

Но их можно было:

встроить в государство

или

выталкивать из государства.

Если новый образованный человек получает законный способ влиять на политику, он может бороться за изменение кабинета.

Если такого способа нет или он слишком слаб, борьба постепенно переносится на вопрос:

кто вообще должен владеть государством?

Вот в чём разница между модернизацией и революцией.

Модернизация создаёт новые требования.

Политическая система определяет, будут ли эти требования превращены в реформу или во взрыв.

Николай не создавал модернизацию.

Но отвечал за качество адаптации монархии к ней.

4. Германская политика
Николай не управлял Вильгельмом II.

Не контролировал германский Генеральный штаб.

Не определял германскую поддержку Австро-Венгрии.

Не создавал германские планы войны на два фронта.

Не принимал решение Берлина объявить России войну 1 августа 1914 года.

Германия была самостоятельной великой державой со своими:

страхами;
союзами;
стратегическими планами;
имперскими амбициями.
И к 1914 году германские элиты действительно опасались будущего усиления России.

Это означает, что Россия не могла гарантировать вечный мир простым односторонним благоразумием.

Даже абсолютно компетентный российский государь мог столкнуться с войной.

Это необходимо признать.

Иначе второй том превратится в фантазию:

хороший император просто выбирает мир — и Германия послушно соглашается.

Международная политика так не работает.

Компетентное государство не выбирает отсутствие угроз.

Оно выбирает:

как подготовиться к угрозам и когда выгоднее принимать риск столкновения.

5. Австро-Венгрия
То же относится к Габсбургской монархии.

Николай не контролировал её страх перед Сербией.

Не создавал боснийский вопрос.

Не принимал австрийский ультиматум июля 1914 года.

Не заставлял Вену выбрать войну против Белграда.

Австро-Венгрия являлась самостоятельным субъектом.

И её собственные элиты приняли решения, которые ускорили мировой кризис.

Следовательно, говорить:

«если бы Николай был умнее, войны вообще никогда не произошло бы»

невозможно.

Можно утверждать только:

при иной российской стратегии вероятность, момент, форма или степень участия России в кризисе могли быть другими.

Но мы не можем доказать, что столкновение с Центральными державами удалось бы исключить навсегда.

6. Революционные партии
Николай не создавал Ленина.

Не писал «Что делать?».

Не создавал боевые организации эсеров.

Не организовывал революционную пропаганду.

Не отдавал приказ большевикам вести пораженческую агитацию.

Революционные партии обладали собственной волей.

У них были:

идеологии;
руководители;
финансы;
организационные структуры;
программы.
И они сознательно стремились изменить или уничтожить существующий порядок.

Правитель не может контролировать желания всех противников.

Но он может влиять на то, насколько широкую общественную аудиторию эти противники получают.

Существует огромная разница между государством, где революционер говорит:

свергнем режим, потому что мирная смена правительства невозможна,

и государством, где большинство недовольных отвечает:

зачем революция? через год выборы.

Именно поэтому одна из важнейших функций политического института — лишать революционеров монополии на обещание перемен.

Россия после 1905 года получила частичный механизм такой конкуренции.

Но не довела его до зрелого состояния.

7. Первая мировая война как системный кризис Европы
Это, пожалуй, главный предел обвинения.

Первая мировая была чудовищем, которое почти никто не умел полностью контролировать.

Военные планы оказались ошибочными у разных держав.

Снарядный кризис возник не только в России.

Массовая мобилизация разрушала экономические связи во всех странах.

Германия пережила блокаду, голод и революцию.

Австро-Венгрия распалась.

Османская империя исчезла в прежней форме.

Германская монархия рухнула.

Россия была первой среди великих континентальных империй, не выдержавшей давления, но не единственной. Кембриджская история рассматривает войну как общий кризис индустриальной мобилизации и старого европейского порядка; в России этот кризис особенно тяжело наложился на незавершённую политическую модернизацию.

Это чрезвычайно важно.

Если три соседние династические империи также рухнули, нельзя объяснять русский крах одной личностью Николая.

Но существует обратный вывод.

Если эпоха настолько опасна, что она уничтожает империи, государю особенно нужна адаптивная система.

Россия получила от Николая систему, которая оказалась одной из первых сломанных этим испытанием.

Это не снимает ответственность.

Это определяет её правильный масштаб.

8. Почему серьёзное обвинение не требует превращать Николая в единственную причину всего
Сильное обвинение не говорит:

Николай сделал всё плохое.

Сильное обвинение говорит:

Николай отвечал за то, за что действительно мог отвечать.

Он не контролировал мировую индустриализацию.

Но контролировал отношение государства к ней.

Не контролировал германскую политику.

Но участвовал в определении русской.

Не контролировал революционеров.

Но контролировал устройство легальной политической системы, конкурировавшей с ними.

Не создавал национализм.

Но определял имперскую политику в отношении национальностей.

Не мог сделать мировую войну безболезненной.

Но мог требовать значительно более серьёзной подготовки к ней.

Не мог гарантировать отсутствие поражений.

Но мог создать систему быстрого извлечения уроков.

Не мог лично выбирать каждого талантливого инженера.

Но мог создать институты, которые делали это постоянно.

Не мог быть специалистом во всём.

Но мог перестать строить государство так, будто окончательное решение во всём должно сходиться к нему.

Вот центральный принцип:

Ответственность Николая определяется не всем, что случилось в мире при его жизни, а разрывом между огромным объёмом власти, которым он обладал, и качеством институтов, которые создал для использования этой власти.

Именно поэтому признание объективных обстоятельств не оправдывает Николая.

Оно делает обвинение точнее.

Формула главы
Николай II не создал шторм, в который вошла Российская империя. Но капитан отвечает не за существование шторма. Он отвечает за состояние корабля, выбор курса, подготовку команды и решения, которые принимает после начала бури.

И в 1917 году российский корабль потерял капитана раньше, чем закончился шторм.

Глава 53. Приговор истории
Можно ли вынести исторический приговор человеку?

Слово опасное.

Суд устанавливает нарушение закона.

История ничего подобного сделать не может.

Она не знает единой статьи:

«плохое государственное управление».

Не существует суда, способного установить математически:

Николай на 63 процента виноват в падении империи.

Поэтому под «приговором истории» здесь понимается не уголовное обвинение.

А итоговая оценка правителя по отношению к той задаче, которую он сам считал главной:

сохранить полученное государство и передать его следующему поколению.

С этой задачей Николай II не справился.

Вопрос теперь в том, почему.

1. Был ли Николай II добрым человеком?
Мы не можем измерить человеческую доброту исторической линейкой.

Но сохранилось достаточно свидетельств, чтобы отказаться от карикатуры Николая как бытового садиста.

Он был глубоко привязан к семье.

Любил детей.

Был религиозен.

Мог быть лично вежливым и мягким.

Переживал известия о катастрофах и человеческих потерях.

После отречения проявлял привязанность к семье и значительное личное самообладание.

Из этого может возникнуть образ:

порядочный частный человек, которому досталась неподъёмная государственная роль.

В нём есть часть истины.

Но тогда возникает неприятный вопрос.

Что важнее для императора:
быть хорошим мужем

или

хорошо управлять государством?

Конечно, лучше и то и другое.

Но если приходится выбирать критерий исторической оценки государя, государство не может быть вторичным.

Император получает не только дворец.

Он получает ответственность за миллионы людей.

И именно поэтому:

личная доброта не компенсирует государственную некомпетентность.

Хирург может быть прекрасным отцом.

Если он систематически ошибается на операциях, больнице этого недостаточно.

Для российского императора масштаб последствий несравнимо больше.

2. Имеет ли это значение для оценки государя?
Имеет.

Но не решающее.

Характер правителя влияет на:

выбор советников;
реакцию на критику;
способность признавать ошибки;
готовность применять насилие;
стиль принятия решений.
Поэтому личность невозможно убрать из истории.

Но моральная характеристика и профессиональная характеристика — разные вещи.

Можно быть:

добрым, но плохим правителем;

жестоким, но эффективным;

обаятельным, но стратегически слабым;

лично скромным, но институционально опасным.

Именно в случае Николая особенно важно не смешивать человеческое сочувствие с политической оценкой.

Его семью убили.

Это трагедия.

Но трагическая смерть не превращает автоматически его царствование в успешное.

Он любил сына.

Это несомненно важно для понимания его решения отречься также за Алексея.

Но династический закон и интерес государства не исчезают от того, что отцовский мотив понятен.

История требует выдерживать две мысли одновременно:

можно сострадать человеку и сурово оценивать государя.

3. Слабость как политическая вина
Слово «слабость» применительно к Николаю часто используется слишком примитивно.

Он вовсе не был человеком без характера.

Иногда он демонстрировал исключительное упрямство.

Двадцать лет держался за принципы, которые многие советники предлагали изменить.

Не хотел ответственного правительства.

Сопротивлялся политическому давлению.

Мог долго не менять решение.

Поэтому правильнее говорить не о полном отсутствии воли.

Проблема находилась в структуре этой воли.

Николай мог быть:

твёрдым в принципе

и

нерешительным в управлении последствиями.

Он способен был сказать:

самодержавие необходимо сохранить.

Значительно труднее было:

создать систему кадров, которая гарантирует качество правительства;

прекратить борьбу ведомств;

определить измеримые цели;

быстро признать стратегическую ошибку;

построить механизм постоянного исправления.

Ему было легче защищать форму власти, чем перестраивать машину власти.

Именно поэтому формула:

«Николай был слабым»

недостаточна.

Точнее:

Николай был недостаточно эффективен там, где верховная власть требовала способности превращать информацию, конфликт и неопределённость в своевременное решение.

В парламентской системе слабый премьер может уйти.

В самодержавной слабый император становится системным риском.

Самодержавная система концентрирует не только власть. Она концентрирует последствия личности.

Вот почему слабость при абсолютной или почти абсолютной верховной ответственности становится политической виной — не моральной, а институциональной.

4. Жестокость без эффективности
Здесь необходимо вернуться к одной из центральных формул книги.

Николаю не хватало не жёсткости, а стратегически осмысленной жёсткости.

Его режим вовсе не был неспособен применять силу.

В 1905–1907 годах государство показало, что умеет:

подавлять вооружённые выступления;
арестовывать;
ссылать;
применять чрезвычайные режимы;
использовать военные суды.
Но сила сама по себе не является государственной эффективностью.

Она эффективна, если после применения решает проблему.

Если после подавления революции государство:

исправляет институты;

устраняет причины кризиса;

создаёт более сильную систему,

тогда жёсткость может быть частью стратегии.

Если же после подавления государство преимущественно возвращается к защите прежних принципов, возникает цикл:

кризис ; репрессия ; временная стабилизация ; нерешённая причина ; новый кризис.

Вот где появляется формула:

Мягок перед сильными, жесток перед своими.
Не как абсолютный закон каждого решения.

А как вопрос распределения политической решимости.

Николай мог проявлять огромное упорство в споре с собственным парламентом.

Но значительно хуже создавал систему, которая заранее готовилась к внешней войне.

Государство могло мобилизовать силу против внутреннего восстания.

Но оказалось недостаточно подготовлено к Цусиме.

К снарядному кризису.

К транспортной нагрузке мировой войны.

И тогда жёсткость превращается не в силу.

А в компенсацию отсутствия стратегии.

Сильное государство не то, которое умеет жёстко наказывать последствия собственной слабости. Сильное государство то, которое реже создаёт условия, в которых такое наказание вообще становится необходимым.

5. Власть без стратегии
Вот, пожалуй, главное обвинение.

Николай обладал властью.

Но значительно хуже обладал системой стратегического управления.

Он имел министров.

Но министры часто конкурировали.

Имел армию.

Но не создал до войны достаточной системы промышленной подготовки к длительному конфликту.

Имел научные школы.

Но не создал института систематического поиска и масштабирования прорывных технологий.

Имел огромную бюрократию.

Но не создал полноценной системы объективной мерархической оценки высших кадров.

Имел Думу.

Но не превратил её в надёжную политическую опору правительства.

Имел общественные организации.

Но относился к их политической самостоятельности с подозрением.

Имел личную верховную власть.

Но не использовал её для построения институтов, способных эффективно работать без постоянного личного вмешательства верховной власти.

Это фундаментальное отличие администратора от архитектора.

Администратор спрашивает:

какой доклад сегодня подписать?

Архитектор государства:

почему этот вопрос вообще требует моей личной подписи, и как должна быть устроена система, чтобы в следующий раз она сама выбрала правильное решение?

Николай слишком часто оставался первым.

Российской империи требовался второй.

6. Ответственность без способности управлять
Здесь возникает самый тяжёлый парадокс.

Николай не был всемогущим.

Никакой российский самодержец не был буквально всемогущим.

Существовали:

бюрократия;

право;

традиции;

аристократия;

армия;

церковь;

местные элиты;

международные ограничения.

Но Николай постоянно защищал принцип, по которому последняя власть должна оставаться у государя.

Именно поэтому он не может одновременно требовать исторического оправдания:

слишком многое от него не зависело.

Конечно, не зависело.

Но тогда государственная задача состояла в другом:

создать институты, которым можно передать то, чем невозможно управлять лично.

Если один человек физически не может управлять огромной империей, существует два решения.

Первое
Децентрализовать власть и ответственность.

Второе
Сохранить верховную персонализацию, но создать чрезвычайно сильную систему отбора, анализа, контроля и обратной связи.

Николай не довёл до зрелости ни одно.

Он не стал полноценным конституционным монархом.

Но и не стал архитектором сверхэффективного самодержавного государства.

Россия оказалась между системами.

Слишком самодержавная, чтобы снять с царя ответственность.

Недостаточно институционализированная, чтобы компенсировать его ошибки.

Именно эта промежуточность стала особенно опасна в мировой войне.

7. Российская империя в 1894 и 1917 годах
Теперь поставим рядом две даты.

1894
Николаю двадцать шесть лет.

Он получает престол огромной державы.

Россия имеет множество проблем.

Она беднее ведущих западных стран на душу населения.

Преимущественно аграрна.

Политически архаична.

Имеет острые национальные и социальные противоречия.

Но одновременно она:

огромна;
демографически растёт;
индустриализируется;
строит железные дороги;
имеет международный статус великой державы;
располагает колоссальными природными ресурсами;
обладает значительным запасом монархической легитимности;
ещё не пережила революцию;
ещё не проиграла Японии;
ещё не вошла в мировую войну.
Перед новым государем существует огромный горизонт решений.

Не бесконечный.

Но огромный.

1917
Николаю сорок восемь.

Русская промышленность значительно крупнее, чем в 1894 году.

Железных дорог больше.

Население намного многочисленнее.

Наука развилась.

Военная промышленность в ходе войны доказала способность быстро увеличивать выпуск.

То есть материально Россия за двадцать два года не просто «разложилась». Это принципиально неверно: предвоенная экономика быстро росла, а даже война до 1916 года сочетала тяжёлые диспропорции с серьёзной промышленной адаптацией.

Но политический итог:

самодержавие рухнуло;
династия потеряла власть;
верховная легитимность разрушена;
столица вышла из повиновения;
часть гарнизона восстала;
правительство перестало управлять;
генералы поддержали уход государя;
огромная война ещё продолжается;
будущее государственного строя неизвестно.
Это и есть главный критерий.

Николай получил империю с огромными проблемами.

Но получил империю.

Он оставил своим непосредственным преемникам государство, которое ещё обладало ресурсами, армией и аппаратом, но уже лишилось монархического центра и оказалось в революционном кризисе.

Не всё ухудшилось.

Некоторые вещи стали намного лучше.

Но единственная задача, которую династический государь никак не может объявить второстепенной, закончилась поражением:

он не сохранил политический строй и династию, которые считал своей священной обязанностью сохранить.

Так был ли Николай II могильщиком Российской империи?
Если под этим понимать:

единственного виновника всех русских трагедий XX века,

нет.

Если:

человека, который сознательно хотел уничтожить Российскую империю,

разумеется, нет.

Если:

бездарного идиота, при котором вообще ничего не развивалось,

тоже нет.

Если:

человека, который лично создавал каждый кризис,

нет.

Но если под «могильщиком» понимать:

верховного правителя, который получил чрезвычайно мощную, противоречивую, но жизнеспособную империю; обладал огромным объёмом власти для её адаптации; неоднократно получал предупреждения о необходимости реформ; слишком часто реагировал поздно, неполно или институционально недостаточно; и в итоге сам подписал отказ от престола в момент, когда созданная при нём система уже не могла удержать ни его власть, ни династическую преемственность,

тогда название книги имеет основание.

Николай не выкопал могилу один.

История копала её вместе с ним:

мировая война;

социальная модернизация;

национализм;

революционеры;

Германия;

Австро-Венгрия;

экономические кризисы;

слабости самой имперской конструкции.

Но у Николая был инструмент, которого не было ни у одного русского подданного:

верховная власть.
И именно поэтому к нему предъявляется другой стандарт ответственности.

Чем больше власть, тем меньше убедительность оправдания собственной беспомощностью.

Приговор
Николай II не был демоном.

Не был безумцем.

Не был человеком, ненавидевшим Россию.

Вероятно, он искренне любил страну так, как понимал её.

Но любить государство недостаточно.

Им необходимо уметь управлять.

Он хотел сохранить самодержавие.

Не сохранил.

Хотел сохранить династию.

Не сохранил.

Хотел победить в мировой войне.

Не дожил как государь до победы.

Хотел оставить престол сыну.

Сам исключил сына из наследования в акте отречения.

Хотел своим уходом восстановить единство России.

Единство не восстановилось.

Это не делает каждую катастрофу его личным преступлением.

Но делает его царствование государственным поражением по его же собственным критериям.

Именно поэтому наиболее точный приговор истории состоит не в слове:

злодей.

И не в слове:

святой.

А в значительно более холодной формуле:

Николай II оказался человеком, чьи способности не соответствовали масштабу власти, которую он отказался своевременно разделить.

В самодержавной системе это несовпадение стало катастрофическим.

Заключение
Император, который не сохранил империю
В октябре 1894 года Николай Александрович Романов получил одно из крупнейших государств планеты.

Он не создавал его.

Ему досталось наследство многих поколений:

Петра.

Екатерины.

Александра I.

Николая I.

Александра II.

Александра III.

Но вместе с величием он получил и накопленные проблемы:

крестьянский вопрос;

национальные противоречия;

политическую архаику;

слабую представительность;

неравномерную индустриализацию;

социальную напряжённость;

сложное геополитическое положение.

Никто не обещал ему лёгкого царствования.

Но именно поэтому империя нуждалась не просто в хорошем человеке.

И не просто в трудолюбивом государе.

Ей требовался архитектор государства XX века.

Человек, способный понять раньше других:

мир меняется быстрее, чем институты России.

Необходимо было перестроить сам механизм верховной власти.

Создать государство, которое:

быстрее получает информацию;
быстрее находит талант;
быстрее проверяет технологии;
быстрее признаёт ошибку;
быстрее исправляет поражение;
быстрее превращает общественный конфликт в политический компромисс;
быстрее превращает экономический рост в промышленную независимость;
быстрее превращает человеческий талант в государственную силу.
Николай этого не сделал.

Его трагедия состояла не в отсутствии возможностей
Россия не была страной без людей.

Она дала:

Менделеева.

Павлова.

Жуковского.

Попова.

Сикорского.

Витте.

Столыпина.

Брусилова.

Алексеева.

Тысячи инженеров, предпринимателей, офицеров, врачей, учёных и земских деятелей.

Проблема была не в отсутствии талантов.

А в том, что государство не было организовано вокруг систематического обнаружения, отбора, защиты и масштабирования наиболее эффективных людей и решений.

Россия могла породить выдающегося человека.

Гораздо хуже она умела гарантировать, что выдающийся человек победит:

происхождение;

придворную интригу;

ведомственную ревность;

личное недоверие;

политическую удобность.

Поэтому империи недоставало не героев.

Ей недоставало мерархической системы, превращающей талант из случайности в государственную норму.

Не отсутствие роста
Николаевская Россия развивалась.

Это необходимо повторить ещё раз, потому что без этого весь смысл книги исчезает.

Строились железные дороги.

Росла промышленность.

Увеличивалось население.

Возникали новые университеты и научные учреждения.

Развивались банки.

Менялось сельское хозяйство.

После 1905 года возник парламентский элемент.

После Японии реформировалась армия.

После снарядного кризиса промышленность доказала способность увеличивать военное производство. Предвоенный рост был реальным, а в ходе войны русская промышленность, несмотря на структурные слабости, значительно расширила выпуск военной продукции; экономический спад в агрегированном масштабе стал особенно выраженным лишь после 1916 года.

Именно поэтому формула:

«Николай получил обречённую страну и ничего не мог сделать»

не выдерживает проверки.

Если Россия развивалась, значит существовала возможность направлять развитие.

Если производительность могла расти — её можно было ускорять.

Если армия могла реформироваться — реформы можно было начинать раньше.

Если промышленность смогла резко увеличить производство во время войны — можно было заранее создать часть этой мощности.

Если Дума могла работать — можно было глубже интегрировать её в систему.

Если Столыпин мог проводить реформы — значит сама империя была способна реформироваться.

Возможность существовала.

И именно поэтому ответственность существует тоже.

Главный провал — не одна ошибка
Николай не погубил империю одним решением.

Не Ходынкой.

Не Порт-Артуром.

Не 9 января.

Не Цусимой.

Не отказом создать ответственное правительство.

Не мобилизацией 1914 года.

Не вступлением в Верховное главнокомандование.

Не Распутиным.

Не отречением.

Каждый раз историческая реальность была сложнее.

Но именно повторяемость ошибок становится доказательством системной проблемы.

Ошибка ; предупреждение ; частичная коррекция ; сохранение фундаментального механизма ; новый кризис.

Япония показала слабость стратегического управления.

1905 год — слабость политической адаптации.

Первая мировая — слабость промышленно-мобилизационного планирования.

1915 год — слабость координации государства и общества.

1916-й — слабость кадровой системы.

Февраль — слабость самой вертикали подчинения.

Разные кризисы.

Один повторяющийся вопрос:

почему государство настолько зависит от способности одного человека вовремя увидеть проблему, если этот человек неоднократно показывает, что делает это слишком поздно?

Вот что должно было быть исправлено.

Не характер Николая.

Систему.

Но Николай защищал именно систему.

Самодержавие и ответственность
Здесь мы возвращаемся к исходному вопросу всей книги:

Если власть принадлежала ему — почему ответственность за её результаты должна принадлежать кому-то другому?

Разумеется, не вся.

Министр отвечает за своё решение.

Генерал — за свою операцию.

Революционер — за свой террор.

Австро-Венгрия — за свою политику.

Германия — за свою.

Большевики — за Октябрь и последующие решения.

Каждому — своё.

Но верховный правитель отвечает за то, чего никто ниже него исправить не может:

за архитектуру системы.

Если плохой министр остаётся — вопрос к государю.

Если министры постоянно меняются — вопрос уже не только к министрам.

Если генералы конкурируют — вопрос к верховному управлению.

Если ведомства не способны договориться — вопрос к механизму координации.

Если общество десятилетиями не доверяет правительству — вопрос к политическому строю.

Если правительство зависит от одного человека — вопрос к этому человеку.

Именно поэтому самодержавие имеет цену.

Чем меньше власть делится, тем меньше может делиться ответственность.

Николай хотел сохранить последнее слово.

История оставляет за ним и последнюю долю ответственности.

Он не был безвольным
Именно поэтому простое объяснение:

«Николай был слаб»

слишком поверхностно.

Он был способен сопротивляться давлению.

Способен был быть упрямым.

Способен был сохранять непопулярную позицию годами.

Проблема была в другом.

Он слишком часто проявлял твёрдость там, где требовалась адаптация, и колебание там, где требовалось быстрое стратегическое решение.

Это и есть асимметрия политической воли.

Жёсткость без стратегии.

Принцип без измерения результата.

Личная ответственность без институционального аппарата, способного эту ответственность реализовать.

От Ходынки до Пскова
В начале царствования произошла Ходынка.

Государь был потрясён.

Но государственная машина продолжила церемониал.

В конце царствования произошёл Февраль.

Государь снова был потрясён.

Но теперь государственная машина уже перестала выполнять его приказ.

Между этими двумя точками прошёл двадцать один год.

И в этом временном отрезке содержится вся политическая биография Николая.

В 1896 году проблема состояла в том, что государь недостаточно эффективно управлял системой.

В 1917 году проблема состояла уже в том, что:

система перестала управляться государем.

Вот итог.

Последняя ирония самодержавия
Самодержавие объясняло свою необходимость тем, что Россия слишком огромна, сложна и опасна для слабой власти.

Нужен единый центр.

Нужен государь над партиями.

Нужен последний арбитр.

Нужна непрерывность.

Но если это главный аргумент в пользу самодержавия, финальный результат Николая особенно разрушителен.

В решающий момент:

центр перестал контролировать столицу;

арбитр потерял доверие сторон;

непрерывность оборвалась;

последний государь отрёкся;

наследник был исключён самим отцом;

брат не принял корону безусловно;

новой устойчивой системы не существовало.

То есть самодержавие погибло именно на том экзамене, которым оправдывало собственное существование:

способности сохранить единство государства в чрезвычайном кризисе.

Могильщик — но не единственный убийца
Именно так следует понимать название.

Могильщик не обязательно является убийцей.

Он может хоронить то, что погибло от многих причин.

Но в случае Николая метафора жёстче.

Потому что он был не посторонним человеком, пришедшим после смерти империи.

Он был её верховным хранителем.

Поэтому окончательная формула должна быть такой:

Николай II не был единственной причиной гибели Российской империи. Но, обладая верховной властью в момент, когда империя ещё имела огромный запас ресурсов и альтернатив, он неоднократно принимал или допускал решения, которые сокращали этот запас, ослабляли политическую устойчивость и в конечном счёте привели его собственную монархию к состоянию, в котором она не пережила первый же действительно всеохватывающий системный кризис XX века.

Это достаточно для ответственности.

Не за весь русский XX век.

А за собственное царствование.

1894
Он получил государство, которое требовало модернизации.

1917
Он оставил государство, которому требовалось заново определить, кто вообще обладает верховной властью.

Между этими датами Россия стала:

богаче;

населённее;

индустриальнее;

образованнее;

технологичнее.

Но политическая система оказалась менее способна пережить кризис, чем требовала сложность нового общества.

Вот главный парадокс Николая II.

Он правил страной, которая становилась современнее быстрее, чем становилась современнее её верховная власть.

В конце этот разрыв разорвал систему.

Император, который не сохранил империю
Это наиболее точный итог.

Не:

император, уничтоживший всё.

Не:

невинная жертва обстоятельств.

Не:

святой государь, которого предали.

Не:

кровавый тиран, единолично создавший катастрофу.

Все эти формулы слишком просты.

Исторически сильнее другая:

Николай II получил Российскую империю и считал сохранение её самодержавного строя своим священным долгом. Он не сумел выполнить этот долг.

Не потому, что ему не дали никаких возможностей.

Возможности были.

Не потому, что он никогда не пытался.

Пытался.

Не потому, что всё при нём шло только вниз.

Не шло.

А потому, что величина задачи значительно превосходила качество созданной им системы управления.

И здесь заканчивается первый том.

Он отвечал на вопрос:

как одна из крупнейших держав мира при правителе, обладавшем огромной властью, прошла путь от уверенного самодержавия 1894 года к отречению в железнодорожном вагоне 1917-го?

Ответ оказался не в одной катастрофе.

А в неспособности систематически учиться быстрее, чем накапливались новые кризисы.

Именно поэтому последний вывод первого тома должен быть не эмоциональным, а стратегическим:

Империи гибнут не только тогда, когда у них заканчиваются ресурсы. Они гибнут тогда, когда их институты перестают превращать имеющиеся ресурсы в своевременные правильные решения.

Российская империя имела людей.

Имела территорию.

Имела нефть.

Имела уголь.

Имела хлеб.

Имела золото.

Имела промышленность.

Имела науку.

Имела инженеров.

Имела армию.

Имела время.

Имела талант.

Имела престиж.

Имела возможность реформироваться.

Но ресурсов недостаточно.

Нужна система.

Система, которая:

видит раньше;

учится быстрее;

отбирает лучше;

исправляет ошибки раньше, чем они становятся катастрофами;

и способна пережить слабость одного человека на вершине.

Николай такой системы не создал.

Именно поэтому его личная недостаточность стала недостаточностью государства.

Именно поэтому ошибка одного человека получила возможность стать ошибкой империи.

Именно поэтому он вошёл в историю последним российским императором.

И именно поэтому название первого тома остаётся:

Николай II. Могильщик Российской империи
Но теперь после слова «могильщик» должен следовать уже не лозунг.

А вопрос.

Если Россия действительно обладала столь огромными ресурсами и столь широким пространством альтернатив —

что мог сделать другой государь?

Не идеальный правитель из XXI века.

Не пророк.

Не человек, знающий будущее.

А компетентный российский император 1894 года, располагающий только знаниями, технологиями, людьми и ресурсами собственной эпохи.

Как он должен был:

реформировать власть;

создать мерархическую систему отбора;

построить институт будущего;

превратить импорт технологий в технологическую независимость;

искать лучших людей по всему миру;

связать образование, науку и промышленность;

подготовить армию к будущей войне;

победить Японию или не дать ей выгодной войны;

использовать Австро-Венгрию как слабое звено Центральных держав;

решить вопрос проливов;

превратить русский экспорт в источник человеческого капитала;

и сделать так, чтобы государство с каждым десятилетием не просто росло —

а училось быстрее своих конкурентов?

Это уже другой вопрос.

И другая книга.

Первый том заканчивается государством, которое не сумело сохранить себя.

Второй должен начаться государством, которое учится делать противоположное.

Том II. Россия, которая могла победить
Стратегия превращения Российской империи в глобальную сверхдержаву
И его исходная формула будет противоположна трагедии Николая:

Побеждает не правитель, который никогда не ошибается. Побеждает государство, которое раньше противника обнаруживает собственную ошибку, исправляет её и превращает полученный урок в новый институт.

Потому что в конечном итоге:

побеждает не армия. Побеждает система, которая создала эту армию.

*************************