Николай II. Могильщик Российской империи. Т. 2-1

В.К. Петросян (Вадимир). Николай II. Могильщик Российской империи. В 2-х тт. Том 2-1


Аннотация ко второму тому

Первый том этой книги задавал вопрос:

почему Российская империя, обладавшая огромными ресурсами, населением, территорией, научными школами и быстро растущей промышленностью, закончила царствование Николая II военным кризисом, революцией и государственным распадом?

Второй том задаёт гораздо более трудный вопрос:

что могла получить Россия, если бы Николай II оказался компетентным государственным архитектором?

Это не история о «гениальном царе», который знает будущее.

Альтернативный Николай II не знает, когда начнётся Русско-японская война. Не знает, что в 1914 году Европа рухнет в мировую войну. Не знает заранее, какое значение получат самолёт, радио, подводная лодка, двигатель внутреннего сгорания, промышленная химия или массовое производство.

Но государю и не требуется знать будущее.

Ему требуется построить государство, которое умеет:

раньше замечать новое;
быстрее проверять;
лучше сравнивать;
смелее масштабировать удачное;
быстрее закрывать ошибочное;
находить талант независимо от происхождения;
и превращать знания, людей и ресурсы в государственную силу.

Поэтому второй том — не фантазия о чудесном спасении Российской империи.

Это мысленный эксперимент о качестве управления.

Что изменится, если вместо государства, слишком часто зависевшего от отдельных министров, фаворитов, ведомственных конфликтов и запоздалой реакции, возникает система постоянного отбора компетентности?

Мерархия.

Совет будущего.

Бюро сравнительной эффективности.

СуперРазведка.

Бюро мирового мастерства.

Суперуниверситеты.

Императорский маховик развития.

Конкурирующие конструкторские школы.

Военно-промышленная автономия.

Армия, готовящаяся не к прошлой, а к будущей войне.

Изменения начинаются не с захвата новых территорий.

Они начинаются со школы.

С инженера.

Со станка.

С лаборатории.

С железной дороги.

С двигателя.

С электричества.

С права талантливого человека подняться выше собственного происхождения.

С права специалиста сказать верховной власти:

это решение не работает.

И быть услышанным.

Из этих seemingly небольших изменений постепенно возникает другая Россия.

Россия, которая импортирует не только машины, но способность создавать следующие машины самостоятельно.

Россия, где научное открытие не заканчивается статьёй, а проходит цепочку:

наука ; эксперимент ; конструктор ; производство ; масштаб.

Россия, которая понимает, что самолёт сам по себе ещё не создаёт авиационную державу, подводная лодка — подводный флот, а хороший генерал — эффективную армию.

Потому что сила государства находится не в отдельном изделии и не в отдельном гении.

Она находится:

в системе воспроизводства превосходства.

На Дальнем Востоке такая Россия иначе подходит к войне с Японией.

Она заранее усиливает Транссиб.

Создаёт дальневосточный промышленный тыл.

Готовит Порт-Артур и Владивосток как элементы единой системы.

Развивает минные и подводные силы.

Не позволяет Японии беспрепятственно использовать морские коммуникации.

Не пытается выиграть войну одним героическим сражением.

Она делает то, что особенно трудно для огромной континентальной державы:

превращает свой масштаб в силу на конкретном театре и в конкретное время.

Победа над Японией в этой книге — не самоцель.

Она становится началом нового десятилетия ускорения.

1905–1914 годы используются для военной реформы, промышленной мобилизации, развития авиации, химии, энергетики и образования.

Одновременно монархия меняется политически.

Николай II должен понять парадокс:

чтобы сохранить монархию, необходимо отказаться от части непосредственной власти.

Ответственное правительство, Государственная дума, законная оппозиция и местное самоуправление рассматриваются здесь не как уступки слабости.

А как:

элементы стратегической устойчивости.

Потому что государство, которое умеет менять правительство без революции, значительно сильнее государства, в котором каждая крупная политическая ошибка превращается в конфликт с самим строем.

И когда начинается мировая война, Россия уже не обязана повторять историческую последовательность 1914–1917 годов.

Она помогает Франции, но не отдаёт французскому штабу право определять русскую стратегию.

Против Германии действует активно, но не уничтожает армии в глубине Восточной Пруссии ради политически красивого наступления.

Главный удар направляется против более уязвимой Австро-Венгрии.

После вступления Османской империи в войну Чёрное море превращается не только в новый фронт, но и в стратегическую возможность.

Начинается то, что невозможно было осуществить импровизацией:

Босфорская программа.

Флот.

Мины.

Подводные лодки.

Разведка.

Морская авиация.

Транспорт.

Специализированные соединения.

Кавказский фронт.

Единое межвидовое управление.

Константинополь и проливы рассматриваются не как романтический символ и не как награда православной империи.

Это инфраструктурная проблема русской безопасности.

Россия должна получить не красивую карту.

Она должна получить:

незакрываемый выход из Чёрного моря.

Та же логика применяется к Балтике.

Не обязательно присоединять Швецию, Норвегию или Данию.

Значительно выгоднее построить систему, при которой независимым скандинавским государствам самим выгодно сохранять русские коммуникации открытыми.

Торговля.

Кредиты.

Инфраструктура.

Гарантии.

Военно-морской режим.

Недопущение враждебных баз.

Так возникает один из главных принципов второго тома:

высшая форма контроля — не всегда территория.

Иногда союз, рынок, инфраструктура и зависимость от общей системы дают государству почти всю стратегическую функцию территории без политической цены её завоевания.

После победы возникает следующий вопрос:

что делать с самой победой?

И здесь второй том выходит далеко за пределы военной альтернативной истории.

Разгром Германии ничего не стоит, если через двадцать лет Европа получает новую войну.

Захваченный город ничего не стоит, если содержание территории создаёт больше проблем, чем преимуществ.

Репарации ничего не стоят, если они разрушают рынок и превращают побеждённое общество в фабрику реваншизма.

Поэтому Россия должна научиться не только выигрывать войны.

Она должна научиться:

превращать победу в устойчивый порядок.

Кёнигсберг.

Восточная Пруссия.

Курилы.

Хоккайдо.

Константинополь.

Каждый территориальный вопрос рассматривается через один критерий:

какую конкретную стратегическую проблему решает приобретение и невозможно ли решить её дешевле?

В этом заключается различие между победителем и завоевателем.

Завоеватель спрашивает:

сколько ещё можно взять?

Государственный стратег спрашивает:

сколько действительно нужно взять, чтобы следующая система была устойчивее предыдущей?

Но и победа в мировой войне остаётся лишь промежуточной задачей.

Настоящий результат начинается после неё.

Демобилизация.

Восстановление.

Перевод военных технологий в гражданскую промышленность.

Выход российских машин на мировые рынки.

Станкостроение.

Электротехника.

Химия.

Судостроение.

Авиация.

Точная механика.

Инженерные услуги.

Российский кредит.

Рубль как международная расчётная валюта.

Единое экономическое пространство от Балтики до Тихого океана.

Россия должна перестать быть государством, которое экспортирует прежде всего массу сырья и импортирует интеллект, воплощённый в сложной машине.

Её задача:

экспортировать машины, системы и знания.

Тогда мировая сила приобретает другой характер.

Не армия стоит в каждой столице.

Не русский флаг поднимается над каждым стратегическим портом.

Вместо этого русский банк финансирует иностранную железную дорогу.

Русский завод поставляет локомотив.

Русский инженер строит электростанцию.

Русский университет привлекает иностранного студента.

Русский рубль становится удобным международным инструментом расчёта.

Иностранная компания стремится получить доступ к российскому рынку.

Иностранный учёный приезжает в Россию не потому, что его заставили, а потому что здесь:

есть лаборатория, капитал и возможность.

Это и есть высшая форма имперской силы:

не заставлять мир подчиняться России, а сделать Россию настолько производительной, технологичной и необходимой, что участие в её системе становится выгоднее сопротивления ей.

Но даже такое превосходство временно.

Противник учится.

Копирует.

Масштабирует.

Любой секрет однажды раскрывается.

Любое оружие стареет.

Любой победивший институт способен превратиться в догму.

Поэтому финальная задача второго тома — не создать Россию с лучшим оружием 1914 года.

Она значительно сложнее.

Необходимо создать:

государство постоянного обновления.

Одна технология стоит на вооружении.

Следующая находится в производстве.

Ещё следующая проходит испытания.

А следующая за ней существует пока только в лаборатории.

Так же должны развиваться:

промышленность;

энергетика;

финансы;

образование;

армия;

сама политическая система.

И тогда возникает главная мысль всего двухтомника.

Россия Николая II обладала огромным потенциалом.

Но потенциал не является силой.

Между ресурсом и результатом всегда находится:

система.

Именно она решает, превратится ли талантливый ребёнок в инженера.

Научное открытие — в отрасль.

Нефть — в химическую промышленность.

Железная дорога — в стратегическую мобильность.

Население — в человеческий капитал.

Флот — в контроль моря.

Военная победа — в устойчивый мир.

А огромная страна —

в сверхдержаву.

Поэтому второй том не является книгой о том, как Николай II мог «завоевать мир».

Это книга о значительно более интересной возможности:

что произошло бы, если бы Российская империя научилась систематически реализовывать собственный потенциал быстрее, чем накапливались её ошибки?

Именно поэтому две России этого двухтомника отличаются не количеством земли.

Не количеством людей.

И даже не количеством талантов.

Они отличаются способностью:

превращать возможность в результат.

Первая Россия существовала.

Вторая не получила своего исторического шанса.

Но именно сравнение этих двух Россий позволяет увидеть масштаб не только катастрофы Николая II.

Оно показывает:

масштаб упущенного будущего.

И главный вывод второго тома становится одновременно выводом всей книги:

Побеждает не армия. Побеждает система, которая создала эту армию.
********

© В.К. Петросян (Вадимир) © Lag.ru [Large Apeironic Gateway, Большой Апейронический Портал (Шлюз), Суперпортал в Бесконечность].

При копировании данного материала и размещении его на другом сайте, ссылки на соответствующие локации порталов Lag.ru и Proza.ru обязательны

Работа написана на основе концепции и разработок В.К. Петросяна при творческом и техническом участии ChatGPT 5.6. Thinking, Sol — Демичат Сапиенс (Саппи), Солярис.

*********

Том II. Россия, которая могла победить
Стратегия превращения Российской империи в глобальную сверхдержаву

Предисловие

Зачем писать альтернативную историю Российской империи

Введение

Не фантастика, а исследование нереализованных возможностей

Россия в 1894 году: стартовые ресурсы великой державы
Что было объективно невозможно, а что зависело от качества управления
Контрфактический метод: факт, вероятность, допущение, сценарий
Почему отдельный «гениальный царь» недостаточен
Главная задача: создать систему, постоянно производящую превосходство
Горизонт стратегии: 1894–1950 годы
От предотвращения поражений — к проектированию побед
Что означает «глобальная сверхдержава»

Часть I. Император как архитектор государства

Глава 1. Первый принцип: государство должно уметь думать

Почему император не может лично управлять огромной державой
Верховная власть как создатель институтов
Стратегия вместо реакции на кризисы
Разделение текущего управления и проектирования будущего
Система независимых докладов императору
Ответственность власти за измеримый результат

Глава 2. Мерархическая империя

Что такое мерархия
Способности, результат и ответственность вместо происхождения и придворных связей
Государственный поиск талантов
Мерархический кадровый резерв
Конкуренция кандидатов на государственные должности
Испытательные назначения
Ротация неэффективных руководителей
Почему высокий статус должен означать повышенную ответственность
Защита системы от превращения в новую касту

Глава 3. Совет будущего

Горизонты 5, 10, 20 и 50 лет
Сценарии войн
Сценарии экономических кризисов
Технологические прогнозы
Демографические прогнозы
Военно-политические игры
Конкурирующие аналитические школы
Право доказывать императору, что он ошибается

Часть II. Империя, которая учится быстрее всех

Глава 4. Императорское бюро сравнительной эффективности

Изучать не изделия, а причины чужого успеха
Германия: техническое образование и химическая промышленность
Британия: море, финансы и мировая торговля
США: стандартизация и массовое производство
Франция: инженерные школы и государственный кредит
Швейцария: точная механика и профессиональное образование
Швеция: металлургия и рациональное использование ресурсов
Япония: ускоренное освоение иностранных технологий
Китай: ремесленные и экспортные производственные системы
Как собирать лучшую российскую модель из лучших мировых практик

Глава 5. Имперский индекс эффективности

Производительность труда
Скорость перехода от изобретения к серии
Технологическая самостоятельность
Количество инженеров и квалифицированных мастеров
Сложность экспорта
Энергетическая обеспеченность
Машиностроительная автономия
Мобилизационная готовность
Качество государственного управления
Как не превратить показатели в бюрократическую фикцию

Глава 6. Государство, которое экспериментирует

Пилотные реформы вместо имперских экспериментов вслепую
Экспериментальные губернии
Экспериментальные отрасли
Несколько конкурирующих моделей
Независимая оценка результатов
Быстрое прекращение провальных программ
Масштабирование победителей
Постоянное совершенствование самой системы развития

Часть III. Всемирная охота за человеческим капиталом

Глава 7. Императорское бюро мирового мастерства

Люди как главный стратегический ресурс
Поиск лучших специалистов планеты
Научные и технологические представители при посольствах
Учёные
Инженеры
Изобретатели
Предприниматели
Художники и дизайнеры
Ремесленные мастера
Квалифицированные рабочие

Глава 8. Учиться у всего мира

Германия
Франция
Италия
Нидерланды
Британия
Швейцария
Скандинавия
США
Китай
Япония
Индия и Восток
От заимствования к собственной школе

Глава 9. Иностранный мастер — русская школа

Государственный контракт на передачу мастерства
Пятилетнее и шестилетнее ученичество
Премия за подготовленного ученика
Российские ученики у зарубежных мастеров
Иностранные школы внутри России
Один великий мастер — десятки учеников
Десятки учеников — сотни новых мастеров
Локализация знания как обязательное условие

Глава 10. Массовая трудовая миграция как ресурс развития

Когда быстрорастущей империи не хватает рабочих рук
Китай как огромный трудовой резерв
Привлечение сотен тысяч и потенциально миллионов работников
Строительство железных дорог
Порты и города
Промышленность
Сельское хозяйство
Квалифицированные рабочие и мастера
Социальная инфраструктура миграции
Предотвращение эксплуатации и межэтнических конфликтов
Временный рабочий, постоянный специалист или будущий гражданин?

Часть IV. Великая образовательная революция

Глава 11. Найти каждого талантливого ребёнка

Талант как национальный ресурс
Общероссийская система тестирования и отбора
Деревня — уезд — губерния — империя
Бесплатное обучение
Государственная стипендия
Талант независимо от сословия, национальности и состояния родителей
Мерархия начинается со школы

Глава 12. Императорские лицеи будущего

Математика
Физика
Химия
Биология и медицина
Инженерное творчество
Иностранные языки
История и государственное мышление
Физическая культура
Практическое конструирование
Как воспитывать создателей, а не только исполнителей

Глава 13. Сеть суперуниверситетов

Петербург
Москва
Киев
Харьков
Казань
Рига
Варшава
Баку
Урал
Томск
Тифлис
Владивосток
Специализация университетских центров

Глава 14. Университет — лаборатория — конструкторское бюро — завод

Наука без внедрения
Прикладные лаборатории
Студенческие инженерные команды
Военные и промышленные заказы
Университетские стартапы
Исследовательские гранты
Патенты и доля изобретателя
Быстрый переход к опытному производству

Часть V. Императорский маховик развития

Глава 15. «Императорский» как мировой супербренд

Символический капитал империи
Императорский герб как знак происхождения и качества
Аналогия с гвардейским статусом
Почему большое количество достойных товаров не уничтожает престиж
Что действительно обесценивает бренд
Иерархия императорского статуса
Государственная сертификация
Лишение статуса за снижение качества

Глава 16. Тысячи товаров одной империи

Фарфор
Хрусталь
Ювелирные изделия
Часы
Художественное оружие
Бронза
Мебель
Парфюмерия
Столовые приборы
Керамика
Текстиль
Кожаные изделия
Бумага и полиграфия
Марки, монеты и коллекционные выпуски
Массовые товары высокого качества

Глава 17. Имперская фабрика мирового дизайна

Русская школа
Кавказские традиции
Средняя Азия
Польская и балтийская школы
Сибирские мотивы
Китайские мастера
Итальянские школы
Французские школы
Международные коллекции
Производство под вкусы конкретных стран и рынков

Глава 18. Императорский фонд науки и образования

Экспортная прибыль
Лицензионные платежи за бренд
Доходы государственных мануфактур
Эндаументы
Частный капитал
Благотворительность
Стипендии
Лаборатории
Зарубежные стажировки
Каждый экспортный товар финансирует будущее русской науки

Глава 19. Императорский цикл

Императорский бренд ; экспорт ; деньги ; человеческий капитал ; мастерство и технологии ; лучшие товары ; усиление бренда

Символический капитал
Коммерческий капитал
Финансовый капитал
Человеческий капитал
Технологический капитал
Новый экспорт
Положительная обратная связь
Как превратить развитие в самоускоряющийся процесс

Часть VI. Не сырьевая, а производящая империя

Глава 20. Перерабатывать всё

Ограниченность сырьевой модели
Лес ; мебель, бумага, фанера, готовые изделия
Металлы ; инструменты и машины
Нефть ; топливо, химия и материалы
Сельское хозяйство ; переработанные продукты
Экспортировать труд, технологию и дизайн

Глава 21. Государственная нефтяная стратегия

Баку
Государственная собственность на недра
Частные концессии
Рента и участие государства в прибыли
Переработка
Стратегические запасы
Волго-Каспийская система
Нефть как источник индустриализации

Глава 22. Химическая империя

Базовая химическая промышленность
Удобрения
Красители
Фармацевтика
Материалы
Электрохимия
Военно-промышленная химия
Химическая защита
Система исследовательских институтов

Глава 23. Машины, которые производят машины

Станкостроение как фундамент индустриальной независимости
Закупка эталонных иностранных образцов
Лицензии
Метрология
Российские конструкторские школы
Локализация производства
Массовое производство станков
Россия должна импортировать не станки, а способность производить станки

Часть VII. План сверху — открытия снизу

Глава 24. Двухконтурная экономика

Стратегические государственные отрасли
Конкурентная частная промышленность
Что государство должно контролировать
Что государство не должно пытаться изобретать самостоятельно
Государственные цели и частные способы их достижения

Глава 25. Императорский фонд изобретений и новых отраслей

Идея
Первичный грант
Прототип
Испытание
Опытная серия
Масштабирование
Экспорт
Право на честную технологическую неудачу
Жёсткое наказание за мошенничество

Глава 26. Государственный рынок технологических задач

Государство формулирует проблему
Несколько команд получают финансирование
Сравнительные испытания
Победитель получает крупный заказ
Альтернативные решения сохраняются как резерв
Конкуренция технологий вместо ведомственной монополии

Глава 27. Производительность как государственная политика

Налоговые стимулы
Дешёвый кредит
Ускоренная амортизация
Льготы за модернизацию
Приоритет государственных заказов эффективным компаниям
Потеря льгот хронически отстающими предприятиями
Реорганизация и банкротство
Почему нельзя требовать одинаковых 10 процентов роста от всех отраслей

Часть VIII. СуперРазведка и технологическое превосходство

Глава 28. Видеть будущего противника раньше него самого

Военная разведка
Промышленная разведка
Научно-технологическая аналитика
Патенты
Публикации
Международные выставки
Закупка образцов
Иностранные специалисты
Прогноз следующего поколения вооружений

Глава 29. Технологический конвейер

Получить ; оценить ; испытать ; улучшить ; стандартизировать ; поставить в серию

Образец
Независимая экспертиза
Прототип
Конкурирующие решения
Производственная подготовка
Система качества
Масштабирование
Следующее поколение технологии

Глава 30. Михаил Филиппов и принцип стратегической неопределённости

Неизвестное потенциальное открытие
Почему даже маловероятный прорыв необходимо проверять
Цена ненужного эксперимента
Цена утраченной революционной технологии
Государственные закрытые лаборатории
Независимые комиссии
Сохранение архивов и результатов
Ни один потенциальный «Филиппов» не должен исчезать вместе со своими исследованиями

Часть IX. Ладожский арсенал и промышленная география сверхдержавы

Глава 31. Петербург — Нева — Ладога

Петербург как научно-конструкторский центр
Кронштадт
Ижора
Шлиссельбург
Волхов
Новая Ладога
Свирь
Тихвин
Железнодорожное кольцо
Водный транспорт
Энергия

Глава 32. Империя промышленных поясов

Ладога — Нева
Москва — Верхняя Волга
Волга — Урал
Юг и Донбасс
Кавказ
Сибирь
Дальний Восток
Дублирование критических производств
Почему сверхдержава не должна зависеть от одного промышленного района

Часть X. Армия, которая проектирует войну до её начала

Глава 33. Будущая война сначала должна быть проиграна на карте

Военные игры
Сценарии
Экспериментальные части
Конкурирующие доктрины
Мобилизационные учения
Испытание снабжения
Проверка железных дорог
Ошибаться до войны дешевле, чем во время войны

Глава 34. Тридцать армий внутри одной армии

Связь
Радиоразведка
Криптография
Топография
Метеорология
Инженерные войска
Железнодорожные войска
Автомобильные подразделения
Ремонтные службы
Медицинская система
Воздушная разведка
Контрбатарейные службы
Камуфляж и наблюдение
Специализированные штурмовые и разведывательные подразделения

Глава 35. Не самая дальнобойная пушка, а самая эффективная система поражения

Обнаружить
Опознать
Передать координаты
Выбрать средство поражения
Нанести удар
Оценить результат
Скорректировать
Связь между разведкой, артиллерией и пехотой

Часть XI. Тотальный снайпинг

Глава 36. Первая мировая как война точного индивидуального огня

Массовые армии
Окопная система
Длительное присутствие противника на фиксированных позициях
Наблюдение и уязвимость
Роль индивидуального стрелка
Оптика
Маскировка
Почему потенциал снайпинга оказался реализован лишь частично

Глава 37. Не несколько снайперов, а пирамида точного огня

Повышенная стрелковая подготовка всей пехоты
Отбор лучших стрелков
Профессиональные снайперы
Наблюдатели
Инструкторские школы
Оптическая промышленность
Связь с пулемётами и артиллерией
Точный огонь как экономия людей и боеприпасов

Глава 38. Русская модель тотального снайпинга

Специфика Восточного фронта
Позиционная и манёвренная война
Мобильные стрелково-разведывательные группы
Лошадь, велосипед и автомобиль как средства мобильности
Наблюдатель и стрелок
Маскировка
Снайпер как элемент общей разведывательно-огневой системы

Часть XII. Разведывательный фронт

Глава 39. Разведка как отдельная система войны

Тактическая разведка
Оперативная разведка
Стратегическая разведка
Радиоперехват
Криптоанализ
Авиационное наблюдение
Агентурная информация
Единый аналитический центр

Глава 40. От информации к действию

Почему разведывательные данные часто бесполезны
Скорость обработки
Проверка достоверности
Передача командованию
Связь с артиллерией и резервами
Разведка должна опережать изменение обстановки

Глава 41. Разведывательно-рейдовые силы

Специализированные подразделения
Действия в оперативной глубине как элемент общей стратегии
Разведка коммуникаций и тыла
Координация с регулярной армией
Связь и эвакуация
Почему специальные силы не заменяют обычную армию
Массовая подготовка кадров разведывательного профиля

Часть XIII. Невидимый флот

Глава 42. Мина против броненосца

Русская минная школа
Минный заградитель «Амур»
«Хацусэ»
«Ясима»
Что показал 15 мая 1904 года
Огромный эффект относительно дешёвого оружия
Почему успешный опыт должен был стать основой системы

Глава 43. Великая русская минная программа

Специализированные минные силы
Серийное производство
Минные заградители
Инженерные кадры
Тральные силы
Разведка и наблюдение
Мины как средство управления пространством моря

Глава 44. Подводная Россия

Первые русские подводные лодки
Бубнов и «Дельфин»
Почему 1904 год был слишком поздним началом масштабирования
Государственная программа с середины 1890-х годов
Конструкторские школы
Серийность
Двигатели и энергетика
Подготовка экипажей
Испытательные центры
Ремонтные базы

Глава 45. Малый торпедный флот

Миноносцы
Эсминцы
Малые торпедные суда
Экспериментальные низкопрофильные концепции
Массовость вместо единичных дорогих кораблей
Роль малых сил рядом с тяжёлым флотом
Почему дешёвый носитель может создавать дорогую угрозу

Глава 46. Морская система наблюдения

Береговые посты
Оптика
Связь
Радио
Разведывательные корабли
Подводные силы
Позднее — морская авиация
От наблюдения к быстрому решению

Глава 47. Подводная инфраструктура

Владивосток
Порт-Артур
Кронштадт
Севастополь
Ремонт
Запасные части
Учебные центры
Подготовка командиров
Производство и испытания

Глава 48. Мина + подлодка + малый торпедный флот

Не три вида оружия, а единая система
Ограничить манёвр противника
Создать скрытую угрозу
Заставить противника постоянно охраняться
Дать свободу действия собственному основному флоту
От запрета моря к господству на море

Глава 49. Три моря — три стратегии

Тихий океан: Япония
Балтика: Германия
Чёрное море: Османская империя
Почему одна и та же технология выполняет разные стратегические функции

Часть XIV. Империя воздуха

Глава 50. 17 декабря 1903 года: государство получает предупреждение

Братья Райт
Первый управляемый моторный полёт
Почему самолёт нельзя было считать игрушкой
Как распознавать технологическую революцию в самом начале

Глава 51. Российская авиационная экосистема

Жуковский
Аэродинамический институт
Конструкторские бюро
Лётные школы
Моторостроение
Материалы
Приборы
Радиосвязь
Аэродромы
Серийные заводы

Глава 52. От разведки к воздушной армии

Воздушная разведка
Артиллерийское наблюдение
Истребительная авиация
Морская авиация
Тяжёлые самолёты
Сикорский
Почему собственный двигатель важнее отдельного рекордного самолёта

Часть XV. Химическое опережение

Глава 53. Химия как фундамент великой войны и великой экономики

Немецкая химическая промышленность
Российская научная школа
Производственные мощности
Удобрения
Лекарства
Материалы
Энергетика
Военно-промышленное значение

Глава 54. Химическая защита как обязательная система

Средства индивидуальной защиты
Обнаружение опасных веществ
Медицинская подготовка
Обеззараживание
Специализированные подразделения
Химическая разведка
Защита промышленности и тыла

Глава 55. Могло ли раннее химическое превосходство изменить мировую войну?

Реальный опыт 1915–1918 годов
Почему химическое оружие не стало абсолютным оружием
Ограниченный первоначальный масштаб
Быстрое совершенствование защиты
Временное технологическое окно
Возможность оперативного преимущества
Почему даже крупное преимущество не гарантирует победу

Часть XVI. Как победить Японию

Глава 56. Победу надо готовить до войны

Разведка
Дипломатия
Транссиб
Дальневосточный промышленный тыл
Порт-Артур
Владивосток
Автономные запасы
Подводный и минный флот
Армейская связь
Система командования

Глава 57. Не дать Японии владеть морскими коммуникациями

Японская зависимость от моря
Мины
Подводные силы
Малый торпедный флот
Надводный флот
Береговое наблюдение
Угроза морским перевозкам как стратегический фактор

Глава 58. Сухопутная война без стратегической паники

Не проиграть войну в первые месяцы
Наращивание сил
Железнодорожная логистика
Инженерная подготовка
Связь
Разведка
Артиллерийская система
Использование огромного ресурсного превосходства России

Глава 59. Победный мир

Минимальная победа
Большая победа
Полная победа
Порт-Артур
Сахалин
Курильская система
Корейский вопрос
Ограничение японской военно-морской мощи

Глава 60. Хоккайдо

Эдзо и русские контакты XVIII века
Айны
Антипин и Шабалин
Лаксман
Почему русское присутствие не создаёт бесспорного юридического титула
Хоккайдо как цена полного поражения Японии
Военно-морское положение острова
Сахалин — Хоккайдо — Курилы
Экономическая интеграция
Политическая цена аннексии

Часть XVII. 1905–1914: десятилетие сверхускорения

Глава 61. Победа над Японией должна изменить Россию

Военные уроки
Промышленная мобилизация
Военные реформы
Флот
Авиация
Химия
Образование
Электрификация

Глава 62. Конституционная монархия как стратегическое оружие

Почему внутренняя устойчивость является элементом военной мощи
Ответственное правительство
Дума
Законная оппозиция
Местное самоуправление
Монарх как стратегический арбитр
Уступить часть власти, чтобы сохранить монархию

Часть XVIII. 1914: Россия должна воевать свою войну

Глава 63. Союзник — не хозяин русской стратегии

Франция
Британия
Сербия
Совпадающие интересы
Несовпадающие интересы
Условия российского участия
Что Россия должна получить после победы

Глава 64. Против Германии: активная стратегическая оборона

Почему глубокое наступление в Восточную Пруссию не должно быть главным планом
Укреплённые районы
Манёвренные резервы
Железнодорожные переброски
Ограниченное давление
Не позволить Германии полностью освободить Восточный фронт
Экономия российских ресурсов

Глава 65. Точный огонь и разведывательный фронт против Германии

Подготовленные позиции
Снайперские и наблюдательные школы
Радиоразведка
Воздушное наблюдение
Артиллерийская разведка
Манёвренные разведывательные подразделения
Активная оборона вместо пассивного ожидания

Глава 66. Главный удар по Австро-Венгрии

Слабое звено Центральных держав
Галиция
Национальные противоречия
Российская концентрация
Военное и политическое давление
Выведение Австро-Венгрии из войны
Освобождение русских сил для борьбы с Германией

Часть XIX. Проливы вместо Танненберга

Глава 67. Турция вступает в войну

Черноморская угроза
Кавказ
Российские цели
Почему Босфор нельзя брать импровизацией

Глава 68. Русское господство на Чёрном море

Черноморский флот
Минные силы
Подводные лодки
Малые торпедные силы
Морская разведка
Береговая инфраструктура
Лишить Османскую империю оперативной свободы

Глава 69. Босфорская программа

Многолетняя подготовка
Морское превосходство
Транспорт
Снабжение
Специализированные соединения
Разведка
Морская авиация
Кавказский фронт
Единая межвидовая операция

Глава 70. Константинополь и проливы

Экономическое значение
Военное значение
Историческая русская проблема проливов
Статус Константинополя
Прямая аннексия
Особая имперская территория
Международная свобода торговли под российским стратегическим контролем
Британия, Франция и реакция союзников

Глава 71. Русское Чёрное море

Босфор
Дарданеллы
Черноморское побережье
Кавказ
Российские военно-морские базы
Выход в Средиземноморье
Чёрное море как внутреннее море русской системы
Часть XX. Разгром Германии и Центральной Европы

Глава 72. После поражения Австро-Венгрии

Перераспределение сил
Усиление Восточного фронта
Экономическое давление на Германию
Координация с Францией
Россия не как вспомогательная, а как равноправная победившая держава

Глава 73. Кёнигсберг и Восточная Пруссия

География
Балтийская безопасность
Военно-морское значение
Варианты границ
Население
Управление
Международная цена
Аннексия как стратегический, а не символический вопрос

Часть XXI. Балтийское море как внутреннее море российской системы

Глава 74. Балтийская ловушка

Финский залив
Российские порты
Дания
Зунд и Бельты
Германское давление на Данию в 1914 году
Почему формальный нейтралитет не гарантирует свободу русских коммуникаций

Глава 75. Суперусловия Скандинавии

Свободная торговля
Доступ к российскому рынку
Российские кредиты
Инфраструктурные инвестиции
Гарантированный торговый проход
Гарантированный военно-морской проход
Невозможность закрытия проливов по требованию третьей державы
Недопущение враждебных военно-морских баз

Глава 76. Северный экономический блок

Россия
Финляндия
Швеция
Норвегия
Дания
Шведская руда
Норвежские порты
Датские проливы
Российский рынок
Балтийско-североморская торговая система

Глава 77. Если Скандинавия отказывается

Дипломатическое давление
Экономические рычаги
Международные гарантии
Система протекторатов
Военный сценарий как крайняя ветвь контрфактики
Почему война допустима только как решение конкретной стратегической проблемы

Глава 78. Швеция, Норвегия и Дания в максималистской модели

Полная политическая интеграция
Прямая аннексия
Стратегические выгоды
Национальное сопротивление
Административная цена
Британская реакция
Когда союз выгоднее территории
Когда территория даёт незаменимое стратегическое преимущество

Часть XXII. Британия, Америка и русская глобальная стратегия

Глава 79. Британия: сотрудничать без иллюзий

Наполеоновские войны
Крымская война
Большая игра
Англо-японский союз
Антанта
Балтика
Проливы
Где российские и британские интересы совпадают
Где они неизбежно сталкиваются

Глава 80. У государства нет кузенов

Династическая дипломатия
Георг V и Николай II
Фельдмаршальские реверансы
Британское убежище 1917 года
Государственный интерес выше родства
Каким должен был быть российский урок

Глава 81. Соединённые Штаты как самостоятельный центр силы

История русско-американских отношений
Американский капитал
Промышленные технологии
Машины и массовое производство
Тихий океан
Торговля
Баланс против Британии и Японии
Союз без зависимости

Часть XXIII. Превратить победу в мировое господство

Глава 82. Победа — только начало

Демобилизация
Восстановление
Репарации
Военные технологии в гражданскую промышленность
Новые рынки
Международный кредит
Технологический дивиденд победы

Глава 83. Российская Евразия

Балтика
Центральная Европа
Кавказ
Черноморский регион
Средняя Азия
Сибирь
Дальний Восток
Средиземноморье
Тихий океан
Единая инфраструктурная система

Глава 84. Рубль как мировая валюта

Государственные финансы
Золотой резерв
Российские банки
Международное кредитование
Экспорт
Расчёты в рублях
Финансовая зона Российской империи

Глава 85. Экспортировать машины, а не сырьё

Станки
Железнодорожная техника
Электрооборудование
Химическая продукция
Судостроение
Авиация
Точная механика
Инженерные услуги
Военно-промышленный экспорт

Часть XXIV. Сверхдержава постоянного превосходства

Глава 86. Любое преимущество временно

Противник учится
Противник копирует
Противник масштабирует
Секретность даёт только временное окно
Почему победитель прошлого поколения может проиграть следующее

Глава 87. Технологии нескольких поколений

Система, стоящая на вооружении
Новое поколение в производстве
Следующее поколение в испытаниях
Ещё следующее в лаборатории
Постоянная смена технологических циклов

Глава 88. Военная эффективность как отношение результата к ресурсу

Масса и точность
Артиллерия и наблюдение
Тотальный снайпинг
Разведывательный фронт
Мины
Подводные лодки
Малые торпедные силы
Авиация
Почему сверхдержава должна считать не количество оружия, а стратегический эффект

Глава 89. Сверхдержава — это не количество территории

Человеческий капитал
Производительность
Наука
Технология
Энергия
Финансы
Промышленность
Военная эффективность
Политическая устойчивость
Способность непрерывно учиться

Часть XXV. Две России

Глава 90. Россия Николая II

Огромные ресурсы
Реальные достижения
Системные слабости
Упущенные технологические возможности
Упущенные человеческие возможности
Упущенные военные возможности
От потенциальной сверхдержавы к государственному кризису

Глава 91. Россия компетентного императора

Мерархия
Совет будущего
Бюро сравнительной эффективности
СуперРазведка
Бюро мирового мастерства
Суперуниверситеты
Императорский маховик развития
Конкурентная инновационная экономика
Военно-промышленная автономия
Армия будущей войны

Глава 92. Победа над Японией

Порт-Артур сохранён
Японское морское превосходство сломлено
Сахалин
Курилы
Хоккайдо
Русский Северо-Западный Тихий океан

Глава 93. Победа в мировой войне

Германия сдержана
Австро-Венгрия разгромлена
Османская империя побеждена
Константинополь и проливы
Кёнигсберг
Балтийская система безопасности
Россия как главная континентальная держава Европы

Глава 94. Русский мировой порядок

Балтика
Чёрное море
Средиземноморье
Северная Европа
Евразия
Тихий океан
Российский рынок
Российская технологическая система
Рублёвая финансовая зона
Империя как центр притяжения людей, капиталов и знаний

Заключение

Побеждает не армия. Побеждает система, которая создала эту армию

***********

Аннотация ко второму тому





Николай II. Могильщик Российской империи
Том II. Россия, которая могла победить. Стратегия превращения Российской империи в глобальную сверхдержаву
Первый том этой книги был посвящён вопросу, почему Российская империя при Николае II пришла к поражениям, революции и краху монархии.

Второй задаёт гораздо более трудный вопрос:

что должен был сделать компетентный российский император, получив власть в 1894 году, чтобы не просто сохранить империю, а превратить её в ведущую военную, промышленную, научную и политическую державу мира?

Это не фантазия о государе, который знает будущее.

Альтернативный император не располагает технологиями XXI века, не знает заранее даты войн и революций и не может одним указом отменить географию, экономику или человеческую природу. Он действует только с теми людьми, ресурсами, знаниями и технологиями, которые реально существовали на рубеже XIX–XX веков.

Но использует их иначе.

Россия этого тома строит мерархическую систему отбора кадров, где власть и ресурсы получают те, чьи способности подтверждаются результатом. Создаёт институты стратегического прогнозирования и постоянного поиска будущих технологий. Систематически привлекает лучших инженеров, учёных и мастеров мира — не для вечной зависимости от иностранцев, а для создания собственных русских школ.

Она импортирует не станки, а способность производить станки.

Не покупает только иностранные товары, а учится воспроизводить и превосходить технологии, которые делают эти товары возможными.

Образование превращается в государственную систему поиска талантов — от деревенской школы до лицея, университета, лаборатории, конструкторского бюро и завода.

Императорский престиж становится экономическим активом. Русское происхождение, качество, дизайн и мастерство превращаются в глобальный бренд. Экспорт финансирует образование, образование создаёт талант, талант создаёт технологии, технологии повышают качество продукции — и запускается Императорский маховик развития.

Военная стратегия перестраивается столь же радикально.

Россия не готовится к прошлой войне — она моделирует будущую.

Разведка, связь, массовая стрелковая подготовка, артиллерийское наблюдение, авиация, инженерные войска, минное оружие, подводные лодки и малые морские силы соединяются в единую систему. Государство не стремится просто иметь больше солдат и кораблей.

Оно стремится:

видеть раньше противника, учиться быстрее противника и создавать локальное превосходство там, где оно решает исход войны.

Япония перестаёт быть противником, которого можно недооценить.

Австро-Венгрия рассматривается как потенциально слабое звено Центральных держав.

Германия — как противник, которого необходимо сдерживать стратегически, не растрачивая русскую армию на плохо подготовленные наступления.

Черноморская стратегия заранее связывается с проливами.

Экономика — с будущей войной.

Промышленность — с наукой.

Наука — с разведкой.

Разведка — с государственным прогнозированием.

А военная победа — с устройством послевоенного мира.

Главный предмет этого тома — не отдельный «гениальный план».

Это создание самообучающегося государства.

Государства, которое не обязано никогда ошибаться.

Оно обязано обнаруживать ошибку раньше конкурентов, проверять альтернативы, масштабировать успешные решения и уничтожать неэффективные прежде, чем они превращаются в национальную катастрофу.

Потому что долговременное превосходство создаётся не одной победой.

Оно возникает тогда, когда страна строит систему, способную снова и снова производить:

лучшие кадры;

лучшие технологии;

лучшие предприятия;

лучшие вооружённые силы;

лучшие стратегические решения.

Этот том — исследование России, которая не существовала.

Но могла быть построена из реально существовавшей России.

Не утопия.

Не попытка доказать, что мировое господство было гарантировано.

А проверка пространства возможностей, которыми располагала одна из крупнейших держав мира — и которые при другом качестве верховной власти могли привести её к совершенно иному XX веку.

Россия должна была выиграть не одну войну. Она должна была выиграть соревнование систем.

И главный вывод второго тома будет прост:

Побеждает не армия. Побеждает система, которая создала эту армию.

********

Предисловие
Зачем писать альтернативную историю Российской империи
Альтернативная история слишком часто начинается с соблазнительного вопроса:

«А что, если бы всё произошло иначе?»

Что, если бы Николай II оказался сильнее?

Что, если бы Россия победила Японию?

Что, если бы не произошло революции 1905 года?

Что, если бы Столыпин прожил ещё двадцать лет?

Что, если бы Россия не вступила в мировую войну в 1914 году?

Что, если бы германские армии были разбиты?

Что, если бы Константинополь стал русским?

Подобные вопросы интересны.

Но сами по себе они почти ничего не объясняют.

История превращается в фантазию, если автор просто меняет одно событие, а затем объявляет желаемый результат неизбежным.

Не произошло Цусимы — значит Россия победила.

Не убили Столыпина — значит революции не было.

Не пришёл Ленин — значит империя стала сверхдержавой.

Такой подход удобен.

И почти бесполезен.

Потому что государства гибнут и побеждают не вследствие одного случайного события.

Они создают собственные траектории десятилетиями.

В основе победы находятся:

институты;

кадры;

образование;

финансы;

промышленность;

транспорт;

наука;

разведка;

армия;

политическая система;

способность принимать решения;

и, что особенно важно, способность исправлять решения, оказавшиеся ошибочными.

Поэтому настоящий вопрос этой книги звучит иначе.

Не:

что было бы, если бы России просто повезло?

А:

что должен был систематически делать компетентный российский император с 1894 года, чтобы вероятность победы России становилась выше с каждым следующим годом?

Это совсем другой тип альтернативной истории.

Не история чудесного государя
В этой книге не появится император, знающий будущее.

Он не знает, что в январе 1904 года начнётся война с Японией.

Не знает дату сараевского убийства.

Не знает, что европейская война продлится четыре года.

Не знает заранее о Танненберге.

Не знает, что в феврале 1917 года Петроградский гарнизон восстанет.

Не знает технологий XXI века.

У него нет атомной физики будущего.

Нет компьютеров.

Нет спутников.

Нет современной генетики.

Нет знаний, которые человек конца XIX века не мог разумно получить.

Именно поэтому данный эксперимент имеет смысл только при одном ограничении:

альтернативный российский император должен действовать внутри возможностей своей эпохи.

Он может читать существующие книги.

Может приглашать существующих учёных.

Может отправлять инженеров за границу.

Может сравнивать германские, британские, французские, американские и японские институты.

Может строить железные дороги.

Может создавать лаборатории.

Может менять систему образования.

Может реформировать государственную службу.

Может проводить военные игры.

Может создать разведывательные и аналитические структуры.

Может заказывать опытные образцы техники.

Может заставлять конкурировать несколько конструкторских школ.

Может требовать локализации иностранного производства.

Может изменить отношения правительства с Государственной думой.

Может выбирать, кого назначать министром и почему.

Именно это делает контрфактический эксперимент серьёзным.

Никакого знания будущего.

Только лучшее использование настоящего.

Главный вопрос — не «какой должен быть царь?»
Легко представить идеального монарха.

Умного.

Образованного.

Мужественного.

Честного.

Трудолюбивого.

Стратегически талантливого.

Но даже величайший государь смертен.

Он может заболеть.

Ошибиться.

Устать.

Получить ложную информацию.

Выбрать плохого советника.

Наконец, его наследник может оказаться значительно слабее.

Следовательно, государство, основанное только на гениальности одного человека, всё равно остаётся хрупким.

Поэтому задача альтернативного императора значительно сложнее:

он должен построить государство, способное пережить даже посредственного императора после него.

Именно здесь начинается настоящая государственная архитектура.

Не найти одного великого министра.

А создать систему, которая постоянно находит хороших министров.

Не случайно обнаружить одного выдающегося инженера.

А создать механизм, который ищет тысячи потенциальных инженеров по всей стране.

Не однажды купить хороший иностранный станок.

А создать способность самостоятельно строить следующее поколение станков.

Не выиграть одну войну благодаря талантливому генералу.

А создать военную систему, которая постоянно:

наблюдает;

учится;

экспериментирует;

проверяет;

изменяет доктрину;

обновляет вооружение.

То есть задача государя состоит не в том, чтобы быть самым умным человеком Российской империи.

Она состоит в том, чтобы построить Российскую империю, которая в совокупности думает лучше любого отдельного человека.

От личности к системе
Первый том этой книги был посвящён Николаю II.

Его решениям.

Его характеру.

Его отношению к власти.

Его ошибкам.

Его ответственности.

Но второй том неизбежно выходит за пределы личности.

Потому что альтернатива Николаю — не просто:

другой Николай.

Альтернатива — другое устройство государства.

Можно заменить государя.

Но если оставить:

те же механизмы назначения;

те же межведомственные конфликты;

ту же слабость стратегического планирования;

то же недоверие к обществу;

ту же зависимость от личного доступа к трону;

ту же технологическую инерцию;

то рано или поздно появятся очень похожие проблемы.

Следовательно, компетентный император должен прежде всего ограничить опасность собственного самодержавия институтами, которые он сам создаёт.

Это выглядит парадоксально.

Но только на первый взгляд.

Настоящая сила правителя состоит не в том, чтобы лично принимать как можно больше решений.

Она состоит в способности создать порядок, при котором максимальное количество решений принимается правильно без его непосредственного участия.

Император не должен выбирать модель каждого артиллерийского орудия.

Он должен создать систему испытаний, которая выберет лучшее.

Не должен лично определять перспективность каждого химического опыта.

Он должен создать институт, который умеет отличать потенциальный прорыв от шарлатанства.

Не должен лично искать талантливого мальчика в сибирской деревне.

Он должен построить образовательную сеть, которая найдёт его сама.

Именно поэтому второй том посвящён не сверхчеловеку на престоле.

Он посвящён сверхэффективному государству.

Почему 1894 год
Отправная точка выбрана не случайно.

1894 год — начало царствования Николая II.

Но для нашего эксперимента важнее другое.

Это момент, когда Россия ещё обладает огромным пространством решений.

Русско-японская война ещё не началась.

Революция 1905 года ещё не произошла.

Первая мировая война ещё далеко.

Императорский престиж сохраняет огромную силу.

Промышленное развитие ускоряется.

Транссибирская магистраль строится.

Мировая электротехническая революция только набирает скорость.

Автомобиль остаётся молодой технологией.

Авиация практически не существует.

Радио только рождается.

Химическая промышленность переживает стремительное развитие.

Научная организация труда, массовое производство, современные университетские лаборатории, электрификация — всё это находится в процессе становления.

Иными словами, мир ещё не поделён окончательно на победителей и проигравших XX века.

Многие технологические отрасли только создаются.

А тот, кто раньше других построит механизмы освоения новых знаний, получает колоссальное преимущество.

Для России это окно возможностей особенно значительно.

Страна может не догонять сложившуюся систему.

Она может войти в новые отрасли в момент их рождения.

В некоторых направлениях отставание составляет десятилетия.

В других — всего несколько лет.

Именно поэтому 1894 год представляет собой чрезвычайно интересную точку.

Россия ещё не опоздала.

Но времени у неё уже значительно меньше, чем кажется.

Почему нельзя просто «копировать Германию»
Догоняющая страна почти всегда сталкивается с искушением:

найти самое успешное государство и скопировать его.

Но это плохая стратегия.

Потому что ни одна страна не лучшая во всём.

Германия могла быть чрезвычайно сильна в:

химии;

техническом образовании;

оптике;

организации промышленной науки.

Но Британия обладала другим преимуществом:

флотом;

глобальной торговлей;

финансами;

страхованием;

портовой инфраструктурой.

Соединённые Штаты развивали:

массовое производство;

стандартизацию;

станки;

электрификацию;

новые организационные формы промышленности.

Швейцария — точную механику.

Франция — целый комплекс инженерных и художественных школ.

Нидерланды — торговлю, гидротехнику и логистику.

Италия — отдельные направления художественного производства и ремесла.

Япония сама демонстрировала чрезвычайно важную модель:

не стыдиться иностранного превосходства, а систематически изучать его и превращать чужое знание в национальную компетенцию.

Следовательно, Россия должна была не германизироваться.

Не англизироваться.

Не американизироваться.

А стать государством сравнительной эффективности.

Ежегодно спрашивать:

Кто в мире делает это лучше всего?

Затем:

Почему?

Не:

какой у них завод?

А:

какая система создаёт такие заводы?

Не:

какое у них орудие?

А:

какая система испытаний породила это орудие?

Не:

какой у них университет?

А:

каким образом талант попадает туда, как там организована исследовательская работа и как открытие превращается в промышленность?

И затем:

как перенести механизм в российские условия, проверить его и улучшить?

Именно так страна превращается из ученика в конкурента.

Заимствование не является слабостью
Один из самых вредных комплексов догоняющего государства — страх признать чужое превосходство.

В результате страна пытается:

изобретать заново то, что другой уже изобрёл.

На это тратятся годы.

Иногда десятилетия.

Но история технологического развития показывает совершенно другую логику.

Все успешные державы заимствовали.

Учёных.

Инженеров.

Технологии.

Организационные модели.

Машины.

Военные идеи.

Финансовые практики.

Затем улучшали их.

Задача государства не в национальной чистоте знания.

Такого понятия вообще не существует.

Не существует иностранных знаний. Существует знание, которое Россия уже освоила, и знание, которое ей ещё предстоит освоить.

Отсюда главный принцип технологического импорта:

Россия должна импортировать не станки, а способность производить станки.

Купить машину полезно.

Купить чертежи лучше.

Освоить технологию ещё лучше.

Пригласить инженера, который подготовит десять русских инженеров, — лучше в десять раз.

Создать российскую школу, способную затем сделать следующее поколение этой машины лучше оригинала, — вот настоящая цель.

Поэтому:

купить товар — значит получить вещь. Купить мастера и обучить у него сотню своих — значит получить отрасль.

Мерархия вместо придворного отбора
Одной из центральных идей второго тома станет мерархическая система.

Под мерархией здесь понимается:

система организации государства и общества, при которой объём власти, ресурсов, статуса и ответственности определяется объективной мерой способностей человека, качеством его решений и достигнутыми результатами.

Это не означает отмены происхождения.

Не означает войны с дворянством.

Не требует уничтожения монархии.

Речь о другом.

Если генерал не способен командовать — его происхождение не должно спасать карьеру.

Если инженер выдающийся — социальное происхождение не должно закрывать ему лабораторию.

Если министр систематически проваливает задачи — личная преданность монарху не должна компенсировать результат.

Если крестьянинский сын обладает исключительным математическим талантом — государство не должно ждать чуда, чтобы он случайно добрался до университета.

Мерархическая империя должна постоянно искать:

кто способен лучше?

Потом проверять.

Потом давать ресурс.

Потом измерять результат.

Потом либо масштабировать успех, либо заменять человека.

Так работает государство, заинтересованное не в сохранении социальной иерархии ради неё самой, а в максимальной эффективности национального таланта.

Почему второй том начинается не с армии
Можно было бы сразу перейти к войне.

Как России победить Японию?

Как разгромить Австро-Венгрию?

Как защитить проливы?

Как построить флот?

Как реформировать артиллерию?

Но это было бы повторением старой ошибки.

Армия является не отдельным организмом.

Она — продукт общества.

За винтовкой стоит металлургия.

За артиллерией — химия, металлургия, оптика и станкостроение.

За генералом — военная школа.

За связью — электротехническая промышленность.

За железнодорожной мобилизацией — транспортная система.

За санитарной службой — медицина.

За разведкой — образование и языковая подготовка.

За способностью пополнять армию — демография и здоровье населения.

Поэтому:

военная мощь является конечным продуктом всей государственной системы.

Невозможно создать лучшую армию мира поверх посредственного государства.

Можно временно компенсировать слабость огромными расходами.

Можно создать несколько элитных частей.

Но длительное военное превосходство требует глубины.

Именно поэтому фундамент армии строится:

в школе;

в университете;

в лаборатории;

на железной дороге;

в банке;

на машиностроительном заводе;

в статистическом ведомстве.

И только потом — в полку.

Отсюда основная формула:

Побеждает не армия. Побеждает система, которая создала эту армию.

Не одна реформа — а самоусиление
Многие исторические программы реформ имеют одну проблему.

Они составлены как список.

Построить школы.

Развить промышленность.

Увеличить армию.

Построить железные дороги.

Привлечь иностранный капитал.

Но откуда постоянно брать деньги, людей и технологии на всё это?

Необходим не список расходов.

А система, где результат одной реформы создаёт ресурс для следующей.

Например:

российский престиж помогает продавать высококачественные товары.

Экспорт приносит валюту.

Валюта финансирует образование и технологический импорт.

Образование создаёт инженеров.

Приглашённые иностранные мастера создают новые школы.

Инженеры создают технологии.

Новые технологии делают русский товар лучше.

Лучший товар усиливает экспортный бренд.

Более сильный экспорт приносит ещё больше средств.

И цикл повторяется.

Это:

Императорский маховик развития
Его формула:

Престиж создаёт экспорт.
Экспорт финансирует талант.
Талант создаёт качество и технологии.
Качество усиливает престиж.

При каждом обороте страна становится сильнее.

Не потому, что государь постоянно добавляет новые ресурсы извне.

А потому, что система начинает производить собственные ресурсы развития.

Вот настоящая цель.

Государство должно научиться учиться
Можно выиграть одну технологическую гонку.

А через десять лет проиграть следующую.

Можно построить великолепный броненосец.

А затем обнаружить, что меняется сама концепция морской войны.

Можно создать лучший кавалерийский корпус.

А через несколько лет поле боя начнут менять пулемёт, авиация и моторный транспорт.

Поэтому долговременное превосходство не создаётся правильным набором технологий 1894 года.

Оно создаётся механизмом, который постоянно ищет следующую технологию.

Отсюда необходимость:

совета будущего;

постоянного сравнительного анализа;

военных игр;

технологической разведки;

экспериментальных полигонов;

конкурирующих конструкторских бюро;

государственных венчурных механизмов;

быстрой проверки необычных идей.

Ключевой принцип:

ни одна потенциально революционная идея не должна погибнуть без проверки.

Большинство окажется ошибкой.

Это нормально.

Задача системы не угадать все великие открытия.

Она должна сделать другое:

проверять необычные идеи достаточно дёшево и достаточно быстро, чтобы редкие настоящие прорывы не исчезали вместе со своими авторами.

Это государство, которое не боится ошибок.

Оно боится непроверенных возможностей.

Централизация цели — децентрализация поиска
Самодержавная Россия обладала одним очевидным преимуществом.

Она могла концентрировать огромные ресурсы.

Но концентрация власти создаёт опасность:

один центр начинает считать, что способен сам определить лучший способ решения каждой задачи.

Это неверно.

Центр должен задавать:

что нам необходимо получить.

Например:

через десять лет удвоить производительность отрасли.

Создать отечественный авиационный двигатель.

Снизить стоимость железнодорожной перевозки.

Увеличить урожайность.

Создать новую систему связи.

Но искать как именно это сделать должны десятки конкурирующих центров:

предприниматели;

инженеры;

университеты;

частные лаборатории;

государственные институты;

военные конструкторы.

Именно поэтому одна из главных формул книги:

Государство должно было централизовать стратегические цели, но децентрализовать поиск способов их достижения.

Это соединяет:

сильную империю

и

конкурентную инновационную систему.

Не тотальное государственное планирование.

И не государственное безразличие.

А:

цель сверху — конкуренция решений снизу.

Почему здесь есть война
Можно спросить:

если задача книги — построить сильную Россию, зачем вообще так много внимания войнам?

Потому что Российская империя существовала в мире великих держав.

Её невозможно было превратить в Швейцарию размером в континент.

Она имела:

огромные границы;

Черноморские проливы рядом;

Германию на западе;

Австро-Венгрию;

Османскую империю;

Японию на востоке;

британские интересы в Азии;

китайское пространство;

Балканы.

Даже самый миролюбивый компетентный император не мог гарантировать отсутствие войны.

Следовательно, государство обязано было готовиться.

Но готовиться иначе.

Не задавать вопрос:

как выиграть следующую войну?

А:

какой будет война через десять или двадцать лет?

Что произойдёт, если:

пулемёты станут массовыми;
артиллерия начнёт стрелять с закрытых позиций;
связь ускорится;
самолёты дадут воздушную разведку;
подводные лодки будут угрожать большим кораблям;
минное оружие станет массовым;
железные дороги позволят миллионным армиям быстро менять направления;
промышленность определит способность вести войну годами?
Вот настоящая подготовка.

Не больше сабель.

А больше способности вообразить другой тип войны до того, как он начнётся.

Контрфактическая дисциплина
В этом томе будут встречаться идеи, которых исторически Россия не реализовала.

Некоторые могли дать большой эффект.

Другие — провалиться.

Поэтому каждое существенное предложение необходимо оценивать по четырём вопросам.

Первый: было ли это технически возможно?
Если технология не существовала и не могла быть создана средствами эпохи, она исключается.

Второй: были ли доступны необходимые знания?
Если информацию можно было получить через публикации, специалистов, выставки, дипломатию, разведку или эксперименты — предложение допустимо.

Третий: могла ли Россия оплатить и организовать это?
Гигантское государство всё равно имеет ограниченные ресурсы.

Каждый проект конкурирует с другими.

Четвёртый: что могло пойти не так?
Коррупция.

Бюрократия.

Неправильная технология.

Сопротивление элит.

Плохое управление.

Внешнее давление.

Никакая серьёзная альтернативная история не должна создавать систему, в которой планы автора почему-то всегда работают.

Наоборот.

Сильное государство отличается не отсутствием неудач. Оно отличается скоростью отказа от неудачных решений.

Именно поэтому этот том не будет доказывать:

компетентный император обязательно создаёт сверхдержаву.

Он будет доказывать другое:

существовала стратегия, которая систематически повышала вероятность такого результата.

Две России
Итак, перед нами две России.

Первая — историческая.

Её получил Николай II.

Ею он правил.

Она пережила индустриальный рост.

Научные достижения.

Реформы.

Войны.

Революции.

И в 1917 году потеряла монархический центр.

Этой России был посвящён первый том.

Вторая Россия состоит из тех же исходных элементов.

Та же география.

То же население.

Те же природные ресурсы.

Те же европейские соперники.

Те же учёные.

Те же инженеры.

Те же потенциальные министры.

Те же технологии эпохи.

Но другое устройство принятия решений.

Другой отбор кадров.

Другой подход к образованию.

Другой механизм технологического поиска.

Другая организация армии.

Другая экономическая стратегия.

Другое отношение к политическому обществу.

И главное —

другая способность учиться.

Первую Россию мы знаем.

Вторая никогда не существовала.

Но отдельные её элементы существовали почти все.

Именно поэтому её стоит исследовать.

Не для сожаления о потерянной утопии.

А для ответа на гораздо более важный вопрос:

насколько судьба Российской империи была предопределена — и насколько она зависела от качества созданной ею государственной системы?

Если ответ состоит в том, что всё было неизбежно, второй том действительно не нужен.

Но если хотя бы значительная часть катастроф являлась результатом институциональных решений, тогда альтернативный анализ становится способом проверить обвинение первого тома.

Потому что критика Николая имеет смысл только тогда, когда существовали реальные альтернативы.

Зачем писать альтернативную историю Российской империи
Не для того, чтобы победить Японию на бумаге.

Не для того, чтобы дорисовать Российской империи новые территории.

Не для того, чтобы поставить русский флаг над Константинополем.

Не для того, чтобы доказать, будто один гениальный царь мог превратить историю в парад побед.

Цель гораздо серьёзнее.

Альтернативная история позволяет задать вопрос, который обычная хронология задаёт редко:

какие возможности существовали до того, как они были потеряны?

Мы знаем, что случилось.

Поэтому легко принять произошедшее за неизбежное.

После Цусимы кажется очевидным, что Россия должна была проиграть.

После 1917 года — что империя обязательно должна была рухнуть.

После Октября — что большевики непременно должны были взять власть.

Но люди 1894 года ещё не жили внутри нашего знания результата.

Перед ними находилось множество дорог.

История реализовала одну.

Это не означает, что остальные были невозможны.

Задача второго тома — исследовать их.

Не все.

Только те, которые были:

технически возможны;

экономически осмысленны;

политически реализуемы;

и стратегически способны увеличить мощь России.

И если такая система действительно могла быть построена, то первый том получает окончательное подтверждение.

Катастрофа Николая была трагедией не потому, что он не совершил невозможного.

А потому, что значительная часть необходимого была возможна.

Исходная формула второго тома
Компетентный император не должен был сделать Россию государством, которое никогда не ошибается.

Таких государств не существует.

Его задача была иной.

Создать систему, где:

ошибка быстро обнаруживается;

талант быстро поднимается;

неудачный руководитель быстро заменяется;

чужая технология быстро изучается;

собственная технология быстро масштабируется;

военный урок быстро превращается в новую доктрину;

экспорт финансирует образование;

образование создаёт технологии;

технологии создают промышленность;

промышленность создаёт военную силу;

военная сила защищает экономическое развитие;

а каждый новый успех создаёт ресурс для следующего.

То есть построить не просто великую державу.

А:

самообучающуюся, самоусиливающуюся сверхдержаву.
Именно такую Россию мы теперь попробуем построить — начиная с 1894 года и не используя ничего, чего Россия того времени принципиально не могла получить, понять, купить, изучить или создать.

Потому что величие государства определяется не тем, сколько ресурсов оно однажды получило.

А тем,

насколько эффективно оно умеет превращать каждый имеющийся ресурс в следующий.

И в конечном итоге —

Россия должна была выиграть не одну войну. Она должна была выиграть соревнование систем.

**************

Введение
Не фантастика, а исследование нереализованных возможностей
История знает только один осуществившийся вариант прошлого.

Александр III умер в 1894 году.

Николай II вступил на престол.

Россия пошла по тому пути, который привёл её через Ходынку, Русско-японскую войну, революцию 1905 года, реформы, экономический подъём, мировую войну и Февраль 1917-го к отречению государя и краху монархии.

Этот путь реален.

Он произошёл.

Но из того, что событие произошло, совершенно не следует, что оно было единственно возможным.

Это одна из самых опасных иллюзий исторического знания.

Когда мы смотрим назад, прошлое кажется прямой дорогой.

Мы знаем, что Япония победила Россию.

Поэтому легко начать воспринимать её победу как неизбежную.

Мы знаем, что в 1905 году произошла революция.

Значит, хочется считать её неизбежной.

Мы знаем, что в 1914 году Россия вступила в мировую войну.

Значит, кажется, что другого выбора уже не существовало.

Мы знаем, что в 1917 году рухнула монархия.

И потому возникает соблазн объявить Российскую империю государством, которое просто не могло закончить иначе.

Но люди 1894 года не знали 1917-го.

Перед ними не лежала одна железная дорога истории.

Существовало множество развилок.

Одни решения могли привести к катастрофе быстрее.

Другие — позже.

Третьи могли уменьшить вероятность катастрофы.

Четвёртые — создать новые проблемы, которых в реальной истории вообще не возникло.

Поэтому задача этого тома не заключается в доказательстве:

«Вот единственный правильный путь, которым Россия обязательно стала бы величайшей державой мира».

Такого пути не существует.

Задача другая:

выявить набор решений и институтов, которые были доступны Российской империи в её исторических условиях и систематически увеличивали бы вероятность её экономического, технологического, военного и политического усиления.

Именно поэтому перед нами не литературная фантазия о счастливой России.

Перед нами — контрфактическое исследование государственной стратегии.

Его главный вопрос:

Что должен был делать компетентный российский император, начиная с 1894 года, чтобы не угадывать будущее, а создавать государство, способное лучше других встречать неизвестное будущее?

Это принципиальная разница.

Наш альтернативный император не знает, что произойдёт.

Но он знает, что что-то обязательно произойдёт.

Будут кризисы.

Будут новые технологии.

Будут войны.

Будут экономические потрясения.

Будут политические конфликты.

Будут ошибки.

Следовательно, его главная задача — не предсказать каждую катастрофу.

Она состоит в том, чтобы построить государство, способное:

видеть раньше;

экспериментировать быстрее;

отбирать лучше;

масштабировать успешное;

останавливать провальное;

и после каждой ошибки становиться сильнее, а не слабее.

1. Россия в 1894 году: стартовые ресурсы великой державы
Альтернативную историю можно написать двумя способами.

Первый — выбрать слабое государство и подарить ему несуществующие ресурсы.

Найти фантастическое месторождение золота.

Дать технологии из будущего.

Наделить государя знаниями человека XXI века.

Заставить противников вести себя глупее, чем в действительности.

После этого победить нетрудно.

Такой эксперимент ничего не доказывает.

Россия 1894 года интересна именно потому, что ей не требуется дарить величие извне.

Она уже является великой державой.

Точная численность населения империи именно на день восшествия Николая на престол известна лишь оценочно, поскольку первая всеобщая перепись будет проведена в 1897 году. Она насчитает 125 640 021 человека без населения Великого княжества Финляндского в основном своде. Из них около 16,8 миллиона будут учтены как городские жители. Уже эти цифры показывают одновременно два фундаментальных свойства империи: гигантский человеческий масштаб и сохранявшееся преобладание сельского населения.

Это не просто много людей.

Это потенциально:

миллионы работников;

миллионы солдат;

миллионы потребителей;

будущие инженеры;

врачи;

учителя;

предприниматели;

учёные.

Но слово «потенциально» здесь является главным.

Население становится человеческим капиталом не в момент рождения.

Его необходимо:

накормить;

вылечить;

обучить;

найти способности;

дать специальность;

встроить в производительную систему.

По данным переписи 1897 года, грамотными были около 26,6 миллиона из 125,6 миллиона учтённых жителей всех возрастов. Это означает, что демографический гигант имел огромный резерв повышения качества человеческого капитала.

Именно резерв.

Не приговор.

В 1894 году Российская империя также уже находится внутри начавшейся промышленной трансформации.

Экономические историки датируют новый подъём русской индустриализации концом 1880-х годов; в 1890-е он резко ускорится. Железнодорожное строительство, государственная кредитная политика, защита промышленности тарифами, приток иностранного капитала и развитие металлургии будут взаимно усиливать друг друга. К 1900 году южная российская металлургия уже могла в отдельных отношениях сопоставляться с передовыми европейскими практиками.

Транссибирская магистраль уже строится: её сооружение началось в 1891 году. В 1894-м Сергей Витте уже два года возглавляет Министерство финансов и располагает возможностью проводить крупную государственную индустриальную программу. Золотой стандарт будет введён позднее, в 1897 году, поэтому при старте нашего сценария его ещё нельзя считать существующим фактом — но сама дискуссия о финансовой стабилизации и индустриальной модернизации уже принадлежит эпохе.

Россия обладает:

огромными запасами леса;

углём;

железной рудой;

бакинской нефтью;

сельскохозяйственными территориями;

выходами к Балтике, Чёрному морю и Тихому океану;

пространством Сибири и Дальнего Востока;

сильной математической, химической, физической и инженерной традицией;

одной из крупнейших армий мира;

развивающимся железнодорожным каркасом;

международным статусом великой державы.

В 1894 году был окончательно оформлен и франко-русский союз — один из важнейших элементов европейского баланса сил последующих двух десятилетий.

При этом список слабостей столь же внушителен.

Россия бедна на душу населения относительно лидеров индустриального мира.

Большинство населения живёт в деревне.

Грамотность низка.

Санитарная и медицинская инфраструктура недостаточна.

Железнодорожная сеть слишком редка для пространства страны.

Государственное управление чрезмерно централизовано, но парадоксально плохо интегрировано.

Многие критические промышленные технологии приходится импортировать.

Политическая система плохо приспособлена к возникающему массовому обществу.

Национальный вопрос сложен.

Крестьянский вопрос не решён.

То есть Россия 1894 года — не спящий колосс, которому достаточно сказать:

«Проснись».

Перед нами более интересный объект.

Государство с огромным масштабом ресурсов и огромным разрывом между наличием ресурсов и эффективностью их использования.

Именно этот разрыв является пространством второго тома.

2. Что было объективно невозможно, а что зависело от качества управления
Контрфактическая история становится нечестной, как только автор начинает требовать от людей прошлого знания будущего.

Поэтому сначала необходимо определить границы возможного.

Компетентный император 1894 года не может знать, что:

Япония нападёт в феврале 1904 года;

Франц Фердинанд будет убит 28 июня 1914-го;

мировая война продлится более четырёх лет;

авиация станет важнейшим военным инструментом;

подводная война приобретёт огромные масштабы;

в России произойдут две революции 1917 года;

Германия дважды окажется в центре мировых войн;

к середине XX века ядерная физика полностью изменит понятие стратегической силы.

Если дать ему эти знания, мы перестанем исследовать управление и начнём исследовать машину времени.

Но государь может знать, что:

Япония быстро модернизируется;

германская промышленность чрезвычайно сильна;

железные дороги меняют войну;

скорострельная артиллерия меняет поле боя;

пулемёт уже существует;

радиосвязь рождается;

электротехника быстро развивается;

химическая промышленность превращается в основу экономической и военной мощи;

новые двигатели создают неизвестные виды транспорта;

мировая наука ускоряется;

международная конкуренция становится технологической.

Он не знает, какая именно технология победит.

Но может создать систему, которая проверит десять технологий и быстро вложится в две оказавшиеся перспективными.

Он не знает, где произойдёт следующая война.

Но может создать штаб, который ежегодно моделирует десять возможных войн.

Он не знает, кто окажется следующим великим учёным.

Но может построить образовательную сеть, которая увеличит вероятность его обнаружения.

Он не знает, какой министр окажется плох.

Но может создать систему оценки, в которой провал быстро обнаруживается и приводит к замене.

Именно здесь проходит граница между судьбой и управлением.

Есть вещи, которые правитель не контролирует.

Но существует огромное пространство вещей, которые он способен подготовить к неконтролируемому.

Государство не может отменить неопределённость. Оно может увеличить собственную способность жить внутри неопределённости.

Это и будет главным критерием компетентности.

3. Контрфактический метод: факт, вероятность, допущение, сценарий
Чтобы второй том не превратился в роман, необходимо заранее установить метод.

В дальнейшем будут использоваться четыре уровня утверждений.

Первый уровень — факт
Это то, что действительно существовало.

Например:

в 1891 году началось строительство Транссибирской магистрали;

Витте стал министром финансов в 1892 году;

в 1897 году состоялась первая всеобщая перепись;

Попов демонстрировал работы по радиосвязи в 1890-е годы;

Жуковский занимался аэродинамикой;

в России существовали крупные металлургические предприятия;

русская армия приняла трёхлинейную винтовку;

на Дальнем Востоке существовало соперничество России и Японии.

Факт является фундаментом.

Его нельзя менять ради удобства сценария.

Второй уровень — вероятность
Это не произошедшее событие, а вывод о том, что определённое решение повышало или понижало вероятность результата.

Например:

более плотная железнодорожная сеть повышает мобилизационные возможности.

Больший объём школьного образования увеличивает кадровую базу промышленности.

Несколько конкурирующих конструкторских программ повышают вероятность найти удачное техническое решение.

Стабильное правительство уменьшает потери управленческой преемственности.

Это не означает:

построили ещё одну железную дорогу — гарантированно выиграли войну.

Это означает только:

при прочих равных государство стало сильнее по определённому измерению.

Именно вероятностный язык является обязательным для серьёзной альтернативной истории.

Третий уровень — допущение
Здесь мы сознательно меняем реальную историю.

Главное исходное допущение этого тома:

в 1894 году российский престол получает политически и интеллектуально компетентный монарх, который способен строить институты, признавать собственные ограничения и оценивать решения по результатам.

Но даже это допущение необходимо ограничить.

Мы не можем одновременно сказать:

он гениальный экономист;

величайший полководец;

выдающийся физик;

лучший дипломат Европы;

специалист по химии;

талантливейший инженер.

Такой человек неправдоподобен.

Поэтому альтернативный император обладает не универсальным гением.

Его главное качество — умение создавать систему, которая привлекает людей умнее его в каждой специальной области.

Это принципиально.

Четвёртый уровень — сценарий
Сценарий начинается там, где несколько вероятностных последствий соединяются.

Например:

создаётся новая система технического образования;

она увеличивает число инженеров;

часть инженеров попадает в машиностроение;

развивается станкостроение;

снижается импортная зависимость;

во время войны промышленность быстрее наращивает производство вооружений.

Это уже причинная цепь.

Она правдоподобна.

Но не гарантирована.

Поэтому сценарии второго тома должны иметь ответвления.

Базовый.

Наиболее вероятный при заданных реформах.

Оптимистический.

Если несколько важных программ оказываются особенно успешными.

Негативный.

Если противник реагирует, технология проваливается, начинается кризис или реформа сталкивается с сильным сопротивлением.

Это особенно важно потому, что альтернативная Россия не действует в пустом мире.

Если Россия становится сильнее, другие государства реагируют.

Япония может раньше ускорить вооружение.

Германия — изменить планирование.

Британия — пересмотреть отношение к русскому усилению.

Австро-Венгрия — искать дополнительные гарантии.

Иностранные инвесторы — изменить условия.

Нельзя дать России интеллект и оставить противников неподвижными статистами из реальной истории.

Поэтому основное правило контрфактического анализа:
мы меняем решения России, но не отменяем свободу действий остальных участников истории.

4. Почему отдельный «гениальный царь» недостаточен
Это центральное ограничение всей конструкции.

Предположим, в 1894 году появляется исключительный государь.

Он выбирает правильную экономическую политику.

Находит лучших генералов.

Продвигает талантливых инженеров.

Избегает ненужной войны.

Реформирует образование.

Россия быстро усиливается.

Прекрасно.

А затем он умирает.

На престол приходит посредственный сын.

Что происходит?

Если вся система держалась на гении отца, начинается откат.

Следовательно, великим достижением альтернативного императора должно стать не собственное великое царствование.

А:

уничтожение зависимости государства от необходимости постоянно иметь великого императора.

Это парадоксально для самодержавной монархии.

Но именно поэтому задача настолько интересна.

Компетентный монарх должен сознательно спросить:

Как построить государство, которое переживёт мою собственную глупость, старость, болезнь и смерть?

Отсюда следует вся институциональная архитектура второго тома.

Не министр-гений.

А механизм поиска министров.

Не талантливый генерал.

А система военного отбора и профессиональной проверки.

Не один Филиппов.

А институт, который проверяет сотни необычных технических идей.

Не один Сикорский.

А авиационная экосистема, способная породить десятки конструкторов.

Не один Столыпин.

А политическая система, в которой реформаторская программа продолжает существовать после смерти реформатора.

Не один Витте.

А государственный механизм сравнительного экономического анализа, постоянно ищущий лучшие мировые практики.

В этом смысле высшая форма государевой мудрости заключается почти в самоограничении.

Настоящий архитектор государства строит систему, которая постепенно делает его собственную гениальность ненужной.

Именно поэтому второй том будет значительно меньше посвящён личности альтернативного императора, чем можно ожидать.

Его личность важна в начале.

Он должен запустить процесс.

Но затем главным героем становится институт.

5. Главная задача: создать систему, постоянно производящую превосходство
Можно один раз построить лучший броненосец.

Через десять лет он устареет.

Можно создать лучшую винтовку.

Через двадцать лет изменится война.

Можно скопировать германский химический завод.

Но если Германия создаёт следующее поколение технологий быстрее, Россия снова окажется позади.

Следовательно, задача состоит не в достижении конкретного уровня.

Например:

догнать Германию к 1910 году.

Такой лозунг стратегически слаб.

Если Россия догоняет Германию 1910 года в 1910-м, она остаётся догоняющей.

Настоящая задача:

создать государственную систему, скорость обучения которой выше скорости обучения конкурентов.

Тогда возникает принципиально иной тип превосходства.

Сегодня Россия может отставать.

Через пять лет — сравняться.

Через десять — выйти вперёд в отдельных секторах.

Но главное — получить механизм постоянного обновления.

Такое государство должно непрерывно выполнять цикл:

1. Наблюдать
Кто в мире показывает лучший результат?

2. Сравнивать
Чем объясняется преимущество?

3. Выделять механизм
Технологией?

Образованием?

Управлением?

Финансами?

Организацией труда?

4. Проверять
Работает ли этот механизм в российских условиях?

5. Измерять
Каков результат пилотного проекта?

6. Масштабировать
Если решение эффективно — распространять.

7. Отказываться
Если неэффективно — закрывать, не защищая программу ради престижа инициатора.

8. Повторять
Потому что через несколько лет лидер изменится.

Это и есть самообучающееся государство.

Ему необходимы несколько взаимосвязанных контуров.

Контур кадров.

Мерархический отбор и ротация.

Контур знаний.

Университеты, лаборатории, зарубежное обучение, научный обмен.

Контур технологий.

Разведка, эксперименты, прототипирование, испытания, промышленное внедрение.

Контур экономики.

Конкуренция предприятий, капитал, экспорт, инфраструктура.

Контур армии.

Военные игры, анализ иностранных конфликтов, полигоны, постоянное обновление доктрины.

Контур политической устойчивости.

Институты, способные перерабатывать общественный конфликт без революции.

Они должны работать не отдельно.

А как одна система.

Потому что:

учёный без промышленности создаёт статью;

промышленность без инженера копирует вчерашнюю технологию;

армия без промышленности получает прототип без серии;

экономика без образования сталкивается с кадровым потолком;

государство без политической устойчивости может потерять всё созданное в одной революции.

Таким образом, сверхдержава создаётся не одной отраслью.

Она создаётся сцеплением отраслей и институтов.

6. Горизонт стратегии: 1894–1950 годы
Почему именно 1950 год?

Не потому, что альтернативный император в 1894 году должен открыть секретный конверт с надписью:

«План России до 1950 года».

Это было бы нарушением нашего же метода.

1950 год — аналитический горизонт автора, а не дата, известная персонажам сценария.

Он выбран потому, что несколько десятилетий позволяют проверить главное:

создаём ли мы временный успех одного царствования или систему долговременного превосходства?

Промышленная политика требует десятилетий.

Всеобщее образование — поколений.

Научная школа — времени.

Инженерная культура — времени.

Железнодорожная сеть — времени.

Демографическая политика — времени.

Военная реформа может дать эффект быстро, но способность государства создавать новые поколения вооружений требует постоянной промышленной базы.

Поэтому стратегия 1894–1950 годов должна пережить:

смену технологий;

смену поколений руководителей;

возможные войны;

экономические циклы;

династический переход;

политические кризисы.

Именно такой горизонт не позволяет обмануть себя краткосрочным успехом.

Например, можно резко увеличить армию к 1904 году.

Это поможет против Японии.

Но если расходы уничтожат инвестиции в образование и промышленность, Россия может выиграть одну войну и проиграть следующее двадцатилетие.

Можно искусственно удержать социальный порядок репрессиями.

Но если давление накапливается, кризис лишь переносится.

Можно купить огромное количество иностранной техники.

Но если к следующей войне поставщик станет противником, зависимость превращается в ловушку.

Следовательно:

каждое решение должно оцениваться не только по эффекту через год, но и по тому, какую способность оно создаёт через поколение.

Это и есть длинная стратегия.

Горизонт 1950 года позволяет поставить государству особенно тяжёлый экзамен:

способна ли система, созданная в 1894-м, продолжать производить превосходство даже тогда, когда самого её создателя уже давно нет?

Если нет — проект провалился.

7. От предотвращения поражений — к проектированию побед
Первый уровень альтернативной стратегии сравнительно прост.

Нужно не совершить очевидные ошибки.

Не входить в Русско-японскую войну в состоянии, когда политические обязательства растут быстрее военной логистики.

Не посылать флот через полмира без адекватной системы базирования и стратегического расчёта.

Не допускать кризиса 1905 года до состояния общенационального взрыва.

Не начинать большую европейскую войну без достаточной промышленной подготовки.

Не связывать престол непосредственно с Верховным главнокомандованием.

Не позволять придворным и семейным каналам разрушать доверие к кадровой системе.

Но это лишь отрицательная программа.

Так Россия становится страной, которая меньше ошибается.

Этого недостаточно.

Второй уровень значительно интереснее:

как создать государство, которое активно производит преимущества?

Не:

как избежать Цусимы?

А:

какую морскую систему необходимо создать, чтобы противник вообще не мог получить выгодную для себя модель войны?

Не:

как избежать снарядного голода?

А:

как построить военно-промышленную систему, способную быстрее противника масштабировать выпуск боеприпасов после изменения характера войны?

Не:

как предотвратить бегство учёного за границу?

А:

как сделать Россию настолько привлекательной научной средой, чтобы она сама систематически притягивала мировых специалистов?

Не:

как догнать германские станки?

А:

как создать отрасль, которая через двадцать лет сама будет продавать оборудование другим государствам?

Не:

как не допустить революцию?

А:

как построить политическую систему, в которой общественное недовольство становится источником корректирующей информации, а не взрывчатым веществом?

Вот переход от оборонительного контрфакта к стратегическому.

Первый вопрос:
Как Россия могла не проиграть?

Второй:
Как Россия могла победить?

Третий — главный:
Как Россия могла создать систему, которая после каждой победы становилась ещё более способной побеждать дальше?

Именно третий вопрос делает этот том книгой не о счастливых случайностях.

А о национальной архитектуре превосходства.

8. Что означает «глобальная сверхдержава»
Здесь необходима терминологическая оговорка.

Слово «сверхдержава» в современном политическом смысле относится прежде всего к языку середины XX века. Книга Уильяма Т. Р. Фокса The Super-Powers вышла в 1944 году и рассматривала США, Великобританию и Советский Союз как державы с влиянием, выходящим далеко за пределы отдельного региона. Поэтому, говоря о превращении Российской империи в «глобальную сверхдержаву», мы используем ретроспективную аналитическую категорию, а не политический термин Петербурга 1894 года.

Что же он означает в рамках этой книги?

Не самое большое государство по площади.

Россия уже была одной из крупнейших стран мира.

Не самое многочисленное население.

Одной демографии недостаточно.

Не самую большую армию.

Миллионы плохо оснащённых солдат могут проиграть меньшей системе.

Не максимальное количество территорий.

Территория, требующая больше ресурсов для защиты, чем создаёт мощности, может уменьшать, а не увеличивать силу.

Глобальная сверхдержава — это государство, способное систематически превращать внутренние ресурсы в влияние мирового масштаба и защищать это влияние от коалиции других великих держав.
Для нашего исследования это означает восемь компонентов.

Первый — экономический масштаб
Россия должна обладать экономикой, способной финансировать одновременно:

высокий уровень жизни;

инфраструктуру;

образование;

науку;

вооружённые силы;

долгосрочные инвестиции.

Не просто извлекать сырьё.

А создавать высокую добавленную стоимость.

Второй — промышленная автономия
Государство не обязано производить абсолютно всё.

Это неэффективно.

Но оно должно самостоятельно контролировать критические цепочки:

станки;

энергетику;

металлургию;

химию;

двигатели;

средства связи;

транспорт;

точное производство;

военно-промышленную базу.

Зависимость допустима там, где потеря поставщика не парализует государство.

Третий — научно-технологическая способность
Не количество профессоров.

А способность превращать:

идею ; эксперимент ; прототип ; испытание ; стандарт ; завод ; серию ; следующее поколение.

И делать это постоянно.

Четвёртый — человеческий капитал
Не просто огромное население.

А способность найти талант в любой точке империи и провести его по траектории:

деревня ; уезд ; губерния ; лицей ; университет ; лаборатория ; конструкторское бюро ; предприятие или государственная служба.

Происхождение не должно уничтожать способности.

Именно здесь мерархия становится не моральной красивостью, а фактором национальной мощности.

Пятый — военная мощь нескольких типов
Сверхдержава не может иметь только большую сухопутную армию.

Она должна обладать системой:

армия;

флот;

морское отрицание;

авиация;

разведка;

связь;

логистика;

промышленная мобилизация;

кадровый резерв.

Причём способность вести длительную войну важнее способности провести великолепную мобилизацию первого месяца.

Шестой — глобальная логистика и экономика присутствия
Если Россия хочет влиять не только на собственную границу, ей нужны:

порты;

торговый флот;

банки;

экспортное финансирование;

страхование;

железные дороги;

телеграфные и позднее новые коммуникационные сети;

доступ к международным рынкам.

Влияние без логистики является декларацией.

Седьмой — политическая устойчивость
Это фундаментальный компонент.

Государство, способное построить тысячу заводов, а затем уничтожить собственную систему одной революцией, не является устойчивой сверхдержавой.

Поэтому политическая архитектура должна уметь:

сменять министров без смены режима;

обрабатывать протест без гражданской войны;

интегрировать национальные интересы;

сохранять лояльность элит;

корректировать политику;

переживать слабого монарха.

Именно здесь конституционная эволюция становится частью стратегии национальной силы.

Восьмой — способность постоянно обновлять первые семь
Это важнее всего.

Потому что страна может однажды получить:

лучшую армию;

лучшую промышленность;

лучшую технологию.

Но через двадцать лет всё изменится.

Поэтому высший критерий сверхдержавы:

не текущее превосходство, а способность воспроизводить превосходство после смены технологий, людей и обстоятельств.

Вот что означает выражение:

самообучающаяся, самоусиливающаяся сверхдержава.
Сверхдержава — не обязательно империя максимальной площади
Это особенно важно для дальнейших территориальных сценариев.

Глобальная сила России не должна измеряться количеством квадратных километров, закрашенных одним цветом на карте.

Иногда новая территория усиливает государство.

Если она даёт:

стратегическую глубину;

порт;

ресурсы;

рынок;

контроль коммуникации;

защитимую границу.

Но иногда территория создаёт:

новую границу;

враждебное население;

гарнизонные расходы;

дипломатическую коалицию против России;

необходимость строить инфраструктуру там, где она не окупается.

Следовательно, настоящий имперский стратег не спрашивает:

«Что ещё можно присоединить?»

Он спрашивает:

«Увеличивает ли это совокупную мощность системы?»

Поэтому в дальнейшем даже такие вопросы, как:

Константинополь;

проливы;

Скандинавия;

Балтика;

Хоккайдо;

территории Центральной Европы,

будут оцениваться не по эстетике карты.

А по балансу:

стратегическая ценность ; цена удержания ; вероятность международного противодействия.

Максимальная территория и максимальная мощь — не одно и то же.

Не победить всех — сделать войну против России слишком дорогой
Сверхдержавность также не означает способность одновременно завоевать весь мир.

Это карикатура.

Лучшее стратегическое положение — не то, в котором государство постоянно воюет.

А то, в котором потенциальный противник считает войну слишком дорогой относительно возможной выгоды.

Следовательно, конечная цель русской военной стратегии:

не бесконечная экспансия;

не постоянная мобилизация;

не культ войны.

А сочетание:

экономической привлекательности + технологического превосходства + сильных союзов + военного сдерживания.

Если Россия способна:

продавать продукцию;

давать кредиты;

обучать специалистов;

строить инфраструктуру;

привлекать таланты;

защищать торговлю;

быстро мобилизовать мощные вооружённые силы,

её влияние распространяется даже без аннексии.

Так сверхдержава отличается от просто большой империи.

Большая империя владеет огромной территорией.

Глобальная сверхдержава формирует решения государств далеко за пределами собственной территории.

Главный объект исследования — скорость государственного обучения
Теперь можно сформулировать критерий, по которому будут оцениваться почти все реформы второго тома.

Предположим, Германия производит лучший оптический прибор.

Сам по себе этот факт не является трагедией.

Трагедия начинается, если Россия:

не замечает;

замечает, но не изучает;

изучает, но не испытывает;

испытывает, но не внедряет;

внедряет один образец, но не создаёт отрасль.

А через десять лет Германия уже выпускает следующее поколение.

Поэтому вопрос не:

кто впереди сегодня?

Главный вопрос:

кто быстрее проходит расстояние от обнаружения своего отставания до ликвидации этого отставания?

Это можно назвать скоростью государственного обучения.

Она складывается из:

качества разведки;

качества статистики;

свободы научной дискуссии;

скорости принятия решений;

доступности капитала;

качества инженеров;

организации испытаний;

способности прекращать неудачные программы;

скорости массового производства.

Государство с меньшим первоначальным богатством может победить более богатого противника, если учится быстрее.

И наоборот.

Огромная страна способна проиграть значительно меньшей, если превращает ошибки в традицию.

Именно это Россия уже пережила в войне с Японией.

Второй том строится на противоположном принципе:

ни одно поражение не должно повторяться в том же виде второй раз.

Если ошибка выявлена — создаётся институт, который делает её повторение менее вероятным.

Если обнаружено технологическое отставание — запускается программа ликвидации.

Если министр провалился — исследуется не только министр, но и механизм его назначения.

Если противник использовал новую тактику — она изучается, моделируется и испытывается.

Таким образом, поражение становится не только ущербом.

Оно становится информацией.

А государство, способное быстрее противника превращать информацию в реформу, получает долговременное преимущество.

Правило этого тома: никакой бесплатной эффективности
Есть ещё одно ограничение.

Каждая реформа стоит чего-то.

Всеобщее образование требует:

денег;

учителей;

зданий;

учебников;

времени.

Железные дороги требуют:

стали;

капитала;

инженеров;

земли.

Флот конкурирует за деньги с армией.

Армия — с университетами.

Университеты — с дорогами.

Освоение Сибири — с индустриализацией европейской части страны.

Социальная реформа может вызвать сопротивление дворянства.

Мерархическая кадровая система — сопротивление людей, чьё положение раньше обеспечивалось происхождением и связями.

Конституционное правительство ограничивает свободу самого государя.

Технологический эксперимент порождает провалы и потери.

Иностранный специалист требует высокой оплаты.

Именно поэтому в дальнейшем нельзя будет просто написать:

построить сто университетов;

увеличить флот втрое;

армию — вдвое;

железные дороги — втрое;

налоги при этом снизить;

и всем повысить уровень жизни.

Ресурс ограничен.

Следовательно, вся стратегия должна отвечать ещё на один вопрос:

что даёт наибольшее увеличение будущей мощности на каждый потраченный рубль, год и человеческий талант?

Это уже не мечта.

Это стратегия распределения ограниченного ресурса.

От великой державы к системе превосходства
В 1894 году России не нужно начинать с нуля.

У неё уже есть:

государство;

армия;

флот;

университеты;

банки;

заводы;

железные дороги;

учёные;

дипломатия;

международные рынки;

огромное население.

Необходимо другое.

Соединить это в систему, где каждый элемент усиливает остальные.

Образование создаёт инженеров.

Инженеры создают промышленность.

Промышленность создаёт экспорт.

Экспорт создаёт капитал.

Капитал финансирует науку.

Наука создаёт технологии.

Технологии повышают производительность.

Производительность повышает уровень жизни и налоговую базу.

Более высокая налоговая база финансирует инфраструктуру и оборону.

Сильная оборона защищает экономическое развитие.

Политическая устойчивость защищает все предыдущие инвестиции от революционного обнуления.

А институт сравнительной эффективности постоянно ищет, какой элемент системы теперь стал узким местом.

Вот настоящая модель.

Не линейная.

А циклическая.

Каждый успех должен становиться сырьём для следующего успеха.

Отправная точка
Первый том закончился вопросом:

почему империя, обладавшая столь огромными ресурсами, не сумела превратить их в устойчивость, достаточную для переживания кризиса 1917 года?

Второй начинается с противоположного:

как построить механизм, который постоянно превращает российский масштаб в российское превосходство?

Не требуется идеальный мир.

Противники останутся.

Кризисы останутся.

Ошибки останутся.

Политический конфликт останется.

Случайность останется.

Но изменится одно.

В реальной истории слишком многие кризисы сокращали число хороших решений, доступных России в следующий раз.

В нашем сценарии система должна работать наоборот:

каждый преодолённый кризис увеличивает число решений, доступных государству в будущем.

После войны армия становится умнее.

После промышленного кризиса экономика — устойчивее.

После политического конфликта институты — зрелее.

После технологического провала система отбора — точнее.

Именно это превращает развитие в самоусиление.

Главная гипотеза второго тома
Она может быть сформулирована предельно просто:

Российская империя не нуждалась в императоре, который знал будущее. Она нуждалась в императоре, способном построить государство, которое быстрее других узнаёт настоящее.

А затем превращает знание в действие.

Если такая система появляется, вопрос уже не сводится к тому:

выиграет ли Россия конкретную войну?

Появляется значительно более важный вопрос:

сможет ли Россия к середине XX века стать одним из немногих государств, способных одновременно определять мировой баланс сил, самостоятельно создавать передовые технологии, защищать интересы на нескольких театрах, финансировать собственное развитие и постоянно воспроизводить человеческий капитал, необходимый для следующего технологического цикла?

Именно это в рамках книги будет называться:

глобальной сверхдержавой.
Не самой большой страной.

Не государством, победившим всех.

Не империей максимальных границ.

А системой, которую невозможно исключить из решения ни одного ключевого мирового вопроса.

И самое важное:

системой, превосходство которой не заканчивается вместе с одним великим правителем.

Таков настоящий предмет второго тома.

Не Николай II, который вдруг стал умнее.

Не волшебная Россия без врагов.

Не карта мира, раскрашенная в один цвет.

А государственная машина, которая должна была научиться делать одну вещь лучше любого соперника:

постоянно создавать следующую версию самой себя.
Потому что долговременное превосходство возникает не тогда, когда государство однажды находит правильную экономическую, политическую или военную модель.

Оно возникает тогда,

когда государство создаёт институты, способные находить следующую, более эффективную модель раньше конкурентов.

Именно с построения такой системы начинается Россия, которая могла победить.

*********

Часть I. Император как архитектор государства
Второй том начинается не с железных дорог.

Не с армии.

Не с заводов.

Не с университетов.

И даже не с конституции.

Он начинается с вопроса:

как должно быть устроено государство, чтобы огромная империя могла думать быстрее, чем меняется окружающий её мир?

Это принципиально.

Можно построить тысячу километров железной дороги — и проложить её не туда.

Можно заказать новый броненосец — и через десять лет обнаружить, что изменилась сама модель морской войны.

Можно увеличить военный бюджет — и потратить деньги на концепцию вчерашнего дня.

Можно открыть университет — и не создать механизма, который соединяет его лаборатории с промышленностью.

Можно назначить блестящего министра — и потерять всю его программу после первой придворной интриги.

Поэтому развитие начинается не с количества ресурсов.

Оно начинается с качества машины, которая решает, куда эти ресурсы направлять.

В реальной Российской империи центральное управление уже обладало министерствами, Государственным советом, Сенатом и огромной бюрократией. Но до 1905 года Комитет министров не являлся современным единым кабинетом с премьером и коллективной политической ответственностью: министры в значительной степени докладывали государю индивидуально, а именно монарх должен был сводить их позиции в общий курс. Историки центрального управления подчёркивают, что такая конструкция делала эффективность системы особенно зависимой от способности императора лично обеспечивать координацию.

Это и есть первая проблема, которую компетентный государь 1894 года обязан увидеть.

Российской империей невозможно эффективно управлять как огромным личным кабинетом одного человека.

Император должен перестать быть главным чиновником империи.

Он должен стать её архитектором.


https://arthive.com/res/media/img/ox800/work/602/214870.jpg
Полотно Репина с Государственным советом прекрасно передаёт внешнюю мощь имперской государственности: огромный зал, десятки высших сановников, министры, члены династии и государь в центре. Государственный совет действительно был одним из важнейших высших органов империи. Но наличие большого количества высокопоставленных людей само по себе ещё не создаёт систему коллективного стратегического мышления.

Компетентный император должен создать её сознательно.

Глава 1. Первый принцип: государство должно уметь думать
Самая большая ошибка самодержца состоит в убеждении:

если последнее решение принадлежит мне, значит я должен лично разбираться почти во всём.

Это невозможно.

Российская империя конца XIX века — это одновременно:

европейская дипломатия;
Кавказ;
Средняя Азия;
Сибирь;
Дальний Восток;
Балтика;
Чёрное море;
сельское хозяйство;
промышленность;
банки;
железные дороги;
образование;
медицина;
армия;
флот;
национальный вопрос;
технологическое развитие.
Ни один человеческий мозг не способен профессионально анализировать всё это одновременно.

Поэтому главная задача государя —

не самому знать всё, а создать систему, которая гарантирует, что необходимое знание будет найдено, проверено, сравнено и вовремя положено перед человеком, принимающим решение.

Вот первый принцип альтернативной России:

Государство должно уметь думать.
1. Почему император не может лично управлять огромной державой
Самодержавие создаёт опасную иллюзию простоты.

На вершине один человек.

Под ним министры.

Под министрами департаменты.

Внизу исполнители.

Кажется:

достаточно, чтобы наверху находился хороший государь.

Но чем крупнее становится современное государство, тем меньше работает подобная логика.

Проблема не только в количестве документов.

Проблема в количестве конфликтующих знаний.

Министр финансов говорит:

нельзя увеличивать военные расходы — пострадает промышленное развитие.

Военный министр отвечает:

без расходов через пять лет промышленность будет развиваться в государстве, проигравшем войну.

Министр путей сообщения требует:

строить наиболее экономически выгодную линию.

Генеральный штаб:

строить линию, которая в мирное время менее прибыльна, но позволяет перебросить корпус на пять суток быстрее.

Министерство земледелия:

кредит нужен крестьянам.

Промышленность:

кредит необходим машиностроению.

Флот:

деньги нужны верфям.

Университеты:

без подготовки инженеров через двадцать лет верфи всё равно будут зависеть от иностранного оборудования.

Ни одна позиция не обязательно глупа.

Проблема состоит в том, что государству необходимо определить совокупный приоритет.

В реальной дореволюционной системе эта функция в огромной степени возвращалась к самому государю. До реформ 1905 года министры сохраняли индивидуальную связь с монархом, а Комитет министров не являлся правительством в современном смысле единой команды, проводящей общую программу.

Следовательно, компетентный император в 1894 году должен начать с добровольного ограничения собственного операционного участия.

Не отказаться от верховной власти.

А использовать её умнее.

Государь определяет:
стратегические цели;
правила отбора руководителей;
пределы бюджета;
внешнеполитические приоритеты;
институциональную архитектуру;
критерии государственного результата.
Правительство определяет:
конкретные административные способы достижения этих целей;
распределение текущих средств;
межведомственную координацию;
повседневное исполнение.
Профессиональные институты определяют:
технические решения;
стандарты;
методы испытания;
специальную экспертизу.
Получается принцип:

чем выше уровень власти, тем меньше он должен заниматься отдельным решением и тем больше — устройством системы, производящей решения.

Император не должен лично спорить, какой тип паровоза лучше.

Он должен спросить:

Почему у государства существует такой механизм закупок, при котором лучший паровоз гарантированно выигрывает конкурс?

Это уже совершенно иной тип власти.

2. Верховная власть как создатель институтов
Слабый самодержец думает:

моя сила состоит в том, что последнее слово моё.

Сильный системный правитель думает:

моя сила состоит в том, что большинство правильных решений вообще не требуют моего последнего слова.

Именно это становится новой философией престола.

Компетентный император 1894 года должен использовать исключительную концентрацию власти прежде всего для создания институтов, которые позднее ограничат зависимость государства от его собственной личности.

На первый взгляд это противоречие.

Зачем самодержцу создавать механизм, который делает его менее необходимым?

Ответ:

потому что задача государя — сохранить Россию, а не собственную незаменимость.

Это фундаментальный поворот.

Император перестаёт спрашивать:

кто сегодня доложит мне о проблеме?

Он спрашивает:

какой институт гарантирует, что эта проблема будет обнаружена до того, как станет катастрофой?

Не:

кто хороший министр?

А:

как устроить систему, которая регулярно производит хороших министров?

Не:

кто талантливый генерал?

А:

как построить карьерную лестницу, через которую талантливый полковник обойдёт посредственного князя?

Не:

какой учёный сейчас обещает революционное открытие?

А:

кто обязан проверить каждое потенциально революционное открытие?

Император становится архитектором метаинститутов — механизмов, создающих и исправляющих остальные механизмы.

Это и есть главный смысл верховной власти в альтернативной России.

Правитель высшего уровня должен управлять не решениями. Он должен управлять качеством производства решений.

3. Стратегия вместо реакции на кризисы
Обычное государство чрезвычайно легко превращается в пожарную команду.

Произошёл неурожай — совещание.

Возник дипломатический кризис — совещание.

Япония перевооружается — совещание.

На железной дороге пробка — комиссия.

Не хватает артиллерийских снарядов — чрезвычайное совещание.

Началась революция — чрезвычайные полномочия.

То есть государственная машина работает по принципу:

проблема уже случилась ; теперь начинаем думать.

Компетентная система должна перевернуть последовательность:

сначала моделируем возможную проблему ; затем создаём резерв решения ; только потом наступает кризис.

Необходимо ежегодно задавать государству неприятные вопросы.

Что произойдёт, если через пять лет начнётся война с Японией?
Хватит ли пропускной способности Транссиба?

Сколько суток потребуется на переброску дивизии?

Где ремонтировать корабли?

Что произойдёт, если Британия политически поддержит Японию?

Что произойдёт, если война начнётся одновременно с Германией и Австро-Венгрией?
Где будет главный фронт?

Сколько месяцев хватит артиллерийских запасов?

Как быстро промышленность увеличит производство?

Что произойдёт при неурожае в трёх крупнейших зерновых регионах?
Как будут двигаться запасы?

Что произойдёт при банковской панике?
Какие банки системно значимы?

Что произойдёт, если новая технология сделает существующий тип корабля устаревшим?
Как быстро государство обнаружит это?

Так стратегия отличается от предсказания.

Императору не нужно знать, что именно произойдёт.

Он должен добиться, чтобы государство заранее подумало:

что мы будем делать, если произойдёт одно из нескольких опасных событий?

Русское военное планирование в действительности существовало и становилось всё более профессиональным; после реформ 1860–1870-х годов развивалась стратегическая школа, а Генеральный штаб подробно изучал возможные войны. Но современные исследования одновременно подчёркивают слабость соединения военно-стратегических планов с политикой, ресурсами и высшей межведомственной координацией.

Именно этот разрыв и должен быть устранён.

Не отдельное военное планирование.

А государственная стратегия.

4. Разделение текущего управления и проектирования будущего
Это один из важнейших институциональных принципов.

Люди, отвечающие за сегодняшний день, почти неизбежно недооценивают день послезавтрашний.

Министр путей сообщения утром получает сообщения:

об аварии;
нехватке вагонов;
ремонте моста;
тарифном конфликте.
Через несколько часов приходит бюджет.

Потом губернатор.

Потом железнодорожное общество.

Когда ему заниматься вопросом:

какая железнодорожная система понадобится Российской империи через двадцать лет?

Почти никогда.

Это не личная вина министра.

Так устроена текущая администрация.

Срочное всегда вытесняет важное.

Поэтому необходимо институционально разделить:

контур управления настоящим
и

контур проектирования будущего.
Правительство управляет:

сегодня ; месяц ; год.

Стратегические органы:

пять ; десять ; двадцать ; пятьдесят лет.

Эти контуры должны взаимодействовать.

Но не сливаться.

Если будущим занимается текущее министерство, долгосрочные проекты постоянно проигрывают очередному кризису.

Если футурологический орган получает исполнительную власть, он превращается в параллельное правительство.

Поэтому формула:

Будущее должно иметь собственный голос, но не собственное государство.

Совет будущего, который будет создан в третьей главе, не должен отдавать приказы губернатору или генералу.

Он должен делать значительно более опасную вещь:

доказывать правительству и императору, что их сегодняшние решения создают завтрашнюю уязвимость.

5. Система независимых докладов императору
Самодержавие особенно уязвимо к одной информационной болезни.

Чем выше человек поднимается, тем чаще ему начинают сообщать то, что он хочет услышать.

Не обязательно потому, что все вокруг лжецы.

Причины могут быть значительно банальнее.

Подчинённый знает:

предыдущий министр потерял должность после конфликта с государем.

Следовательно, он интуитивно смягчает неприятные выводы.

Губернатор хочет повышения.

Генерал — корпус.

Посол — следующий пост.

Промышленник — контракт.

Каждый информационный канал имеет собственный интерес.

Поэтому императору нельзя иметь один источник истины.

Даже если источник называется:

министр.

Вместо этого создаётся правило:

по каждому вопросу стратегического значения государь получает несколько независимых оценок.
Например, вопрос:

готова ли Транссибирская магистраль обеспечить большую дальневосточную войну?

Император получает:

Доклад Министерства путей сообщения
Что построено?

Какова пропускная способность?

Доклад Генерального штаба
Что требуется армии?

Независимый аудит Государственного контроля
Соответствуют ли заявленные показатели реальности?

Контрдоклад Совета будущего
Какие предположения могут быть ошибочны?

Доклад региональных руководителей
Что происходит на местности?

При необходимости — заключение независимой экспертной комиссии
Инженеры, не подчинённые ведомству, чьи решения проверяются.

Это не должно превращаться в хаос из сотни бумаг.

Наоборот.

Каждый стратегический вопрос подаётся государю в стандартизированном виде:

факты;

основное решение;

альтернативы;

стоимость;

риски;

аргументы против;

неизвестные величины;

критерий, по которому через год можно определить, было ли решение правильным.

Вот настоящая информационная революция.

Не больше докладов.

А больше независимости внутри меньшего числа докладов.

Особое правило
Ни один министр не должен иметь право удалить из итоговой записки заключение эксперта только потому, что считает его неудобным.

Несогласие идёт приложением.

Так появляется государственная культура:

не скрывать конфликт мнений, а делать его видимым для принимающего решение.

6. Ответственность власти за измеримый результат
Самая удобная форма государственного управления:

мы предприняли все необходимые меры.

Эта фраза почти ничего не означает.

Необходимо спрашивать:

что изменилось?

Компетентный император вводит систему измеримого государственного результата.

Не современные корпоративные показатели, механически перенесённые в XIX век.

А доступную эпохе государственную статистику.

Например.

Образование
Не:

открыто 500 школ.

А:

сколько детей реально получили грамотность;

сколько продолжили обучение;

насколько сократился разрыв между губерниями.

Железные дороги
Не:

построено 2000 вёрст.

А:

насколько сократилось время перевозки;

выросла ли пропускная способность;

снизилась ли себестоимость;

сколько войск можно перебросить за определённый срок.

Промышленность
Не:

открыт новый завод.

А:

производительность рабочего;

себестоимость единицы продукции;

доля российских машин;

экспортоспособность;

качество относительно лучшего зарубежного аналога.

Армия
Не:

проведены манёвры.

А:

скорость мобилизации;

процент выполнения задач;

точность артиллерийского огня;

время передачи приказа;

логистический результат.

Губернатор
Не:

пользуется доверием двора.

А:

налоговая собираемость;

смертность;

преступность;

состояние дорог;

грамотность;

скорость рассмотрения жалоб;

эффективность земского взаимодействия;

стоимость администрации.

Но возникает опасность.

Если измерять только один показатель, чиновник научится улучшать именно его.

Требуют больше школ?

Он откроет школы без учителей.

Требуют больше производства?

Завод снизит качество.

Требуют меньше преступлений?

Полиция перестанет регистрировать преступления.

Следовательно, каждый результат оценивается несколькими связанными показателями.

Количество + качество.

Цена + результат.

Скорость + надёжность.

Производство + экспортоспособность.

И все ключевые цифры проверяются независимым аудитом.

Измерение не должно заменять здравый смысл. Оно должно мешать здравому смыслу превращаться в удобную отговорку.

Итог первой главы: император не должен быть мозгом государства
Величайшая ошибка персональной власти — попытка сделать одного человека центральным процессором огромной системы.

Это невозможно.

Правильная задача:

превратить государство в сеть специализированных мозгов, способных спорить, проверять друг друга и передавать верховной власти уже структурированное знание.

Следовательно, компетентный император 1894 года должен сказать:

Я не обязан знать больше каждого специалиста.

Я обязан построить систему, в которой специалист не сможет спрятать ошибку, посредственность не сможет вытеснить талант, а неприятная информация не исчезнет по дороге к престолу.

Вот первый шаг.

Но он порождает следующий вопрос.

Допустим, институты созданы.

Кто будет ими управлять?

Если ключевые должности по-прежнему распределяются через происхождение, придворную близость, старшинство и личную лояльность, самая умная структура быстро заполнится посредственными людьми.

Поэтому следующий принцип:

Государство должно уметь находить лучших.
Глава 2. Мерархическая империя
В Российской империи уже существовала профессиональная бюрократия.

Существовали университетские дипломы.

Существовала Табель о рангах.

Существовали экзамены.

Были инженеры, юристы, финансисты, офицеры, статистики, врачи и чиновники чрезвычайно высокого класса.

Поэтому было бы карикатурой утверждать:

все должности получали исключительно по происхождению и знакомству.

Нет.

Империя не смогла бы функционировать десятилетиями, если бы это было так.

Историки центрального государственного управления справедливо подчёркивают, что эффективность империи зависела одновременно и от институтов, и от качества кадров; сама позднеимперская бюрократия содержала вполне заметные профессиональные и технократические элементы.

Проблема была другой.

Не существовало единой государственной системы, которая бы гарантировала:

лучший обнаружен;

лучший проверен;

лучший получил шанс;

результат измерен;

провалившийся своевременно заменён.

Именно такую систему эта книга называет мерархией.

1. Что такое мерархия
Определение:

Мерархия — система организации государства и общества, при которой объём власти, ресурсов, статуса и ответственности определяется объективной мерой способностей человека, качеством его решений и достигнутыми результатами.

Ключевое слово здесь —

мера.
Не декларация способностей.

Не происхождение.

Не титул.

Не близость к государю.

Не популярность.

Не красивый доклад.

А максимально доступная государству проверяемая мера результата.

Мерархия не означает:

все люди одинаковы.

Она означает противоположное:

люди различаются способностями, и государство обязано обнаружить эти различия как можно точнее.

Человек, выдающийся в математике, может быть посредственным губернатором.

Прекрасный полковой командир — плохим стратегом.

Талантливый дипломат — неспособным министром финансов.

Поэтому мерархия не спрашивает:

кто вообще лучший человек?

Такого человека не существует.

Она спрашивает:

кто лучше всего подходит для конкретной задачи и какие доказательства это подтверждают?

2. Способности, результат и ответственность вместо происхождения и придворных связей
У альтернативного императора возникает сложная политическая задача.

Он не может просто объявить:

все дворяне бесполезны.

Это и неверно, и разрушительно.

Российская аристократия дала государству множество выдающихся военных, дипломатов, министров и администраторов.

Проблема не в дворянстве.

Проблема в автоматическом преимуществе статуса там, где должен измеряться профессиональный результат.

Следовательно, мерархическая формула:

происхождение может дать человеку образование и возможность подать заявку — но не право на должность.

Великий князь хочет командовать корпусом?

Пожалуйста.

Но он должен пройти ту же профессиональную оценку, что остальные кандидаты.

Сын крестьянина показывает выдающиеся математические способности?

Государство обязано оплатить ему путь до высшего образования.

Сын министра проваливает испытания?

Он не получает пост только потому, что фамилия известна государю.

Это болезненно.

Именно поэтому мерархия требует поддержки сверху.

Она неизбежно задевает существующие сети:

семейные;
сословные;
придворные;
ведомственные.
Но именно здесь государь должен использовать личную власть.

Не чтобы назначить любимца.

А чтобы запретить системе назначать любимцев.

Сильнейшее применение самодержавной власти — заставить самодержавие подчиняться качеству.

3. Государственный поиск талантов
Нельзя ждать, пока талант сам придёт в Петербург.

Россия слишком велика.

Если система ищет будущего инженера только среди детей семей, способных отправить сына в гимназию, она теряет огромную часть национального интеллекта.

Поэтому создаётся:

Императорская система поиска способностей
Она начинается в школе.

Учитель получает обязанность ежегодно выявлять учеников с необычными результатами в:

математике;
естествознании;
механике;
языках;
рисовании;
памяти;
организационных задачах.
Не по происхождению.

Не по богатству семьи.

После местного этапа:

волость ; уезд ; губерния.

На каждом уровне — испытания.

Лучшие получают:

бесплатное обучение;
общежитие;
питание;
книги;
проезд;
стипендию семье при необходимости.
Государство должно рассматривать талант почти как полезное ископаемое.

Но с принципиальным отличием:

нефть можно найти там, где она лежит. Талант можно потерять, если вовремя не создать ему условия.

Именно поэтому поиск человеческого капитала — не благотворительность.

Это промышленная политика.

Военная политика.

Научная политика.

Государственная безопасность.

Если из десяти тысяч найденных способных подростков сто станут выдающимися инженерами, десять — учёными мирового уровня, а один создаст новую отрасль, система окупится многократно.

4. Мерархический кадровый резерв
Для государственной службы создаётся постоянный:

Мерархический кадровый резерв Российской империи
Не список «надёжных людей».

А база доказанных способностей.

Для каждого кандидата существует профиль:

образование;
специальность;
служебный опыт;
реализованные проекты;
провалы;
результаты независимых проверок;
отзывы подчинённых и начальников;
языки;
региональный опыт;
финансовые навыки;
способность действовать в кризисе.
Особенно важно фиксировать провалы.

Не для наказания.

А для обучения.

Человек, который однажды ошибся и правильно понял причину, иногда полезнее человека, который никогда не принимал сложных решений.

Поэтому мерархия не должна создавать культуру:

ошибся — карьера закончена.

Иначе руководители начнут скрывать ошибки.

Правильная формула:

не наказание за ошибку, а ответственность за сокрытие ошибки и неспособность учиться.

Кадровый резерв делится по направлениям:

государственное управление;
финансы;
промышленность;
транспорт;
дипломатия;
военное управление;
наука;
образование;
региональное руководство.
И государь в идеале вообще не спрашивает:

кого мне назначить министром путей сообщения?

Он спрашивает:

покажите семь лучших кандидатов и доказательства того, почему они лучшие.

Это другой уровень кадровой политики.

5. Конкуренция кандидатов на государственные должности
На высший пост не назначают по одному досье.

Создаётся конкуренция.

Но не публичная предвыборная борьба.

А профессиональное сравнение.

Например, освободилась должность губернатора.

Пять кандидатов получают одинаковый пакет материалов:

бюджет губернии;
состояние дорог;
смертность;
школьную сеть;
преступность;
промышленность;
крестьянские конфликты.
Каждый должен представить программу на три года.

Затем комиссия сравнивает:

приоритеты;
стоимость;
реалистичность;
риски;
показатели проверки результата.
Имя кандидата на первом этапе можно скрывать от части оценщиков.

Это снижает влияние фамилии.

После письменной стадии:

устное испытание;
стрессовая ситуация;
разбор предыдущих решений;
проверка способности защищать позицию перед критиками.
Для министра процедура жёстче.

Ему дают несколько сценариев:

бюджетный кризис;

война;

забастовка;

резкое падение экспорта;

конфликт двух ведомств.

Главный вопрос не:

знает ли он правильный ответ?

А:

как он получает информацию, сравнивает альтернативы и меняет решение после появления новых данных?

Потому что министр, всегда уверенный в себе, может быть значительно опаснее министра, умеющего сказать:

я ошибался.

6. Испытательные назначения
Большая должность не должна быть первым местом, где проверяется человек.

Поэтому вводится принцип:

сначала ответственность меньшего масштаба — затем большего.

Будущий министр проходит:

руководство департаментом;
работу товарищем министра;
межведомственный проект;
региональную командировку;
кризисную задачу.
Будущий генерал:

командование ротой;
батальоном;
полком;
штабная работа;
манёвры;
преподавание или аналитическая работа;
затем крупное соединение.
Губернатор:

сначала заместитель;
затем управление меньшей губернией;
затем сложным регионом.
Исключения возможны.

Иногда гений проявляется быстро.

Но исключение должно быть доказано, а не превращаться в правило.

Особенно важен принцип испытательного назначения.
Человек получает должность условно на год.

Ему ставят несколько измеримых задач.

Через год:

независимая оценка.

Успешен — утверждается.

Неуспешен — возвращается на предыдущий уровень или переводится туда, где способности проявлялись лучше.

Это резко снижает цену кадровой ошибки.

7. Ротация неэффективных руководителей
Самая сложная часть любой кадровой системы — не назначить хорошего.

А убрать плохого.

Плохой руководитель редко считает себя плохим.

Он всегда способен объяснить:

не хватило денег;

помешал другой министр;

неурожай;

губернатор саботировал;

иностранцы виноваты;

подчинённые слабые.

Иногда это правда.

Поэтому нельзя увольнять исключительно по одной цифре.

Но должна существовать процедура.

Если руководитель два или три отчётных периода:

систематически не выполняет цели;
показывает результат хуже сопоставимых регионов;
не способен объяснить причины;
не исправляет известную проблему,
начинается независимый разбор.

Если установлено, что проблема в управлении:

ротация.

Не обязательно ссылка.

Не обязательно унижение.

Человек может прекрасно работать на менее сложной должности.

Это крайне важно.

Потому что если понижение является социальным уничтожением, чиновник будет держаться за пост любой ценой.

Мерархия должна сделать нормальной мысль:

человек может быть хорошим директором департамента и плохим министром.

Понижение с министра до специалиста не обязательно означает:

враг государя.

Оно означает:

масштаб ответственности должен соответствовать доказанному масштабу способности.

8. Почему высокий статус должен означать повышенную ответственность
В традиционной системе высокий статус часто означает расширение привилегий.

В мерархической —

расширение ответственности.
Чем выше человек поднялся:

тем больше его жалованье;
тем выше престиж;
тем больше ресурсы;
тем больше свобода решения.
Следовательно:

тем строже проверяется результат.

Министр не может оправдываться так же, как уездный чиновник.

Генерал армии — как капитан.

Губернатор — как волостной писарь.

Чем больше возможность влиять на результат, тем больше ответственность за него.

Это особенно касается членов династии.

Если великий князь получает высокий пост, требования к нему должны быть не ниже, а выше.

Иначе монархия сама уничтожает идею справедливого отбора.

Формула:

Высокий статус даёт не право на снисхождение. Он создаёт обязанность соответствовать более высокой мере.

Это и есть мерархическая аристократия нового типа.

Не:

я достоин, потому что родился выше.

А:

раз государство дало мне больше, я обязан доказать, что возвращаю государству больше.

9. Защита системы от превращения в новую касту
Но возникает опасность.

Любая система отбора со временем начинает защищать сама себя.

Экзаменаторы создают собственную корпорацию.

Комиссии предпочитают людей, похожих на себя.

Университеты начинают воспроизводить университетскую элиту.

Высшие чиновники продвигают бывших подчинённых.

Через поколение «мерархия» может превратиться в новую закрытую аристократию — только вместо княжеской фамилии пропуском станет правильная школа или ведомственная сеть.

Поэтому система нуждается в антикастовых предохранителях.

Первый
Кадровые комиссии регулярно обновляются.

Нельзя двадцать лет решать, кто достоин попасть в элиту.

Второй
В одной комиссии не должно доминировать одно ведомство.

Третий
Критерии отбора заранее публикуются внутри государственной системы.

Четвёртый
Существует процедура апелляции.

Пятый
Часть оценщиков выбирается случайным образом из квалифицированного пула.

Шестой
Вводятся внешние экзаменаторы:

университетские профессора;
инженеры;
военные;
предприниматели;
земские специалисты.
Седьмой
Ни одно успешное окончание школы или академии не даёт пожизненной гарантии карьеры.

Результат необходимо подтверждать.

Восьмой
Никакая должность не наследуется.

Девятый
Государство сознательно ищет талант вне традиционных центров.

Не только Петербург.

Не только Москва.

Не только дворянство.

Не только русские губернии.

Империя должна рассматривать всё население как потенциальный кадровый резерв государства.

Это также создаёт мощный интеграционный механизм.

Человек должен чувствовать:

моя дорога вверх зависит прежде всего от того, что я способен сделать для государства.

В многонациональной империи это может быть сильнее многих лозунгов.

Главный смысл мерархии
Мерархия не обещает найти всех лучших.

Это невозможно.

Не исключит фаворитизм полностью.

Не уничтожит ошибки.

Не гарантирует гениальных министров.

Но она способна изменить вероятность.

В обычной системе талант должен:

появиться;

получить образование;

найти покровителя;

попасть в правильное ведомство;

не поссориться с нужным человеком;

дождаться повышения.

В мерархической:

государство само ищет талант, проверяет его, продвигает и постоянно сравнивает с альтернативами.

Вот огромная разница.

Именно поэтому человеческий капитал становится частью стратегической системы.

Главный невозобновляемый ресурс государства — не нефть и не золото. Это годы жизни талантливого человека, потраченные ниже уровня его способностей.

Если выдающийся инженер тридцать лет остаётся мелким чиновником, государство теряет тридцать лет потенциальных изобретений.

Если посредственный генерал десять лет занимает ключевой пост, потеря измеряется уже армиями.

Поэтому мерархия — не вопрос социальной справедливости в абстрактном смысле.

Это вопрос национальной мощности.

Итог второй главы: государство должно делать талант вероятнее случайности
Первое правило:

государство должно уметь думать.

Второе:

для этого оно должно постоянно находить людей, способных думать лучше.

Но даже лучшие люди сталкиваются с ещё одной проблемой.

Они живут в настоящем.

Министр видит сегодняшний бюджет.

Генерал — существующую армию.

Инженер — доступный двигатель.

Промышленник — текущий рынок.

А государству необходимо готовиться к миру, которого ещё нет.

Следовательно, нужен третий институт.

Не пророк.

Не гадалка.

Не человек, обещающий угадать 1950 год.

А системный механизм постоянной работы с неопределённостью.

Совет будущего.
Глава 3. Совет будущего
В реальной Российской империи не отсутствовало стратегическое мышление.

Это необходимо подчеркнуть.

Российский Генеральный штаб изучал войны, географию, коммуникации и потенциальных противников. Военная академия и профессиональный офицерский корпус развивали стратегическую мысль. Государственные учреждения производили статистику. Отдельные позднеимперские ведомства демонстрировали выраженный технократический подход к управлению и планированию.

Проблема состояла не в абсолютном отсутствии умных людей или планов.

Проблема:

не существовало единого постоянно действующего надведомственного механизма, который соединял бы военные, технологические, демографические, экономические и политические прогнозы непосредственно у вершины государства.

Современные исследования российского военного планирования перед Первой мировой как раз отмечают разрыв между целями, средствами, политикой и ресурсным распределением: существовавшие планы не всегда складывались в полноценную высшую стратегию государства.

Именно это должен изменить альтернативный император.

Он создаёт:

Императорский совет будущего и стратегического развития
Коротко:

Совет будущего
Его функция:

не предсказывать будущее, а систематически готовить государство к нескольким возможным будущим одновременно.

1. Горизонты 5, 10, 20 и 50 лет
Главная ошибка долгосрочного планирования — пытаться одинаково подробно планировать пять и пятьдесят лет.

Это невозможно.

Чем дальше горизонт, тем ниже точность.

Поэтому каждый срок имеет разную функцию.

Пять лет — горизонт исполнения
Можно достаточно конкретно планировать:

железнодорожные стройки;
учебные заведения;
перевооружение;
заводы;
бюджетные программы;
дипломатические инициативы.
Здесь нужны сроки и цифры.

Десять лет — горизонт структурного развития
Какие отрасли необходимы России?

Какие порты?

Какой инженерный корпус?

Какая железнодорожная плотность?

Какая система подготовки офицеров?

Здесь уже меньше точности.

Но ещё можно определять инфраструктурные цели.

Двадцать лет — горизонт поколения
Ребёнок, поступивший сегодня в школу, становится:

инженером;
учёным;
офицером;
врачом;
предпринимателем.
Поэтому здесь ключевыми становятся:

образование;
демография;
здоровье;
промышленная культура;
научные школы.
Пятьдесят лет — горизонт направления, а не плана
Нельзя в 1894 году определить модель самолёта 1944-го.

Это фантастика.

Но можно задать вопросы:

станет ли мировая экономика более электрической?

возрастёт ли значение массового образования?

станет ли война более промышленной?

увеличится ли роль энергии, химии, механизации и связи?

какие территории России могут радикально изменить экономическое значение после строительства инфраструктуры?

Пятидесятилетний прогноз не выдаёт:

построить конкретный завод в 1937 году.

Он говорит:

какие способности государство должно сохранить, чтобы будущие поколения могли реагировать на мир, который мы сегодня не способны описать.

Это уже не планирование результата.

Это планирование адаптивности.

2. Сценарии войн
Генеральный штаб планирует войну.

Совет будущего задаёт более широкий вопрос:

какая война вообще может возникнуть и что она сделает с государством?

Не только:

где наступает армия?

А:

что происходит с финансами на втором году?

что происходит с экспортом?

что происходит с продовольствием столицы?

что происходит, если закрывается морской маршрут импорта?

что происходит с национальными окраинами?

что происходит с рабочей силой после мобилизации миллионов мужчин?

Каждые два-три года моделируются несколько сценариев.

Например.

Восточный сценарий
Россия — Япония.

Вопросы:

железнодорожная пропускная способность;
снабжение;
ремонт флота;
положение Кореи;
возможные союзники Японии;
стоимость длительной войны.
Европейский сценарий
Россия + Франция против Германии + Австро-Венгрии.

Вопросы:

скорость мобилизации;
распределение армии;
железнодорожные узлы;
промышленное снабжение;
позиция Британии;
возможность войны с Османской империей.
Черноморский сценарий
Кризис проливов.

Среднеазиатский
Резкое ухудшение отношений с Британией.

Внутренний кризис во время внешней войны
Особенно неприятный сценарий:

что происходит, если одновременно начинается война и массовая забастовка?

Вот где Совет будущего отличается от обычного штаба.

Он моделирует не только противника.

Он моделирует государственную систему под нагрузкой.

3. Сценарии экономических кризисов
Военный штаб имеет противника.

Экономический кризис иногда противника не имеет.

От этого он не становится менее опасным.

Совет будущего обязан регулярно моделировать:

Неурожай
Что происходит при плохом урожае двух лет подряд?

Банковский кризис
Что будет, если несколько крупных банков одновременно столкнутся с паникой?

Падение цены российского экспорта
Что происходит с бюджетом?

Кредитный кризис в Европе
Что будет с Россией при резком сокращении иностранного капитала?

Железнодорожный коллапс
Какие отрасли останавливаются первыми?

Угольный кризис
Какие железные дороги и металлургические предприятия наиболее уязвимы?

Война и внешняя блокада
Какие импортные товары критичны?

Это особенно важно.

В мирное время импорт выглядит экономически рационально.

Но Совет будущего задаёт:

что произойдёт, если поставщик завтра станет противником?

Так выявляются стратегические отрасли:

станки;
оптика;
химические компоненты;
двигатели;
электротехническое оборудование.
Именно отсюда позднее возникнет принцип:

Россия должна импортировать не станки, а способность производить станки.

4. Технологические прогнозы
Самая опасная ошибка здесь:

выбрать любимую технологию и объявить её будущим.

Совет должен работать наоборот.

Не выбирать победителя заранее.

А строить портфель технологических возможностей.

Допустим, появляется несколько новых направлений:

беспроволочная связь;
авиация;
двигатели внутреннего сгорания;
новые аккумуляторы;
турбины;
подводные лодки;
новые химические процессы.
Никто не знает, что окажется революционным.

Поэтому государство не вкладывает всё в один прогноз.

Оно распределяет небольшой ресурс на десятки экспериментов.

Дальше действует цепочка:

идея ; эксперимент ; прототип ; испытание ; сравнение ; пилотная серия ; масштабирование.

Совет будущего собирает сигналы из:

научных журналов;
патентных систем;
международных выставок;
дипломатических представительств;
университетов;
армий;
флотов;
промышленных предприятий;
зарубежных закупок.
Но он не спрашивает:

кто изобрёл чудо?

Он спрашивает:

какие пять технологий сегодня выглядят маловероятными, но в случае успеха способны изменить целую отрасль?

Большинство провалится.

Именно так и должно быть.

Цена десяти маленьких неудачных экспериментов может быть ничтожной по сравнению с ценой одной упущенной технологической революции.

Государство должно бояться не неудачного эксперимента. Оно должно бояться отказа от эксперимента, цена которого мала, а потенциальный результат огромен.

5. Демографические прогнозы
Демография — одна из самых медленных и одновременно самых предсказуемых сил истории.

Ребёнок не превращается в инженера за два года.

Город не появляется за месяц.

Население региона не удваивается по указу.

Поэтому Совет будущего создаёт постоянную демографическую службу.

Российская империя получила первую всеобщую перепись населения в 1897 году. Она дала государству масштабный статистический снимок населения — более 125 миллионов человек в основном имперском подсчёте без Финляндии. Для альтернативной системы такой опыт должен стать не разовой гигантской операцией, а началом постоянного статистического наблюдения.

Главные вопросы:

где растёт население;
где не хватает земли;
где высокая детская смертность;
какие города растут быстрее инфраструктуры;
сколько инженеров понадобится через двадцать лет;
сколько учителей потребуется для всеобщего образования;
как миграция изменяет Сибирь;
где появятся будущие промышленные центры.
Совет должен уметь сказать:

если мы сегодня вводим всеобщее начальное образование, через пятнадцать лет нам понадобится столько-то учителей, гимназий и высших школ.

Или:

если этот регион продолжит расти нынешними темпами, железная дорога, которая сегодня кажется избыточной, через двадцать лет станет узким местом.

Так государство перестаёт планировать только для населения, которое существует сегодня.

Оно начинает строить инфраструктуру для населения, которое уже рождается.

6. Военно-политические игры
Военные игры нельзя оставлять только армии.

Потому что война — политический процесс.

Создаётся несколько типов игр.

Штабная война
Армии, логистика, мобилизация.

Коалиционная игра
Что делает Франция?

Британия?

Япония?

Османская империя?

Экономическая война
Что происходит с импортом, золотом, кредитом и железными дорогами?

Политическая игра
Что происходит с обществом после двух лет мобилизации?

Технологическая игра
Что происходит, если противник внезапно получает новую систему связи или новое морское оружие?

Главная ценность игры не в том, чтобы сказать:

Россия победила на карте.

Наоборот.

Особенно полезна игра, в которой Россия проиграла.

После неё задаётся:

почему?

В реальной России существовали профессиональные военные исследования и стратегическое планирование; российский Генеральный штаб систематически изучал прошлые кампании и возможные театры войны. Поэтому расширение практики моделирования до межведомственного уровня не требует технологии будущего — это институциональное развитие уже существовавших профессиональных методов.

Самая важная команда игры —

красная команда.
Её задача:

победить Россию.

Не доказать императору, что Россия сильна.

Не показать красивую презентацию.

А найти:

слабое место;
ошибку;
уязвимую железную дорогу;
нехватку складов;
дипломатический просчёт;
социальный кризис.
Человек, который сумел разгромить Российскую империю на карте, должен получить награду.

Потому что он показал противнику то, что противник мог бы обнаружить в реальной войне.

Лучше один раз проиграть будущую войну в кабинете, чем впервые узнать причину поражения на настоящем поле боя.

7. Конкурирующие аналитические школы
Ни одна аналитическая структура не должна получить монополию на истину.

Иначе через несколько лет Совет будущего сам станет бюрократией, защищающей собственные прогнозы.

Поэтому по важнейшим вопросам создаются конкурирующие группы.

Например:

Школа А
Считает Германию главным будущим противником.

Школа Б
Считает, что опаснее британское сдерживание России в Азии.

Школа В
Считает главным риском внутреннюю модернизацию и политический кризис.

Каждая получает одинаковые данные.

Каждая обязана:

сформулировать прогноз;
указать вероятность;
перечислить аргументы против самой себя;
определить события, которые покажут, что прогноз ошибочен.
Это чрезвычайно важно.

Не:

докажите, что вы правы.

А:

скажите заранее, при каких фактах вы признаете себя неправыми.

Через год прогнозы открываются.

Сравниваются.

Кто точнее оценивал?

Почему?

Какую информацию пропустили?

Так постепенно измеряется качество самих аналитиков.

И здесь мерархия соединяется с Советом будущего.

Лучший прогнозист получает больше ответственности.

Постоянно ошибающийся — меньше.

Не потому, что государство требует ясновидения.

А потому, что оно должно измерять качество вероятностного анализа.

8. Право доказывать императору, что он ошибается
Это самый важный пункт всей главы.

В самодержавии существует структурная опасность.

Если карьера человека зависит от государя, рационально соглашаться с государем.

Именно поэтому компетентный император должен сделать нечто парадоксальное:

законодательно защитить право компетентного подчинённого доказывать ему, что он неправ.
Не право оскорблять.

Не право саботировать приказ.

Не право выносить секретные разногласия на улицу.

А право внутри установленного государственного канала представить:

контраргумент;
альтернативные цифры;
независимый прогноз;
предупреждение.
И не потерять за это карьеру.

Создаётся Хартия стратегического несогласия.

Она устанавливает:

Первое
Любой член Совета будущего имеет право потребовать занесения особого мнения в официальный протокол.

Второе
Особое мнение хранится вместе с принятым решением.

Третье
Руководитель не может удалить его.

Четвёртое
После наступления результата проводится разбор:

кто оказался ближе к реальности?

Пятое
Ни один чиновник не может быть наказан за добросовестный профессиональный прогноз, оказавшийся неудобным начальству.

Шестое
Наказуемо другое:

сознательное искажение данных;

сокрытие критической информации;

фальсификация результата.

Вот как создаётся культура истины.

Потому что самая опасная ложь в авторитарной системе — не обязательно та, которую государю сознательно сообщает враг.

Гораздо опаснее другая:

подчинённый начинает заранее говорить то, что, как ему кажется, государь хочет услышать.

Тогда через несколько лет император находится внутри информационного пузыря, созданного его собственной властью.

Единственный способ разрушить этот механизм —

сделать несогласие частью служебной обязанности.

Государь должен прямо сказать:

Если вы считаете, что я ошибаюсь, ваша обязанность перед Россией — доказать это мне до того, как мою ошибку докажет противник.

Это, возможно, самое важное правило всей альтернативной империи.

Но Совет будущего не должен править
Здесь необходим предохранитель.

Как только аналитики начинают отдавать приказы, появляется новый закрытый центр власти.

Совет будущего не должен:

управлять министерствами;
командовать армией;
заключать договоры;
распределять весь бюджет;
назначать губернаторов.
Его власть —

интеллектуальная.
Он обязан:

задавать неудобные вопросы;
строить сценарии;
сравнивать государства;
выявлять узкие места;
проверять планы;
предупреждать.
Но политическое решение принимают:

правительство;

парламентская система по мере её развития;

император в пределах его полномочий.

Это сохраняет ответственность.

Нельзя позволить министру после провала сказать:

Совет будущего посоветовал.

Нет.

Совет дал анализ.

Решение принял министр или государь.

Аналитик отвечает за качество анализа. Руководитель — за решение.

Три института первой части
Теперь архитектура начинает складываться.

Первый — государство, способное думать
Император перестаёт быть главным чиновником.

Он становится архитектором системы.

Текущее управление отделяется от долгосрочного.

Информация поступает из нескольких независимых источников.

Результат измеряется.

Второй — мерархия
Государство систематически ищет талант.

Проверяет.

Продвигает.

Сравнивает.

Ротирует.

Высокий статус увеличивает ответственность.

Происхождение перестаёт быть достаточным основанием власти.

Третий — Совет будущего
Государство моделирует:

войны;
кризисы;
технологии;
демографию;
политические последствия.
Несколько школ конкурируют прогнозами.

Официально защищается право доказывать государю его ошибку.

Эти три элемента соединяются.

Совет будущего обнаруживает:

через пятнадцать лет России потребуется огромная химическая промышленность.

Мерархическая система ищет:

кто способен её создать?

Правительство:

строит институты, образование, инфраструктуру и условия для капитала.

Через несколько лет проводится проверка.

Если результат слаб —

система корректирует курс.

Вот уже не личное правление.

А государственный цикл обучения.

Главная формула Части I
России не требовался император, который всегда знает правильный ответ.

Такого человека не существует.

Ей требовался император, который создаёт государство, где:

правильный ответ имеет больше шансов быть найденным;

ошибка имеет больше шансов быть обнаруженной;

талант имеет больше шансов быть поднятым;

а неприятная правда — дойти до вершины раньше, чем превратится в поражение.

Это и есть новая роль престола.

Не:

император знает всё.

А:

император гарантирует, что государство не перестаёт учиться.

И здесь возникает ключевое отличие альтернативной России от реальной николаевской системы.

Реальная Россия слишком часто зависела от качества людей, случайно оказавшихся рядом с вершиной.

Альтернативная должна сознательно создавать машину производства качества.

Поэтому первый закон новой империи можно сформулировать так:

Ни один человек — включая государя — не должен быть настолько важен, чтобы его ошибка становилась ошибкой всей России.

А второй:

Ни один талант — независимо от происхождения — не должен быть настолько далёк от престола, науки, армии или промышленности, чтобы Россия не смогла его найти.

И третий:

Ни одна потенциальная катастрофа не должна впервые обсуждаться после того, как она уже произошла.

Вот фундамент.

Но государство может великолепно думать и всё равно остаться слабым, если большинство населения не умеет читать, талант невозможно массово обучить, а иностранные знания не превращаются в национальную компетенцию.

Поэтому после создания мозга государства необходимо построить систему, которая будет снабжать этот мозг людьми.

Следующий шаг —

человеческий капитал.
Потому что величайшая империя будущего начинается не с броненосца.

Она начинается с ребёнка, способности которого государство сумело заметить раньше, чем они были потеряны.

*********

Часть II. Империя, которая учится быстрее всех
Можно быть богатой державой и проигрывать более бедной.

Можно иметь больше населения и хуже использовать людей.

Можно иметь больше сырья и покупать машины у страны, располагающей меньшими природными ресурсами.

Можно иметь выдающихся учёных и всё равно зависеть от чужих технологий.

Причина проста.

В международной конкуренции решает не только то, чем государство располагает сегодня.

Решает скорость, с которой оно обнаруживает более эффективный способ делать что-либо завтра.

Именно поэтому после создания системы государственного мышления, мерархического отбора и Совета будущего Российская империя должна получить следующий институт:

Императорское бюро сравнительной эффективности и стратегического развития
Для краткости —

Бюро сравнительной эффективности.
Его вопрос чрезвычайно прост:

Кто в мире делает это лучше России — и почему?

Не кто производит более красивую винтовку.

Не у кого самый большой завод.

Не у кого громче университетское имя.

А:

какой механизм позволяет другой стране систематически получать лучший результат?

Это принципиальное различие.

Отстающее государство копирует изделие.

Развивающееся — технологию.

Сильное — институт.

А государство, претендующее на долговременное превосходство, должно научиться копировать и улучшать сам механизм создания новых институтов и технологий.

Именно поэтому Россия не должна становиться Германией.

Британией.

Америкой.

Францией.

Японией.

Она должна научиться брать у каждой страны то, что эта страна делает лучше остальных, проверять это в российских условиях и соединять работающие элементы в собственную систему.

Россия должна была заимствовать у каждого государства не его отдельные изделия, а наиболее эффективные способы создавать изобретения, предприятия, специалистов и новые отрасли.

Это и есть основа государства, которое учится быстрее всех.


Слева — химическая лаборатория Вильгельма Оствальда в Лейпциге в 1895–1896 годах: пример среды, где исследование уже превращалось в организованный коллективный процесс. Справа — японская индустриализация эпохи Мэйдзи, основанная на последовательном заимствовании, освоении и затем самостоятельной адаптации западных технологий.

Глава 4. Императорское бюро сравнительной эффективности
У России уже были посольства.

Консульства.

Военные атташе.

Торговые представители.

Учёные, путешествовавшие за границу.

Студенты, обучавшиеся в европейских университетах.

Военные, изучавшие иностранные армии.

Российские специалисты посещали Всемирные выставки, читали иностранные журналы, переводили техническую литературу.

То есть информация существовала.

Проблема состояла в другом:

не существовало единого государственного механизма, который постоянно превращал бы наблюдение за иностранным успехом в российский эксперимент, а успешный эксперимент — в масштабную реформу.

Именно эту цепь необходимо построить.

1. Изучать не изделия, а причины чужого успеха
Предположим, российская комиссия приезжает в Германию и видит превосходный химический завод.

Самая примитивная реакция:

купить такое же оборудование.

Чуть более умная:

купить лицензию и пригласить инженеров.

Но Бюро сравнительной эффективности задаёт третий вопрос:

почему Германия вообще научилась создавать такие заводы один за другим?

И тогда обнаруживается уже не машина.

А система.

Университет.

Исследовательская лаборатория.

Подготовка химиков.

Патент.

Промышленное финансирование.

Корпоративная лаборатория.

Производственный эксперимент.

Квалифицированный мастер.

Экспортная сеть.

То есть конечное изделие является вершиной пирамиды, большая часть которой скрыта.

Поэтому любой иностранный опыт Бюро разбирает по одной схеме:

результат ; механизм ; институт ; кадры ; капитал ; технология ; стимулы ; российская применимость.

Для каждого изучаемого успеха составляется паспорт сравнительной эффективности.

В нём всего несколько основных вопросов.

Что именно страна делает лучше?

Насколько лучше?

Почему?

Какие институты создают результат?

Сколько времени понадобилось на их формирование?

Что можно перенести непосредственно?

Что необходимо адаптировать?

Какую часть результата невозможно перенести из-за географии, культуры или структуры экономики?

Сколько стоит российский пилот?

Как измерить успех?

Так государственная поездка за границу перестаёт быть экскурсией.

Она превращается в начало реформы.

2. Германия: техническое образование и химическая промышленность
К 1894 году германский пример должен быть одним из важнейших объектов российского изучения.

Но не по примитивной причине:

«немцы дисциплинированные».

Подобные национальные объяснения мало что дают государству.

Интерес представляет устройство производства компетенции.

В германоязычной Европе XIX века возникла разветвлённая система политехнических и технических высших школ. Исследования истории инженерной профессии характеризуют германскую систему технического образования как исключительно развитую; реформы 1870-х годов повышали научный статус инженерного образования и сближали технические школы с уровнем высших учебных заведений.

Параллельно происходило особенно важное соединение:

университетская наука + промышленное исследование + производство.

Немецкая химическая промышленность стала одним из самых ярких результатов этого механизма.

В крупных предприятиях красильной химии в 1870–1880-е годы появились уже собственные организованные исследовательские подразделения. BASF, Hoechst и другие предприятия постепенно превращали научную работу в постоянную функцию фирмы, а не случайную деятельность отдельного химика.

Результат проявится особенно ярко позднее: к кануну Первой мировой германская промышленность производила свыше 80 процентов мирового объёма синтетических красителей и обеспечивала около 90 процентов мировой торговли ими.

Но для российского наблюдателя 1894 года важна не будущая цифра.

Тенденция уже видна.

Какой урок Россия должна взять у Германии?
Не:

купить германские красители.

И даже не:

построить германский химический завод под Петербургом.

А:

соединить фундаментальную науку, техническое образование, промышленную лабораторию и производство в непрерывную цепь.

России необходимы профессора.

Но профессор, открытие которого никогда не выходит за пределы журнала, даёт государству лишь часть возможной ценности.

Необходим промышленник.

Но промышленник, не связанный с наукой, через десять лет начинает копировать иностранные изделия.

Поэтому германский урок:

научная школа должна иметь промышленный выход, а передовая промышленность — собственный научный вход.

Бюро сравнительной эффективности должно изучать не только Берлин и крупнейшие предприятия.

Оно отправляет команды в:

технические высшие школы;
химические факультеты;
лаборатории;
машиностроительные предприятия;
электротехнические фирмы;
исследовательские подразделения.
И привозит домой не каталог станков.

А карту:

как немец превращается из школьника в инженера, инженер — в исследователя, исследование — в патент, патент — в продукцию, продукция — в экспортную отрасль.

Вот что следует импортировать.

3. Британия: море, финансы и мировая торговля
Британскую империю не следует копировать целиком.

Её география уникальна.

Островное положение невозможно привезти в Россию.

Мировая колониальная сеть создавалась столетиями.

Но Бюро интересует механизм, соединяющий:

флот + порт + страхование + кредит + биржу + торговый дом + мировую информацию.

К XIX веку Лондон уже стал главным международным финансовым центром. К 1840 году он превосходил Париж, а к 1914 году на Лондонской фондовой бирже обращалась примерно треть публичного капитала, доступного инвесторам в мировом масштабе. Даже в период относительного снижения британского промышленного превосходства британские судоходные, банковские и торгово-посреднические услуги оставались в центре мировой экономики.

Вот важнейший урок.

Британия зарабатывает не только тогда, когда производит вещь.

Она зарабатывает, когда:

вещь перевозят;
груз страхуют;
сделку финансируют;
кредит оформляют;
ценную бумагу размещают;
товар перепродают;
международный контракт проходит через британского посредника.
Для России это совершенно новая перспектива.

Империя привыкла думать:

сколько зерна экспортировано?

Бюро должно спрашивать:

кто заработал на перевозке этого зерна?

кто застраховал судно?

кто профинансировал экспортёра?

в какой валюте заключён контракт?

через какой банк прошёл платёж?

где установлена мировая цена?

Потому что между русским крестьянином и иностранным потребителем существует целая цепочка стоимости.

Если большая часть этой цепочки иностранная, Россия экспортирует товар, но импортирует финансовую зависимость.

Отсюда британский урок:

великая торговая держава должна владеть не только товаром, но и инфраструктурой сделки.

России нужны:

русские торговые дома;

морское страхование;

экспортные банки;

международный арбитраж;

коммерческая разведка;

торговый флот;

портовые сервисы;

система экспортного кредита.

Не для того, чтобы уничтожить Лондон.

А чтобы постепенно оставлять всё большую часть стоимости российского экспорта внутри российской экономической системы.

4. США: стандартизация и массовое производство
Американский пример особенно интересен потому, что он показывает иной путь развития, чем германский.

Германия демонстрирует силу научно-индустриальной организации.

Америка — способность превратить сложный товар в систему повторяемого массового производства.

Ещё в первой половине XIX века американские государственные арсеналы и подрядчики развивали изготовление стандартизированных деталей. Военные контракты прямо требовали взаимозаменяемости, а точность обеспечивалась специальными станками, шаблонами и калибрами. В середине века эти методы распространились на револьверы, швейные машины, часы и другие отрасли.

Особенно интересен пример часовой промышленности.

Американская Waltham перестроила производство так, чтобы часы собирались из изготовленных специализированными машинами взаимозаменяемых деталей. Это позволяло резко увеличивать серию и одновременно снижать стоимость.

А в 1901 году США создадут Национальное бюро стандартов — государственную лабораторию, призванную устанавливать и проверять физические стандарты, необходимые промышленности.

Российское Бюро должно особенно внимательно следить за этим развитием.

Потому что стандарт — скучная вещь лишь на первый взгляд.

Если десять заводов производят болт одного размера по десяти разным стандартам, армия получает десять логистических проблем.

Если детали взаимозаменяемы:

ремонт ускоряется;

склады уменьшаются;

серия увеличивается;

обучение упрощается;

стоимость падает.

Позднее Америка покажет следующий этап — движущееся сборочное производство. В 1913 году внедрение конвейерного принципа на Ford резко сократит трудозатраты на сборку шасси Model T. Но стандартизация деталей и специализированное машинное производство существовали задолго до Форда.

Поэтому российский урок начинается уже в 1890-е.

Не:

«строить фордовский конвейер в 1894 году».

Это было бы анахронизмом.

А:

начинать создавать стандартизацию, взаимозаменяемость, калибры, специализированные станки и культуру серийного производства.

Тогда, когда появятся новые методы массовой сборки, Россия будет способна освоить их быстро.

Американский принцип:
Не спрашивать, сколько замечательных изделий способен изготовить лучший мастер. Спрашивать, сколько одинаково качественных изделий способна изготовить система без участия уникального мастера в каждой операции.

Для массовой армии и массового рынка это фундаментальное преимущество.

5. Франция: инженерные школы и государственный кредит
Французский опыт даёт России другой набор инструментов.

Первый — государственное инженерное образование.

;cole Polytechnique была создана ещё в 1794 году именно в ответ на нехватку инженеров и высококвалифицированных государственных кадров. Ученики получали сильную подготовку в математике, физике и химии, после чего переходили в специализированные школы государственной службы — артиллерии, инженерных войск, горного дела, мостов и дорог. Приём изначально строился на конкурсном отборе из разных регионов Франции.

Россия должна увидеть здесь не конкретную французскую школу.

А кадровую архитектуру:

единый высокий научный фундамент ; конкурс ; специализация ; государственная инженерная служба.

Это почти готовая основа для мерархического технического корпуса.

Второй французский урок — использование финансового института для организации долгосрочного капитала.

Cr;dit Foncier de France возник в 1852 году по инициативе публичной власти для организации ипотечного кредита; при частноправовой форме он находился под особым государственным надзором и работал с долгосрочными обеспеченными займами.

Россия не обязана копировать конкретную французскую финансовую модель.

Но должна извлечь принцип:

рынок капитала можно институционально организовать так, чтобы длинные сбережения превращались в длинные инвестиции.

Железная дорога не окупается завтра.

Электростанция — тоже.

Университет не окупается в бухгалтерском смысле вообще.

Для модернизации государству необходим длинный капитал.

Поэтому французский урок:

не каждый стратегический проект должен зависеть от годового бюджета и краткосрочного банковского кредита.

Нужны финансовые инструменты, связывающие:

частное сбережение;
государственную гарантию там, где она оправдана;
инфраструктурный проект;
долгий срок;
профессиональную оценку риска.
Но здесь Бюро обязано изучать и французские неудачи.

Не любой государственно поддерживаемый финансовый эксперимент успешен.

Следовательно, Россия копирует не название банка.

Она изучает, какой тип кредита подходит какому типу развития.

6. Швейцария: точная механика и профессиональное образование
Швейцария особенно полезна России именно потому, что она невелика.

У неё нет российских:

территорий;

ресурсов;

массовой армии;

огромного внутреннего рынка.

Но она показывает, как ограниченный человеческий и сырьевой ресурс превращается в высокую стоимость через точность, специализацию и профессиональное мастерство.

Часовая промышленность развивалась через множество локальных мастерских и специализированных производителей деталей. При этом уже во второй половине XIX века появились профильные школы: например, в Биле школа часовщиков была учреждена в 1873 году, а в конце века региональная отрасль быстро переходила от мелких мастерских к более крупному фабричному производству.

Особенно показательно, что Швейцария не просто сохраняла традицию.

Она сама оказалась перед угрозой американского массового производства.

После Филадельфийской выставки 1876 года швейцарские специалисты увидели американские методы стандартизации и механизированного изготовления взаимозаменяемых часовых деталей. Ответом стала модернизация собственной системы: механизация и крупносерийное производство начали сосуществовать со специализацией на высокой точности и сложных изделиях.

Вот особенно важный урок:

учиться должен даже лидер.

В 1870 году швейцарская часовая промышленность могла считать себя чрезвычайно успешной.

Затем появился американский конкурент с иной производственной моделью.

Швейцарцы не могли ответить:

мы всегда делали часы так, значит будем делать дальше.

Им пришлось перестраиваться.

Именно это должна усвоить Россия.

Лучшее ремесло сегодняшнего дня может стать неконкурентоспособным после изменения производственной технологии.

Поэтому российская модель должна соединить:

швейцарскую точность + американскую серийность.

Не выбирать между мастером и машиной.

Использовать каждого там, где он создаёт максимальную стоимость.

Мастер:

прототип;
сложный инструмент;
точная настройка;
высококачественный продукт.
Машина:

стандарт;
серия;
воспроизводимость;
снижение себестоимости.
Так точная механика постепенно становится фундаментом:

оптики;

приборостроения;

оружейных механизмов;

измерительной техники;

станкостроения.

7. Швеция: металлургия и рациональное использование ресурсов
Швеция интересна России по очевидной причине.

Это ресурсная страна, которая демонстрирует, что сырьё само по себе не является преимуществом.

Преимущество возникает тогда, когда ресурс перерабатывается всё глубже.

Шведское железо давно обладало высокой международной репутацией, но во второй половине XIX века сама отрасль пережила мощную технологическую перестройку. Бессемеровский процесс был успешно испытан в Швеции уже в 1857 году, затем внедрялся мартеновский процесс; современное крупное производство постепенно вытесняло многие старые малые железоделательные предприятия.

Для России урок очевиден.

Нельзя гордиться:

у нас много железной руды.

Вопрос:

сколько стоимости Россия создаёт из тонны руды?

Руда.

Чугун.

Сталь.

Специальная сталь.

Подшипник.

Станок.

Турбина.

Двигатель.

Последовательность показывает разные уровни экономической силы.

Страна, продающая первый элемент и покупающая последний, может иметь больше природных ресурсов — и всё равно быть технологически зависимой.

Поэтому шведский урок:

ресурсное преимущество необходимо превращать в материаловедческое и инженерное преимущество.

Бюро должно постоянно спрашивать по каждому российскому ресурсу:

что является следующим переделом?

И следующим после него?

Почему Россия экспортирует сырьё, если способна экспортировать изделие?

А если пока неспособна — какого знания, станка или инженера не хватает?

Так природный ресурс становится не экспортной конечной точкой.

А началом технологической цепочки.

8. Япония: ускоренное освоение иностранных технологий
Для России это должен быть один из самых неудобных примеров.

Именно поэтому — один из самых полезных.

После середины XIX века Япония столкнулась с очевидным превосходством западных держав и не могла ликвидировать его отрицанием.

Ответом стало систематическое обучение.

Миссия Ивакуры 1871–1873 годов почти два года изучала США и европейские державы, причём среди её задач было исследование иностранных институтов и культуры; в составе находились высшие государственные деятели, а собранные материалы охватывали промышленность, образование, политическое устройство и социальные институты.

Параллельно Япония:

приглашала иностранных специалистов;

строила образцовые предприятия;

отправляла людей учиться;

заимствовала технологии;

а затем старалась заменить дорогостоящую иностранную экспертизу собственными подготовленными кадрами.

Исследования японской модернизации подчёркивают именно этот механизм: иностранные консультанты приглашались на ограниченные сроки, а государство одновременно ускоренно готовило японских инженеров, стремясь к внутренней технологической самостоятельности.

UNESCO характеризует индустриализацию Мэйдзи как первый успешный масштабный перенос западной индустриальной технологии в незападное государство: сначала импортировались технология и экспертиза, затем они адаптировались местными инженерами и управляющими к собственным условиям.

Вот модель, которую Россия обязана понять до войны с Японией, а не после Цусимы.

Отставание не является позором. Неспособность учиться у опередившего — является стратегической ошибкой.

Японский урок особенно важен потому, что страна не просто покупала западную технику.

Она постепенно пыталась сделать иностранное знание японским знанием.

Именно это должна делать Россия.

Контракт иностранного специалиста должен включать не только:

построить.

Но:

обучить.

Не только:

управлять.

Но:

подготовить преемника.

Не только:

поставить оборудование.

Но:

передать способность его обслуживать, ремонтировать, воспроизводить и улучшать.

Так технологический импорт перестаёт создавать зависимость.

Он начинает уничтожать зависимость.

9. Китай: ремесленные и экспортные производственные системы
Китай конца XIX века нельзя использовать как общий образец промышленной модернизации.

Цинское государство само переживало тяжёлый институциональный кризис и находилось под мощным внешним давлением.

Но Бюро сравнительной эффективности не изучает только государства, которые «побеждают вообще».

Оно ищет отдельные эффективные механизмы внутри любой системы.

И Китай способен дать особенно интересный урок в области распределённого ремесленного производства.

Домашнее прядение и ткачество хлопка представляли огромную часть сельского хозяйственного труда. В отдельных районах существовали плотные производственные сети, где домашнее хозяйство сочетало сельское хозяйство и ремесленную работу, а машинная пряжа позднее включалась в традиционное ручное ткачество.

Особенно интересен Сучжоу.

После кризисов середины XIX века местная шёлкоткацкая отрасль быстро восстановилась: к 1900 году более 11 тысяч станков, по одной из оценок, обеспечивали работу примерно ста тысяч человек, а около 90 процентов экспорта отрасли контролировалось торговыми счётными домами, координировавшими распределённое производство.

В Китае существовали и многочисленные торговые и ремесленные объединения, которые с XVIII–XIX веков играли важную роль в организации производителей и торговли.

Что Россия может взять отсюда?

Не низкую оплату труда.

Не архаичность.

А принцип:

производственный кластер не обязан быть одним гигантским заводом.

Для некоторых товаров эффективна сеть:

специализированных домашних мастеров;
небольших мастерских;
торговых домов;
центра контроля качества;
экспортного посредника.
Это особенно подходит:

текстилю;

керамике;

резьбе;

ювелирному делу;

коже;

мебели;

декоративным изделиям;

части пищевого производства.

То есть Россия может соединить два мира.

Для стали, локомотива и двигателя:
концентрация.

Для части ремесленного экспорта:
распределённая специализация.

Государство не должно насильно превращать каждое производство в огромную фабрику.

Оно должно выяснить:

какая организационная форма производит лучший результат именно здесь?

Именно для этого существует Бюро.

10. Как собирать лучшую российскую модель из лучших мировых практик
Теперь возникает главная опасность.

Император получает восемь докладов.

Один говорит:

Германия.

Другой:

Британия.

Третий:

Америка.

И начинается эклектика.

Нельзя одновременно механически скопировать все институты мира.

Они создавались внутри разных:

правовых систем;

рынков труда;

традиций;

географий;

политических режимов.

Поэтому Бюро сравнительной эффективности не занимается коллекционированием иностранного опыта.

Оно занимается разложением опыта на механизмы.

Например:

Германия
механизм: наука теснее соединена с промышленным исследованием.

Британия
механизм: торговля усилена финансовой, страховой и морской инфраструктурой.

США
механизм: стандартизация и взаимозаменяемость позволяют масштабировать производство.

Франция
механизм: государство системно готовит высококвалифицированный инженерный корпус и организует длинный капитал.

Швейцария
механизм: специализированное профессиональное знание и точность превращают малый ресурс в высокую стоимость.

Швеция
механизм: сырьё становится основой всё более глубокого технологического передела.

Япония
механизм: иностранное знание быстро переводится в национальную компетенцию.

Китай
механизм: распределённые производственные сети могут соединять ремесленную специализацию с крупным рынком.

А затем начинается российский эксперимент.

Формула Бюро:

наблюдать ; сравнивать ; выделять механизм ; адаптировать ; испытать ; измерить ; масштабировать или отказаться ; снова сравнивать.

Вот здесь возникает важнейшее отличие от обычного заимствования.

Россия не спрашивает:

какая страна является нашим образцом?

Ответ:

никакая.

Она спрашивает:

какая страна сегодня является лучшим образцом для решения именно этой задачи?

Завтра ответ может измениться.

И государство обязано изменить его вместе с реальностью.

Бюро национального превосходства
В публицистическом языке его можно назвать ещё жёстче:

Бюро национального превосходства
Но слово «превосходство» здесь означает не расу.

Не национальность.

Не право господствовать над другими народами.

Оно означает измеримый результат государственных систем.

Лучший станок.

Более дешёвую перевозку.

Лучшего инженера.

Более точный прибор.

Быструю мобилизацию.

Более производительное сельское хозяйство.

Если германский механизм лучше российского — Россия должна это признать.

Иначе невозможно его превзойти.

Самолюбие великой державы должно заключаться не в уверенности, что она уже лучшая, а в неспособности мириться с доказанным отставанием.

Но чтобы узнать, где Россия отстаёт, необходима мера.

Именно поэтому следующий институт превращает сравнение в цифру.

Глава 5. Имперский индекс эффективности
У государства существует фундаментальная информационная проблема.

Министр говорит:

промышленность развивается прекрасно.

Губернатор:

губерния процветает.

Генерал:

армия готова.

Ректор:

университет работает великолепно.

Как проверить?

Необходимо измерение.

Российское государство уже обладало статистической традицией: Центральный статистический комитет был создан в 1858 году, проводились многочисленные местные обследования, а всеобщая перепись 1897 года станет огромной централизованной операцией сбора данных по единой программе. То есть технологическая и административная возможность резко расширить государственную статистику к 1890-м годам существовала.

Но статистика прошлого отвечает:

что у нас есть?

Стратегическая статистика должна добавить:

насколько хорошо это работает по сравнению с лучшими системами мира?

Так появляется:

Имперский индекс эффективности
Название несколько обманчиво.

Это не одна магическая цифра.

Не:

Россия сегодня — 72,4 балла.

Подобная точность создаёт иллюзию знания.

Индекс представляет собой панель взаимосвязанных показателей, позволяющую видеть сильные стороны и узкие места страны.

Главный принцип:

не сравнивать Россию только с прошлогодней Россией. Сравнивать её с лучшим доступным мировым результатом.

Если российская производительность выросла на 5 процентов, это хорошо.

Но если германская выросла на 10, относительное положение ухудшилось.

Вот зачем нужен индекс.

1. Производительность труда
Первый показатель — не объём производства.

А:

сколько результата создаёт единица человеческого труда?

Это принципиально.

Государство с огромным населением может производить много только потому, что в производстве участвует огромное количество людей.

Сверхдержава должна уметь увеличивать выпуск на одного работника.

Но нельзя применять один показатель ко всей экономике.

Для завода:

продукция на рабочего;

продукция на рабочий час;

стоимость продукции на единицу капитала.

Для сельского хозяйства:

урожай на десятину;

урожай на работника;

стоимость продукции на хозяйство.

Для железной дороги:

тонно-вёрсты на работника;

стоимость перевозки;

скорость оборота вагона.

Причём обязательно оценивается качество.

Иначе завод научится производить огромное количество плохой стали.

Поэтому:

производительность = количество ; качество / затраченный ресурс.

А затем российский показатель сравнивается с:

Германией;
Британией;
США;
Францией;
другими лидерами конкретной отрасли.
Не для унижения.

Для диагностики.

2. Скорость перехода от изобретения к серии
Это один из важнейших показателей всего второго тома.

Страна может иметь великих изобретателей — и быть технологически отсталой.

Потому что изобретение само по себе ещё ничего не меняет.

Необходимо пройти цепь:

идея ; лаборатория ; прототип ; испытание ; доработка ; стандарт ; завод ; серия.

Поэтому Бюро начинает измерять:

сколько времени проходит между этими стадиями?

Не только для отдельных успешных проектов.

Для всей системы.

Например:

новый тип электрического генератора.

Сколько месяцев от первого доказанного прототипа до заказа опытной партии?

До серийного производства?

До появления второго поколения?

Здесь сравнение с другими странами особенно важно.

Если Россия открывает технологию раньше, но внедряет её на десять лет позже, право первенства не даёт экономического превосходства.

В технологической конкуренции побеждает не тот, кто первым придумал. Побеждает тот, кто быстрее превратил работающую идею в массовую способность.

3. Технологическая самостоятельность
Здесь необходимо избежать примитивного протекционизма.

Самостоятельность не означает:

всё производить внутри страны любой ценой.

Иногда импорт дешевле и рациональнее.

Критерий другой:

может ли прекращение иностранной поставки парализовать стратегически важную функцию России?

Поэтому определяется список критических технологий.

Например:

станки;
подшипники;
оптика;
электротехническое оборудование;
двигатели;
специальные стали;
химические материалы;
средства связи.
Для каждого направления задаются четыре уровня.

Уровень I — импорт
Россия покупает готовое изделие.

Уровень II — сборка
Часть производства осуществляется внутри страны, но ключевые компоненты иностранные.

Уровень III — локализованное производство
Россия способна производить изделие самостоятельно.

Уровень IV — технологическое воспроизводство
Россия способна не только производить текущую модель, но самостоятельно разрабатывать следующее поколение.

Настоящая самостоятельность начинается на четвёртом уровне.

Суверенитет технологии определяется не способностью повторить вчерашний образец, а способностью создать завтрашний.

4. Количество инженеров и квалифицированных мастеров
Обычная статистика сообщает:

в России столько-то студентов.

Этого недостаточно.

Необходимо знать:

сколько инженеров выпускается ежегодно;
по каким специальностям;
сколько реально работает в профессии;
сколько приходится на десять тысяч промышленных работников;
сколько мастеров способны обслуживать сложное оборудование;
сколько преподавателей готовит следующую волну специалистов.
Но и здесь количество нельзя путать с качеством.

Если государство искусственно увеличивает дипломы, показатель улучшится, а промышленность — нет.

Поэтому кадровая статистика связывается с результатом:

производительность предприятий с определённой плотностью инженеров;

число запущенных проектов;

качество изделий;

число специалистов, способных самостоятельно заменить иностранного инженера.

Таким образом, государство измеряет не диплом.

А превращение образования в компетенцию.

5. Сложность экспорта
Если Россия экспортирует больше товаров, это ещё не обязательно означает технологический успех.

Можно резко увеличить экспорт сырья.

Доход вырастет.

Но технологическая структура экономики почти не изменится.

Поэтому вводится индекс сложности экспорта.

Условно:

Низший уровень
сырьё.

Выше
первичная переработка.

Ещё выше
стандартизированный промышленный продукт.

Следующий
машина.

Ещё выше
сложное оборудование.

Высший
система, где вместе с товаром экспортируется:

технология;
обслуживание;
обучение;
финансирование;
стандарт;
бренд.
Например, продавать сталь полезнее, чем руду.

Станок — технологически сложнее стали.

А станок плюс русская система инструментов, сервиса, обучения и кредита создаёт уже долгосрочную зависимость покупателя от российской промышленной экосистемы.

Так экспорт становится показателем не только торговли.

А глубины национальной компетенции.

6. Энергетическая обеспеченность
Индустриальная экономика — это превращение энергии в производительность.

Поэтому государство должно измерять:

мощность двигателей в промышленности;
энергетическую мощность на рабочего;
стоимость единицы энергии;
надёжность снабжения;
транспортное расстояние между топливом и промышленным центром;
темпы электрификации после появления коммерчески жизнеспособных систем.
Не само количество угля.

А способность превратить энергию в производительный труд.

В начале периода главный вопрос:

паровая мощность.

Позднее всё более важным становится:

электричество.

И индекс должен меняться вместе с технологией.

Это принципиально.

Если показатель навсегда зафиксирован на количестве паровых машин, государство продолжит праздновать победу уже после того, как мир перейдёт на новую энергетическую систему.

Хороший индекс измеряет текущую эффективность. Великий индекс умеет менять то, что считает эффективностью.

7. Машиностроительная автономия
Это один из наиболее важных показателей России.

Промышленная держава определяется не только количеством заводов.

А тем:

кто производит оборудование для этих заводов.

Если Россия имеет огромное текстильное производство, но все сложные станки иностранные, часть её промышленной мощи фактически расположена за границей.

Поэтому отдельный показатель должен измерять:

долю отечественных станков;
долю отечественных двигателей;
производство инструмента;
производство измерительных приборов;
способность ремонта;
производство оборудования для производства оборудования.
Особенно важно последнее.

Станкостроение — это промышленность, создающая промышленность.

Отсюда уже знакомая формула:

Россия должна импортировать не станки, а способность производить станки.

Временно высокий импорт не является поражением.

Он может быть необходим.

Поражение —

если через двадцать лет Россия продолжает импортировать ту же способность, которую могла освоить сама.

8. Мобилизационная готовность
Военную мощь нельзя измерять только:

количеством солдат.

Гораздо полезнее спрашивать:

сколько суток требуется для мобилизации;
сколько дивизий может пропустить железнодорожный узел;
сколько дней армия может воевать на имеющихся запасах;
насколько быстро заводы увеличивают выпуск;
какой процент оборудования можно ремонтировать внутри страны;
сколько резервных офицеров реально подготовлено;
как быстро восполняются критические потери.
То есть мобилизационная готовность —

способность мирного государства быстро стать воюющим, не разрушив при этом собственную экономику.

Особенно важен показатель промышленного разгона:

если расход снарядов оказался втрое выше расчётного — через сколько месяцев производство увеличится втрое?

Это намного полезнее вопроса:

сколько снарядов лежит на складе сегодня?

Запас заканчивается.

Способность производить остаётся.

9. Качество государственного управления
Это самый трудный показатель.

Как измерить хороший аппарат?

Не количеством чиновников.

Иногда меньше чиновников означает эффективность.

Иногда — отсутствие государства.

Поэтому измеряются процессы.

Например:

Скорость решения
Сколько времени проходит от выявления проблемы до утверждения решения?

Исполнение
Какой процент решений реализован в установленный срок?

Стоимость
Насколько реальная цена проекта отличается от утверждённой?

Качество прогнозирования
Насколько фактический результат соответствует ожидаемому?

Исправление
Сколько времени необходимо ведомству, чтобы признать и исправить неудачу?

Кадровая устойчивость
Как часто руководители меняются до завершения программы?

Межведомственная координация
Сколько стратегических проектов задержано конфликтами органов власти?

Вот где государство впервые начинает измерять само себя.

Не только завод.

Не только крестьянина.

Не только железную дорогу.

Но и собственную бюрократическую производительность.

Министерство не должно быть организацией, которая оценивает всех, кроме себя.

10. Как не превратить показатели в бюрократическую фикцию
Это критическая проблема.

Как только государство объявляет:

губернатор должен снизить преступность,

плохой губернатор может просто снизить количество зарегистрированных преступлений.

Требуют повысить урожайность?

Появится желание выбрать удобную методику подсчёта.

Требуют больше школ?

Откроются здания без настоящего обучения.

Это неизбежный риск любой количественной системы.

Поэтому Имперский индекс строится с несколькими предохранителями.

Первое — ни один руководитель не оценивается по одному показателю
Количество всегда проверяется качеством.

Второе — данные проверяет не то ведомство, которое получает награду
Независимый статистический и контрольный контур.

Третье — выборочные проверки исходных данных
Не только готовая губернская таблица.

Комиссия может проверить несколько случайно выбранных уездов.

Четвёртое — сопоставление независимых источников
Министерская статистика.

Земская статистика.

Финансовые данные.

Промышленные отчёты.

Пятое — абсолютный показатель сравнивается с относительным
Губерния улучшилась на 10 процентов.

Но соседняя — на 25.

Почему?

Шестое — критерии периодически меняются
Чиновник не должен иметь возможность всю карьеру оптимизировать вчерашний показатель.

Седьмое — учитываются неожиданные последствия
Реформа увеличила производство.

Но вдвое повысила аварийность?

Это не успех.

Восьмое — индекс не принимает решение
Он сигнализирует.

Последний вывод делает профессиональная оценка.

Потому что цифра является инструментом мышления.

Не заменой мышления.

Имперская приборная панель
Таким образом, Имперский индекс эффективности лучше представить не как рейтинг от 0 до 100.

А как приборную панель государства.

Россия может видеть:

промышленность — растёт;

производительность — отстаёт;

экспорт — увеличивается, но остаётся простым;

образование — расширяется;

инженерная плотность — недостаточна;

армия многочисленна;

железнодорожная мобилизация — медленна;

химическая промышленность — критически зависима;

станкостроение — главное узкое место.

Именно тогда государь может задать правильный вопрос:

Куда следующий рубль государственной стратегии даёт максимальный прирост будущей мощности?

Вот настоящая функция индекса.

Не похвалить страну.

Не унизить её.

А найти узкое место следующего этапа развития.

Однако знать, где слабость, недостаточно.

Необходимо проверить, какое лечение работает.

И здесь начинается третий принцип части:

государство должно уметь экспериментировать.
Глава 6. Государство, которое экспериментирует
Существует два плохих способа реформировать огромную империю.

Первый:

ничего не менять, пока кризис не заставит.

Второй:

придумать красивую реформу в Петербурге и немедленно распространить её на сто миллионов человек.

Оба опасны.

В первом случае государство запаздывает.

Во втором — масштабирует ошибку прежде, чем успевает её обнаружить.

Россия слишком велика, чтобы учиться таким способом.

Если неправильная реформа вводится одновременно во всей империи, ошибка тоже становится имперской.

Поэтому новая формула:

сначала маленький риск — затем большое решение.

Это означает:

пилот ; измерение ; сравнение ; масштабирование.
Исторически сам принцип образцового предприятия был вполне доступен эпохе. Японское государство, например, создало Томийокскую шелкопрядильную фабрику как демонстрационный и обучающий центр, после чего приобретённые методы распространялись на другие районы; сама японская индустриализация строилась через этапы эксперимента, иностранной технической помощи и последующего освоения технологии национальными специалистами.

Следовательно, Россия может превратить эксперимент из исключения в обычную технологию государственного управления.

1. Пилотные реформы вместо имперских экспериментов вслепую
Предположим, министерство предлагает новую систему сельского кредита.

В обычной модели возникает спор:

полезно или вредно?

Одни пишут доклады.

Другие возражают.

Государь решает.

И затем реформа распространяется на огромную страну.

Но иногда обе стороны спорят о том, чего никто не знает.

Новая модель предлагает:

проверьте.

Выбрать несколько территорий.

Ввести новую систему.

На сопоставимых территориях сохранить прежнюю.

Через три года сравнить.

Урожайность.

Долги.

Покупку земли.

Банкротства.

Инвестиции.

Доход семьи.

Затем решить.

Это не современный лабораторный эксперимент в строгом статистическом смысле.

В XIX веке невозможно построить идеальную модель рандомизированного исследования для всей государственной политики.

Но можно значительно улучшить качество решения простым принципом:

не путать теоретическую убедительность с доказанным результатом.

2. Экспериментальные губернии
Название может звучать опасно.

Губерния не должна становиться лабораторией над людьми.

Поэтому необходимо сразу установить границу.

Экспериментировать можно прежде всего с:

административными процедурами;
налоговыми механизмами;
кредитом;
школами;
медицинской организацией;
земским управлением;
дорожным строительством;
технической помощью сельскому хозяйству.
Но нельзя оправдывать словом «эксперимент»:

произвольное лишение прав;
опасные медицинские вмешательства;
насильственные социальные опыты;
обход основных законов.
Принцип:
пилот должен уменьшать риск реформы для населения, а не переносить риск государства на население.

Россия имеет огромное преимущество именно благодаря разнообразию.

Есть:

чернозёмные губернии;

промышленные;

балтийские;

волжские;

северные;

южные;

сибирские.

Реформа, работающая в Московской губернии, может не работать в Тобольской.

Поэтому пилот выбирается не один.

Например:

три губернии разных типов.

И обязательно несколько сопоставимых территорий без реформы.

Особенно полезно привлекать земства.

У России уже существовало значительное пространство местного представительного самоуправления — к концу XIX века земства действовали в десятках губерний.

Это позволяет превратить местное самоуправление в контур административного экспериментирования.

Не навязывать Петербургом каждую деталь.

Сказать:

вот цель.

Вот бюджет.

Вот правовые пределы.

Предложите три модели.

Через три года государство сравнит.

3. Экспериментальные отрасли
То же необходимо делать в промышленности.

Предположим, Россия хочет развить производство точных станков.

Обычный бюрократический соблазн:

определить один завод главным.

дать ему монополию.

финансировать десять лет.

Если выбор оказался плохим, десять лет потеряны.

В экспериментальной системе государство финансирует:

три или пять разных инженерных команд.

Одинаковая задача.

Например:

создать отечественный токарный станок определённой точности и производительности.

Каждая команда свободна выбрать собственное решение.

Через два года:

сравнительные испытания;
ресурс двигателя;
точность;
себестоимость;
ремонтопригодность;
скорость изготовления.
Победитель получает крупнейший заказ.

Второй — меньшую серию или следующую задачу.

Провальные направления закрываются.

Это не командная экономика.

Это государство, использующее конкуренцию как инструмент поиска.

Формула:

Государство централизует задачу. Конкуренция децентрализует решение.

Именно так возникает принцип всего второго тома:

Государство должно централизовать стратегические цели, но децентрализовать поиск способов их достижения.

4. Несколько конкурирующих моделей
Одна из самых разрушительных бюрократических привычек:

начальник придумал решение — все начинают доказывать его правильность.

В новой России должно быть наоборот.

Если вопрос стратегический и неопределённый, государство сознательно создаёт несколько конкурирующих решений.

Не знает, как организовать техническое училище?

Создать три модели.

Модель А
сильная теоретическая подготовка.

Модель Б
училище при заводе.

Модель В
половина времени обучение, половина — производственная практика.

Через пять лет:

стоимость выпускника;
качество экзаменов;
зарплата;
спрос промышленности;
производительность предприятий, куда они приходят.
После этого строится следующая версия.

То же:

с сельским кредитом;

строительством дорог;

санитарией;

военной подготовкой;

промышленными стимулами.

Это особенно важно потому, что иногда нет одной лучшей модели.

Для крупного промышленного города подходит одна.

Для сибирского района — другая.

Тогда результат эксперимента говорит:

не унифицировать.

А:

создать несколько стандартных моделей и выбирать по типу региона.

Так разнообразие империи перестаёт быть только проблемой.

Оно становится естественной лабораторией институционального сравнения.

5. Независимая оценка результатов
Организация, которая проводила реформу, не должна единолично решать, успешна ли она.

Причина очевидна.

Если министр поставил карьеру на проект, он психологически заинтересован доказать:

проект успешен.

Поэтому до запуска программы заранее фиксируются:

цель;
показатели;
срок;
бюджет;
условия прекращения;
критерий успеха.
А оценку проводит другая структура.

Бюро сравнительной эффективности.

Государственный контроль.

Независимые специалисты.

Земская статистика.

Университетская комиссия.

При необходимости несколько органов одновременно.

Главный принцип:

критерий победы нельзя придумывать после того, как стал известен результат.

Если министр обещал:

увеличить урожайность на 15 процентов,

а получил 2,

он не должен через три года объяснять:

зато проведено 800 совещаний.

Совещание не было целью.

Именно поэтому цель фиксируется до расходования денег.

6. Быстрое прекращение провальных программ
Это психологически один из самых тяжёлых принципов.

Государство уже вложило:

миллион рублей.

Три года.

Репутацию министра.

И теперь данные показывают:

программа не работает.

Обычная реакция:

раз уже столько вложили, нужно продолжать.

Это опасная логика.

Потраченные деньги уже невозможно вернуть.

Вопрос:

будет ли следующий рубль полезен?

Если нет —

остановить.

Именно поэтому каждая экспериментальная программа заранее получает:

условие прекращения
Например:

если к концу третьего года три ключевых показателя не достигнут минимального уровня, программа автоматически проходит пересмотр.

Руководитель не может единолично отменить эту проверку.

Это особенно важно для проектов, связанных с престижем государя.

Если император лично поддержал идею, чиновникам ещё труднее сказать:

она провалилась.

Поэтому государь должен установить правило:

признание неудачи проекта не считается поражением престола. Сокрытие неудачи считается нарушением службы.

Это изменяет всю культуру.

Государь получает возможность сказать:

мы заплатили за знание.

Миллион рублей потерян.

Но государство узнало, что модель не работает.

Если это спасает сто миллионов рублей при масштабировании — эксперимент был полезен.

7. Масштабирование победителей
Но пилот не имеет смысла, если успешная модель остаётся пилотом навсегда.

Это другая бюрократическая болезнь.

Создать прекрасную школу.

Показать её иностранной делегации.

Написать отчёт.

И оставить единственной.

Нет.

Если модель доказала эффективность, начинается масштабирование.

Но тоже не сразу на всю империю.

Этап I
1–3 пилота.

Этап II
10 регионов.

Этап III
25–30 регионов.

Этап IV
общая система там, где условия подходят.

Почему ступенчато?

Потому что маленький пилот иногда работает только благодаря исключительной команде.

Допустим, одна экспериментальная школа великолепна.

Но причина:

её директор — гений.

При масштабировании выясняется, что система не воспроизводится обычным директором.

Следовательно, перед распространением нужно выяснить:

масштабируется ли институт или только талант конкретного человека?

Это один из важнейших вопросов всей книги.

Программа становится государственной только тогда, когда её способны повторить не исключительные люди, а хорошо подготовленные нормальные специалисты.

8. Постоянное совершенствование самой системы развития
И здесь наступает последний уровень.

Бюро сравнительной эффективности тоже может устареть.

Имперский индекс — тоже.

Пилотная система — тоже.

Любая организация со временем создаёт:

традиции;

рутинные процедуры;

собственные интересы;

самодовольство.

Именно поэтому система развития должна экспериментировать сама над собой.

Раз в пять лет независимая комиссия отвечает:

какие прогнозы Бюро были правильны?

какие ошибочны?

какие иностранные практики оно пропустило?

сколько пилотов действительно масштабировалось?

сколько программ слишком долго сохранялось после провала?

какие показатели Имперского индекса перестали отражать реальную эффективность?

появились ли новые отрасли, которых в индексе вообще нет?

И затем меняет систему.

Это важнейшая формула:

Государство должно не только улучшать экономику. Оно должно постоянно улучшать собственный механизм улучшения экономики.

Вот где возникает настоящее самообучение.

Цикл развития
Теперь три главы можно соединить в один процесс.

Императорское бюро сравнительной эффективности
обнаруживает:

где в мире существует лучший механизм.

;

Имперский индекс эффективности
показывает:

насколько Россия отстаёт и где именно находится узкое место.

;

Государственный эксперимент
проверяет:

какой способ устранения отставания работает в российских условиях.

;

Мерархическая система
находит:

людей, способных реализовать решение.

;

Независимая оценка
определяет:

сработало ли оно.

;

Масштабирование
распространяет успешную модель.

;

Новое международное сравнение
проверяет:

не появился ли тем временем более эффективный способ.

И цикл начинается снова.

Это можно выразить одной строкой:

наблюдать ; измерять ; экспериментировать ; отбирать ; масштабировать ; снова измерять
Именно такой механизм превращает развитие из кампании в постоянный процесс.

Почему эта система сильнее любого пятилетнего плана
Потому что она не предполагает, что Петербург заранее знает правильный ответ.

Центр знает цель.

Например:

России необходимо увеличить производительность металлургии.

Но он не говорит каждому заводу:

вот единственно правильный способ.

Вместо этого:

изучаются лучшие предприятия мира;
создаются несколько российских пилотов;
сравниваются технологии;
предприниматели и инженеры предлагают собственные варианты;
победитель получает возможность масштабирования.
То есть государство соединяет:

стратегическую концентрацию
с

рыночным и интеллектуальным разнообразием.
Это чрезвычайно важное различие.

Централизованная империя имеет одно сильное преимущество:

способна мобилизовать ресурс.

Но главный недостаток централизации:

если центр ошибся, ошибка становится огромной.

Конкурентная система имеет обратное преимущество:

одновременно проверяется множество вариантов.

Поэтому правильная модель должна соединить оба достоинства.

Единая цель — множество способов.

Единая мера — конкурирующие исполнители.

Единый национальный интерес — децентрализованный поиск результата.

Как это изменяет саму культуру Российской империи
Самое важное следствие даже не экономическое.

Оно психологическое.

Старая бюрократия учит чиновника:

не ошибайся.

Новая система:

ошибайся дёшево, быстро обнаруживай ошибку и никогда не повторяй её в крупном масштабе.

Старая:

не противоречь начальнику.

Новая:

если имеешь доказательства — обязан противоречить.

Старая:

защищай своё ведомство.

Новая:

докажи результат.

Старая:

заграничный успех унижает Россию.

Новая:

заграничный успех бесплатно показывает России, что следует изучить.

Старая:

мы уже великая держава.

Новая:

величие необходимо подтверждать измеримым превосходством каждый год.

Именно это меняет государство глубже любого отдельного указа.

Империя без комплекса догоняющего
Есть ещё одна ловушка.

Если Россия постоянно сравнивает себя с другими, она может навсегда остаться психологически догоняющей.

Германия сделала — копируем.

Америка сделала — копируем.

Япония сделала — копируем.

Это не конечная цель.

Бюро должно иметь три стадии развития.

Первая стадия — заимствование
Россия ищет мирового лидера.

Вторая — адаптация
Россия улучшает иностранный механизм под собственные условия.

Третья — экспорт российской модели
Другие страны начинают приезжать уже в Россию.

Вот критерий успеха.

Если через двадцать лет российские инженеры всё ещё ездят только учиться, система недостаточно успешна.

Однажды должен наступить момент, когда германская делегация приезжает:

изучать русский завод.

Американский инженер:

русский производственный метод.

Японский чиновник:

российскую систему технического образования.

Британский финансист:

новый русский экспортный механизм.

Именно тогда Россия перестаёт быть учеником.

Но даже тогда Бюро не закрывается.

Потому что лидер, переставший учиться, становится будущим отстающим.

Швейцарская часовая промышленность XIX века сама получила этот урок, когда американская механизация заставила её менять традиционный способ производства.

Поэтому высшая цель:

не догнать лидера.

А:

создать систему, способную оставаться лидером после того, как сегодняшняя причина лидерства устареет.

Главная формула Части II
Теперь можно дать определение новой российской модели.

Российская империя не должна иметь одну «правильную экономическую систему», раз и навсегда установленную императорским указом.

Она должна обладать:

институтом постоянного поиска более эффективной системы.

Это намного сильнее.

Потому что лучшая модель 1894 года не обязательно лучшая в 1910-м.

Лучшая промышленная технология 1910-го не лучшая в 1930-м.

Лучшая военная доктрина 1900-го может стать самоубийственной в 1915-м.

Поэтому долговременное превосходство возникает не тогда, когда государство однажды находит правильную экономическую модель.

Оно возникает тогда:

когда государство создаёт институт, способный постоянно находить следующую, более эффективную модель раньше конкурентов.

Именно здесь рождается центральная способность альтернативной России:

скорость государственного обучения.
Не количество полезных ископаемых.

Не площадь.

Не население.

Не размер армии.

А скорость цикла:

увидел ; понял ; проверил ; внедрил ; улучшил.

Страна, проходящая этот цикл за три года, будет постепенно уходить вперёд от страны, которой требуется пятнадцать.

Даже если в начале вторая богаче.

Именно поэтому настоящей единицей международного соперничества становится не завод.

Не армия.

Не университет.

А время между появлением нового знания и превращением этого знания в национальную способность.

Российская империя должна сделать это время минимальным.

Итог Части II. Империя, которая учится быстрее всех
В 1894 году Россия не обязана быть лучшей во всём.

Это невозможно.

Германия может быть впереди в химии.

Британия — в глобальных финансах и морской торговле.

Америка — в стандартизации.

Франция — в отдельных механизмах инженерной подготовки.

Швейцария — в точной механике.

Швеция — в специализированной металлургии.

Япония — в скорости институционального заимствования.

Китай — в отдельных распределённых ремесленно-торговых системах.

Это не поражение.

Поражение начинается, если Россия через двадцать лет продолжает отставать в том же месте, уже зная о своём отставании.

Поэтому новый государственный закон:

Ни одно доказанное иностранное превосходство не должно оставаться необъяснённым.

Следующий:

Ни один успешный иностранный институт не должен копироваться без российского испытания.

Третий:

Ни один успешный российский пилот не должен оставаться локальной редкостью, если его можно масштабировать.

Четвёртый:

Ни одна неудачная программа не должна продолжаться только потому, что престиж её автора не позволяет признать ошибку.

И пятый — самый важный:

Россия должна постоянно измерять не только то, насколько она стала сильнее, но и то, насколько быстро усиливаются её конкуренты.

Потому что великая держава соревнуется не со своим прошлым.

Она соревнуется с чужим будущим.

Именно это превращает Российскую империю из догоняющего государства в потенциального системного лидера.

Но государство может найти лучшую модель.

Может измерить отставание.

Может провести успешный эксперимент.

И всё равно столкнуться с фундаментальным ограничением.

Для масштабирования каждой победившей модели необходимы люди.

Тысячи инженеров.

Десятки тысяч мастеров.

Учителя.

Химики.

Врачи.

Конструкторы.

Управленцы.

Переводчики.

Предприниматели.

Исследователи.

Российский масштаб превращает кадровый вопрос в главный.

Поэтому следующая задача уже не:

Как найти лучший мировой институт?

А:

Как сделать так, чтобы огромная империя непрерывно находила, выращивала и притягивала людей, способных этот институт улучшить?

Именно здесь начинается следующий фундамент:

человеческий капитал.
***************

Часть III. Всемирная охота за человеческим капиталом
Государство может купить станок.

Но станок износится.

Можно купить лицензию.

Но через десять лет технология устареет.

Можно построить завод по иностранному проекту.

Но если после отъезда иностранных инженеров завод не способен самостоятельно модернизироваться, зависимость лишь приобрела более дорогую форму.

Поэтому существует ресурс значительно более ценный, чем оборудование.

Человек, который знает, как создать следующее оборудование.
Именно здесь должна радикально измениться логика Российской империи.

Россия конца XIX века уже активно пользовалась иностранным капиталом, предпринимателями и специалистами. Иностранное предпринимательство играло существенную роль в российской индустриализации; одна из часто приводимых оценок относит к иностранным владельцам почти треть капитала промышленных акционерных обществ России к 1914 году. В электротехнической отрасли особенно нагляден пример предприятий Siemens: исследование кадровой политики показывает, что в 1886–1898 годах управленческий и производственный персонал во многом комплектовался иностранными специалистами, а затем начался процесс передачи функций местным кадрам.

Следовательно, сама идея:

пригласить иностранца ; освоить компетенцию ; заменить иностранную зависимость отечественной способностью

не является анахронизмом.

Она уже существовала фрагментарно.

Задача альтернативной России — превратить отдельные случаи в государственную систему глобального импорта человеческого капитала.

Не ждать, пока хороший инженер сам приедет в Петербург.

Не надеяться, что иностранная фирма случайно создаст школу русских специалистов.

Не покупать людей только для выполнения сегодняшнего заказа.

Государство должно сознательно искать по всему миру:

учёных;

инженеров;

изобретателей;

предпринимателей;

дизайнеров;

ремесленных мастеров;

технологов;

квалифицированных рабочих.

А затем задавать главный вопрос:

Как сделать так, чтобы знания этого человека остались в России даже после того, как сам человек уедет или умрёт?

Это превращает миграционную политику в часть стратегии национальной силы.


Япония эпохи Мэйдзи особенно хорошо демонстрировала сам принцип: иностранные преподаватели и инженеры привлекались не только ради выполнения конкретной работы, но и для обучения местных специалистов. В Императорском инженерном колледже иностранные преподаватели готовили японских учеников, которые затем сами становились профессорами и практиками; например, Кинго Тацуно после обучения у Джозайи Кондера и стажировки в Британии впоследствии сменил своего иностранного учителя в японской академической системе.

Вот настоящий результат импорта специалиста:

не работа, выполненная иностранцем, а русская школа, которая после него способна выполнять эту работу лучше.

Глава 7. Императорское бюро мирового мастерства
Императорское бюро сравнительной эффективности отвечает на вопрос:

где существует лучший механизм?

Но государству нужен ещё один институт, отвечающий на другой:

кто из живущих людей умеет этот механизм создавать, применять или улучшать?

Так возникает:

Императорское бюро мирового мастерства
Его задача — постоянный глобальный поиск человеческого капитала.

Не только знаменитостей.

Знаменитого профессора найдёт любой.

Настоящее преимущество возникает, если государство раньше других обнаруживает:

молодого химика;

инженера среднего возраста, создавшего необычный производственный процесс;

мастера-инструментальщика;

перспективного архитектора;

талантливого предпринимателя;

конструктора, которому не хватает капитала;

исследователя, которому не хватает лаборатории.

То есть Россия должна научиться конкурировать за людей до того, как их ценность станет очевидной всему миру.

1. Люди как главный стратегический ресурс
Природный ресурс имеет странное свойство.

Он почти не способен увеличить собственную ценность сам.

Тонна железной руды остаётся тонной железной руды.

Но инженер способен:

сделать из руды сталь;

из стали станок;

на станке произвести турбину;

с помощью турбины создать новую промышленность;

затем обучить ещё десять инженеров.

Человеческий капитал обладает мультипликативной способностью.

Поэтому миллион рублей, вложенный в оборудование, и миллион рублей, вложенный в людей, экономически неравнозначны.

Оборудование производит продукцию.

Компетентный человек способен производить новые способы производства продукции.

Отсюда новая иерархия ресурсов.

Самый простой ресурс:

сырьё.

Выше:

капитал.

Ещё выше:

технология.

Но над технологией находится:

способность создавать новые технологии.
И носителем этой способности является человек.

Поэтому государству необходимо отказаться от идеи:

«Иностранец слишком дорого стоит».

Правильный вопрос:

«Что останется после того, как мы ему заплатим?»

Если после пяти лет работы иностранца Россия имеет только построенный им завод — контракт посредственный.

Если имеет завод плюс:

двадцать подготовленных инженеров;
пятьдесят мастеров;
учебные материалы;
локализованную технологию;
собственную лабораторию;
группу людей, способных улучшать процесс,
контракт может быть чрезвычайно выгоден даже при очень высоком жалованье.

Формула:

Слабая страна импортирует изделия. Развивающаяся страна импортирует технологии. Великая держава импортирует людей, способных создавать технологии. А сверхдержава создаёт систему, в которой лучшие знания мира непрерывно превращаются в её собственные школы, предприятия и изобретения.

2. Поиск лучших специалистов планеты
Бюро мирового мастерства не должно быть обычным кадровым агентством.

Оно создаёт карту мировых компетенций.

Для каждой стратегической отрасли ежегодно определяется:

кто является ведущими профессорами;

какие лаборатории растут быстрее остальных;

кто создаёт лучшие станки;

какие фирмы производят лучшие двигатели;

где появляются новые методы металлургии;

какие мастера задают стандарт художественного качества;

кто из молодых специалистов уже показывает необычный результат.

Особенно важно искать не только вершину.

Предположим, в германской лаборатории работает великий профессор и пятнадцать молодых исследователей.

Профессор:

знаменит;

дорог;

имеет кафедру;

не хочет уезжать.

Но среди его ассистентов может находиться человек, которому двадцать восемь лет и который через десять лет станет одним из лучших специалистов Европы.

Вот кого должна искать Россия.

Не только:

кто лучший сегодня?

Но:

кто имеет высокую вероятность стать лучшим завтра, если получит лабораторию, деньги и свободу работы?

Это уже превращает кадровую политику в инвестиционную.

Одни приглашения провалятся.

Некоторые люди окажутся переоценены.

Это нормально.

Портфель из ста перспективных специалистов может дать десять чрезвычайно сильных школ.

Цена ошибок окупается редкими огромными успехами.

3. Научные и технологические представители при посольствах
Российское посольство должно заниматься не только дипломатией.

При крупнейших посольствах создаются должности:

научно-технологического представителя
и

представителя по промышленному развитию.
Это не тайный похититель технологий.

Его основная работа совершенно легальна:

читать специализированную прессу;

посещать выставки;

поддерживать контакты с университетами;

знать инженерные общества;

следить за патентами;

видеть новые предприятия;

знакомиться с профессорами;

выяснять, кто ищет финансирование;

кто недоволен университетом;

кто готов открыть лабораторию за рубежом;

кто хочет создать собственную фирму.

Дипломатический корпус превращается в часть системы человеческого капитала.

Из Берлина приходит не только сообщение:

Германия обсуждает тарифы.

Но и:

в Берлине возникла сильная школа электрохимии;

профессор такой-то готов рекомендовать трёх учеников;

такой-то инженер покинул фирму после конфликта;

такой-то производитель ищет деньги для новой технологии.

А затем Петербург решает:

кого пригласить;

кому предложить лабораторию;

кому — совместное предприятие;

кому — преподавательскую кафедру;

кому — заказ на опытный завод.

Так посольство становится окном не только в политику другой страны, но в её интеллектуальную экономику.

4. Учёные
С учёными особенно легко ошибиться.

Можно пригласить знаменитого профессора и обнаружить, что его главные открытия уже сделаны.

Поэтому политика должна иметь несколько уровней.

Первый — мировые имена
Их присутствие даёт престиж и формирует школу.

Второй — сильные зрелые исследователи
Часто именно они способны быстро создать работающую лабораторию.

Третий — молодые перспективные учёные
Самая рискованная, но потенциально наиболее прибыльная группа.

Россия предлагает не только деньги.

Учёному нужны:

лаборатория;
оборудование;
ассистенты;
библиотека;
свобода исследований;
возможность публиковаться;
ученики;
стабильное финансирование.
Иногда лучшего исследователя можно привлечь не большей зарплатой, а большей возможностью работать.

Империя должна использовать собственный масштаб.

Если химик хочет создать крупную опытную установку, которую его университет не финансирует:

Россия финансирует.

Если геологу необходим доступ к уникальной территории:

Россия обладает Сибирью, Кавказом, Уралом и Средней Азией.

Если биологу нужен крупный исследовательский институт:

государство создаёт институт.

Таким образом, российская география превращается из расстояния в научное преимущество.

5. Инженеры
Инженер может быть ещё важнее профессора.

Профессор объясняет принцип.

Инженер заставляет принцип работать:

двадцать четыре часа в сутки;

на реальном заводе;

с реальными рабочими;

по реальной себестоимости.

Особенно ценны специалисты, знающие не только конструкцию изделия, но и производственный процесс.

Можно купить чертёж турбины.

Но если российский завод не способен выдержать необходимый допуск обработки — турбины не будет.

Можно купить конструкцию двигателя.

Но если нет технологии металла, подшипников, смазки и контроля качества — копия окажется хуже.

Поэтому Бюро ищет:

главных инженеров;

технологов;

металлургов;

специалистов по организации производства;

конструкторов станков;

электротехников;

инженеров портов;

железнодорожников;

гидротехников.

Причём контракт должен запрещать государству совершить типичную ошибку:

использовать великого инженера как высокооплачиваемого обычного служащего.

Если человек способен создать новую отрасль, его нельзя заставлять тратить половину времени на бюрократическую переписку.

Мера должна соответствовать способности.

6. Изобретатели
Изобретатель отличается от учёного и инженера.

Он может не иметь идеальной академической подготовки.

Но способен увидеть техническую возможность, которой другие не видят.

Именно здесь государство должно особенно терпимо относиться к неудаче.

Из десяти необычных машин восемь не заработают.

Девятая окажется слишком дорогой.

Десятая может изменить отрасль.

Поэтому Бюро мирового мастерства соединяется с будущим Императорским фондом изобретений и новых отраслей.

Человеку предлагается:

лаборатория;

небольшой первоначальный капитал;

инженерная помощь;

полигон;

защита патента;

возможность быстро испытать идею.

Но без гарантии вечного финансирования.

Не работает —

закрываем.

Работает —

увеличиваем ресурс.

Талантливому изобретателю государство должно давать не пожизненное содержание, а дешёвую возможность доказать, что он прав.

7. Предприниматели
Предприниматель переносит не только капитал.

Он переносит:

организацию;

контакты;

рынок;

управленческую культуру;

технологические связи;

способность быстро соединять людей и деньги.

Россия исторически уже использовала иностранных предпринимателей и фирмы как канал модернизации; участие иностранного предприятия в российской индустриализации было значительным, а такие сектора, как электротехника, в определённые периоды опирались на иностранных специалистов прежде, чем функции переходили местному персоналу.

Но государству необходимо изменить условие.

Иностранная фирма выгодна России не просто тогда, когда построила завод.

Она особенно выгодна, если вокруг неё возникает:

русская цепочка поставщиков + русские инженеры + русские управляющие + русская школа.

Поэтому налоговые льготы и государственные контракты связываются с:

локализацией;

обучением;

созданием исследовательского подразделения;

ростом российского инженерного персонала.

Не приказ:

заменить всех иностранцев.

А стимул:

делать российскую систему всё менее зависимой от необходимости приглашать того же специалиста второй раз.

8. Художники и дизайнеры
Сверхдержава производит не только пушки.

Она производит представление о собственном качестве.

Именно поэтому художник, архитектор, дизайнер и мастер художественной промышленности — тоже стратегический ресурс.

Высококачественный экспорт требует:

формы;

стиля;

упаковки;

интерьера;

архитектуры магазина;

типографии;

рекламы;

промышленного дизайна.

Русский фарфор может технически быть прекрасен.

Но международный покупатель приобретает не химический состав фарфора.

Он приобретает:

предмет, который хочет поставить у себя дома.

Поэтому Россия должна приглашать сильнейших:

архитекторов;

модельеров;

керамистов;

стекольщиков;

ювелиров;

художников;

графиков;

типографов.

Не для копирования Парижа или Милана.

А чтобы соединить мировую школу с русским художественным языком.

Задача:

иностранный мастер улучшает российскую школу, а российская школа создаёт стиль, который уже невозможно спутать с иностранным.

Именно здесь человеческий капитал соединится позднее с Императорским брендом.

9. Ремесленные мастера
Уникальное мастерство часто невозможно передать книгой.

Можно описать:

температуру;

инструмент;

материал.

Но остаётся:

рука;

глаз;

последовательность движений;

чувство материала.

Поэтому ремесленный мастер должен восприниматься почти как живая технологическая библиотека.

Особенно в:

стекле;

фарфоре;

эмали;

ювелирном деле;

резьбе;

мебели;

текстиле;

коже;

инструментальном производстве.

Задача Бюро:

не пригласить одного французского мастера изготовить сто изделий.

А:

дать ему десять российских учеников и потребовать, чтобы через пять лет эти ученики могли работать без него.

10. Квалифицированные рабочие
Наконец, существует слой, без которого не работают ни профессор, ни главный инженер.

Мастер цеха.

Инструментальщик.

Токарь высокой квалификации.

Литейщик.

Модельщик.

Электромонтёр.

Механик.

Котельщик.

Печатник.

Машинист.

Локомотивный мастер.

Именно здесь часто возникает скрытый технологический разрыв.

Чертёж есть.

Инженер есть.

Но серийно изготовить изделие невозможно.

Потому что нет тысячи людей, умеющих выполнять операции с требуемой точностью.

Поэтому Бюро мирового мастерства должно искать не только «великих».

Иногда десять тысяч квалифицированных рабочих важнее одного великого профессора.

Наука создаёт возможность. Инженер создаёт процесс. Мастер делает процесс воспроизводимым. Рабочий превращает воспроизводимость в масштаб.

Итог главы 7
Императорское бюро мирового мастерства должно изменить саму философию внешнего заимствования.

Россия больше не говорит:

купите лучшую иностранную машину.

Она говорит:

найдите людей, которые умеют создавать класс таких машин, привезите их, дайте им русских учеников и сделайте так, чтобы через несколько лет новая машина уже могла быть создана здесь без них.

Главная формула:

Купить товар — значит получить вещь. Купить мастера и обучить у него сотню своих — значит получить отрасль.

Но кого именно приглашать?

Из какой страны?

Ответ не может быть:

из Европы.

Мир слишком разнообразен.

Следовательно, Россия должна научиться учиться у всего мира.

Глава 8. Учиться у всего мира
У человеческого капитала нет национальной монополии.

Нет страны, лучшей во всём.

Есть районы и школы, которые в определённый момент делают что-то лучше остальных.

Поэтому Бюро мирового мастерства не должно составлять рейтинг:

Германия первая.

Британия вторая.

Франция третья.

Это бессмысленно.

Необходимо составлять карту компетенций.

Кто лучше строит турбины?

Кто готовит химиков?

Кто делает стекло?

Кто организует порт?

Кто производит тонкую ткань?

Кто строит хорошие молочные кооперативы?

Кто выращивает чай?

Кто умеет делать качественную мебель?

Кто быстрее превращает иностранную технологию в собственную?

И затем искать мастера именно там.

1. Германия
Германия должна стать главным источником кадров в тех областях, где её преимущество особенно заметно:

химия;

электротехника;

точное машиностроение;

оптика;

металлургия;

техническое образование;

промышленная лаборатория.

Но опасно превращать это в:

Россия должна стать германской.

Нет.

Германия даёт определённый тип знания:

соединение фундаментальной науки, инженерной школы и крупной промышленности.

Россия должна приглашать:

профессоров;

лабораторных руководителей;

химиков-технологов;

электротехников;

конструкторов оборудования;

мастеров технического образования.

Затем превращать их компетенцию в русские кафедры и предприятия.

2. Франция
Франция даёт несколько других ресурсов.

Во-первых — сильную традицию инженерного государственного образования.

Во-вторых — гражданское строительство и архитектуру.

В-третьих — химические, медицинские и научные школы.

В-четвёртых — то, что часто недооценивает военно-индустриальное государство:

способность соединять качество с эстетикой.
Французские специалисты особенно ценны для:

текстиля;

предметов роскоши;

парфюмерии;

декоративного искусства;

мебели;

полиграфии;

архитектуры;

промышленного дизайна в широком смысле.

Россия должна понимать:

дорогой экспорт создаётся не только инженером. Его создаёт сочетание инженера и художника.

3. Италия
Италия конца XIX века ещё сама является догоняющей индустриальной державой.

Поэтому нельзя превращать её в мифическую фабрику превосходства.

Но именно это демонстрирует преимущество нашей системы:

страна может быть слабее России в среднем и всё равно обладать компетенцией мирового уровня в отдельной области.

Италия полезна в:

архитектуре;

камнеобработке;

скульптуре;

мозаике;

керамике;

шёлке;

части художественных ремёсел;

агрономическом и винодельческом образовании.

Кроме того, поздняя индустриализация Италии породила собственные успешные высокотехнологичные ниши: например, к 1913 году итальянская локомотивная промышленность стала одним из заметных сложных отраслевых достижений страны. В сельском хозяйстве с 1870–1880-х годов создавалась сеть практических специализированных школ для подготовки технического персонала.

Россия должна покупать не «итальянскость».

Она должна покупать конкретное мастерство.

4. Нидерланды
Нидерланды особенно интересны для:

гидротехники;

дренажа;

каналов;

портового хозяйства;

морской торговли;

складской логистики;

управления водными территориями;

аграрной переработки.

Для огромной России гидротехническое знание имеет огромную ценность.

Петербург.

Балтика.

Волга.

Дон.

Днепр.

Азово-Черноморское побережье.

Ирригационные системы Средней Азии.

Осушение земель.

Каналы.

Порты.

Нидерландский инженер может давать России не корабль и не насос.

Он может передавать целую культуру управления водой как инфраструктурой.

5. Британия
Британия должна быть источником людей для:

кораблестроения;

морской инженерии;

портового дела;

страхования;

банков;

международной торговли;

коммерческого права;

текстильного машиностроения;

горного дела;

организации глобальных торговых сетей.

Особенно ценен британец, который знает не просто:

как построить корабль,

а:

как организовать верфь, снабжение, контроль качества, ремонт и эксплуатационную экономику флота.

Или не просто:

как выдать кредит,

а:

как оценить международный риск и профинансировать торговый поток на другом конце мира.

Так Россия постепенно импортирует невидимые инфраструктуры экономики.

6. Швейцария
Швейцарский капитал особенно ценен там, где требуется:

точность;

малый допуск;

инструмент;

механика;

прибор;

часы;

фармацевтика;

профессиональное обучение.

Но главный урок даже не в часах.

Он в культуре, где небольшая страна создаёт огромную стоимость из сравнительно малого количества материала.

Один килограмм сырья превращается в изделие, стоимость которого может превышать сырьё в десятки или сотни раз.

Для России, привыкшей к богатству ресурсами, это исключительно важная школа.

Бедность ресурса заставляет учиться создавать стоимость. России необходимо приобрести эту дисциплину до того, как богатство сырья превратится в оправдание технологической лености.

7. Скандинавия
Скандинавские страны необходимо рассматривать раздельно, но как регион они дают особенно полезный набор компетенций для северной империи.

Швеция:

металлургия;

качественные стали;

машиностроение;

лесная промышленность.

Норвегия:

морская культура;

рыболовство;

судоходство;

позднее особенно перспективная гидроэнергетика.

Дания:

аграрная переработка;

молочная промышленность;

кооперативная организация сельского хозяйства.

Особенность скандинавского опыта:

как относительно небольшое население может эффективно использовать природный ресурс при высокой квалификации труда.

Для Сибири, Севера и лесных регионов России это особенно полезно.

8. США
Америка даёт другой тип человека.

Меньше академической иерархии.

Больше практического:

сделать;

упростить;

стандартизировать;

удешевить;

произвести много.

России особенно нужны американские:

станкостроители;

организаторы производства;

электротехники;

горные инженеры;

железнодорожники;

специалисты по сельскохозяйственным машинам;

предприниматели.

Американский специалист ценен вопросом:

как сделать не один великолепный экземпляр, а сто тысяч достаточно хороших?

Для массового внутреннего рынка России это имеет огромный потенциал.

9. Китай
Китай нельзя рассматривать исключительно как источник дешёвого труда.

Это было бы одновременно экономически примитивно и стратегически недальновидно.

В Китае существуют огромные накопленные традиции:

шелководства;

керамики;

фарфора;

текстиля;

чайного производства;

резьбы;

лака;

торгового посредничества;

малых ремесленных сетей.

Китайские производственные структуры могли соединять домашнее и ремесленное производство с крупными торговыми сетями.

России особенно интересно изучить:

как организовывать огромное количество мелких производителей вокруг общего стандарта, торгового дома и экспортного рынка.

Это может быть применено не к паровозу.

А к:

текстилю;

предметам быта;

керамике;

ремесленному экспорту;

части продовольственных производств.

10. Япония
Япония должна стать школой самого процесса обучения.

В раннюю эпоху Мэйдзи государство нанимало иностранных специалистов и одновременно строило систему подготовки собственных инженеров. Национальная библиотека Японии описывает Императорский инженерный колледж именно как структуру подготовки технократов, где первоначально преподавало много иностранцев, а их ученики постепенно становились самостоятельными японскими профессорами и практиками.

Вот что Россия должна изучать особенно внимательно.

Не японское изделие.

А японскую скорость:

увидеть превосходство ; признать ; пригласить специалиста ; обучить своих ; заменить зависимость ; улучшить.

Это почти готовая формула нашего государства.

И существует особая историческая ирония.

Россия могла бы изучать этот механизм до того, как сама Япония использует собственную способность к обучению против России.

11. Индия и Восток
Слово «Восток» не должно превращать десятки совершенно разных обществ в одну экзотическую категорию.

Нужно действовать по тому же принципу сравнительной эффективности.

Индия конца XIX века уже обладает крупной современной текстильной промышленностью. Бомбей был её главным центром; к 1880 году на него приходилось около 70 процентов промышленных ткацких станков и 85 процентов веретён Индии, а к 1890-м хлопчатобумажное производство представляло одну из важнейших современных отраслей колониальной экономики.

Следовательно, там можно искать:

текстильных технологов;

специалистов по хлопку;

красильщиков;

организаторов фабричного производства.

Другие регионы Азии способны дать:

специалистов по чаю;

шёлку;

коврам;

драгоценным камням;

ирригации;

торговле;

традиционным красителям;

тонким ремёслам.

Принцип должен быть совершенно холодным:

не Запад учит Восток и не Восток учит Запад. Один компетентный человек учит другого тому, что умеет делать лучше.

12. От заимствования к собственной школе
Но всё перечисленное бессмысленно, если через пятьдесят лет Россия остаётся покупателем мирового мастерства.

Цель Бюро мирового мастерства — парадоксальна.

Оно должно постепенно сделать часть собственной работы ненужной.

Сегодня:

ищем германского химика.

Через десять лет:

русский химический институт способен готовить собственных специалистов.

Сегодня:

нужен швейцарский инструментальщик.

Через пятнадцать:

российская школа точной механики сама экспортирует мастеров.

Сегодня:

приглашаем британского кораблестроителя.

Через поколение:

иностранные флоты изучают российскую школу морской инженерии.

Это и есть переход:

заимствование ; освоение ; самостоятельность ; улучшение ; экспорт школы.
Главное правило:

Иностранный специалист не должен становиться постоянным костылём. Он должен становиться временным ускорителем.

Для этого необходим совершенно особый тип контракта.

Глава 9. Иностранный мастер — русская школа
Обычный контракт спрашивает:

сколько вы построите?

Правильный контракт должен добавить:

сколько людей после вас смогут построить то же самое без вас?

И ещё:

сколько из них смогут затем улучшить результат?

Это радикально меняет экономику приглашения иностранцев.

Иностранному специалисту начинают платить не только за собственный труд.

Но за скорость уничтожения зависимости от его собственного труда.

1. Государственный контракт на передачу мастерства
Каждый стратегический иностранный контракт делится на две части.

Первая — производственная
Человек должен:

создать лабораторию;

построить завод;

разработать изделие;

запустить процесс;

решить инженерную задачу.

Вторая — образовательная
Он обязан:

подготовить учеников;

составить учебные материалы;

передать методы;

объяснить контроль качества;

создать систему практики.

Формула контракта:

Мы платим вам за результат. Но платим больше за способность России воспроизводить этот результат после вашего отъезда.

И особенно:

Мы платим вам не только за то, чтобы вы производили. Мы платим значительно больше за то, чтобы после вас русские могли производить без вас.

Это не националистическое недоверие к иностранцу.

Напротив.

Это признание его настоящей ценности.

Если мастер настолько хорош, самое ценное, что он способен дать России, — не тысяча произведённых изделий.

А тысяча будущих дней производства без собственного присутствия.

2. Пятилетнее и шестилетнее ученичество
Для сложных ремёсел и технологий невозможно научить человека за три месяца.

Поэтому для части профессий создаётся длительная модель ученичества.

Пять лет.

Шесть лет.

Иногда меньше.

Иногда больше.

Продолжительность определяется профессией, а не бюрократической нормой.

Первый этап:

наблюдать и выполнять простые операции.

Второй:

работать под непосредственным контролем мастера.

Третий:

выполнять работу самостоятельно.

Четвёртый:

решать нестандартные задачи.

Пятый:

обучать младшего ученика.

Именно последняя стадия особенно важна.

Пока ученик умеет только делать — он специалист.

Когда умеет передать способ действия другому, возникает школа.

Поэтому окончательная проверка выпускника:

можешь ли ты обучить следующего?

3. Премия за подготовленного ученика
Но контракт создаёт стимул.

Если иностранному мастеру платят только за работу, ученик становится помехой.

Ученика нужно:

объяснять;

проверять;

исправлять.

Сам мастер сделал бы быстрее.

Следовательно, его материальный интерес необходимо изменить.

Вводится:

премия за квалифицированного ученика
Но не за количество фамилий.

Иначе завтра появятся:

«пятьдесят подготовленных инженеров»,

из которых сорок восемь ничего не умеют.

Премия выплачивается только после независимой квалификации.

Например:

ученик самостоятельно выполняет задачу;

работает определённый период;

проходит технический экзамен;

способен устранить неисправность;

показывает требуемое качество.

А часть премии мастер получает ещё позднее:

если его ученики сами успешно подготовили следующий набор.

Так государство платит не за урок.

А за воспроизводство компетенции.

4. Российские ученики у зарубежных мастеров
Не всякого великого специалиста можно привезти в Россию.

У него:

лаборатория;

фирма;

семья;

клиенты;

университет.

Тогда Россия идёт к нему.

Бюро направляет не просто студентов:

смотреть заграницу.

Оно направляет людей к конкретному мастеру с конкретной задачей.

Не:

три года изучать промышленность Германии.

А:

два года изучать технологию оптического стекла в таком-то центре;

затем год — практическая работа;

после возвращения — обязательство создать российскую лабораторию.

Каждая заграничная стипендия имеет план возвращения знания.

Человек заранее знает:

где будет работать после возвращения;

какое оборудование получит;

кого обучит;

какой проект запустит.

Иначе государство может великолепно обучить специалиста для иностранной экономики.

5. Иностранные школы внутри России
В некоторых случаях одного мастера недостаточно.

Необходимо привезти школу целиком.

Например:

профессор;

два ассистента;

мастер;

лаборант;

комплект оборудования.

Они создают внутри России временный учебно-производственный центр.

Но это не иностранный анклав.

С самого начала:

половина ассистентов — российские ученики;

документация переводится;

терминология стандартизируется;

создаётся русский учебник;

второй набор уже ведётся совместно;

третий — преимущественно российскими преподавателями.

То есть институт строится с заранее прописанной траекторией локализации.

Здесь японский опыт особенно показателен: ранний инженерный колледж Мэйдзи использовал иностранных преподавателей, но целью было выращивание собственного слоя технократов; уже ученики Кондера становились японскими профессорами и ведущими архитекторами.

Россия должна сделать этот механизм массовым.

6. Один великий мастер — десятки учеников
Предположим, государство платит одному специалисту чрезвычайно высокую сумму.

Обычный бухгалтер говорит:

слишком дорого.

Но рассмотрим результат.

Один мастер обучает двенадцать человек.

Из них:

восемь становятся хорошими специалистами;

трое — очень сильными;

один — выдающимся.

Через пять лет эти восемь начинают обучать ещё по пять человек.

Получается сорок.

Через следующее поколение —

сотни.

И первоначальное жалованье одного иностранца распределяется уже на огромную сеть компетенции.

Вот настоящий экономический коэффициент:

стоимость мастера / число качественных специалистов второго и третьего поколения.

Чем дольше живёт школа после его ухода, тем дешевле первоначальный импорт.

7. Десятки учеников — сотни новых мастеров
На этом этапе человеческий капитал начинает работать как сложный процент.

Один мастер.

Десять учеников.

Сто учеников учеников.

Тысяча рабочих, подготовленных ими.

И теперь новая отрасль уже имеет:

язык;

учебники;

экзамены;

нормы;

традицию;

кадровый рынок.

То есть появляется не просто множество работников.

Появляется профессиональное сообщество.

И вот это уже чрезвычайно трудно уничтожить.

Можно потерять один завод.

Но если существует школа инженеров, они построят новый.

Можно потерять импортное оборудование.

Но если существует школа станкостроения, она создаст замену.

Поэтому:

настоящая локализация происходит не тогда, когда завод находится в России. Она происходит тогда, когда знание, необходимое для его повторного создания, находится в головах людей внутри России.

8. Локализация знания как обязательное условие
Для каждой стратегической технологии вводится пять уровней локализации.

Первый уровень
Россия умеет использовать иностранный продукт.

Второй
Российские специалисты умеют обслуживать и ремонтировать его.

Третий
Россия способна воспроизводить изделие.

Четвёртый
Российские специалисты способны самостоятельно проектировать аналог.

Пятый
Россия способна создать следующее поколение, превосходящее исходный импорт.

Вот настоящая цель.

Не:

русский двигатель собран в России из иностранных деталей.

А:

русская инженерная школа знает, почему двигатель устроен так, может изменить конструкцию и способна разработать лучший.

Поэтому в стратегических отраслях импорт всегда сопровождается вопросом:

Как мы доходим до пятого уровня?

Без ответа государство не покупает технологическую независимость.

Оно арендует чужое превосходство.

Главная формула главы 9
Купить иностранного мастера навсегда невозможно. Купить у него способность создавать новых мастеров — возможно.

Поэтому:

не человек должен быть локализован. Должно быть локализовано знание.

Но существует другой тип кадровой проблемы.

Для лаборатории может не хватать пяти выдающихся химиков.

Для железнодорожного строительства могут не хватать пятидесяти тысяч работников.

Для освоения огромного пространства — сотен тысяч.

И здесь начинается совершенно другой вопрос.

Не охота за отдельным талантом.

А международная мобильность труда.

Глава 10. Массовая трудовая миграция как ресурс развития
Российская империя обладает парадоксом.

Огромное население.

И одновременно — нехватка рабочих рук в отдельных местах.

Это возможно.

Люди могут существовать в государстве в огромном количестве, но находиться:

не там;

не с той квалификацией;

не иметь возможности быстро переехать;

не иметь жилья в новом районе;

не иметь транспортной инфраструктуры.

Особенно остра проблема на:

Дальнем Востоке;

в Сибири;

на больших железнодорожных стройках;

в портах;

новых промышленных районах.

Исторически Российская империя уже использовала китайский труд именно по этой причине. С конца 1890-х годов сезонная китайская миграция на российский Дальний Восток стала устойчивым явлением; китайские работники участвовали в строительстве Транссиба, городской инфраструктуры и сельском хозяйстве. Во время Первой мировой, когда мобилизация создала особенно тяжёлый дефицит рабочей силы, набор резко расширился: оценки общего числа китайских рабочих, оказавшихся в различных частях империи, расходятся от примерно 100 тысяч до 500 тысяч из-за недостатка надёжной статистики.

Это доказывает две вещи.

Первая:

крупномасштабная трудовая миграция из Китая в российскую экономическую систему была исторически возможна.

Вторая:

реальная система управления этим трудом была часто крайне неудовлетворительной.

Рабочие военного времени нередко трудились по десять-одиннадцать часов семь дней в неделю, жили в переполненных плохо отапливаемых бараках, сталкивались с нехваткой санитарии, медицинской помощи и продовольствия; тяжёлые условия вызывали протесты, после чего китайские власти требовали возможности эффективнее защищать своих граждан.

Именно поэтому альтернативная Россия не должна просто сказать:

привезём больше китайцев.

Это будет повторение худшей части реальной практики в гораздо большем масштабе.

Необходимо построить институциональную систему миграции.

1. Когда быстрорастущей империи не хватает рабочих рук
Трудовой дефицит необходимо измерять.

Не объявлять:

России нужны иностранные рабочие вообще.

А определять:

где конкретно;

какой квалификации;

на какой срок;

почему внутренняя миграция не закрывает потребность;

сколько работников способен принять регион без перегрузки инфраструктуры.

Это чрезвычайно важно.

Иностранная рабочая сила не должна становиться способом отказаться от:

механизации;

повышения зарплат;

обучения собственных рабочих;

улучшения условий труда.

Иначе предприниматель получает ложный стимул:

зачем покупать машину, если можно привезти ещё тысячу дешёвых людей?

Это стратегически вредно.

Поэтому миграция используется преимущественно там, где узкое место действительно создаётся:

масштабом строительства;

скоростью освоения территории;

сезонностью;

демографической редкостью населения.

Формула:

миграция должна ускорять механизацию, а не заменять её.

2. Китай как огромный трудовой резерв
Географически Китай особенно важен.

Он находится непосредственно рядом с российским Дальним Востоком и Маньчжурией.

Северный Китай обладает огромным населением.

Железнодорожные и морские маршруты позволяют относительно быстро перемещать крупные группы работников.

Исторический масштаб строительства Китайско-Восточной железной дороги показывает реальную возможность такой мобилизации: исследование её сооружения оценивает число китайских рабочих, участвовавших в проекте, не менее чем примерно в 170 тысяч человек.

То есть идея использовать десятки или сотни тысяч китайских работников для крупных инфраструктурных проектов — не фантастика.

Она существовала.

Но здесь необходимо провести принципиальную границу.

Сотни тысяч — исторически доказанный масштаб.
Миллионы — уже контрфактический сценарий.
И перейти от первого ко второму нельзя одним указом.

Для этого потребуются:

жильё;

санитария;

транспорт;

контрактная система;

финансирование;

продовольствие;

медицина;

правовой статус;

полиция;

переводчики;

консульская инфраструктура;

механизм возвращения домой или интеграции.

Миллион работников без институтов — не миллион единиц труда. Это миллион потенциальных административных проблем.

3. Привлечение сотен тысяч и потенциально миллионов работников
Масштабирование должно происходить ступенчато.

Не:

в 1895 году привезти два миллиона человек.

Это было бы организационно бессмысленно.

А:

первые десятки тысяч;

затем сотни тысяч;

после проверки инфраструктуры — дальнейший рост.

Количество определяется потребностью экономики.

Не политическим планом:

нам непременно нужен миллион.

Если механизация уменьшила спрос — поток сокращается.

Если начинается гигантское железнодорожное и городское строительство — увеличивается.

При горизонте нескольких десятилетий совокупный поток действительно может достигать миллионов человек.

Но это не означает, что миллионы должны одновременно находиться в стране или навсегда поселиться в одном регионе.

Необходимо различать:

оборот миграции

и

постоянное население.

Человек может приехать на три года, заработать, вернуться.

Другой останется.

Третий привезёт семью.

Это три совершенно разных миграционных сценария.

4. Строительство железных дорог
Первое очевидное применение — железные дороги.

Транссибирская магистраль.

Амурские направления.

Дальневосточные ветки.

Подъездные линии к шахтам.

Порты.

Позднее — новые сибирские направления.

Здесь крупная трудовая мобилизация может ускорить строительство.

Но система должна быть организована иначе, чем примитивная артель дешёвого труда.

Работник получает:

письменный контракт;

заранее известную оплату;

срок;

условия жилья;

медицинское обеспечение;

право на переводчика;

понятный механизм жалобы;

гарантию выплаты семье или перевода части заработка.

Особенно важно:

подрядчик не должен получать экономическую выгоду от создания нечеловеческих условий проживания.

Стоимость нормального жилья включается в стоимость инфраструктурного проекта.

Барак тоже является частью железной дороги.

Если государство экономит на бараке, оно затем платит:

болезнями;

смертностью;

забастовками;

падением производительности;

межэтническим конфликтом.

5. Порты и города
Второе направление:

Владивосток;

Николаевск;

дальневосточные порты;

новые железнодорожные города;

сибирские индустриальные центры.

Строительство требует:

каменщиков;

плотников;

землекопов;

портовых рабочих;

грузчиков;

ремонтников.

Но миграция не должна создавать постоянные временные поселения вокруг города, существующие вне санитарной и правовой системы.

Поэтому численность прибывающих связывается с:

канализацией;

водоснабжением;

больницами;

общежитиями;

банями;

рынками;

полицией;

городским транспортом.

Именно здесь проявляется зрелость государства.

Привезти работника легче, чем построить город, в котором он сможет нормально работать.

Поэтому миграционная политика фактически является ещё и городской политикой.

6. Промышленность
В промышленности иностранные рабочие особенно полезны там, где они заполняют временный дефицит.

Шахты.

Лес.

Металлургическое строительство.

Порты.

Новые заводы.

Но существует опасность:

низкооплачиваемый мигрант начинает конкурировать с местным рабочим только ценой труда.

Это создаёт социальный конфликт.

Поэтому для каждой квалификационной категории должен существовать минимальный стандарт оплаты и условий.

Не обязательно абсолютно одинаковая зарплата в каждой точке огромной страны.

Но запрещается модель:

привезём иностранца исключительно потому, что его можно заставить работать вдвое дольше за втрое меньшие деньги.

История военного использования китайской рабочей силы показывает, к чему ведёт подобная логика: тяжёлые условия, плохая санитария и отсутствие нормальной защиты становились причиной конфликтов и протестов.

Альтернативная Россия должна извлечь урок до масштабирования.

7. Сельское хозяйство
Миграция может использоваться и в сельском хозяйстве.

Но здесь требуется особая осторожность.

Сезонные работы позволяют создавать временные трудовые программы:

посев;

уборка;

садоводство;

овощеводство;

технические культуры.

Особенно полезен перенос не только рук, но навыка.

Если китайский земледелец показывает более эффективный способ:

огородничества;

ирригации;

выращивания определённой культуры,

государство должно относиться к нему уже не просто как к сезонному работнику.

Он становится носителем технологии.

Тогда возникает:

опытное хозяйство;

русские ученики;

агрономическое наблюдение;

сравнительная урожайность.

То есть трудовая миграция переходит в трансфер человеческого капитала.

Но земельная политика должна быть ясной.

Временный контракт.

Аренда.

Постоянное поселение.

Приобретение собственности.

Это разные правовые режимы.

Их нельзя оставлять в серой зоне.

8. Квалифицированные рабочие и мастера
Особенно важно, чтобы миграционный поток не состоял только из неквалифицированного труда.

Необходимо сознательно искать среди приезжающих:

машинистов;

кузнецов;

плотников;

каменщиков;

керамистов;

текстильных мастеров;

железнодорожников;

торговых работников.

Для них создаётся другая система:

квалификационный экзамен ; более высокий тариф ; возможность подготовки учеников ; путь к постоянному статусу.

Человек, приехавший как рабочий, может за несколько лет стать мастером.

Это и есть мерархическая миграция.

Статус зависит не от национальности.

А от доказанной компетенции.

9. Социальная инфраструктура миграции
Если миграция становится стратегической политикой, необходимо отдельное:

Императорское управление трудовой мобильности
Его задача не только привезти людей.

Оно отвечает за весь цикл:

набор ; проверка контракта ; перевозка ; жильё ; работа ; медицина ; оплата ; спор ; продление ; возвращение или изменение статуса.

Контракт должен существовать минимум на двух языках.

Работник получает копию до отъезда.

Запрещается менять ключевые условия после прибытия без его согласия.

Создаются:

переводческие бюро;

лечебные пункты;

инспекция общежитий;

кассы переводов семьям;

учёт несчастных случаев;

смешанные комиссии по трудовым спорам.

И особенно важно сотрудничество с китайскими дипломатическими и консульскими представителями.

Реальная военная практика показала обратное: после сообщений о плохом обращении Пекин требовал допустить представителей для защиты рабочих, но российская сторона сопротивлялась этому.

Альтернативная Россия должна сказать:

контроль нам выгоден.

Если российский подрядчик крадёт заработок китайца, государственный интерес России состоит не в том, чтобы защитить российского подрядчика.

А в том, чтобы наказать его.

Потому что иначе следующий квалифицированный рабочий не поедет.

Репутация страны становится частью её рынка труда.

10. Предотвращение эксплуатации и межэтнических конфликтов
Массовая миграция неизбежно создаёт напряжение, если государство организует её плохо.

Причины предсказуемы:

конкуренция за рабочие места;

разница зарплат;

жилищная скученность;

языковой барьер;

преступность отдельных лиц;

бытовые конфликты;

этнические стереотипы;

ощущение несправедливости.

Запретить всё это указом невозможно.

Но можно изменить стимулы.

Первое правило:

не использовать национальность как официальный тариф квалификации.

Второе:

одинаковый контракт должен одинаково исполняться.

Третье:

преступление совершает конкретный человек, а не этническая группа.

Четвёртое:

районы массового прибытия получают дополнительное финансирование инфраструктуры.

Пятое:

государство должно постоянно знать численность и структуру миграции, а не обнаруживать её приблизительно через десять лет.

Шестое:

крупный работодатель несёт ответственность за жилищную и санитарную нагрузку, которую создаёт его набор.

И главное:

мигрант не должен использоваться как инструмент снижения политической цены эксплуатации местного рабочего.

Иначе предприниматель выигрывает сегодня, а государство получает конфликт завтра.

11. Временный рабочий, постоянный специалист или будущий гражданин?
Это последний и самый политический вопрос.

Необходимо три чётких пути.

Первый — временный контракт
Человек приезжает:

на два;

три;

пять лет.

Работает.

Накапливает деньги.

Возвращается.

Государство гарантирует возможность возвращения и выплату заработанного.

Второй — постоянный специалист
Если человек востребован, соблюдает законы и хочет остаться, он получает долгосрочное право проживания и работы.

Особенно это касается квалифицированных мастеров и предпринимателей.

Третий — путь к гражданству
Если Россия действительно хочет привлекать лучших людей мира, происхождение не может навсегда закрывать дверь в политическое сообщество.

Не каждый мигрант обязан становиться российским подданным.

Но для желающего должен существовать ясный путь:

длительное проживание;

знание языка на определённом уровне;

отсутствие тяжёлых правонарушений;

экономическая самостоятельность или государственная служба;

присяга государству.

Не:

гражданство автоматически.

И не:

гражданство невозможно из-за происхождения.

Мерархическая империя обязана быть последовательной.

Если человек доказал:

компетентность;

лояльность;

способность приносить пользу,

государство должно иметь механизм его интеграции.

Империя, которая ищет человеческий капитал по всему миру, не может одновременно сообщать лучшим людям мира, что они навсегда останутся в ней чужими.

Но миллионы — не самоцель
Здесь особенно важно не превратить количественную идею в стратегическую карикатуру.

Да, при быстром освоении Дальнего Востока и Сибири Россия потенциально могла использовать огромные трансграничные трудовые потоки.

Исторически уже существовали десятки и сотни тысяч китайских работников, а во время мировой войны оценки их присутствия в Российской империи достигают нескольких сотен тысяч.

Но из этого не следует:

чем больше мигрантов, тем сильнее Россия.

Миллион производительных работников с:

работой;

жильём;

медициной;

правами;

контрактами;

инфраструктурой

может быть огромным ресурсом.

Миллион людей без всего перечисленного —

не ресурс, а управленческий кризис.

Поэтому численность является следствием экономической стратегии.

Не её целью.

Миграция как мост, а не замена собственной модернизации
Существует ещё одна принципиальная опасность.

Если Россия может постоянно импортировать рабочую силу, государство может решить:

зачем ускорять механизацию?

Зачем повышать производительность русского крестьянина?

Зачем улучшать внутреннюю мобильность?

Зачем строить профессиональные школы?

Это было бы стратегической ошибкой.

Миграция должна использоваться как:

ускоритель перехода,

а не:

замена развитию собственного населения.

Например, в регионе необходимо сто тысяч работников сегодня.

Российская система сможет дать такое количество через десять лет.

Иностранная рабочая сила закрывает разрыв.

Но параллельно:

строится школа;

растёт механизация;

готовятся российские специалисты;

повышается производительность.

Через десять лет потребность может уменьшиться.

Именно так миграция помогает развитию, не превращая экономику в зависимость от бесконечного притока дешёвых людей.

Три уровня мировой охоты за человеческим капиталом
Теперь вся часть складывается в единую систему.

Первый уровень — уникальный талант
Один выдающийся:

учёный;

инженер;

предприниматель;

мастер.

Его ценность определяется тем, что он знает.

Второй уровень — передача компетенции
Иностранный мастер получает российских учеников.

Его знание становится школой.

Школа начинает воспроизводить специалистов самостоятельно.

Третий уровень — массовая мобильность труда
Когда строительство и промышленность требуют огромного количества людей, государство организует временную или постоянную миграцию — но только вместе с правовой, санитарной, городской и транспортной инфраструктурой.

Эти уровни нельзя смешивать.

Профессору не нужен режим рабочего общежития.

Сезонному рабочему не нужен грант на научную лабораторию.

Инженеру нужна карьерная и профессиональная среда.

Предпринимателю — капитал и право создавать предприятие.

Мастеру — ученики.

Каждому типу человеческого капитала нужен свой институт привлечения.

Главная формула Части III
Россия должна перестать воспринимать мировой рынок людей как нечто, существующее вне государственной стратегии.

Она конкурирует за:

золото;

кредиты;

рынки;

территории;

порты.

Но значительно важнее она должна конкурировать за:

мозги, руки и мастерство.
Потому что деньги можно занять.

Станок — купить.

Руду — добыть.

Но способность создавать новое возникает только там, где существуют люди, знающие, как это сделать.

Поэтому новая имперская доктрина звучит так:

Не существует иностранных знаний. Существует знание, которое Россия уже освоила, и знание, которое ей ещё предстоит освоить.

И ещё:

Человеческий капитал не становится российским в момент пересечения границы. Он становится российским тогда, когда способность одного специалиста превращается в способность тысяч людей внутри государства.

Отсюда главный принцип Бюро мирового мастерства:

приглашать не для зависимости, а для освобождения от зависимости.

Платить иностранцу больше, если после него остаётся школа.

Платить мастеру больше, если его ученики становятся мастерами.

Платить предпринимателю льготой, если вокруг его предприятия возникает российская цепочка компетенций.

Использовать миграцию, если она снимает реальное узкое место развития.

Но никогда не превращать дешёвого иностранного рабочего в замену механизации, образованию и повышению производительности собственного населения.

В итоге возникает первый большой маховик человеческого капитала:

лучший мировой специалист ; российские ученики ; российская школа ; новые предприятия ; более высокая производительность ; больше капитала ; лучшие лаборатории и зарплаты ; ещё более сильное притяжение мировых специалистов.

С каждым оборотом Россия становится привлекательнее.

Сначала иностранному инженеру предлагают большие деньги, чтобы он согласился приехать.

Потом он едет ещё и потому, что в России существует:

лучшая лаборатория;

крупный рынок;

огромный экспериментальный ресурс;

талантливые ученики;

престиж.

А следующий этап ещё важнее.

Однажды вопрос меняется.

Не:

как уговорить великого иностранного учёного приехать в Россию?

А:

почему великий учёный сам хочет работать здесь?

Вот момент, когда импорт человеческого капитала превращается в глобальное притяжение человеческого капитала.

И тогда Российская империя получает преимущество, которое невозможно купить одним займом или построить одной железной дорогой:

лучшие люди мира начинают увеличивать российскую мощь по собственной воле, потому что именно российская система даёт им лучшие возможности реализовать способности.

Но даже всемирной охоты за талантами недостаточно.

Пять тысяч выдающихся иностранных специалистов не могут обучить сто миллионов человек.

Империя должна сама превращать собственное население в крупнейший резерв человеческого капитала мира.

Найти талант в каждой губернии.

Научить читать каждого ребёнка.

Поднять лучшего ученика независимо от состояния его родителей.

Создать массовую лестницу:

деревня ; школа ; уезд ; лицей ; университет ; лаборатория ; конструкторское бюро ; завод.

То есть после импорта мирового мастерства России потребуется создать значительно более мощную машину:

систему массового производства собственного таланта.
Именно с неё начинается следующая часть — империя образования.

**********

Часть IV. Великая образовательная революция
Все предыдущие институты упираются в один предел.

Можно создать Совет будущего.

Но кто будет строить его модели?

Можно создать Бюро сравнительной эффективности.

Но кто поймёт устройство германского химического предприятия или американского станка?

Можно пригласить тысячу иностранных инженеров.

Но кто станет их учениками?

Можно построить завод.

Но где взять технологов, мастеров, механиков, химиков и управленцев?

Можно создать мерархическую систему государственного отбора.

Но если значительная часть талантливых детей никогда не получает даже достаточного образования, государству просто не из кого выбирать.

Именно поэтому образовательная революция должна стать одним из крупнейших проектов всего альтернативного царствования.

В 1897 году первая всеобщая перепись насчитала в Российской империи 125,64 миллиона человек, но грамотными в переписном смысле были лишь около 26,57 миллиона. Причём разрыв между мужчинами и женщинами был огромен: 18,3 миллиона грамотных мужчин против 8,25 миллиона женщин.

Это не просто социальная проблема.

Это гигантская потеря потенциальной мощности.

Где-то в деревне мог родиться выдающийся математик.

Где-то в посаде — будущий конструктор двигателя.

Где-то на Кавказе — талантливый химик.

Где-то в еврейской семье — будущий физик.

Где-то в Сибири — исключительный врач.

Где-то среди девочек, которым существующая система давала значительно более узкий образовательный путь, — будущий профессор.

Если государство не умеет их обнаружить, эти способности могут исчезнуть, не оставив в истории даже имени.

При этом Россия уже имела серьёзные зачатки необходимой инфраструктуры. Существовали университеты, гимназии, реальные и технические училища, ремесленные школы, Императорское Московское техническое училище, высшее женское образование в форме Бестужевских курсов. Технические железнодорожные училища имели нормативную базу уже к 1880–1890-м годам; в 1894 году действовали и специальные правила для промышленных училищ. Бестужевские курсы существовали с 1878 года и располагали университетского уровня программами, лабораториями, библиотекой и научными преподавателями, хотя возможности высшего образования женщин оставались существенно ограниченнее мужских.

То есть образовательную революцию не требуется начинать из пустоты.

Требуется изменить её масштаб, цель и механизм отбора.

Старая система спрашивает:

Как дать образование тем, кто уже дошёл до школы?

Новая должна спрашивать:

Как сделать так, чтобы ни один исключительный талант Российской империи не исчез только потому, что родился далеко от столицы, в бедной семье или вне привилегированного социального круга?



Глава 11. Найти каждого талантливого ребёнка
Самая дорогая потеря государства может никогда не попасть в бюджет.

Если не построена железная дорога, потерю ещё можно оценить.

Если не открыт завод — тоже.

Но как оценить физика, который всю жизнь остался сельским писарем?

Инженера, который никогда не увидел высшей математики?

Хирурга, не поступившего в гимназию?

Предпринимателя, которому никто не объяснил бухгалтерию и кредит?

Такие потери невидимы.

И именно поэтому они особенно опасны.

1. Талант как национальный ресурс
В мерархической империи талант принадлежит прежде всего самому человеку.

Но государство имеет стратегический интерес в том, чтобы этот талант был реализован.

Не из милосердия.

А потому, что способности обладают огромным мультипликатором.

Выдающийся учитель обучает сотни.

Инженер проектирует машины для тысяч рабочих.

Учёный создаёт метод, который используют целые отрасли.

Предприниматель строит предприятие.

Врач спасает людей и создаёт медицинскую школу.

Следовательно, поиск таланта — такая же инфраструктура, как железная дорога.

Только железная дорога перемещает грузы.

А образовательная система перемещает человека:

от потенциальной способности к максимально продуктивной роли.

Главный принцип:

Ребёнок не должен быть наказан государством за то, что родился далеко от места, где находится университет.

И ещё:

Россия не может позволить себе роскошь терять ум только потому, что он родился бедным.

2. Общероссийская система тестирования и отбора
Слово «тестирование» требует осторожности.

В 1894 году невозможно создать современную психометрику XXI века.

Даже первые шкалы интеллекта Бине появятся позднее.

Поэтому речь идёт не о попытке присвоить каждому ребёнку единственное число:

«интеллект — 137».

Это было бы и анахронизмом, и плохой образовательной системой.

Альтернативная Россия использует доступные эпохе методы:

письменные задачи;
арифметику;
геометрические упражнения;
чтение и понимание текста;
наблюдательность;
механические задачи;
память;
рисование;
естественно-научные наблюдения;
языковые способности;
рекомендации учителя;
практические задания.
Причём один неудачный экзамен ничего не решает.

Ребёнка проверяют повторно.

Потому что талант бывает разным.

Один ребёнок великолепно считает, но плохо пишет.

Другой обладает исключительной пространственной интуицией.

Третий прекрасно запоминает языки.

Четвёртый умеет разбирать механизм, хотя посредственно решает формальные задачи.

Пятый проявляет лидерство.

Следовательно, общероссийская система должна искать профиль способности, а не единственную «оценку ума».

3. Деревня — уезд — губерния — империя
Система строится как лестница.

Первый уровень — школа
Учитель ежегодно может рекомендовать несколько детей на дополнительное испытание.

Но рекомендация учителя не является обязательным условием.

Родители также могут подать ребёнка.

Иначе плохой или предвзятый учитель способен перекрыть путь таланту.

Второй уровень — уезд
Несколько раз в год проводятся единые испытания.

Лучшие получают возможность пройти углублённое обучение.

Третий — губерния
Создаются губернские школы повышенного уровня и подготовительные центры.

Здесь уже появляются специализированные направления:

математика;

естественные науки;

языки;

механика;

рисование и художественные дисциплины.

Четвёртый — имперский уровень
Самые сильные учащиеся получают место в сети Императорских лицеев будущего.

Таким образом:

деревня ; уезд ; губерния ; лицей ; университет ; лаборатория или предприятие.

Но система не должна превращаться в турнир, где человек, проигравший в двенадцать лет, навсегда лишается пути наверх.

Позднее развитие существует.

Следовательно, дополнительные точки входа:

в 10 лет;

в 13;

в 16;

после ремесленного училища;

после военной службы;

после первых лет работы на заводе.

Мерархия должна постоянно оставлять вторую дверь.

Потому что талант иногда обнаруживается поздно.

4. Бесплатное обучение
Если государство нашло талантливого ребёнка, а затем сообщает семье:

теперь заплатите за его образование,

поиск практически бессмысленен.

Для отобранного учащегося обучение должно быть бесплатным.

Но недостаточно отменить плату.

Бедная семья может всё равно сказать:

нам нужен сын в хозяйстве.

Или:

дочь должна помогать дома.

Следовательно, государство должно покрывать:

обучение;

учебники;

общежитие;

питание;

форму или одежду;

проезд домой несколько раз в год;

основные медицинские расходы.

Это не подарок семье.

Это инвестиция государства в найденный актив.

Причём необходимо избегать другой крайности.

Бесплатное образование не должно означать:

государство купило человека навсегда.

Можно вводить разумные обязательства после дорогостоящей государственной подготовки:

например, несколько лет работы в российской научной, образовательной, промышленной или государственной системе.

Но не пожизненное крепостничество образованного человека.

Главная задача —

сделать Россию настолько привлекательным местом для реализации способности, чтобы удерживать специалиста возможностями, а не запретом на отъезд.

5. Государственная стипендия
Иногда бесплатного обучения недостаточно.

Если семья теряет доход ребёнка, она несёт прямой экономический ущерб.

Поэтому для самых бедных семей появляется:

Императорская стипендия способностей
Она может включать небольшую помощь родителям.

Это особенно важно для крестьянских и рабочих семей.

Государство фактически говорит:

Мы не требуем, чтобы ваша семья финансировала будущего инженера Российской империи из собственного голода.

Размер помощи должен быть умеренным, чтобы система не превращалась в искусственный стимул записывать любого ребёнка в «таланты».

Но достаточным, чтобы бедность не закрывала образовательный путь.

Так социальная мобильность становится не лозунгом.

А бюджетным механизмом.

6. Талант независимо от сословия, национальности и состояния родителей
Это будет одним из самых политически радикальных принципов альтернативной империи.

Не потому, что государство внезапно становится обществом XXI века.

А потому, что сама логика великодержавной конкуренции заставляет его отказаться от расточительства.

Если еврейский ребёнок лучше решает математические задачи, чем дворянский —

Россия нуждается в первом как в будущем математике.

Если татарский школьник демонстрирует исключительные языковые способности —

ему место в дипломатической или востоковедческой школе.

Если польский подросток — выдающийся механик —

государству выгоднее сделать его инженером Российской империи, чем вытолкнуть в немецкий или французский университет, где его талант будет работать на другую экономику.

Если девочка обладает выдающейся способностью к химии —

половая принадлежность не делает её химические способности менее ценными.

Реальная Россия уже доказала, что женщины способны получать высшее научное образование: Бестужевские курсы с 1878 года давали серьёзную подготовку, включая физико-математическое направление, а среди их выпускниц появились исследовательницы в математике, астрономии, биологии и других дисциплинах.

Следовательно, расширение доступа — не фантастический скачок.

Это масштабирование уже доказанной возможности.

Мерархическая формула должна быть предельно ясной:

Происхождение человека может объяснять его стартовые условия. Оно не должно заранее определять потолок его государственной полезности.

В многонациональной империи это одновременно становится инструментом политической интеграции.

Империя говорит талантливому человеку:

Ты можешь подняться не вопреки государству, а через государство.

Это сильнее многих деклараций лояльности.

7. Мерархия начинается со школы
Невозможно создать мерархическую бюрократию, если образование остаётся антимерархическим.

Если доступ к лучшему обучению в основном определяется:

местом рождения;

семейным доходом;

сословием;

полом;

этноконфессиональными ограничениями,

то через двадцать лет кадровый резерв государства уже искажён.

Поэтому мерархия начинается не с назначения министра.

Она начинается с момента, когда школьный учитель говорит:

у этого ребёнка необычные способности.

А государство отвечает:

проверьте.

Если подтверждается:

учите.

Если семья бедна:

финансируйте.

Если ребёнок живёт далеко:

перевезите.

Если существующая программа слишком проста:

дайте более сложную.

Это и есть образовательная логистика таланта.

Главная формула главы
Россия должна искать способного ребёнка с той же настойчивостью, с какой геолог ищет нефть, а разведка — информацию о противнике.

Но найти талант недостаточно.

Его можно погубить плохим образованием.

Поэтому следующий вопрос:

Чему именно учить лучших?

Глава 12. Императорские лицеи будущего
Слово «лицей» в Российской империи уже имело высокий престиж.

Но новый Императорский лицей будущего должен отличаться от сословного элитарного учебного заведения.

Элитарность здесь сохраняется.

Но меняется её основание.

Не:

кто твой отец?

А:

что ты способен сделать?

Лицей будущего — школа для наиболее сильных учеников страны, отобранных по способности и обеспеченных государством.

Его задача не производить вундеркиндов для парадной витрины.

А выращивать:

исследователей;

инженеров;

врачей;

предпринимателей;

государственных стратегов;

создателей новых отраслей.

При этом Россия уже располагала широким набором образовательных форм — гимназиями, техническими и ремесленными училищами, специальными железнодорожными школами. Следовательно, новый лицей является не изобретением школы с нуля, а вершиной расширенной образовательной сети.

1. Математика
Математика становится основным языком лицея.

Не потому, что каждый выпускник будет математиком.

А потому, что она учит:

структуре;

доказательству;

абстракции;

количественному сравнению;

ошибке;

модели.

Но преподавать её необходимо иначе.

Не только:

запомнить формулу.

А:

вывести;

доказать;

решить неизвестную задачу;

найти два способа;

показать, при каких условиях решение перестаёт работать.

Особенно ценится способность ученика сказать:

условий недостаточно.

Потому что именно это требуется будущему инженеру и государственному аналитику.

2. Физика
Физика должна начинаться не с текста учебника.

А с эксперимента.

Ученик:

измеряет;

строит установку;

ошибается;

повторяет;

сравнивает результат с расчётом.

Лицей имеет:

механическую мастерскую;

электрическую лабораторию;

оптический кабинет;

теплотехническую лабораторию.

Задача:

показать ребёнку, что физический закон — не фраза профессора, а наблюдаемое свойство мира.

Это формирует принцип, важный для всей новой государственной культуры:

авторитет не заменяет проверки.

3. Химия
Для государства, которое хочет конкурировать с германской химической промышленностью, химическое образование нельзя оставлять узкой университетской специальностью.

Лицеист должен понимать основы:

аналитической химии;

неорганической;

органической;

материалов;

металлургических процессов;

красителей;

удобрений;

топлива.

Но самое важное —

лабораторная дисциплина.

Точность.

Запись условий.

Повторяемость.

Контроль результата.

В химии ученик особенно быстро узнаёт:

природа не уважает красивый доклад, если опыт не воспроизводится.

Это идеальное образование для будущего государственного инженера.

4. Биология и медицина
Государственная сила зависит не только от пушек.

Она зависит от:

детской смертности;

эпидемий;

здоровья рабочего;

заболеваемости армии;

качества воды;

питания.

Поэтому биология и медицина становятся частью стратегического образования.

Не требуется делать каждого лицеиста врачом.

Но лучшие учащиеся должны иметь возможность рано погружаться в:

физиологию;

микробиологию;

ботанику;

зоологию;

гигиену;

экспериментальную медицину.

Особенно важно соединить биологию с сельским хозяйством.

Селекция.

Болезни растений.

Ветеринария.

Почвы.

Так школа будущего соединяет человека, продовольствие и науку.

5. Инженерное творчество
Это один из самых важных предметов.

Ученик получает задачу:

построить устройство.

Не повторить готовое.

А решить проблему.

Например:

поднять груз с минимальной затратой силы;

создать простой насос;

построить модель моста;

изготовить измерительный прибор;

спроектировать механизм передачи движения.

Результат может не работать.

Это допустимо.

Нельзя воспитывать инженера в системе, где любая неудача считается позором.

Потому что инженерное творчество требует десятков провалов до работающего результата.

Лицей должен создавать культуру:

не получилось ; измерь причину ; измени ; повтори.

То есть уже в школе ребёнок усваивает главный цикл самообучающегося государства.

6. Иностранные языки
Альтернативной России невозможно учиться у всего мира через переводчиков в каждом кабинете.

Поэтому сильнейшие ученики должны владеть как минимум одним-двумя главными иностранными языками профессионального чтения.

В конце XIX века прежде всего:

немецким;

французским;

английским.

Для восточных направлений:

китайским;

японским;

персидским;

турецким и другими языками по специализации.

Но цель —

не салонный разговор.

Ученик должен уметь:

прочитать научную статью;

патент;

техническую инструкцию;

деловое письмо;

иностранный статистический отчёт.

Язык становится не украшением образованного человека.

А каналом импорта знания.

7. История и государственное мышление
Техническая элита без исторического мышления тоже опасна.

Инженер может знать, как построить железную дорогу.

Но государственный деятель должен понимать:

куда её строить и какие политические последствия она создаёт.

Поэтому история преподаётся не как набор дат.

А как анализ решений.

Почему государство проиграло войну?

Почему реформа дала неожиданный эффект?

Почему одна империя интегрировала территории, а другая потеряла?

Почему технология изменила общество?

Ученик получает несколько источников и должен построить собственное объяснение.

Особенно важно:

разделять факт и интерпретацию.

Так будущая элита привыкает к тому же методу, который использует эта книга.

И рядом с историей возникает:

государственное мышление
Основы:

экономики;

права;

статистики;

управления;

географии;

логистики.

Не для превращения каждого подростка в министра.

А чтобы будущий физик понимал государство, которому служит, а будущий министр — хотя бы основы мира, которым пытается управлять.

8. Физическая культура
Образование не должно производить человека, великолепно решающего уравнения и физически разрушенного к двадцати годам.

Лицей требует:

гимнастики;

плавания;

ходьбы;

бега;

игровых видов спорта;

для части учащихся — верховой езды, гребли, лыж в соответствующих регионах.

Но физическая культура не должна превращаться в муштру.

Её задачи:

здоровье;

выносливость;

координация;

командная работа.

Одновременно вводится медицинское наблюдение.

Потому что задача государства —

не выжать максимум из ребёнка в пятнадцать лет.

А получить сильного человека, способного продуктивно работать десятилетиями.

9. Практическое конструирование
Каждый учащийся естественно-научного и технического направления должен закончить лицей не только экзаменом.

Но проектом.

Что-то:

построить;

измерить;

исследовать;

улучшить.

Возможны проекты:

модель двигателя;

метеорологическая станция;

система освещения;

новый сельскохозяйственный инструмент;

химический процесс;

статистическое исследование города;

биологическая коллекция;

перевод и критический разбор иностранной технической монографии.

Работа защищается публично.

Комиссия задаёт вопросы.

Особенно:

где слабость вашего решения?

что вы не проверили?

что бы вы изменили при удвоенном бюджете?

Так формируется не просто исполнитель.

А человек, привыкший отвечать за собственную конструкцию.

10. Как воспитывать создателей, а не только исполнителей
Это главный вопрос лицея.

Плохая образовательная система любит один правильный ответ.

Государство будущего нуждается в людях, способных находить ответ там, где его ещё нет.

Следовательно, обучение должно включать:

открытые задачи;

дискуссии;

конкурирующие проекты;

эксперимент;

публичную защиту;

право спорить с преподавателем аргументированно.

Учитель перестаёт быть человеком, которому нельзя возражать.

Он становится человеком, которого нельзя опровергать без доказательства.

Это фундаментальная культурная перестройка.

Ребёнок, которому всю школу запрещали доказывать учителю его ошибку, вряд ли в сорок лет станет чиновником, способным доказать ошибку императору.

Совет будущего начинается в школьном классе.

Хартия стратегического несогласия начинается с права ученика сказать:

Я получил другой результат. Давайте проверим.

Формула лицея
Не научить ребёнка знать всё. Научить его самостоятельно приобретать знание, проверять его и создавать из него новое.

Но даже лучший лицей не является конечной точкой.

Ему нужен университет нового типа.

Не только место лекций.

А центр, где образование, исследование и производство начинают работать вместе.

Глава 13. Сеть суперуниверситетов
Термин «суперуниверситет» является авторским.

Это не историческое название.

Под ним здесь понимается университетский центр нового типа, соединяющий:

высшее образование + фундаментальную науку + прикладные лаборатории + клиники и опытные станции + инженерное проектирование + взаимодействие с промышленностью.

Россия уже имеет основу для такой сети.

К 1894 году действуют старые университетские центры Петербурга, Москвы, Казани, Харькова, Киева и Варшавы. Казанский университет основан в 1804 году и уже создал известные математические, химические, медицинские и востоковедческие школы. Харьковский университет существует с 1804–1805 годов. Университет Святого Владимира в Киеве открыт в 1834 году, а медицинский факультет сформирован в начале 1840-х.

Есть и сильные технические центры. Императорское Московское техническое училище получило статус высшего специального учебного заведения ещё в 1868 году и готовило инженеров-механиков и технологов.

Сибирский университет в Томске начал занятия в 1888 году — первый университет за Уралом; в реальной истории Томский технологический институт будет учреждён в 1896 году и откроется в 1900-м.

То есть компетентному императору не нужно изобретать российский университет.

Ему необходимо превратить разрозненные сильные центры в стратегическую сеть.

И главное:

не делать каждый университет копией Петербурга.

1. Петербург
Петербург становится вершиной фундаментальной и государственной науки.

Приоритеты:

математика;

физика;

химия;

электротехника;

кораблестроение;

морская инженерия;

теоретическая механика;

государственное управление;

стратегический анализ.

Особенно важен технический университет нового уровня.

Исторически Петербургский политехнический институт был учреждён по инициативе Сергея Витте в 1899 году и открылся в 1902-м; первоначально он имел электротехническое, металлургическое, кораблестроительное и экономическое направления.

Следовательно, альтернативный сценарий не изобретает идею.

Он ускоряет её.

Компетентный император запускает проект почти сразу после 1894 года и делает его ядром будущей национальной научно-промышленной системы.

Петербург должен стать местом, где:

фундаментальная теория встречается с задачами крупнейшей державы.

2. Москва
Москва получает другой профиль.

Здесь уже существует Императорское Московское техническое училище с сильной механической и технологической традицией.

Поэтому Москва концентрирует:

механику;

станкостроение;

машиностроение;

промышленную химию;

текстильные технологии;

организацию производства;

электротехнику;

медицину.

Главное отличие от Петербурга:

Петербург больше соединяет науку с государством.

Москва — науку с промышленным предпринимательством.

Вокруг университета и технического училища создаётся плотная среда:

заводы;

мастерские;

лаборатории;

банки;

частные технические общества.

Таким образом, Москва становится российским центром превращения:

изобретения в промышленную серию.

3. Киев
Киев уже обладает университетской и медицинской базой: Университет Святого Владимира работает с 1834 года, медицинское направление — с начала 1840-х.

Его альтернативная специализация:

медицина;

физиология;

микробиология;

сельскохозяйственная химия;

агрономия;

пищевые технологии;

сахарная промышленность;

биология.

Украинские губернии являются одним из важнейших сельскохозяйственных и перерабатывающих районов империи.

Следовательно, Киев должен стать центром вопроса:

как превратить плодородную землю в наиболее производительное сельское хозяйство Европы?

И одновременно:

как превратить биологическую науку в здоровье населения?

4. Харьков
Харьковский университет существует с начала XIX века и сыграл важную роль в превращении города в научный центр.

Его профиль:

физика;

химия;

механика;

железнодорожная техника;

сельскохозяйственное машиностроение;

электротехника;

прикладная математика.

Харьков расположен в зоне, где могут соединяться:

промышленность;

железнодорожная сеть;

земледелие;

машиностроение.

Поэтому это идеальный центр технологий, обслуживающих массовую модернизацию юга империи.

5. Казань
Казань обладает выдающейся научной традицией.

Казанский университет был основан в 1804 году; здесь сложились известные школы математики, химии, медицины, лингвистики и востоковедения.

Это почти готовый суперуниверситетский фундамент.

Альтернативная специализация:

математика;

органическая химия;

медицина;

фармакология;

лингвистика;

востоковедение;

исследование Поволжья и Центральной Азии.

Казань становится одним из мостов между европейской и азиатской Россией.

И особенно важно:

мусульманский талант империи должен видеть здесь собственный путь в высшую науку и государственную карьеру.

Так образовательная система становится интеграционной.

6. Рига
Рига особенно важна потому, что здесь уже существует сильная техническая традиция.

Рижский политехникум основан в 1862 году; в 1896 году он был преобразован в Рижский политехнический институт. Он готовил инженеров не только для балтийских губерний, но и для более широкой экономики империи.

Профиль:

электротехника;

химия;

машиностроение;

портовая логистика;

корабельные технологии;

сельскохозяйственная инженерия;

балтийская торговля.

Но здесь образовательная стратегия должна одновременно исправлять политическую ошибку.

Империя не должна считать русификацию языка преподавания эквивалентом лояльности.

Если языковая политика заставляет хорошего латышского, немецкого или польского студента уехать за границу, Россия теряет человеческий капитал.

Следовательно:

имперский университет может быть политически лояльным государству и интеллектуально многоязычным.

Наука не становится менее российским ресурсом оттого, что студент осваивал часть материала на родном или немецком языке.

7. Варшава
Варшава — ещё более показательный случай.

Императорский Варшавский университет существовал с 1869 года с русским языком преподавания. В 1898 году в реальной истории будет открыт Варшавский политехнический институт; занятия шли на русском языке, а польская молодёжь составляла в первые годы подавляющее большинство слушателей. В 1905 году языковой и политический конфликт станет одной из причин бойкота учреждения.

Альтернативный император должен увидеть здесь совершенно иной урок.

Польское образование — не угроза, которую следует уменьшать.

Это ресурс, который необходимо привязать к имперской системе возможностями.

Варшава специализируется на:

механике;

химии;

электротехнике;

строительстве;

железных дорогах;

городской инфраструктуре;

экономике и финансах.

Обучение допускает польский и русский языки в разных комбинациях при обязательном владении государственным языком для желающих поступать на имперскую службу.

Задача:

польский инженер должен иметь больше причин строить карьеру внутри России, чем искать её в Берлине, Париже или Вене.

Это образовательная политика как политика удержания империи.

8. Баку
Баку особенно интересен потому, что здесь в 1894 году ещё нет университета.

Баку Государственный университет возникнет лишь в 1919 году.

Но именно поэтому альтернативный сценарий особенно силён.

Нефтяная промышленность уже требует технических кадров. В 1887 году городская дума приняла решение создать техническое училище; оно было одобрено в 1888-м, а в 1896 году преобразовано в низшее техническое училище.

То есть потребность уже существует.

Компетентная Россия не ждёт 1919 года.

Она создаёт в Баку специализированный университетско-технический комплекс:

геология;

нефтедобыча;

бурение;

нефтехимия;

переработка;

трубопроводы;

машиностроение;

Каспийское судоходство;

пожарная безопасность;

электрификация нефтепромыслов.

Это должен быть принцип новой университетской географии:

наука располагается не только там, где исторически сложился престиж, но и там, где возникает стратегическая отрасль.

Баку становится интеллектуальной столицей российской нефтяной индустрии.

9. Урал
Здесь ситуация похожа.

В реальной истории университет в Екатеринбурге возникнет только в 1920 году.

Но сам Урал имеет гораздо более старую горно-металлургическую образовательную традицию; горные школы существовали там ещё с XVIII века.

Следовательно, ждать XX века совершенно необязательно.

Альтернативный император создаёт:

Уральский горно-металлургический университет
Приоритеты:

геология;

горное дело;

металлургия;

материаловедение;

производство специальных сталей;

тяжёлое машиностроение;

рудничная механика;

железнодорожное оборудование.

Если Баку изучает энергию жидкого топлива,

Урал изучает материал индустриальной цивилизации.

Именно здесь должна возникнуть российская школа:

от руды до машины.

10. Томск
Томск уже имеет университет.

Он открыт в 1888 году, начав с 72 студентов; к открытию имелись библиотека, музеи, ботанический сад и лабораторная инфраструктура.

В реальной истории в 1896 году будет основан Томский технологический институт, открывшийся в 1900-м.

То есть здесь альтернативная стратегия почти буквально продолжает реальную тенденцию, но значительно ускоряет её.

Томск становится:

Сибирским научным центром
Специализации:

геология;

медицина;

лесное хозяйство;

горное дело;

химия природных ресурсов;

сибирское сельское хозяйство;

железнодорожная инженерия;

климатология.

Особенно важно, что Томск позволяет перестать рассматривать Сибирь как:

пространство, изучаемое из Петербурга.

Она должна изучаться из самой Сибири.

Учёный должен находиться рядом с объектом исследования.

11. Тифлис
Здесь снова требуется честно отделить реальную историю от контрфакта.

Университет в Тифлисе исторически открылся только в 1918 году.

Следовательно, создание крупного университетского центра здесь в 1890-е или начале 1900-х — альтернативная политика.

Но сама интеллектуальная база существовала.

Будущий университет будет создан людьми, многие из которых получили образование в российских и европейских центрах; например, его первый ректор Пётр Меликишвили учился и работал в том числе в германских химических лабораториях.

Альтернативный Тифлис специализируется на:

кавказской медицине;

ботанике;

виноградарстве;

горном сельском хозяйстве;

сейсмологии;

геологии;

горной инженерии;

лингвистике;

кавказоведении;

транспортной инфраструктуре горных районов.

Но политически особенно важно другое.

Создание сильного университетского центра на Кавказе сообщает местным элитам:

для получения высшего знания вам не обязательно сначала покинуть собственный регион.

Это укрепляет не только образование.

Но связь окраины с общим государством — при условии реального уважения к местным языкам и интеллектуальным традициям.

12. Владивосток
В реальной истории Восточный институт будет открыт во Владивостоке в 1899 году именно потому, что стране требовались специалисты по языкам, культуре и экономике Восточной Азии.

Это почти прямое доказательство правильности географической специализации.

Альтернативная Россия идёт дальше.

Владивосток получает:

восточные языки;

китаеведение;

японоведение;

корееведение;

международную торговлю;

океанографию;

морскую биологию;

портовую инженерию;

корабельный ремонт;

телеграфию и связь;

экономику Тихого океана.

Необходимо сделать Владивосток не далёким военным портом с институтом переводчиков.

А:

русским университетским окном в Тихий океан.
Петербург должен знать Европу.

Владивосток — Азию.

И оба знания должны иметь одинаковый государственный престиж.

13. Специализация университетских центров
Вот главное отличие сети от обычного расширения высшего образования.

Если каждый университет пытается одинаково хорошо преподавать всё, ресурс распыляется.

Новая модель строит:

общую фундаментальную базу + стратегическую специализацию центра.

Петербург:

государственная наука, физика, электрика, флот.

Москва:

механика, станки, промышленное производство.

Киев:

медицина, биология, аграрно-пищевые науки.

Харьков:

механика, физика, железнодорожные и сельскохозяйственные технологии.

Казань:

математика, химия, медицина, Восток.

Рига:

электротехника, химия, порт, Балтика.

Варшава:

машиностроение, строительство, городская инженерия.

Баку:

нефть.

Урал:

металл и горное дело.

Томск:

Сибирь и её ресурсы.

Тифлис:

Кавказ.

Владивосток:

Тихий океан и Восточная Азия.

Но специализация не означает изоляцию.

Студент может начать в Казани и перейти в Петербург.

Профессор — работать год в Томске.

Лаборатория Баку — сотрудничать с московским машиностроением.

Уральский металл — испытываться в петербургском кораблестроении.

Так появляется:

единый научный рынок Российской империи.
Талант может перемещаться туда, где его способность наиболее полезна.

Именно это превращает университетскую сеть из набора учреждений в национальную интеллектуальную инфраструктуру.

Глава 14. Университет — лаборатория — конструкторское бюро — завод
Университет может быть великолепным.

И почти бесполезным для технологического превосходства.

Если учёный сделал открытие.

Опубликовал.

Получил признание.

А иностранная фирма первой превратила это открытие в промышленный продукт.

Научный престиж остался России.

Экономическое преимущество ушло другому государству.

Поэтому новая Россия должна решить последнюю проблему образовательной революции:

как превратить знание в способность массово что-то делать?

Формула:

университет ; лаборатория ; конструкторское бюро ; опытное производство ; завод
И затем:

завод ; новая техническая проблема ; университет.

То есть связь должна быть двусторонней.

1. Наука без внедрения
Фундаментальная наука не обязана заранее доказывать промышленную пользу.

Это необходимо подчеркнуть.

Если финансировать только исследование, обещающее прибыль через два года, Россия убьёт фундаментальную науку.

Максвелл не обязан заранее объяснять министру, какой завод построят из его уравнений.

Менделеев не обязан превращать каждую работу в коммерческий контракт.

Поэтому государство защищает пространство исследования, где учёный имеет право заниматься вопросом:

потому что он фундаментально важен.

Но одновременно создаётся отдельный механизм, который постоянно спрашивает:

какое из уже полученных знаний можно превратить в технологию?

Не заставлять профессора быть предпринимателем.

А поставить рядом с ним людей, способных увидеть промышленное применение.

Именно здесь возникает прикладной контур университета.

2. Прикладные лаборатории
При каждом суперуниверситете создаются лаборатории двух типов.

Фундаментальные
Главный критерий:

качество науки.

Прикладные
Главный критерий:

решение конкретной задачи.

Например:

увеличить срок службы рельса;

создать отечественное оптическое стекло;

снизить расход топлива котла;

создать более стойкий краситель;

улучшить подшипник;

увеличить урожай определённой культуры.

Прикладная лаборатория может получать заказ:

от государства;

армии;

флота;

железной дороги;

частного завода.

Но результаты оцениваются строго.

Если после трёх лет лаборатория ничего не решила —

пересмотр.

Наука имеет право на неопределённость.

Но промышленный заказ имеет право требовать результата.

Эти режимы нельзя смешивать.

3. Студенческие инженерные команды
Лучший способ научить инженера проектировать —

дать ему проект.

Поэтому сильнейшие студенты объединяются в небольшие команды.

Получают задачу:

насос;
двигатель;
мост;
сельскохозяйственную машину;
измерительный прибор;
электрическую систему.
Им предоставляются:

мастерская;

материал;

небольшой бюджет;

консультант.

Затем проводится:

Императорский конкурс инженерных решений
Но награда не только медаль.

Лучшее решение получает:

финансирование прототипа;

испытание;

возможность промышленного заказа.

Так студент ещё до выпуска понимает:

идея может пройти путь до реальной машины.

И государство получает дополнительную сеть экспериментаторов.

4. Военные и промышленные заказы
Армия и флот должны перестать обращаться к университету только тогда, когда возникла катастрофическая проблема.

Создаётся регулярный портфель задач.

Например, Военное министерство ежегодно публикует для допущенных университетских коллективов набор технических проблем:

связь;

наблюдение;

медицина;

транспорт;

оптика;

материалы;

двигатели.

Без раскрытия секретной информации там, где она не требуется.

Промышленники делают то же.

Завод сообщает:

требуется более производительный режущий инструмент.

Университетские лаборатории предлагают варианты.

Так возникает постоянный обмен.

Завод должен видеть в университете источник решения. Университет — в заводе место проверки идеи.

5. Университетские стартапы
Термин «стартап» современный.

В условиях начала XX века юридически речь шла бы скорее о:

товариществе;

мастерской;

акционерном обществе;

опытном производственном предприятии.

Но экономическая логика та же.

Профессор или студент создаёт новую технологию.

Крупный промышленник не хочет рисковать.

Тогда государство не должно требовать:

убедите огромный завод немедленно перестроиться.

Создаётся небольшое предприятие.

Оно получает:

ограниченный капитал;

помещение;

доступ к университетской лаборатории по правилам;

заказ на небольшую серию.

Если продукт покупают —

предприятие растёт.

Если нет —

закрывается.

Это чрезвычайно важный механизм.

Потому что радикальная инновация иногда выглядит слишком рискованной для существующей крупной фирмы, вся прибыль которой построена на старой технологии.

Новое предприятие не имеет старой технологии, которую нужно защищать.

Поэтому:

часть промышленного будущего должна создаваться компаниями, которых вчера ещё не существовало.

6. Исследовательские гранты
И снова слово современное, но принцип полностью доступен эпохе.

Государство уже распределяет:

субсидии;

стипендии;

премии;

бюджеты институтов.

Следовательно, оно способно создать конкурсное финансирование исследовательских проектов.

Несколько уровней.

Малый грант
Проверить необычную идею.

Средний
Создать лабораторный прототип.

Большой
Создать инженерную систему.

Стратегический
Организовать новое научное направление.

Главный принцип:

деньги получает не только знаменитый профессор.

Молодой исследователь имеет право подать самостоятельный проект.

Именно это мешает академической системе превращаться в иерархию, где старший профессор контролирует будущее всей дисциплины.

Мерархия должна действовать и внутри науки.

7. Патенты и доля изобретателя
Если государство хочет, чтобы человек изобретал, необходимо решить вопрос собственности на результат.

Российская правовая традиция уже знала охрану изобретений: первый патентный закон в форме привилегий появился в 1812 году, а новое законодательство о привилегиях на изобретения было принято в 1896 году. Президентская библиотека сохраняет, например, выданную в том же 1896 году привилегию Владимиру Шухову на трубчатые паровые котлы.

Следовательно, альтернативный сценарий должен не изобретать патентную систему.

А сделать её частью инновационной политики.

Основной принцип:

изобретатель должен выигрывать от внедрения собственного изобретения.

Если профессор знает:

после успешной разработки государство просто заберёт всё, а он получит благодарность,

стимул один.

Если:

часть дохода или лицензионного платежа идёт автору и его лаборатории,

стимул совершенно другой.

Но и здесь нельзя отдавать частному патенту право блокировать критическую государственную технологию навсегда.

Поэтому возможна система:

авторское право и доля изобретателя;

лицензирование;

государственный выкуп патента для стратегических нужд по установленной компенсации;

обязательная доля лаборатории в доходе.

Так инновация становится экономически выгодной:

изобретателю;

университету;

инвестору;

государству.

8. Быстрый переход к опытному производству
Это последняя и часто решающая проблема.

Есть успешный лабораторный образец.

Дальше начинается пропасть.

Лаборатория сделала один прибор.

Но завод должен сделать тысячу.

На заводе выясняется:

материал слишком дорог;

деталь трудно изготовить;

допуск невозможно выдержать;

рабочий не может быстро собрать;

устройство ломается в пыли;

ремонт слишком сложен.

Поэтому между лабораторией и заводом необходим отдельный этап:

опытное производство
Небольшие партии:

10;

50;

100;

500 единиц.

На каждой стадии собирается информация.

Затем конструкция меняется.

И только после этого — массовая серия.

Это позволяет избежать двух крайностей.

Первая
Хорошая идея никогда не покидает лабораторию.

Вторая
Сырой прототип немедленно запускается в массовое производство и превращается в дорогую катастрофу.

Правильная цепь:

идея ; лабораторный образец ; инженерный прототип ; испытание ; опытная серия ; эксплуатация ; исправление ; массовая серия.

Именно так университетская наука начинает превращаться в промышленную силу.

Университет как двигатель регионального развития
Сеть суперуниверситетов создаёт ещё один эффект.

Университет перестаёт быть островом образованных людей внутри города.

Вокруг него возникают:

лаборатории;

медицинские клиники;

типографии;

мастерские;

предприятия;

поставщики;

научные общества;

банки;

технические издательства.

Студент выпускается — и не обязательно едет в Петербург.

Он может создать предприятие рядом.

Профессор получает заказ местной промышленности.

Предприниматель получает инженеров.

Город получает квалифицированные рабочие.

Возникает:

университетский промышленный кластер.
Так университет становится инструментом пространственного развития империи.

Баку производит нефтяную школу.

Урал — металлургическую.

Томск — сибирскую.

Владивосток — тихоокеанскую.

И Россия перестаёт иметь один интеллектуальный центр, к которому всё стекается и от которого всё зависит.

Это крайне важно и политически.

Децентрализация знания укрепляет единство государства значительно лучше, чем монополизация знания столицей.

Потому что регион получает возможность развиваться внутри общей имперской системы, а не вопреки ей.

От образовательной пирамиды к образовательной сети
Теперь вся Часть IV складывается в одну архитектуру.

Внизу:

массовая школа
Её первая задача — грамотность и обнаружение способностей.

Дальше:

уездный и губернский отбор
Затем:

Императорский лицей будущего
Далее:

суперуниверситет
После:

лаборатория
Затем:

конструкторское бюро
И:

завод или новое предприятие
Но это не лестница только вверх.

Информация должна двигаться обратно.

Завод говорит университету:

нам не хватает специалиста такого типа.

Университет сообщает лицею:

будущим инженерам требуется более сильная подготовка здесь.

Лицей корректирует программу.

Школьная система ищет нужные способности.

Получается замкнутый контур:

школа ; талант ; университет ; промышленность ; новая потребность ; новая программа образования.

Именно поэтому образование перестаёт быть отдельным министерским сектором.

Оно становится частью промышленного развития.

Частью армии.

Частью науки.

Частью государственного управления.

Что происходит через двадцать лет
Представим, что система запускается в 1895 году.

Первые годы результат невелик.

Строятся школы.

Не хватает учителей.

Лицеи немногочисленны.

Приглашаются иностранные профессора.

Создаются новые университетские центры.

Это дорого.

Критик может сказать:

где эффект?

Но ребёнку десяти лет в 1895-м будет двадцать девять в 1914 году.

Он уже может быть:

инженером;

офицером;

химиком;

врачом;

начальником мастерской;

исследователем.

То есть стратегическое решение 1895 года начинает напрямую влиять на способность государства вести современную войну в 1914-м.

Вот почему образовательная политика является одной из наиболее долгосрочных и одновременно наиболее военных государственных политик.

Снаряд 1915 года начинается со школы 1895-го.

Потому что прежде чем изготовить снаряд, необходимо:

создать металл;

станок;

химию;

завод;

инженера;

мастера;

железную дорогу.

А все они начинаются с человека, которого когда-то научили читать, считать и мыслить.

Стоимость великой образовательной революции
Она будет огромной.

Это необходимо признать.

Нужны:

десятки тысяч новых учителей;

строительство школ;

общежития;

лаборатории;

университетские корпуса;

зарплаты профессоров;

учебники;

стипендии;

оборудование.

Следовательно, образовательную революцию невозможно выполнить одним указом:

«всем дать образование».

Она должна идти стадиями.

Первый этап
Всеобщая базовая грамотность и арифметика.

Второй
Расширение среднего технического и реального образования.

Третий
Общероссийская система поиска способностей.

Четвёртый
Сеть лицеев.

Пятый
Усиление университетских центров.

Шестой
Связь науки с производством.

При этом инвестиции постепенно начинают сами увеличивать налоговую базу государства.

Образованный рабочий производительнее.

Инженер повышает эффективность.

Предприятие создаёт экспорт.

Экспорт создаёт доход.

Доход финансирует следующий набор школ.

И здесь образовательная система впервые соединяется с будущим:

Императорским маховиком развития.
Главный принцип: не все должны становиться профессорами
Образовательная революция не означает:

каждый подданный должен получить университетский диплом.

Это было бы и невозможно, и неэффективно.

Государству нужны:

учёные;

инженеры;

врачи;

но также:

мастера;

техники;

механики;

электрики;

агрономические помощники;

машинисты;

квалифицированные рабочие.

Поэтому образовательная система имеет много достойных траекторий.

Не:

университет — успех, ремесленное училище — поражение.

А:

максимально подходящая траектория для конкретной способности.

Человек с выдающимся практическим талантом может стать мастером точной механики мирового уровня, не написав ни одной научной статьи.

Мерархия измеряет результат, а не престиж диплома.

Это особенно важно для предотвращения ещё одной болезни:

инфляции образования, когда все стремятся к чиновничьему или академическому статусу, а промышленности не хватает людей, умеющих реально производить.

Образование как имперская интеграция
В многонациональном государстве существует ещё один эффект.

Общая образовательная сеть способна создать то, чего невозможно добиться только полицией:

совместную профессиональную идентичность.

Русский.

Поляк.

Татарин.

Грузин.

Армянин.

Еврей.

Латыш.

Украинец.

Сибиряк.

Они могут сохранять язык, культуру, религию и одновременно учиться в одной научной системе.

Вместе проектировать мост.

Исследовать бактерию.

Строить двигатель.

Создавать новую фирму.

Их объединяет не требование:

забудьте, кто вы.

А другое:

здесь ваша способность получает масштаб огромной империи.

Это потенциально значительно более устойчивый принцип интеграции, чем насильственная культурная унификация.

Особенно потому, что наиболее образованный слой национальных обществ является одновременно и наиболее политически важным.

Если государство выталкивает его —

оно создаёт себе противника.

Если даёт ему карьеру, право на достоинство и возможность влиять —

может получить партнёра.

Самая важная инвестиция
Теперь можно сопоставить два варианта использования миллиона рублей.

Вариант первый
Построить несколько красивых административных зданий.

Через пятьдесят лет здания состарятся.

Второй
Найти несколько тысяч талантливых детей.

Обучить.

Из них появятся:

учителя;

инженеры;

врачи;

учёные;

предприниматели.

А они обучат следующих.

Вот почему человеческий капитал похож на капитал финансовый, но обладает ещё более сильным эффектом сложного процента.

Учитель создаёт человека, который способен создать другого учителя.

Учёный создаёт ученика, который способен превзойти учителя.

Инженер создаёт технологию, которая повышает производительность тысяч других людей.

Поэтому образование способно создавать само себя.

Если правильно построен маховик.

Главная формула Части IV
Великая образовательная революция должна изменить сам вопрос, который государство задаёт ребёнку.

Старая система слишком часто спрашивает:

Кто твои родители?

Новая:

На что ты способен?

Затем:

Что тебе необходимо, чтобы способность стала мастерством?

А затем:

Где это мастерство принесёт максимальный результат?

Так мерархическая цепь становится полной:

найти ; обучить ; проверить ; специализировать ; дать ресурс ; измерить результат ; позволить расти дальше.

Именно поэтому мерархия действительно начинается со школы.

Не в министерстве.

Не во дворце.

Не в Генеральном штабе.

А в деревенском классе, где учитель впервые замечает ребёнка, решившего задачу способом, которому его никто не учил.

Итог Части IV. Империя начинает производить собственный талант
Теперь Россия имеет четыре взаимосвязанных механизма.

Совет будущего отвечает:

какое знание понадобится стране завтра?

Бюро сравнительной эффективности:

кто сегодня делает это лучше?

Бюро мирового мастерства:

у кого можно научиться?

А образовательная система:

как сделать так, чтобы через поколение Россия уже не нуждалась в постоянном импорте этой компетенции?

Именно здесь начинается настоящий переход от догоняющей державы к системному лидеру.

Сначала Россия покупает иностранный станок.

Потом приглашает инженера.

Затем обучает русского инженера.

Потом открывает собственную школу.

Дальше русский профессор обучает сто человек.

Один из учеников создаёт новый процесс.

Университет превращает его в прототип.

Опытное производство — в серию.

Предприятие — в экспорт.

Экспорт приносит деньги.

Деньги финансируют следующий университет и следующего талантливого ребёнка.

Получается цикл:

ребёнок ; образование ; мастерство ; технология ; производство ; экспорт ; капитал ; новое образование.

Вот где человеческий капитал превращается в экономический.

И именно здесь появляется возможность запустить один из главных механизмов всего проекта:

Императорский маховик развития.
Потому что образование само по себе не может бесконечно расти только за счёт налогов.

Следующая задача намного амбициознее.

Нужно создать систему, при которой мировой престиж России и качество российских товаров начинают сами финансировать дальнейшее производство таланта.

То есть превратить:

качество в экспорт;

экспорт — в капитал;

капитал — в образование;

образование — в ещё более высокое качество.

И тогда образовательная революция перестаёт быть расходом государства.

Она начинает становиться одним из главных двигателей его богатства.

************

Часть V. Императорский маховик развития
Предыдущие части построили государственный мозг, систему отбора талантов, механизм заимствования мирового опыта и образовательную машину.

Но всё это требует денег.

Можно финансировать университеты налогами.

Можно строить лаборатории из бюджета.

Можно платить иностранным специалистам из государственной казны.

Можно создавать стипендии за счёт нефтяных доходов.

Однако государство, которое хочет десятилетиями увеличивать инвестиции в человеческий капитал, должно создать не просто новые статьи расходов.

Ему нужен источник самовоспроизводящегося дохода.

И здесь Российская империя обладает ресурсом, который почти невозможно увидеть в обычном балансе Министерства финансов.

Это её имя.

Её история.

Двор.

Герб.

Русское искусство.

Императорские мануфактуры.

Репутация Петербурга.

Кавказ.

Москва.

Польша.

Балтика.

Средняя Азия.

Сибирь.

Всё культурное разнообразие государства можно превратить не только в предмет гордости, но и в экономический актив.

Исторические зачатки такого механизма уже существовали. В Российской империи сложился институт Поставщика Двора Его Императорского Величества. Получить статус было трудно: требовались годы добросовестных поставок, отсутствие серьёзных претензий, успешное участие в выставках; обладатель получал право размещать на продукции государственный герб. Параллельно победители всероссийских промышленных выставок также могли получать право использования государственного герба как знака отличия.

На крупнейшей Всероссийской промышленной и художественной выставке 1896 года в Нижнем Новгороде участвовало около 9700 экспонентов; 138 впервые получили право изображать государственный герб на своей продукции, ещё 117 подтвердили уже имевшееся право. То есть сама идея государственного знака, превращающего признанное качество в коммерческое преимущество, не является контрфактическим изобретением. Она уже существовала — но не была развёрнута в полноценную глобальную экспортную систему.

Императорский фарфоровый завод даёт ещё один исторический прототип. С 1765 года его изделия маркировались вензелем правящего монарха; при Александре III специалисты предприятия ездили изучать лучшие европейские производства, завод модернизировал оборудование, а его изделия ранее получали награды на международных выставках.

Дом Фаберже показывает, что русское художественное производство уже могло превращаться в международный предмет престижа: Карл Фаберже получил официальный придворный статус, фирма приобрела мировую известность, участвовала во Всемирной выставке 1900 года, а в начале XX века открыла отделение в Лондоне.




Следовательно, исходный материал существовал.

Нужно сделать следующий шаг.

Не оставить «императорское» обозначение привилегией нескольких поставщиков двора.

А превратить его в строго контролируемую систему:

престиж ; качество ; экспорт ; прибыль ; образование ; мастерство ; технология ; ещё более высокое качество.

Так возникает:

Императорский маховик развития
Его смысл прост:

Россия экспортирует не золото, древесину или глину, а русское мастерство, происхождение и престиж.

А полученные деньги направляет на создание следующего поколения мастерства.

Глава 15. «Императорский» как мировой супербренд
В XIX веке государственный герб уже мог быть коммерческим знаком признанного качества.

Но альтернативная Россия должна пойти значительно дальше.

Она создаёт не государственную монополию на производство товаров.

Не одну гигантскую «Императорскую корпорацию».

И не разрешение любому предпринимателю напечатать двуглавого орла на упаковке за плату.

Она создаёт систему сертифицированного престижа.

Слово «Императорский» становится экономическим активом.

Но только потому, что государство делает его трудным для получения и лёгким для потери.

1. Символический капитал империи
Стоимость товара состоит не только из сырья и труда.

Два предмета могут быть почти одинаковы физически — и радикально различаться по цене.

Покупатель приобретает:

происхождение;

историю;

репутацию;

имя мастера;

редкость;

доверие;

символический статус.

Именно поэтому французское происхождение способно повышать стоимость парфюмерии.

Швейцарское — часов.

Британское — определённых тканей, серебра или предметов традиционного ремесла.

Итальянское — художественных изделий.

Символическое происхождение превращается в экономическую премию.

Россия уже обладает огромным запасом такого капитала.

Петербургский двор.

Русский балет.

Русская литература.

Православная иконографическая традиция.

Кавказское серебро.

Среднеазиатский орнамент.

Палехская и иная русская художественная традиция.

Балтийское мастерство.

Польская декоративная школа.

Императорские мануфактуры.

Уральский камень.

Сибирские материалы.

Но культурное богатство само по себе не является брендом.

Бренд возникает только тогда, когда покупатель знает:

если на предмете стоит этот знак, я могу заранее ожидать определённый уровень.

Таким образом, двуглавый орёл превращается не просто в политический символ.

Он становится обещанием.

А обещание должно исполняться.

2. Императорский герб как знак происхождения и качества
Здесь важно провести терминологическую границу.

Исторически речь шла прежде всего о праве использовать Государственный герб Российской империи, которое получали, в частности, придворные поставщики и отличившиеся на промышленных выставках производители. Это не было универсальным знаком «Императорского качества» в том смысле, который предлагается здесь.

Именно поэтому наша система является развитием реального прототипа.

Создаётся отдельный защищённый знак:

Императорское качество Российской империи
Герб остаётся его центральным элементом, но рядом обязательно указываются:

производитель;

место изготовления;

год сертификации;

категория статуса;

регистрационный номер.

Почему это важно?

Чтобы покупатель видел не просто красивого орла.

Он должен иметь возможность понять:

кто отвечает за этот знак?

И если изделие плохое —

государство должно знать, с кого снять статус.

Престиж без ответственности быстро становится рекламой.

Престиж с системой проверки превращается в капитал.

3. Аналогия с гвардейским статусом
Здесь полезна аналогия с гвардией.

Не историческая юридическая аналогия — а принцип.

Гвардейским мог быть не один-единственный человек и не один-единственный полк.

Существовало множество гвардейских частей.

Количество само по себе не уничтожало статус.

Почему?

Потому что слово обозначало категорию повышенного положения и требований.

То же должно происходить с производством.

Не существует причины, по которой в огромной Российской империи может быть только:

одна Императорская фарфоровая мануфактура;

один придворный ювелир;

один выдающийся мебельщик.

Если сто производителей действительно соответствуют стандарту, государству выгодно иметь сто.

Если тысяча соответствует — тысячу.

Главный принцип:

Статус обесценивается не от большого количества достойных носителей, а от допуска к нему недостойных.

Это фундаментально.

Иначе государство совершит типичную ошибку аристократического сознания:

редкость принимается за качество.

Но если русские производители действительно способны сделать десять тысяч товаров мирового уровня, искусственно ограничивать их количество ради сохранения «элитарности» означает отказаться от экспорта и доходов.

Престиж должен быть редким относительно посредственности, а не редким относительно объёма производства.

4. Почему большое количество достойных товаров не уничтожает престиж
Представим две системы.

В первой право на Императорский знак имеют десять фирм.

Пять из них производят действительно великолепные изделия.

Пять получили статус благодаря связям.

Во второй сертифицировано пятьсот предприятий.

Но каждое ежегодно проходит независимую проверку и мгновенно теряет знак при систематическом падении качества.

Какая марка вызывает больше доверия?

Вторая.

Потому что потребитель покупает не дефицит разрешения.

Он покупает надёжность обещания.

Это означает, что Императорский бренд может существовать одновременно на:

фарфоре;

часах;

текстиле;

бумаге;

мебели;

парфюмерии;

массовой качественной посуде.

Но каждая категория имеет собственные стандарты.

Часы нельзя проверять так же, как духи.

Фарфор — как кожу.

Бумагу — как серебро.

Следовательно, бренд един.

А технические критерии различны.

Это превращает герб в зонтик доверия, под которым работают сотни специализированных отраслей.

5. Что действительно обесценивает бренд
Императорский бренд уничтожают четыре вещи.

Первая —

фаворитизм
Если государь разрешил родственнику или любимцу использовать знак несмотря на плохое качество, бренд получил первую трещину.

Вторая —

коррупция
Если сертификацию можно купить через чиновника, государственный герб превращается в дорогую наклейку.

Третья —

отсутствие повторной проверки
Предприятие могло быть превосходным в 1898 году и посредственным в 1908-м.

Статус не должен становиться пожизненной дворянской грамотой для товара.

Исторически звание поставщика уже имело важный элемент такого подхода: оно не передавалось автоматически по наследству и было связано с продолжением добросовестного сотрудничества.

Четвёртая угроза —

ложное происхождение
Если изделие в основном произведено за границей, а российская фирма лишь прикрепила герб, государство продаёт не русское качество.

Оно сдаёт в аренду собственную репутацию.

Поэтому для каждой категории устанавливаются правила происхождения и уровня локализации.

Не обязательно всё сырьё должно быть российским.

Французский парфюмер тоже может использовать иностранное сырьё.

Но ключевая добавленная стоимость, дизайн, производство или уникальное мастерство должны действительно находиться в российской системе.

6. Иерархия императорского статуса
Единственный знак недостаточен.

Слишком разные функции.

Поэтому создаётся несколько уровней.

Российский экспортный стандарт
Нижняя ступень.

Это не роскошь.

Это гарантия:

товар безопасен, доброкачествен, соответствует заявленным характеристикам и годен для серьёзной международной торговли.

Он создаёт репутационную базу всего российского экспорта.

Императорское качество
Основной престижный знак.

Требования выше.

Оцениваются:

материал;

исполнение;

долговечность;

дизайн;

стабильность партии;

послепродажное обслуживание там, где оно необходимо.

Поставщик Императорского Двора
Сохраняется историческая функция.

Это не просто знак качества, а факт реальной поставки двору по установленным правилам.

Тем самым государство не размывает историческую категорию.

Императорская мануфактура
Особый статус для предприятий, имеющих исключительное государственное, художественное или технологическое значение и выполняющих роль школы качества.

Императорский фарфоровый завод является очевидным историческим прототипом такой институции.

А внутри отдельной отрасли могут выпускаться ограниченные:

Императорские коллекции
Это уже вершина художественного производства.

Не массовая сертификация.

А изделия высшей сложности, созданные для выставок, дипломатических подарков, коллекционеров и мирового рынка роскоши.

Так можно одновременно сохранить:

массовость качественного экспорта

и

исключительность высшего уровня.

7. Государственная сертификация
Самая опасная ошибка —

поручить выдачу Императорского знака Министерству двора в виде чиновничьего решения:

нравится — дать.

Не нравится — отказать.

Вместо этого создаётся:

Императорская палата качества и происхождения
Она работает вместе с Бюро сравнительной эффективности.

Для каждой отрасли формируются профессиональные коллегии.

Фарфор оценивают специалисты по:

материалу;

обжигу;

живописи;

прочности;

дизайну.

Часы —

по точности, надёжности, ремонтопригодности и качеству изготовления.

Текстиль —

по устойчивости окраски, износу, качеству волокна и отделки.

Особенно важен принцип слепого технического испытания, когда имя производителя скрывается там, где это возможно.

Князь и неизвестный провинциальный фабрикант должны иметь одинаковый шанс, если изделие одинаково хорошо.

Дизайн не всегда можно оценить слепо.

Но техническую часть — часто можно.

И именно здесь мерархия входит в коммерцию.

Герб должен принадлежать результату, а не фамилии.

8. Лишение статуса за снижение качества
Получить статус трудно.

Потерять — легко.

Это главный механизм доверия.

Сертификат выдаётся на ограниченный срок.

Например, три года.

Затем подтверждается.

Но при серьёзной рекламации начинается внеочередная проверка.

Если обнаружен случайный дефект —

исправление.

Если системный —

приостановка.

Если производитель сознательно скрывал проблему —

немедленное лишение статуса.

Особенно важно сделать лишение публичным.

Не унизительным.

Но прозрачным:

предприятие X с такого-то числа не имеет права использовать Императорский знак.

Это болезненно.

И именно поэтому знак становится ценным.

Предприниматель понимает:

потерять качество означает потерять не только несколько клиентов.

Он теряет ценовую премию за доверие империи.

И получает мощный экономический стимул поддерживать стандарт.

Формула главы
Императорский герб должен обозначать не близость производителя к двору, а близость изделия к лучшему результату, который Россия способна создать.

Именно тогда государственная символика превращается в производительный капитал.

Но марка не может существовать без товара.

Следовательно, следующая задача —

создать тысячи товаров, которые мировой покупатель захочет приобрести именно потому, что они русские.

Глава 16. Тысячи товаров одной империи
Ошибка здесь была бы очевидной.

Представить экспорт престижа как продажу только чрезвычайно дорогих:

яиц Фаберже;

парадных ваз;

ювелирных изделий.

Это слишком маленький рынок.

Великолепное изделие может создать славу.

Но массовую экономическую систему создаёт портфель.

Наверху —

уникальная роскошь.

Ниже —

премиальные изделия.

Ещё ниже —

массовые качественные товары.

Все они связаны общей репутацией происхождения.

Дом Фаберже уже продемонстрировал, что российское художественное производство могло получать международное признание и выходить непосредственно на зарубежный рынок. Императорский фарфоровый завод показывает другую составляющую — государственная мануфактура могла сочетать техническое мастерство, иностранное обучение и собственную художественную традицию.

Задача альтернативной России —

не сделать тысячу Фаберже.

А создать тысячу способов монетизировать российское мастерство.

1. Фарфор
Фарфор — почти идеальная стартовая отрасль.

Россия уже имеет:

традицию;

Императорский завод;

частное производство;

художников;

собственный художественный язык.

Исторический Императорский фарфоровый завод к XIX веку уже выпускал сложные парадные изделия, а его работы отмечались на международных выставках.

Новая стратегия делит производство.

Императорская мануфактура —

лаборатория художественного и технического максимума.

Частные фирмы —

масштабирование.

Лучшие модели лицензируются.

Появляются коллекции для:

Франции;

Британии;

США;

Скандинавии;

Азии.

Но Россия не должна копировать Севр или Мейсен.

Иначе покупатель спросит:

зачем покупать русскую копию французского, если можно купить французское?

Необходим узнаваемый русский продукт.

2. Хрусталь
Хрусталь соединяет:

химию;

печную технологию;

резку;

дизайн;

ремесленное мастерство.

То есть одна отрасль одновременно развивает и искусство, и технологию материала.

Высокий уровень хрустального производства способен давать:

посуду;

люстры;

декоративные изделия;

оптические навыки смежного характера;

школу точной обработки материала.

Императорская система создаёт ежегодные международные коллекции.

Лучшие мастера получают статус не чиновников, а художников-технологов.

3. Ювелирные изделия
Здесь задача не:

производить больше драгоценностей.

Это слишком просто.

Россия должна производить больше дизайнерской стоимости на единицу драгоценного материала.

Фаберже важен именно как доказательство этого принципа.

Ценность изделия определяется не количеством золота.

А:

идеей;

мастерством;

механикой;

композицией;

историей;

именем.

Поэтому ювелирная школа становится местом соединения:

эмали;

камня;

точной механики;

скульптуры;

металлообработки;

дизайна.

Именно подобная отрасль способна превращать несколько сотен граммов материала в огромную экспортную стоимость.

4. Часы
Часы стратегически интересны по двум причинам.

Первая — это товар.

Вторая значительно важнее:

часовая отрасль является школой точной механики.

Она требует:

шестерён;

пружин;

точных инструментов;

измерения;

миниатюрной обработки;

контроля качества.

Поэтому государству всё равно, выиграет ли Россия мировой часовой рынок целиком.

Даже частичный успех развивает компетенции, которые затем переходят в:

приборостроение;

оптику;

военные измерительные приборы;

станки;

навигацию.

Таким образом, предмет роскоши становится технологической школой.

5. Художественное оружие
Здесь речь не о массовом вооружении армии.

А о художественной металлообработке:

парадных клинках;

наградном оружии;

охотничьих и коллекционных изделиях;

церемониальных предметах.

Такая отрасль соединяет:

сталь;

гравировку;

золочение;

резьбу;

кожу;

дерево;

точную механику.

То есть дорогой коллекционный предмет финансирует целую сеть ремёсел, часть которых затем работает и на совершенно мирные отрасли.

Это ещё один принцип маховика:

рынок роскоши способен оплачивать сохранение мастерства, полезного далеко за пределами роскоши.

6. Бронза
Декоративная бронза:

светильники;

скульптура;

часы;

фурнитура;

архитектурные элементы.

Она требует:

литейного искусства;

моделирования;

патинирования;

точной формы;

скульптурной школы.

Россия может соединять художественную бронзу с архитектурным экспортом.

Не просто продать подсвечник.

А оборудовать интерьер:

гостиницы;

театра;

банка;

посольства.

Тогда один предмет превращается в системный экспорт русского дизайна.

7. Мебель
Мебель особенно важна потому, что позволяет соединить:

русский лес;

дизайн;

резьбу;

текстиль;

металлическую фурнитуру;

лаковые технологии.

Но мировой рынок не нуждается в тяжёлой копии дворцового интерьера.

Поэтому создаётся несколько линий.

Высшая —

коллекционная.

Средняя —

дорогая серийная мебель.

Массовая —

простая, долговечная, хорошо спроектированная.

Именно здесь дизайн начинает повышать стоимость обычного товара.

8. Парфюмерия
Парфюмерия является почти чистым выражением бренда.

Физический объём мал.

Добавленная стоимость может быть очень высокой.

Необходимы:

химия;

стекло;

флакон;

графика;

маркетинг;

ароматическое сырьё;

международная торговля.

Россия исторически имела производителей парфюмерии среди придворных поставщиков; сам институт поставщиков распространялся далеко за пределы тяжёлой промышленности и включал разнообразные потребительские отрасли.

Для альтернативной системы парфюмерия особенно интересна ещё и тем, что соединяет химическую промышленность с рынком роскоши.

Германская химическая школа финансируется частично красителями.

Русская химическая школа может получать дополнительный коммерческий выход через:

ароматы;

косметические составы;

стекло;

упаковку.

9. Столовые приборы
На первый взгляд мелочь.

Но массовый качественный прибор требует:

металлургии;

штамповки;

полировки;

серийности;

дизайна;

стандарта.

Это идеальный переход от элитного товара к массовому.

Высшая линия:

серебро и сложное художественное исполнение.

Средняя:

высококачественная серийная продукция.

Массовая:

прочный товар с хорошим дизайном.

Так Императорский стандарт постепенно входит не только во дворцы.

Но в дом европейского среднего класса.

10. Керамика
Фарфор — только один сектор.

Керамика значительно шире.

Плитка.

Майолика.

Архитектурная керамика.

Посуда.

Декоративные изделия.

Здесь огромный потенциал региональных школ.

Москва может делать одно.

Кавказ — другое.

Польша — третье.

Средняя Азия — четвёртое.

Единый бренд не означает единый стиль.

Наоборот.

Империя продаёт разнообразие под единой гарантией качества.

11. Текстиль
Это уже огромный рынок.

Шёлк.

Лён.

Шерсть.

Хлопок.

Ковры.

Платки.

Декоративные ткани.

Техническая сторона:

красители;

ткацкие машины;

волокно;

отделка.

Художественная:

узор;

цвет;

мода.

Экономическая:

массовый спрос.

Именно здесь соединение французских дизайнеров, среднеазиатских орнаментов, русских художников и российской химической промышленности способно создать целые экспортные отрасли.

12. Кожаные изделия
Обувь.

Перчатки.

Сумки.

Портфели.

Конская упряжь.

Дорожные принадлежности.

Переплёт.

Здесь особенно важна стандартизация качества кожи и дубления.

Мировой бренд создаётся не парадным единичным изделием, а повторяемостью:

купил российскую дорожную сумку в Лондоне — через пять лет она всё ещё работает.

Так рождается доверие.

13. Бумага и полиграфия
Книга сама может стать предметом экспортного престижа.

Высококачественная бумага.

Переплёт.

Литография.

Иллюстрация.

Шрифт.

Атлас.

Художественный альбом.

Научное издание.

При этом полиграфия имеет стратегическую побочную ценность.

Она улучшает:

учебники;

техническую документацию;

карты;

научные журналы;

рекламу;

упаковку.

То есть дорогой художественный альбом помогает финансировать технологию, которая делает дешевле массовый школьный учебник.

14. Марки, монеты и коллекционные выпуски
Государство обладает уникальным правом создавать предметы, которые одновременно являются:

официальным знаком

и

коллекционным товаром.

Юбилейные монеты.

Медали.

Почтовые марки.

Памятные серии.

Но нельзя превращать это в бесконечную эмиссию сувениров.

Главный источник ценности —

искусство, ограниченность и историческая значимость.

Лучшие русские художники получают заказы.

Часть выпуска обращается внутри страны.

Часть сознательно продаётся международным коллекционерам.

Таким образом государственная символика сама генерирует экспортный доход.

15. Массовые товары высокого качества
Это самый важный пункт главы.

Если «Императорский» мир заканчивается фарфором и драгоценностями, он остаётся красивым придатком экономики.

Настоящее преобразование начинается, когда Россия учится делать:

чайник;

лампу;

ручной инструмент;

школьную тетрадь;

чемодан;

стул;

кухонную посуду;

часы;

одежду

так, чтобы иностранный покупатель говорил:

русское — значит надёжное.

Не каждый такой товар должен иметь высший Императорский знак.

Для массового сегмента работает Российский экспортный стандарт.

Лучшие изделия поднимаются на уровень Императорского качества.

Именно здесь бренд начинает тянуть вверх всю промышленную культуру.

Потому что производитель массового товара понимает:

если я повышу качество, передо мной откроется более престижный рынок и более высокая цена.

Так символический капитал становится стимулом технологического улучшения.

Формула главы
Элитный товар создаёт легенду. Массовый качественный товар превращает легенду в экономическую мощь.

Но чтобы тысячи товаров не выглядели как тысячи несвязанных ремесленных традиций, России необходим ещё один институт.

Она должна научиться проектировать собственный внешний образ.

Глава 17. Имперская фабрика мирового дизайна
Под словом «фабрика» здесь понимается не один завод.

Это сеть:

художественных школ;

музеев;

мастерских;

промышленных дизайнеров;

этнографов;

ремесленников;

иностранных мастеров;

экспортных бюро.

Главная задача:

превратить культурное разнообразие Российской империи в постоянно обновляющийся язык предметного дизайна.

Не музей.

Не копирование древности.

А производство нового.

1. Русская школа
Русский дизайн не должен означать:

на любой предмет приклеить двуглавого орла, кокошник и соборный купол.

Это быстро превратится в карикатуру.

Национальная школа возникает, когда художник способен переработать традицию.

Форма древнерусской архитектуры.

Иконная композиция.

Народная роспись.

Северная резьба.

Книжная графика.

Но результат должен быть современным изделием.

Не музейной копией.

Именно поэтому русская художественная школа должна работать рядом с промышленниками.

Художник обязан понимать материал.

А инженер — уважать форму.

Промышленный дизайн начинается там, где красота перестаёт быть украшением готовой вещи и становится частью её конструкции.

2. Кавказские традиции
Кавказ способен дать совершенно иной визуальный язык.

Металл.

Серебро.

Орнамент.

Текстиль.

Ковры.

Кожа.

Камень.

Но здесь особенно важно избежать имперской модели:

Петербург забирает мотив, производит товар, а местный мастер исчезает из цепочки стоимости.

Правильная система:

местная школа;

местный автор;

контракт;

роялти;

обучение;

экспортная маркировка происхождения.

Например:

Императорская коллекция. Тифлисская школа.

Это усиливает бренд сразу в двух направлениях.

Империя получает разнообразие.

Регион получает прямой экономический интерес в участии в общей системе.

3. Средняя Азия
Средняя Азия даёт:

узоры;

текстиль;

ковроткачество;

керамику;

металл;

резьбу;

цветовые традиции.

Но главная задача снова —

не превратить живую культуру в фабрику сувениров.

Государство создаёт школы, где местный мастер встречается с:

химиком по красителям;

текстильным инженером;

дизайнером;

экспортным специалистом.

Традиционный рисунок может получить:

более стойкую краску;

новую ткань;

европейский размер изделия;

современную упаковку.

Традиция не уничтожается.

Она получает новые рынки.

4. Польская и балтийская школы
Польша и Балтика особенно ценны связью с европейской художественной и промышленной средой.

Варшава.

Рига.

Вильна.

Балтийские города.

Они могут стать местом производства дизайна, который легче воспринимается центральноевропейским покупателем, но всё равно является частью российского имперского экспортного пространства.

Это также политический инструмент.

Вместо требования:

растворитесь в едином русском стиле,

государство говорит:

ваша школа является одним из источников общего имперского качества.

Экономическая интеграция здесь способна работать сильнее административной унификации.

5. Сибирские мотивы
Сибирь опасно превращать в единую декоративную категорию.

Она огромна и культурно разнообразна.

Но именно поэтому здесь может возникнуть множество школ.

Материал:

дерево;

камень;

металл;

кость в тех областях, где её добыча и использование законны;

текстиль;

меховые и кожаные традиции в рамках устойчивого промысла.

Сибирский экспортный дизайн должен строиться вокруг:

пространства;

севера;

природных материалов;

путешествия;

экспедиции.

Это особенно перспективно для западного рынка, где русская Сибирь сама обладает сильным географическим воображением.

6. Китайские мастера
Имперское бюро мирового мастерства уже привлекает китайских ремесленников.

Теперь их задача шире.

Не просто выполнять традиционные китайские изделия.

А работать вместе с российскими школами:

керамики;

шёлка;

лака;

резьбы;

декоративной живописи.

Но конечный результат не должен быть дешёвой имитацией китайского товара.

Иначе проще импортировать из Китая.

Нужен гибрид, обладающий самостоятельной ценностью.

Когда две школы соединяются, продукт должен стать третьей школой, а не плохой копией одной из первых двух.

7. Итальянские школы
Итальянский мастер особенно полезен там, где требуется соединение:

архитектуры;

скульптуры;

камня;

мозаики;

керамики;

мебели;

текстиля.

Но контракт снова строится на передаче мастерства.

Не:

итальянцы делают русский дворец.

А:

итальянские специалисты участвуют в создании школы, после которой русские и местные мастера способны работать самостоятельно.

И через двадцать лет иностранная публика уже может различать:

русскую школу мозаики

или

петербургскую школу интерьерного искусства

как самостоятельный феномен.

8. Французские школы
Франция особенно важна для рынка роскоши.

Не потому, что француз автоматически обладает хорошим вкусом.

А потому, что в Париже существует плотная система:

моды;

торговых домов;

художественных школ;

парфюмерии;

ювелирного дела;

текстиля;

международной рекламы.

России необходимо импортировать рыночное понимание роскоши.

Как изделие фотографируют.

Как показывают на выставке.

Как оформляют витрину.

Как создают коллекцию.

Как выпускают новую линию, не уничтожая старую репутацию.

Это коммерческое знание столь же важно, как химический рецепт или станок.

9. Международные коллекции
Раз в год или два Имперская фабрика дизайна создаёт несколько крупных коллекций.

Не одну «русскую».

А разные.

Например:

Петербургская.

Кавказская.

Северная.

Восточная.

Современная техническая.

Коллекция молодых художников.

Лучшие изделия показываются:

в Париже;

Лондоне;

Берлине;

Нью-Йорке;

Копенгагене;

Токио.

Участие России во всемирных и всероссийских выставках уже было реальным механизмом презентации промышленности и художественного производства; Императорский фарфоровый завод получал международные выставочные награды, а выставочная система внутри самой России использовалась и для присуждения права размещать государственный герб.

Альтернативная Россия превращает выставку из эпизода в постоянную глобальную торговую машину.

10. Производство под вкусы конкретных стран и рынков
Здесь необходимо отказаться от романтической ошибки:

хороший русский товар должен быть одинаков для всех.

Нет.

Японский покупатель.

Американский.

Французский.

Британский.

Персидский.

Все имеют различные:

вкусы;

жилища;

размеры;

ценовые привычки;

ритуалы потребления.

Поэтому экспортное бюро постоянно собирает обратную связь.

Что продаётся?

Что нет?

Какие цвета востребованы?

Какие размеры?

Какая упаковка?

Какова оптимальная цена?

Это не означает уничтожить русскую идентичность ради рынка.

Это означает понимать, что:

дизайн существует не только между художником и предметом. Он существует между предметом и человеком, который им пользуется.

Особенно важен Дом Фаберже как исторический сигнал возможности подобного движения: открытие лондонского отделения в 1903 году показывает, что русская фирма высокого художественного класса уже могла непосредственно работать внутри одного из важнейших мировых рынков роскоши.

Следующий шаг альтернативной системы —

делать это не одной выдающейся фирмой.

А сотнями.

Формула главы
Русский стиль должен быть узнаваемым, но не однообразным; национальным, но не замкнутым; историческим по источникам и современным по результату.

Теперь возникает главный вопрос.

Куда направлять деньги, которые этот бренд начинает приносить?

Если они просто растворяются в общем бюджете, маховик может остановиться.

Поэтому создаётся отдельный фонд.

Глава 18. Императорский фонд науки и образования
Символический капитал необходимо превратить в финансовый.

Финансовый —

в человеческий.

Именно для этого создаётся:

Императорский фонд науки и образования
Он не заменяет государственный бюджет.

Школы и университеты не должны зависеть от того, хорошо ли в этом году продаётся фарфор.

Фонд выполняет другую функцию.

Он финансирует ускорение.

Стипендии лучших.

Новые лаборатории.

Рискованные исследования.

Приглашение мировых специалистов.

Зарубежные стажировки.

Новые направления, которые обычный министерский бюджет слишком медленно замечает.

Исторически частные и благотворительные капиталы уже играли заметную роль в российском образовании. Например, в 1894 году Московскому университету было пожертвовано 239 тысяч рублей, часть которых предназначалась библиотеке, остальная — стипендиям и премиям; архивные документы фиксируют и другие крупные пожертвования университетам и техническим училищам. Университетский устав прямо предусматривал стипендии из средств государства, ведомств, обществ и частных лиц.

Следовательно, и здесь контрфакт заключается не в изобретении благотворительности.

А в создании большой организованной системы целевого капитала.

1. Экспортная прибыль
Первый источник —

часть прибыли государственных и смешанных экспортных проектов.

Не налог со всего экспорта.

Это важно.

Если просто обложить экспорт дополнительным сбором, государство может ослабить именно то, что хочет развивать.

Модель должна быть связана прежде всего с теми предприятиями, где государство:

является собственником;

инвестором;

лицензиаром;

владельцем бренда.

Например, Императорская мануфактура получила прибыль от зарубежных продаж.

Определённая заранее доля автоматически направляется в фонд.

Не после ежегодной политической борьбы за бюджет.

Автоматически.

Так успешный экспорт начинает финансировать следующий цикл качества.

2. Лицензионные платежи за бренд
Предприятие получает право использовать обозначение:

Императорское качество
Оно получает коммерческое преимущество.

Следовательно, логично, что часть этой премии возвращается системе, создавшей и защищающей бренд.

Но сбор не должен быть чрезмерным.

Иначе хороший производитель решит:

дешевле отказаться от знака.

Поэтому лицензионный платёж может быть небольшим процентом сертифицированных продаж.

Самое важное —

заранее закрепить:

эти деньги не растворяются в общей казне.

Они идут на:

науку;

образование;

подготовку мастеров;

контроль качества;

развитие самого бренда.

Получается почти идеальная связь.

Покупатель приобретает дорогой русский фарфор.

Часть премии финансирует химическую лабораторию.

Лаборатория улучшает состав фарфора.

Следующая коллекция становится лучше.

3. Доходы государственных мануфактур
Императорские мануфактуры не должны быть предприятиями, которые существуют независимо от себестоимости только потому, что принадлежат двору.

У них две задачи.

Первая —

создавать верхний стандарт качества.

Вторая —

служить школами.

Но если предприятие успешно продаёт товары за рубежом, часть чистого дохода направляется в Фонд науки и образования.

Таким образом, государственная мануфактура становится не расходом престижа.

А генератором нового знания.

4. Эндаументы
В языке эпохи скорее говорили бы о капиталах, фондах и пожертвованиях; термин «эндаумент» здесь используется как современное описание механизма.

Смысл прост.

Человек передаёт фонду капитал.

Основная сумма сохраняется и инвестируется консервативно.

На научные и образовательные цели расходуется доход.

Историческая Россия уже знала благотворительные капиталы, проценты с которых финансировали университетские нужды и стипендии.

Альтернативная система делает этот механизм значительно масштабнее.

Предприниматель может основать:

кафедру имени отца;

стипендию матери;

лабораторию;

премию за изобретение.

Но с одним условием:

деньги не дают благотворителю права определять научный результат.

Он может определить сферу:

химия;

медицина;

инженерия.

Но не приказать профессору:

доказать мою любимую теорию.

Иначе меценатство превращается в интеллектуальное покровительство.

5. Частный капитал
Не вся наука должна финансироваться благотворительностью.

Предприниматель может вложить деньги ради прибыли.

Если университетская лаборатория разработала перспективную технологию, частный капитал создаёт предприятие.

Фонд может войти малой долей или выдать возвратное финансирование опытного производства.

Успех возвращает деньги.

Провал —

частично списывается как стоимость эксперимента.

Таким образом фонд становится не только благотворительным.

Но и инвестиционным механизмом развития новых отраслей.

Особенно важно разделить:

фундаментальную науку —

её нельзя требовать окупать;

и

коммерциализацию доказанной технологии —

там частный капитал вполне уместен.

6. Благотворительность
Россия имела мощную традицию частного меценатства.

Университетские клиники, библиотеки, стипендии и общежития действительно создавались при значительном участии частных жертвователей. В Московском университете благотворительные средства финансировали клиническую инфраструктуру, студенческую помощь и именные капиталы.

Но благотворительность часто зависела от инициативы отдельных людей.

Фонд превращает её в удобную инфраструктуру.

Человек хочет пожертвовать 50 тысяч рублей на образование.

Ему не нужно самостоятельно создавать бюрократический аппарат.

Фонд предлагает прозрачные направления:

школа;

стипендия;

лаборатория;

библиотека;

зарубежная стажировка;

научная премия.

Донор выбирает сферу.

Профессиональная система выбирает получателя по мерархическим правилам.

7. Стипендии
Первый приоритет —

человек.

Императорская стипендия должна позволять талантливому ученику или студенту не выбирать между образованием и выживанием.

Особенно дороги государству последние годы подготовки сильного специалиста.

Если человек уже прошёл:

школу;

лицей;

несколько университетских курсов,

но вынужден бросить обучение из-за бедности, государство теряет весь предыдущий вложенный капитал.

Поэтому стипендия является не только социальной помощью.

Это защита уже сделанной инвестиции.

Фонд финансирует:

лучших бедных студентов;

молодых исследователей;

аспирантов;

практикантов;

особые премии за выдающиеся проекты.

8. Лаборатории
Второе направление —

оборудование.

Великий физик без прибора может оставаться великим мыслителем.

Но не провести эксперимент.

Поэтому Фонд создаёт быстрое финансирование лабораторной инфраструктуры.

Особенно там, где обычный государственный бюджет работает слишком медленно.

Профессор пишет:

появился новый тип прибора, который позволит проверить важное направление.

Комиссия рассматривает не два года.

А несколько месяцев.

Если риск приемлем —

покупает.

Именно здесь прибыль от предметов роскоши превращается в научное ускорение.

Европейская роскошь финансирует русское технологическое превосходство.

Это одна из центральных формул всей системы.

9. Зарубежные стажировки
Фонд оплачивает:

дорогу;

обучение;

жильё;

работу в лаборатории.

Но, как и в предыдущей части, каждый участник едет не просто:

посмотреть Европу.

У него есть:

мастер;

центр;

задача;

план возвращения.

Он должен привезти:

методику;

знание;

контакты;

учебные материалы;

иногда оборудование.

А после возвращения —

обучить других.

Таким образом один оплаченный год в Германии может дать России несколько десятилетий работы новой школы.

10. Каждый экспортный товар финансирует будущее русской науки
Вот момент, когда механизм становится видимым обычному человеку.

На изделии Императорского качества появляется короткая надпись:

Часть дохода от использования знака направляется в Императорский фонд науки и образования.

Это чрезвычайно сильный маркетинговый ход.

Покупатель приобретает не только чашку.

Он становится участником истории бренда.

Дорогой русский сервиз финансирует:

стипендию;

лабораторию;

ученика;

новую технологию.

Это повышает ценность самого товара.

Потому что бренд начинает означать:

не только прошлое России, но её будущее.

Именно здесь символическая конструкция перестаёт быть декоративной.

Она становится экономическим институтом.

Формула главы
Каждый товар под Императорским знаком должен либо непосредственно создавать качество, либо финансировать людей, которые создадут более высокое качество завтра.

Теперь осталось соединить все элементы.

Глава 19. Императорский цикл
Смысл всего механизма можно записать одной строкой:

Императорский бренд ; экспорт ; деньги ; человеческий капитал ; мастерство и технологии ; лучшие товары ; усиление Императорского бренда
Это уже не обычная промышленная программа.

Это система положительной обратной связи.

Каждый оборот должен увеличивать способность следующего.

1. Символический капитал
В начале у России есть история.

Монархия.

Культура.

Императорские учреждения.

Русское искусство.

Региональные школы.

Мировое любопытство к огромной державе.

Это и есть первоначальный символический капитал.

Он почти бесплатен в бухгалтерском смысле.

Но экономически огромен.

Нельзя создать тысячелетнюю историю рекламной кампанией за пять лет.

Россия её уже имеет.

Задача —

не растратить.

И превратить в доверие к продукту.

2. Коммерческий капитал
Когда символ получает товарную форму, возникает коммерческий капитал.

Покупатель готов заплатить за:

имя;

качество;

историю;

дизайн;

происхождение.

Разница между обычной ценой изделия и ценой изделия сильного бренда —

это премия доверия и престижа.

Именно эту премию Россия должна научиться удерживать у себя.

Не позволить иностранному торговому дому купить русский предмет дёшево и перепродать втрое дороже только потому, что он умеет его правильно представить рынку.

Поэтому бренд требует:

магазинов;

выставок;

торговых домов;

каталогов;

рекламы;

экспортного кредита;

страхования.

Символ без коммерческой инфраструктуры остаётся красивой эмблемой.

3. Финансовый капитал
Экспорт приносит деньги.

Но деньги сами по себе ещё ничего не меняют.

Их можно:

проесть;

потратить на дворец;

вложить в импорт готовых товаров.

И через десять лет ничего не останется.

Императорский фонд направляет часть дохода в активы, создающие будущее:

образование;

науку;

оборудование;

зарубежные стажировки;

новые производства.

Коммерческий капитал превращается в капитал развития.

Именно это отличает маховик от обычной торговли.

4. Человеческий капитал
Деньги финансируют:

учителя;

лицеиста;

студента;

профессора;

иностранного мастера;

молодого инженера.

Именно на этом этапе финансовый капитал превращается в способность.

Это принципиально.

Деньги можно потерять.

Человек, получивший знание, уже способен создавать новое знание.

А если система заставляет его обучать следующих —

человеческий капитал начинает размножаться.

Один профессор.

Десять учеников.

Сто учеников учеников.

Возникает школа.

5. Технологический капитал
Образованные люди создают:

новые материалы;

новые процессы;

новые станки;

новый дизайн;

новые способы организации производства.

Теперь человеческий капитал превращается в технологический.

Это уже не знание в голове.

Это:

патент;

машина;

метод;

стандарт;

завод;

производственная культура.

Именно здесь инвестиция в образование возвращается в физическую экономику.

6. Новый экспорт
Новая технология повышает:

качество;

производительность;

дизайн;

надёжность;

себестоимость.

Следовательно, русский продукт становится конкурентоспособнее.

Он либо продаётся дороже,

либо массовее,

либо одновременно и то и другое.

Расширяется экспорт.

Растёт прибыль.

Растёт лицензионный поток в Фонд.

Маховик совершил первый оборот.

Но второй уже начинается с более сильной позиции.

7. Положительная обратная связь
Первый цикл:

бренд ; миллион рублей экспорта ; сто тысяч в развитие.

Второй:

улучшенное производство ; два миллиона экспорта ; больше инвестиций.

Третий:

новая школа создаёт новые изделия ; ещё больше рынков.

Если система работает, рост становится не линейным.

Каждый новый уровень финансирует следующий.

Причём маховиков может быть много.

Фарфор финансирует химию.

Химия создаёт красители.

Красители повышают качество текстиля.

Текстиль создаёт экспорт.

Экспорт финансирует технические школы.

Технические школы готовят инженеров.

Инженеры улучшают станки.

Станки делают фарфор дешевле и качественнее.

Цикл замыкается неожиданным образом.

Вот отличие экономики системы от экономики отдельных отраслей.

Главная сила возникает между секторами.

8. Как превратить развитие в самоускоряющийся процесс
Положительная обратная связь может работать и в обратную сторону.

Слабый бренд.

Низкая прибыль.

Мало инвестиций.

Слабое образование.

Посредственное производство.

Ещё более слабый бренд.

Это порочный круг отставания.

Задача императора —

дать системе первоначальный толчок достаточно большой, чтобы запустить обратный процесс.

В первые десять лет государству придётся инвестировать больше, чем оно получает от маховика.

Это неизбежно.

Необходимо:

создать систему качества;

построить школы;

пригласить мастеров;

профинансировать выставки;

открыть зарубежные торговые дома;

сформировать лаборатории.

Но затем механизм должен постепенно финансировать всё большую часть собственного расширения.

Вот критерий успеха.

Не:

сколько денег император выделил развитию?

А:

сколько нового ресурса система способна производить из каждого первоначально вложенного рубля?

Именно здесь появляется понятие:

коэффициента самоусиления
Не обязательно формально сводить его к одной цифре.

Это стратегический вопрос.

Рубль, потраченный на дворец, после строительства в основном превращается в дворец.

Рубль, потраченный на хорошую лабораторию, потенциально создаёт:

открытие;

предприятие;

экспорт;

налог;

следующую лабораторию.

Следовательно, государство должно стремиться инвестировать в активы, обладающие способностью порождать новые производительные активы.

Почему эта система не должна стать государственным монополизмом
Существует очевидная опасность.

Если Императорский бренд успешен, двор может решить:

тогда государство должно само производить всё.

Это уничтожит механизм.

Именно частные предприниматели должны конкурировать:

кто создаст лучший фарфор;

лучшую мебель;

лучшую ткань;

лучшие часы.

Государство предоставляет:

стандарт;

сертификацию;

образование;

инфраструктуру;

экспортное продвижение.

Но не диктует один дизайн всем.

Принцип Части II остаётся:

Государство централизует стратегическую цель, но децентрализует поиск способов её достижения.

Императорский бренд — не единая фабрика.

Это единая репутационная инфраструктура для множества конкурирующих производителей.

И если частная фирма делает лучше государственной мануфактуры —

она должна победить.

Иначе бренд перестанет быть мерархическим.

Почему маховик не должен зависеть от вкуса одного императора
Есть ещё одна опасность.

Николай или альтернативный государь может лично любить определённый стиль.

Начать утверждать:

это красиво;

это некрасиво.

И вся огромная система станет эстетическим продолжением вкуса одного человека.

Этого нельзя допустить.

Император задаёт:

качество должно быть мировым.

Но не выбирает каждый узор чашки.

Существуют:

художественные советы;

конкурсы;

рынок;

зарубежные продажи;

профессиональные дизайнеры.

Высшее доказательство качества экспортного товара:

его добровольно покупает человек, которому не приказал российский император.

Поэтому рынок становится одним из критериев меры.

Не единственным.

Но необходимым.

Престиж должен финансировать талант, а талант — уничтожать зависимость от престижа
В этом механизме существует красивый парадокс.

Сначала товар продаётся дороже потому, что он Императорский.

Но через несколько десятилетий задача состоит в том, чтобы иностранный покупатель говорил:

этот знак ценен, потому что товары под ним превосходны.

То есть причинность меняется.

В начале:

герб повышает репутацию изделия.

Позднее:

изделия повышают репутацию герба.

Вот момент зрелости системы.

Бренд больше не живёт только за счёт славы династии.

Он уже накопил собственный коммерческий капитал.

Даже смена государя не разрушает доверие.

Потому что покупатель знает:

стандарт действительно существует.

Это чрезвычайно важно для долгосрочной стратегии.

Самоусиливающееся государство должно постепенно превращать личный престиж монарха в институциональный престиж России.

Императорский маховик как машина превращения роскоши в силу
Теперь весь цикл можно выразить ещё жёстче.

Богатый француз покупает русский фарфор.

Часть его денег идёт в Фонд.

Фонд оплачивает обучение талантливого ребёнка из российской деревни.

Ребёнок становится химиком.

Химик создаёт новую керамическую глазурь.

Российский фарфор становится лучше.

Его начинают покупать ещё больше иностранцев.

Их деньги оплачивают ещё больше детей.

Получается:

потребление иностранной элиты финансирует производство российского человеческого капитала.

То же можно проделать с:

ювелирными изделиями;

парфюмерией;

текстилем;

мебелью;

книгами;

часами;

коллекционными изделиями.

Отсюда одна из самых вызывающих, но экономически точных формул второго тома:

Европейская роскошь финансирует русское технологическое превосходство.

Не потому, что роскошь сама по себе создаёт сверхдержаву.

А потому, что государство сознательно забирает часть высокой маржи престижного рынка и направляет её туда, где создаётся следующий уровень производительности.

От роскоши к массовой промышленности
Маховик не должен остаться внутри элитного сектора.

Это принципиально.

Фарфор финансирует химию.

Химия нужна:

удобрениям;

медицине;

взрывчатым веществам;

красителям;

металлургии.

Часы финансируют точную механику.

Точная механика нужна:

станкам;

оптике;

измерительным приборам.

Дорогая мебель финансирует деревообработку и инструмент.

Инструмент повышает производительность массовой промышленности.

Парфюмерия развивает органическую химию и стеклянную упаковку.

Полиграфия улучшает массовое образование.

То есть рынок престижа становится точкой входа в значительно более широкую технологическую систему.

Это главное.

Россия не становится страной, которая производит дорогие безделушки вместо локомотивов.

Она использует дорогие товары, чтобы финансировать компетенции, необходимые и для локомотивов.

Пять капиталов одной системы
Теперь Императорский цикл можно описать как последовательное превращение пяти видов капитала.

Символический капитал
История, культура, герб, престиж.

Превращается в:

Коммерческий капитал
Покупатель готов платить премию за русский товар.

Он создаёт:

Финансовый капитал
Прибыль, лицензии, пожертвования и целевые фонды.

Финансируют:

Человеческий капитал
Учёных, инженеров, мастеров и талантливых детей.

Они создают:

Технологический капитал
Машины, процессы, материалы, дизайн, производственные школы.

А технологический капитал снова увеличивает:

символический и коммерческий капитал.
Цикл замкнулся.

Главная формула Части V
Теперь можно дать полную формулу:

**Престиж создаёт экспорт.
Экспорт финансирует талант.
Талант создаёт качество и технологии.
Качество усиливает престиж.**
И затем всё начинается снова.

Именно поэтому:

Императорский бренд — не рекламная кампания. Он является финансовым механизмом национального развития.

Его задача не продать подороже несколько красивых предметов.

А заставить каждый успешно проданный предмет создавать ресурсы для следующего поколения российских:

учёных;

мастеров;

технологий;

предприятий.

В обычной экономике производитель продаёт товар и получает прибыль.

В Императорском маховике:

товар продаёт следующий товар ещё до того, как тот был изобретён.

Потому что часть сегодняшней прибыли уже финансирует человека, который изобретёт его завтра.

И именно здесь Россия впервые получает механизм развития, который способен ускорять сам себя.

Итог Части V. Империя начинает продавать собственное величие
В реальной Российской империи элементы этой системы уже существовали раздельно.

Были придворные поставщики.

Было право использовать государственный герб как знак отличия.

Были промышленные выставки.

Были Императорские мануфактуры.

Был русский фарфор.

Были международно признанные художественные фирмы.

Была частная благотворительность.

Были пожертвованные университетские капиталы и стипендии.

Проблема состояла в том, что эти элементы не были соединены в один постоянно работающий контур.

Альтернативная Россия соединяет их.

Она делает из государственного герба не придворную любезность, а сертификационный актив.

Из русской художественной традиции — экспортный продукт.

Из экспорта — источник капитала.

Из капитала — стипендию.

Из стипендии — инженера.

Из инженера — технологию.

Из технологии — новое качество.

Из нового качества — ещё более сильный русский бренд.

Так появляется экономическая система, в которой успех не просто приносит доход.

Он создаёт механизм следующего успеха.

Это и есть Императорский маховик развития.

Россия экспортирует не золото, древесину или глину, а русское мастерство, происхождение и престиж.

Но теперь она делает ещё больше.

Она превращает иностранный спрос на это мастерство в источник финансирования собственного будущего.

И тогда становится возможна последняя формула:

Каждая русская вещь мирового качества должна приносить России не только валюту. Она должна создавать следующего русского мастера, инженера или учёного.

После этого меняется сама природа экономического роста.

Государству уже недостаточно производить больше товаров.

Оно должно производить больше производительности.

Недостаточно иметь талантливого мастера.

Необходимо создать процесс, который позволяет тысяче работников повторять качество.

Недостаточно выпускать престижные изделия.

Нужно научиться одновременно производить:

дёшево;

много;

быстро;

точно;

качественно.

То есть после создания бренда и рынка Россия должна перейти к следующей стадии:

империи массовой производительности.
Потому что престиж способен финансировать сверхдержаву.

Но построить сверхдержаву может только промышленная система, способная превращать мастерство в масштаб.

*********

Часть VI. Не сырьевая, а производящая империя
Российская империя обладала почти идеальным набором исходных ресурсов для индустриализации.

Лес.

Уголь.

Железная руда.

Марганец.

Медь.

Нефть.

Огромные сельскохозяйственные территории.

Реки.

Порты.

Миллионы работников.

Растущий внутренний рынок.

Но наличие сырья и наличие промышленной мощи — совершенно разные вещи.

Можно владеть лесом и покупать дорогую мебель.

Можно добывать железную руду и импортировать станки.

Можно быть одним из крупнейших производителей нефти мира и зависеть от иностранного оборудования.

Можно экспортировать миллионы тонн зерна и покупать сложные промышленные товары, стоимость которых на единицу массы в десятки и сотни раз выше.

Именно поэтому ресурсное богатство способно создавать опасную иллюзию силы.

Государство видит:

экспорт растёт;

валютная выручка поступает;

бюджет получает доход;

и делает вывод:

мы богатеем.

Но необходимо задать другой вопрос:

Что именно Россия продаёт миру и что вынуждена покупать обратно?

Если Россия продаёт тонну сырья, а затем на полученные деньги приобретает оборудование, изготовленное из аналогичного сырья, но с огромной добавленной стоимостью, часть настоящей экономической власти находится не у добывающей страны.

Она находится у того, кто умеет превращать материал в сложное изделие.

К началу Первой мировой войны Россия действительно прошла значительную индустриализацию, однако важнейшие высокотехнологичные отрасли оставались недостаточно развиты. Станкостроение, химическое машиностроение и оптика находились ещё в ранней стадии, а в 1913 году из-за границы поступало более двух третей используемых в стране станков; значительная часть текстильного оборудования и паровых машин также оставалась импортной.

То есть проблема была не в том, что Россия «ничего не производила».

Это очевидно неверно.

Проблема заключалась в глубине производственной цепочки.

Страна могла производить металл.

Но недостаточно хорошо производила некоторые машины, обрабатывающие металл.

Могла добывать нефть.

Но не полностью использовала её как основу сложной химической системы.

Имела талантливых химиков.

Но химическая промышленность оставалась зависимой от иностранных компонентов и технологий.

Следовательно, новый принцип должен быть сформулирован предельно ясно:

Сырьё — это не конечный товар. Сырьё — это начало производственной цепочки.


На одном конце этой цепи — бакинская нефтяная вышка.

На другом — заводской станок.

Между ними находится почти вся экономика современной великой державы.

И именно эту промежуточную систему Россия должна научиться создавать сама.

Глава 20. Перерабатывать всё
Формулу «перерабатывать всё» не следует понимать буквально.

Иногда экспорт сырья рационален.

Иногда внешнему покупателю выгоднее продать зерно, нефть или лес непосредственно.

Иногда внутренней перерабатывающей мощности временно не хватает.

Государство не должно запрещать экспорт сырья только потому, что переработанный товар выглядит «более промышленным».

Так можно легко потерять рынок и валютную выручку.

Правильный принцип другой:

Россия должна систематически увеличивать долю стоимости, создаваемой внутри своей экономики.

То есть каждый ресурс рассматривается как начало лестницы.

И государство задаёт вопрос:

Как подняться хотя бы на один передел выше?

А затем ещё на один.

И ещё.

1. Ограниченность сырьевой модели
Сырьевая экономика имеет несколько фундаментальных ограничений.

Первое — цена сырья часто определяется мировым рынком значительно сильнее, чем действиями конкретного производителя.

Второе — сырьевой экспорт обычно создаёт меньше квалифицированных рабочих мест на единицу стоимости, чем глубокая переработка.

Третье — экспортируя сырьё, государство одновременно экспортирует возможность создать из него более дорогой продукт.

Четвёртое — сырьевая прибыль может скрывать технологическую слабость.

Страна богата.

Но оборудование для добычи её богатства иностранное.

Пятое — сырьевой экспорт легко создаёт политическую иллюзию:

деньги есть — значит промышленная система сильна.

Но настоящая проверка наступает во время войны или международного кризиса.

Если иностранные станки перестают поступать, становится ясно, что:

деньги не являются машиной.

Если прекращается импорт химических веществ:

золото не является химической отраслью.

Поэтому главный показатель промышленной зрелости —

не сколько сырья удалось извлечь.

А:

какую максимальную стоимость государство способно создать из этого сырья внутри собственной технологической системы.

2. Лес ; мебель, бумага, фанера, готовые изделия
Россия имеет огромный лесной ресурс.

Простейшая модель:

срубить дерево ; экспортировать лес.

Уже лучше:

распилить ; экспортировать доску.

Но цепочка может продолжаться:

древесина ; пиломатериал ; фанера ; мебельная заготовка ; готовая мебель ; художественная мебель ; брендированный предмет интерьера.

Или:

древесина ; целлюлоза ; бумага ; высококачественная бумага ; книга ; учебник ; технический атлас ; экспортное художественное издание.

В первом случае Россия продаёт массу.

В последнем —

материал + машина + труд + дизайн + знания + бренд.

Именно поэтому лесная промышленность становится связана с образовательной революцией.

Бумага должна быть дешёвой.

Потому что массовое образование требует:

учебников;

тетрадей;

карт;

газет;

технических руководств.

Следовательно, развитие деревообработки и целлюлозно-бумажной промышленности одновременно:

увеличивает экспорт

и

снижает стоимость распространения знания внутри России.

Вот идеальный пример отрасли, где одно развитие усиливает другое.

3. Металлы ; инструменты и машины
Металлургия особенно показательна.

Можно экспортировать железную руду.

Лучше — чугун.

Ещё лучше — сталь.

Но экономическая лестница продолжается:

руда ; металл ; специальная сталь ; рельс ; инструмент ; станок ; двигатель ; машина ; производственная линия.

Каждый следующий этап требует больше:

знаний;

капитала;

точности;

инженеров;

организации.

И именно поэтому каждый следующий этап создаёт более глубокую промышленную силу.

России не следует прекращать экспорт металла.

Но государство должно постоянно спрашивать:

Почему мы экспортируем эту сталь, если затем импортируем изготовленный из неё станок?

Иногда ответ рационален:

иностранный станок пока лучше и дешевле.

Хорошо.

Тогда следующий вопрос:

Что именно делает его лучше?

Подшипник?

Точность обработки?

Инструмент?

Конструкция?

Система стандартизации?

Квалификация рабочего?

После этого запускается программа ликвидации конкретного разрыва.

Так металлургия становится не отдельной отраслью.

Она становится основанием машиностроения.

4. Нефть ; топливо, химия и материалы
Нефть особенно опасно воспринимать просто как жидкость, которую необходимо добыть и продать.

В конце XIX века её промышленная роль уже быстро расширяется.

Баку демонстрирует колоссальный масштаб возможного развития. После реформ нефтяного режима 1872 года, расширения частного предпринимательства, появления Нобелей и других крупных компаний добыча стремительно росла. В 1901 году нефтяная промышленность современного Азербайджана дала около 11 миллионов тонн — более половины мировой добычи того года по приводимым историческим оценкам.

Это означает:

альтернативной России не нужно искать нефть в будущем.

Она уже получила один из крупнейших нефтяных центров мира.

Главный вопрос:

что делать с этим преимуществом?

Не только производить керосин.

Нефтяная промышленность должна постепенно развивать:

топливо;

смазочные материалы;

парафин;

дорожные материалы;

химическое сырьё;

растворители;

позднее — всё более сложную нефтехимию по мере появления соответствующих технологий.

При этом нельзя приписывать государю 1894 года знание будущей нефтехимии середины XX века.

Он не знает, какие именно полимеры будут доминировать через пятьдесят лет.

Но он способен сформулировать правильный институциональный принцип:

каждое новое промышленно полезное вещество, получаемое из нефти, должно быстро проходить российский цикл исследования, испытания и промышленного освоения.

То есть России не требуется предвидеть конкретный материал 1930 года.

Ей требуется нефтехимическая система, которая сможет освоить его после появления.

5. Сельское хозяйство ; переработанные продукты
То же относится к земле.

Зерно —

продукт.

Но зерно можно превратить в:

муку;

крупы;

макаронные изделия;

кондитерскую продукцию;

специализированные пищевые товары.

Молоко —

в:

масло;

сыр;

сухие и консервированные продукты по мере развития технологий.

Фрукты —

в:

соки;

варенья;

сушёную продукцию;

консервы.

Масличные культуры —

в:

масла;

готовые пищевые продукты;

технические масла.

Сахарная свёкла —

в:

сахар и целую перерабатывающую отрасль.

И здесь возникает важное преимущество переработки.

Сырой сельскохозяйственный товар особенно чувствителен к:

урожаю;

транспортным потерям;

сезонности.

Переработка часто увеличивает:

срок хранения;

транспортируемость;

стабильность качества;

стоимость.

Следовательно, аграрная политика должна спрашивать не только:

сколько собрали зерна?

Но:

сколько стоимости российская экономика создала после жатвы?

Именно это соединяет деревню с промышленностью.

Аграрная модернизация перестаёт означать только повышение урожайности.

Она включает:

холодильную инфраструктуру;

переработку;

упаковку;

стандартизацию;

торговлю;

экспортный бренд.

6. Экспортировать труд, технологию и дизайн
Высшая стадия производящей империи начинается тогда, когда иностранный покупатель платит России преимущественно не за материал.

А за:

человеческую работу, инженерное решение и интеллектуальную собственность.

Представим килограмм железа.

В виде руды он стоит относительно мало.

В виде качественной стали — больше.

В виде инструмента — ещё больше.

В виде точного механизма — значительно больше.

В виде сложного научного прибора основная стоимость вообще может приходиться уже не на металл.

А на:

конструкцию;

точность;

патент;

квалификацию;

репутацию производителя.

Вот к чему должна стремиться Россия.

Не обязательно прекращать экспорт сырья.

Но систематически увеличивать долю экспорта, в котором основная стоимость создаётся:

русским трудом + русским мастерством + русской технологией + русским дизайном.

Это и есть переход от ресурсной державы к производящей.

Формула главы
Сырьё должно покидать Россию только тогда, когда экспортировать его в необработанном виде действительно выгоднее, а не потому, что Россия не умеет сделать следующий передел.

Но среди всех ресурсов один требует отдельной государственной стратегии.

Нефть.

Потому что Баку способен не просто приносить прибыль.

Он способен финансировать индустриальное превращение всей империи.

Глава 21. Государственная нефтяная стратегия
В 1894 году нефть ещё не является тем универсальным стратегическим ресурсом, которым станет в XX веке.

Уголь остаётся фундаментом мировой энергетики.

Железные дороги работают преимущественно на угле.

Мировой флот ещё далеко не полностью перешёл на жидкое топливо.

Автомобиль только рождается.

Авиации практически нет.

Но тенденция уже заметна.

Нефтяная промышленность растёт.

Керосин завоёвывает рынки.

Жидкое топливо используется промышленностью и транспортом.

Создаются нефтепроводы, наливные суда и специализированная система хранения.

И государству не требуется знать всё будущее, чтобы понять:

нефть обладает чрезвычайно высоким стратегическим потенциалом.

1. Баку
Баку должен стать одним из главных технологических городов Российской империи.

Не колониальным местом добычи.

Не огромной нефтяной скважиной, управляемой из Петербурга.

А:

нефтяным научно-промышленным кластером мирового уровня.
Реальная история уже показывает, насколько мощной могла быть местная система.

В 1872 году были приняты новые правила, по которым нефтяные земли передавались частным разработчикам через аукционы. В последующие десятилетия возникли многочисленные предприятия; Нобели развивали добычу, переработку, трубопроводы, наливной транспорт и распределение. К концу XIX — началу XX века Баку стал одним из крупнейших нефтяных центров планеты.

Следовательно, альтернативная нефтяная стратегия должна не уничтожить предпринимательскую энергию Баку.

А создать вокруг неё более сильную государственную рамку.

Баку получает:

университет;

нефтяной институт;

геологическую службу;

лабораторию нефтепереработки;

школу буровых инженеров;

машиностроительные предприятия;

систему хранения;

трубопроводы;

портовую инфраструктуру.

То есть:

нефтяное месторождение превращается в нефтяную цивилизацию.

2. Государственная собственность на недра
Здесь мы сознательно вводим серьёзное контрфактическое изменение.

В реальной Российской империи право на полезные ископаемые не было организовано по единому современному принципу государственной собственности на все недра. Правовой режим зависел от категории земли; на частных землях права владельца распространялись и на разработку находившихся под ними полезных ископаемых, тогда как на казённых землях государство могло предоставлять права разработки частным лицам. К концу XIX века система горного права оставалась сложной и дифференцированной.

Альтернативная Россия меняет принцип именно для стратегических полезных ископаемых.

Земля и недра юридически разделяются.

Человек может владеть поверхностью.

Но нефть, крупные залежи угля, стратегические металлы и другие особо значимые ресурсы признаются национальным природным капиталом.

Это не означает:

государство само добывает всё.

Наоборот.

Государственная собственность на ресурс и частная эксплуатация прекрасно совместимы.

Главный принцип:

Ресурс принадлежит России. Право добывать его на определённых условиях получает тот, кто способен делать это эффективнее.

Так государство не обязано становиться нефтяной компанией.

Оно становится собственником стратегического актива и устанавливает правила.

3. Частные концессии
Каждый нефтяной участок не должен переходить в управление министерского чиновника.

Это быстро создаст:

медлительность;

политические назначения;

слабые инновационные стимулы.

Поэтому основной механизм:

концессия
Государство предоставляет компании право разработки на длительный срок.

Компания:

вкладывает капитал;

бурит;

строит инфраструктуру;

несёт коммерческий риск;

получает прибыль.

Но концессия имеет условия.

Минимальный объём разведки.

Технические стандарты.

Экологические и санитарные требования, соответствующие возможностям эпохи.

Требования к учёту добычи.

Налоговые обязательства.

Подготовка российских инженеров.

В стратегических проектах — локализация части оборудования.

Особенно важен срок.

Слишком короткая концессия уничтожает стимул вкладывать в инфраструктуру.

Слишком длинная без пересмотра позволяет компании превратить временное право в почти вечную частную собственность.

Поэтому:

достаточная стабильность для инвестиций + заранее определённые точки пересмотра условий.

4. Рента и участие государства в прибыли
Если государство является собственником стратегического ресурса, оно должно получать доход не только через обычные налоги.

Но модель должна быть устроена так, чтобы предпринимателю всё ещё было выгодно:

искать;

рисковать;

бурить;

инвестировать;

модернизировать.

Поэтому нефтяной платеж можно разделить на несколько элементов.

Первый —

плата за право разработки.

Второй —

регулярный платеж с добычи или стоимости произведённой нефти.

Третий для особо богатых месторождений —

участие государства в сверхнормальной прибыли по заранее установленным правилам.

Но ключевой вопрос:

куда идут эти деньги?
Если нефтяная рента просто растворяется в текущем бюджете:

двор;

чиновники;

текущие расходы,

Россия превращает невозобновимый природный ресурс в текущее потребление.

Это стратегическая ошибка.

Значительная часть нефтяного дохода должна направляться в:

железные дороги;

электрификацию;

образование;

станкостроение;

химию;

научную инфраструктуру.

То есть:

нефть превращается в активы, которые продолжат производить богатство после истощения конкретной скважины.

Это фундаментальный принцип.

Невозобновимый ресурс должен преимущественно финансировать создание возобновляемой способности.

5. Переработка
Россия не должна удовлетвориться мировым первенством по добыче.

Иначе это будет первенство нижнего передела.

Баку должен увеличивать качество переработки.

Реальная индустрия уже двигалась в этом направлении: предприятие Нобелей соединяло добычу, нефтепереработку, трубопроводы, резервуары, железнодорожные цистерны и наливной транспорт; к концу XIX века нефтепродукты из Баку распространялись по большой части империи и шли на внешний рынок.

Альтернативная Россия масштабирует эту логику.

Каждая крупная нефтяная компания должна иметь стимул продавать не только сырую нефть, а более сложный ассортимент:

осветительные продукты;

смазочные материалы;

топливо;

парафины;

другие продукты перегонки.

Позднее, по мере развития химической науки, рядом возникает нефтехимия.

И государство не фиксирует продуктовую структуру навсегда.

Оно ежегодно спрашивает:

какая часть нефти сегодня продаётся в наиболее дешёвой форме и можно ли технологически поднять её на следующий передел?

6. Стратегические запасы
Нефтяная отрасль создаёт ещё одну возможность.

Запас.

В мирное время коммерческая система оптимизирует складские расходы.

Она хочет держать столько продукта, сколько необходимо для текущего оборота.

Но государство имеет другую задачу.

Оно должно пережить:

войну;

блокаду;

аварию;

пожар;

срыв перевозок.

Следовательно, создаются государственные стратегические запасы ключевых нефтепродуктов.

Не бесконечные.

Не рассчитанные на фантастическую многолетнюю полную изоляцию.

А достаточные для:

флота;

критических предприятий;

транспортных узлов;

военной мобилизации;

важнейших городских систем.

Особенно важна география хранения.

Нельзя держать всё в Баку.

Потому что тогда одна региональная катастрофа уничтожит резерв.

Создаются распределённые нефтебазы:

на Каспии;

на Волге;

в центральных промышленных районах;

в военных портах.

То есть нефть становится частью системы стратегической устойчивости.

7. Волго-Каспийская система
Бакинская нефть имеет очевидную географическую проблему.

Она находится на Каспии.

Следовательно, необходима транспортная сеть.

И реальная история уже дала чрезвычайно сильный прототип.

Нобели выстроили комплекс, включавший трубопроводы, резервуары, железнодорожные вагоны и нефтеналивные суда. Танкер Zoroaster, построенный в 1878 году, стал одним из ключевых нововведений ранней нефтяной логистики; Царицын превратился для компании в важный центр распределения каспийских нефтепродуктов через волжскую систему.

Это нужно превратить в государственную стратегию.

Баку ; Каспий ; Астрахань ; Волга ; центральная Россия
Второй выход:

Баку ; Закавказье ; Батум ; мировой рынок
Закавказская железная дорога уже связала Баку с Батумом в 1883 году. В реальной истории строительство длинного керосинопровода Баку—Батум растянулось до начала XX века; окончательное решение о сооружении было принято в 1890-х, а система вступила в строй в 1906–1907 годах.

Компетентное государство должно ускорять подобные инфраструктурные решения.

Не потому, что трубопровод красивее железной дороги.

А потому, что для массового однородного жидкого груза специализированная инфраструктура освобождает железнодорожную пропускную способность для других товаров.

Каждый миллион тонн, перемещённый более эффективным способом, высвобождает вагоны, локомотивы и пути.

Так нефтяная логистика улучшает всю транспортную систему.

8. Нефть как источник индустриализации
Это конечный смысл нефтяной политики.

Нефть не должна стать способом финансировать более роскошный двор.

Она должна финансировать:

следующий уровень промышленности.
Представим:

нефтяная концессия платит государству миллион рублей.

Эти деньги идут в машиностроительную школу.

Школа создаёт инженеров.

Инженеры разрабатывают нефтяные насосы.

Насосы снижают стоимость добычи.

Нефтяная отрасль приносит больше прибыли.

Часть прибыли снова финансирует машиностроение.

Получается новый маховик:

нефть ; капитал ; промышленность ; технология ; более эффективная нефтедобыча ; новый капитал.

Но ещё важнее внешние эффекты.

Нефтяные доходы финансируют не только нефтяную отрасль.

Они создают:

металлургию;

химию;

электротехнику;

станки;

транспорт.

И тогда нефтяная скважина начинает производить не только нефть.

Она начинает производить индустриализацию.

Главная формула главы
Нефть должна быть для России не товаром, который однажды закончится, а финансовым мостом к промышленной системе, способной существовать и после неё.

Но максимальную стоимость из нефти невозможно получить без следующей отрасли.

Химии.

Глава 22. Химическая империя
Если сталь является скелетом индустриальной державы, химия — её молекулярной машиной.

Химическая промышленность присутствует почти везде:

сельское хозяйство;

текстиль;

медицина;

металлургия;

нефть;

бумага;

стекло;

фотография;

строительство;

взрывчатые материалы;

краски;

топливо.

Именно поэтому слабая химическая база создаёт зависимость сразу во множестве отраслей.

Реальная Российская империя имела сильных химиков и заметную научную традицию, но промышленная глубина отставала. На пороге Первой мировой зависимость от импорта была особенно болезненной именно в фармацевтике, нефтепереработке, производстве красителей, взрывчатых веществ и химических материалов; по оценкам историков, более половины ряда жизненно важных химических сырьевых компонентов приходилось получать из-за границы.

Это идеальный пример разрыва:

научная Россия способна понимать химию лучше, чем промышленная Россия способна её массово производить.

Такой разрыв необходимо уничтожить.

1. Базовая химическая промышленность
Большая химия начинается не с чудесного изобретения.

А с массовых базовых веществ и производственных процессов.

Государству нужны предприятия, способные обеспечивать другие отрасли:

кислотами;

щелочами;

промышленными газами;

химическими реагентами;

продуктами коксохимии;

базовыми органическими соединениями.

Неважно, насколько они непривлекательны внешне.

Именно эти заводы делают возможными:

красители;

лекарства;

удобрения;

взрывчатые материалы;

металлургические процессы.

Поэтому химическая стратегия должна строиться по принципу:

сначала фундаментальные вещества, затем производные высокой стоимости.

Если государство пытается сразу создать фармацевтическую отрасль, но импортирует почти всё базовое сырьё, промышленная самостоятельность оказывается фикцией.

2. Удобрения
Российская сельскохозяйственная проблема не может решаться только перераспределением земли.

Долговременная производительность зависит от:

агрономии;

севооборота;

селекции;

механизации;

и химии питания растений.

В 1894 году невозможно заранее знать все будущие промышленные методы производства азотных удобрений.

Но возможно:

создать агрохимическую сеть;

исследовать почвы;

разрабатывать доступные минеральные удобрения;

следить за мировыми технологиями;

быстро испытывать новые процессы после их появления.

Именно здесь Совет будущего и Бюро сравнительной эффективности особенно важны.

Когда в мире появляется технологический прорыв, Россия не должна через пятнадцать лет спросить:

а нельзя ли купить завод?

Она должна уже иметь:

химиков;

опытные установки;

инженеров;

промышленного заказчика.

Тогда новое знание внедряется быстро.

3. Красители
Красители могут показаться второстепенной отраслью.

Но германский пример конца XIX века показывает обратное.

Именно синтетические красители стали одной из мощных школ промышленной органической химии.

Оттуда развивались:

лаборатории;

патентная культура;

органический синтез;

фармацевтические компетенции.

Россия имеет огромную текстильную промышленность.

Следовательно, зависимость текстиля от иностранного красителя означает, что огромная массовая отрасль финансирует развитие иностранной химической школы.

Альтернативная стратегия меняет это.

Текстиль становится первым крупным внутренним рынком русской химии.

Государство и частный капитал создают конкурс:

качество цвета;

стойкость;

стоимость;

безопасность производства.

Успешный краситель используется миллионами метров ткани.

Химическая лаборатория получает массовый рынок.

Именно так фундаментальная наука превращается в отрасль.

4. Фармацевтика
Медицина особенно опасно зависит от внешних поставок.

В мирное время препарат можно заказать в Германии или Швейцарии.

Во время войны:

граница закрывается.

И зависимость мгновенно становится вопросом национальной безопасности.

Реальная Первая мировая война продемонстрировала именно такую уязвимость российской научно-технической системы: прекращение нормальных связей с германской промышленностью вызвало дефицит целого ряда химических и фармацевтических материалов.

Следовательно, фармацевтическая стратегия должна иметь три уровня.

Первый:

производить основные широко востребованные препараты и реагенты.

Второй:

иметь собственные исследовательские лаборатории.

Третий:

создавать систему быстрого освоения новых иностранных лекарственных технологий.

Главная цель не:

производить абсолютно всё.

Это экономически бессмысленно.

А:

не иметь такой критической медицинской зависимости, при которой закрытие одной границы оставляет армию или гражданское население без жизненно важной продукции.

5. Материалы
Химическая промышленность создаёт не только вещества.

Она создаёт материалы с новыми свойствами.

Лаки.

Краски.

Изоляцию.

Смазки.

Резиновые смеси.

Клеи.

Покрытия.

Позднее — новые синтетические материалы по мере их появления.

Это имеет огромное значение для:

электротехники;

кораблестроения;

авиации;

автомобилей;

связи.

Прекрасный электрический генератор невозможно построить без хорошей изоляции.

Двигатель зависит от смазки.

Корабль — от покрытий и защиты материалов.

То есть:

прорывная машина часто зависит от вещества, которое кажется второстепенным.

Поэтому химическая империя должна иметь институт материаловедения.

Не только химика, изучающего молекулу.

Но инженера, спрашивающего:

какое свойство материала необходимо машине?

6. Электрохимия
Электричество и химия в конце XIX века начинают создавать особенно мощное сочетание.

Электрохимические процессы открывают новые возможности в:

металлургии;

гальванике;

очистке веществ;

производстве отдельных химических продуктов.

Россия должна рассматривать дешёвую электроэнергию не только как средство освещения города.

Но как сырьё для химии.

Поэтому будущие гидроэнергетические районы и крупная электроэнергетика должны связываться с химическими производствами.

Это особенно важно на горизонте десятилетий.

Компетентный император не знает точного технологического состава 1930 года.

Но он знает:

электрическая энергия становится всё более универсальным промышленным инструментом.

Следовательно, энергетика, химия и металлургия должны планироваться совместно.

7. Военно-промышленная химия
Война XX века становится химически зависимой задолго до появления химического оружия.

Армии необходимы:

пороховые и взрывчатые материалы;

топливо;

смазки;

лекарства;

краски;

лаки;

пропитки;

материалы для связи;

металлургические реагенты.

Следовательно, военно-химическая автономия — это прежде всего устойчивость промышленной базы армии.

Первая мировая в реальности вынудила Россию срочно создавать недостающие мощности. В 1915 году государство построило первый казённый бензольный завод, а затем быстро расширяло производство ряда химических материалов, нехватка которых стала критической после прекращения довоенного импорта.

Это важнейшее контрфактическое доказательство.

Если государство смогло создавать такую отрасль:

в 1915 году, под давлением войны, дефицита и транспортного кризиса,

то многие её элементы тем более могли быть построены:

спокойнее, дешевле и качественнее до войны.

Вот вся логика второго тома.

Не чудо.

А перенос вынужденной поздней реакции на десять-пятнадцать лет раньше.

8. Химическая защита
Если будущее войны неизвестно, государство обязано исходить из возможности появления новых опасных веществ.

Необходимо заранее развивать:

защитные респираторы;

фильтры;

системы обнаружения;

защитную одежду;

медицинскую токсикологию;

санитарную службу;

средства очистки заражённого оборудования и помещений.

Без предположения, что противник обязательно применит химическое оружие.

Это обычная логика страховки:

низкая стоимость подготовки против чрезвычайно высокой цены неподготовленности.

История снова показывает, насколько быстро Россия могла мобилизовать такой потенциал уже после начала кризиса: после германского применения боевых отравляющих веществ на Восточном фронте в 1915 году российские учёные и промышленность развивали защитные средства, а к концу войны было изготовлено порядка 15 миллионов противогазов нескольких типов.

Но правильное государство не должно сначала получить химический удар, чтобы начать системно заниматься химической защитой.

Будущее нужно исследовать до того, как оно убивает первого неподготовленного солдата.

9. Система исследовательских институтов
Главная ошибка химической стратегии —

построить несколько заводов и решить, что проблема устранена.

Химия развивается слишком быстро.

Поэтому необходима сеть:

Императорских химико-технологических институтов
с разделением функций.

Петербург —

фундаментальная химия и государственная метрология.

Москва —

органическая и промышленная химия.

Киев —

агрохимия, биохимия, медицина.

Баку —

нефтехимия.

Урал —

металлургическая химия и материалы.

Рига и Варшава —

электрохимия, красители, промышленная химия по их специализации.

Главное:

университет не должен существовать отдельно от предприятия.

Химическая цепь должна выглядеть:

университет ; лаборатория ; опытная установка ; небольшой промышленный процесс ; завод ; экспорт.

И одновременно:

завод ; производственная проблема ; лаборатория.

Так химия становится самообучающейся отраслью.

Формула главы
Россия должна производить не только химические вещества. Она должна производить химические школы, способные создавать вещества, которых сегодня ещё нет.

Но даже химический завод зависит от машин.

А машина зависит от станка.

Именно здесь находится одно из самых глубоких узких мест всей индустриализации.

Глава 23. Машины, которые производят машины
Можно построить завод.

Но чем оборудовать завод?

Можно решить:

купить станки.

Это разумно.

Потом построить второй завод.

Снова купить станки.

Третий.

Четвёртый.

Пока однажды не начнётся война.

И государство обнаружит:

его способность производить оружие зависит от того, продолжает ли потенциальный противник продавать ему оборудование для производства оружия.

Вот предел догоняющей индустриализации.

Можно импортировать машину.

Но если государство не умеет производить машины, которые производят машины, его промышленный суверенитет остаётся неполным.

Именно поэтому станкостроение должно стать одним из наиболее приоритетных проектов альтернативной России.

1. Станкостроение как фундамент индустриальной независимости
Станок обладает особым экономическим свойством.

Он производит не конечный товар.

Он производит возможность производить множество конечных товаров.

Токарный станок нужен:

артиллерийскому заводу;

железнодорожному;

двигательному;

корабельному;

сельскохозяйственному машиностроению.

Фрезерный станок.

Шлифовальный.

Зуборезный.

Сверлильный.

Каждый создаёт целый спектр изделий.

Поэтому один хороший станкостроительный завод имеет эффект намного шире собственной выручки.

Он повышает производительность других отраслей.

Именно поэтому:

станкостроение — промышленность, которая создаёт промышленность.
В реальной России зависимость оставалась большой даже после десятилетий роста. По данным исследований научно-технического развития империи, в 1913 году более двух третей станков поступало из-за границы.

При этом собственное производство существовало и развивалось.

Следовательно, исходная задача не:

создать станок в России с нуля.

А:

превратить ограниченную отрасль в системообразующую.

2. Закупка эталонных иностранных образцов
На первом этапе нет смысла изображать технологическую независимость.

Если лучший станок мира немецкий, американский или швейцарский —

купить его.

Причём не один.

Государство закупает эталонную коллекцию лучших машин различных производителей.

Но они покупаются не только для эксплуатации.

Каждая машина становится объектом:

измерения;

испытания;

изучения конструкции;

анализа производительности;

обучения инженеров.

В рамках законно приобретённых прав, открытой технической информации, патентов и договорённостей Россия должна понять:

почему этот станок лучше отечественного?

Точнее?

Быстрее?

Надёжнее?

Дешевле?

Удобнее ремонтируется?

Затем задача разбивается.

Например:

российская конструкция не уступает по мощности, но хуже по точности.

Следовательно, проблема может находиться не в общем машиностроении.

А в:

метрологии;

подшипнике;

инструментальной стали;

шлифовании;

квалификации сборщика.

Теперь государство знает конкретное узкое место.

3. Лицензии
Не каждую технологию имеет смысл осваивать с нуля.

Иногда купить лицензию значительно дешевле, чем повторять десятилетний путь иностранной фирмы.

Но снова действует принцип:

лицензия должна сокращать зависимость, а не закреплять её.

Правильный лицензионный контракт включает:

чертежи;

технологическую документацию;

право производства;

обучение инженеров;

помощь при запуске;

доступ к части производственных методов.

Но желательно также предусмотреть:

возможность российской модернизации.

Иначе Россия получает право вечно производить вчерашнюю модель.

Лицензия используется как трамплин.

Не как потолок.

4. Метрология
Здесь альтернативная Россия получает почти идеальный исторический подарок.

В 1893 году — буквально за год до начала нашего сценария — по инициативе Дмитрия Менделеева создана Главная палата мер и весов, первый научный метрологический центр страны. Её задачей было обеспечение единства и точности мер; под руководством Менделеева развивалась национальная система эталонов и их связь с международными мерами.

Это чрезвычайно важно.

Потому что точное машиностроение начинается не со станка.

Оно начинается с ответа:

что значит «точно»?

Если завод в Риге и завод в Москве понимают размер детали немного по-разному, взаимозаменяемого производства не получится.

Если инструмент нельзя поверить относительно единого эталона:

серийность ломается.

Поэтому альтернативный император превращает палату Менделеева в один из центральных институтов индустриализации.

Она развивает не только торговые меры.

Но промышленную метрологию:

длину;

массу;

температуру;

давление;

электрические измерения;

калибры;

эталонные инструменты.

А далее создаются региональные поверочные лаборатории.

В результате единая империя начинает измерять одинаково.

Это кажется мелочью.

Но без этого невозможно массовое взаимозаменяемое производство.

Сначала государство должно договориться, что такое один миллиметр. Только потом миллионы деталей смогут подходить друг к другу.

5. Российские конструкторские школы
Если Россия постоянно лицензирует иностранное оборудование, она может создать хорошую промышленность.

Но не лидерство.

Поэтому после первой волны лицензирования появляются собственные конструкторские школы.

Петербург.

Москва.

Рига.

Варшава.

Урал.

Каждый центр получает специализацию.

Один —

тяжёлые станки.

Другой —

точные.

Третий —

текстильное оборудование.

Четвёртый —

машины для массового производства.

Главное:

несколько центров должны конкурировать.

Нельзя создать одно Императорское конструкторское бюро станков и приказать всем покупать только его продукцию.

Так государство рискует законсервировать ошибку.

Лучше:

три коллектива;

одинаковое техническое задание;

открытые сравнительные испытания.

У кого:

точнее;

дешевле;

быстрее;

надёжнее;

проще обслуживание?

Тот получает заказ.

Так мерархия переходит из кадров в технику.

Побеждает не предприятие с лучшими связями. Побеждает станок, который лучше работает.

6. Локализация производства
Локализация не должна измеряться одной цифрой:

80 процентов русских деталей.

Это слишком примитивно.

Можно изготовлять в России 95 процентов массы станка, а критический точный узел импортировать.

И при остановке поставки весь станок исчезнет.

Поэтому локализация оценивается по критичности компонентов.

Первый уровень:

рама, корпус, простые детали.

Второй:

передачи, валы, крепёж.

Третий:

шпиндельные узлы, подшипники, сложные инструменты.

Четвёртый:

измерительные системы, высокоточные компоненты.

Пятый:

собственная конструкторская школа.

Настоящая автономия начинается тогда, когда Россия способна ответить:

если иностранный поставщик завтра исчезнет, сколько времени нам понадобится, чтобы заменить его?

Не:

сколько процентов массы российского происхождения?

А:

какую незаменимую способность мы всё ещё покупаем за границей?

7. Массовое производство станков
Есть ещё одна ловушка.

Россия может научиться делать прекрасный станок.

Но в количестве:

двадцать штук в год.

Это научно-технический успех.

Но не промышленная независимость.

Поэтому последняя стадия:

массовое воспроизводство средств производства.

Для этого нужны:

стандартизация;

серийные компоненты;

инструментальная промышленность;

подготовленные рабочие;

поставщики;

единая метрология;

устойчивый спрос.

Государство создаёт спрос через:

железные дороги;

военную промышленность;

верфи;

государственные предприятия.

Но частная промышленность тоже должна добровольно покупать российский станок.

Это важный тест.

Если российский станок существует только потому, что правительство запретило покупать лучший иностранный, государство может обманывать само себя.

Поэтому защита молодой отрасли допустима.

Но временно.

Каждый российский производитель должен знать:

через установленный срок его изделие будет сравниваться с мировым лидером.

Цена.

Производительность.

Точность.

Надёжность.

Если разрыв не сокращается —

программа меняется.

Так протекционизм перестаёт быть убежищем посредственности.

Он становится временным пространством для обучения.

8. Россия должна импортировать не станки, а способность производить станки
Вот одна из центральных формул второго тома:

Россия должна импортировать не станки, а способность производить станки.

Это не означает отказаться от импорта станков.

Наоборот.

Первые годы их необходимо покупать в огромном количестве.

Быстрорастущая промышленность не может ждать десять лет, пока отечественный производитель догонит мировой уровень.

Но каждый импорт должен быть связан с развитием собственной компетенции.

Купили германский станок.

Изучили.

Отправили инженеров на завод производителя.

Получили лицензию там, где это рационально.

Создали русскую систему обслуживания.

Научились делать расходный инструмент.

Начали выпускать простые аналоги.

Потом более сложные.

Создали собственную школу.

Через пятнадцать лет Россия уже способна создавать следующее поколение.

Вот правильная последовательность.

Не:

импортозамещение любой ценой.

А:

импорт ; обучение ; локализация ; самостоятельная разработка ; экспорт
И последний этап особенно важен.

Российское станкостроение действительно победило не тогда, когда иностранные станки исчезли из российской статистики.

А тогда, когда:

иностранный завод начинает покупать российский станок потому, что он лучше.

Вот мера результата.

Почему война 1914 года является доказательством возможности
Здесь особенно важно посмотреть на реальную историю.

После начала войны внешние поставки были нарушены.

Россия столкнулась с тяжелейшей зависимостью от:

станков;

химии;

двигателей;

компонентов.

Но под давлением военного спроса промышленность всё же смогла резко расширить целый ряд производств. В 1915–1916 годах росло производство металлов, химических материалов, боеприпасов и машин; военная мобилизация вовлекала сотни предприятий, а станочное производство увеличивалось вопреки довоенной слабости отрасли.

Это принципиальный факт для нашего контрфакта.

Он показывает:

Россия имела людей.

Имела предприятия.

Имела способность учиться.

Имела предпринимателей.

Имела инженеров.

Но значительная часть мобилизации произошла после того, как дефицит уже стал военной катастрофой.

Альтернативная стратегия требует:

сделать до войны то, что реальная Россия была вынуждена делать во время войны.

Не всё.

Невозможно заранее построить мощности под каждый неизвестный будущий расход.

Но можно заранее создать:

станкостроительную школу;

химическую базу;

метрологию;

опытные производства;

кадровый резерв;

планы расширения.

Тогда война требует увеличить существующую систему.

А не строить её в панике.

От ресурса к машине
Теперь четыре главы соединяются в одну цепь.

Россия добывает:

нефть.

Но не останавливается.

Она создаёт:

переработку.

Переработка требует:

химического оборудования.

Химическое оборудование требует:

машиностроения.

Машиностроение требует:

станков.

Станки требуют:

инструмента, специальных сталей и метрологии.

Они требуют:

инженеров.

Инженеры требуют:

университетов.

Университеты требуют:

школ и найденных талантов.

А вся система требует:

капитала.

Капитал создают:

налоги;

экспорт;

нефтяная рента;

Императорский маховик;

частные инвестиции.

То есть экономика перестаёт быть набором отраслей.

Она становится:

цепью взаимно создаваемых способностей.
Именно поэтому главный вопрос правительства должен звучать не:

Какую отрасль субсидировать?

А:

Какое узкое место сейчас ограничивает всю производственную цепь?

Если металл есть, но нет станков —

инвестировать в станки.

Если станки есть, но нет квалифицированных мастеров —

образование.

Если инженеры есть, но нет капитала для новой фирмы —

финансы.

Если заводы есть, но нет дешёвой энергии —

энергетика.

Так Совет будущего, Имперский индекс эффективности и Бюро сравнительной эффективности получают экономический объект для управления.

Не автаркия
Особенно важно не превратить всю программу в идеологию:

Россия должна производить абсолютно всё сама.

Это было бы не сверхдержавой.

А дорогой крепостью.

Международная торговля выгодна именно потому, что позволяет странам специализироваться.

Россия должна импортировать:

лучшее;

дешёвое;

редкое;

новое.

Она должна покупать иностранные машины, если они лучше.

Приглашать инженеров.

Лицензировать технологии.

Покупать материалы, которые рациональнее получать извне.

Но существует фундаментальное различие между:

добровольным импортом потому, что иностранный продукт выгоднее

и

вынужденным импортом потому, что Россия вообще не умеет делать критическую вещь.

Первое — торговля.

Второе — зависимость.

Поэтому промышленная автономия означает не:

всё отечественное.

А:

в критически важной отрасли государство обладает альтернативной способностью — произвести, заменить, адаптировать или быстро организовать выпуск.

Это намного умнее автаркии.

Что именно государство должно делать
И здесь необходимо поставить предел государственному вмешательству.

Государство не должно само производить каждую мебельную ножку.

Не должно определять конструкцию каждой печи.

Не должно управлять каждой нефтяной скважиной.

Его задача:

создать правила;

инфраструктуру;

образование;

метрологию;

исследовательские институты;

финансовые стимулы;

конкуренцию;

стратегический резерв.

И вмешиваться непосредственно там, где рынок систематически недоинвестирует в:

долгую инфраструктуру;

национальную безопасность;

фундаментальную науку;

слишком рискованные новые технологии;

обучение кадров.

Получается знакомый принцип:

Государство централизует стратегическую цель, но децентрализует способы её достижения.

Частная фирма ищет лучшую конструкцию станка.

Государство обеспечивает, чтобы существовали:

инженеры;

стандарт;

рынок;

капитал;

испытательная площадка.

Так рынок и государство перестают быть противоположностями.

Они выполняют разные функции внутри одной стратегии.

Пирамида добавленной стоимости
Экономическую философию этой части можно представить как лестницу.

Внизу:

природный ресурс
Далее:

первичная переработка
Далее:

материал
Далее:

компонент
Далее:

машина
Далее:

производственная система
И наверху:

знание, способное создать следующую производственную систему
Чем выше находится Россия, тем меньше её богатство зависит от того, сколько конкретных тонн сырья лежит под землёй.

И тем больше —

от качества людей и институтов.

Это и есть желаемый переход:

от природного капитала к технологическому.

Главная формула Части VI
Россия не должна становиться великой потому, что под ней много нефти, угля, леса и руды.

Это слишком хрупкое величие.

Она должна использовать природное богатство как стартовый капитал для создания системы, которая затем умеет производить богатство независимо от каждого отдельного месторождения.

Лес должен создавать:

мебель, бумагу, химические продукты, инструменты производства.

Металл:

машину.

Нефть:

топливо, химические производства и капитал индустриализации.

Земля:

продовольственную промышленность.

Химия:

новые материалы.

А станок:

новые станки.

Вот точка, в которой промышленная система становится зрелой.

Держава становится индустриально самостоятельной не тогда, когда сама добывает сырьё. Она становится самостоятельной тогда, когда способна создавать оборудование, которое превращает сырьё в следующую технологию.

И именно поэтому самая важная формула этой части остаётся:

Россия должна импортировать не станки, а способность производить станки.
Но даже этого недостаточно.

Потому что станок, который Россия научилась производить сегодня, завтра может устареть.

Двигатель изменится.

Электротехника изменится.

Авиация создаст новые отрасли.

Связь создаст новые требования.

Появятся технологии, которые в 1894 году невозможно предсказать точно.

Следовательно, после создания производящей империи необходимо решить ещё более сложную задачу.

Не просто производить.

А:

постоянно создавать новое производство раньше конкурентов.

И здесь начинается следующий уровень российской стратегии.

Не переработка существующего сырья.

Не копирование иностранной машины.

Не локализация уже известной технологии.

А институционализированная способность превращать неизвестную идею в новую отрасль.

То есть:

империя инноваций.
Потому что производящая держава способна догнать лидера.

Но только инновационная держава способна заставить лидера догонять её.

***********

Часть VII. План сверху — открытия снизу
До сих пор альтернативная Россия строила институты, которые умеют:

думать;

сравнивать;

искать талант;

учиться у мира;

развивать образование;

превращать сырьё в промышленность;

создавать собственные станки и химические производства.

Но теперь возникает один из самых трудных вопросов всей книги:

Кто должен решать, какие именно технологии станут будущим России?

Император?

Министр финансов?

Военное министерство?

Академия наук?

Крупнейший завод?

Ответ:

Никто.
Точнее — никто не должен обладать монополией на такой ответ.

Потому что будущее неизвестно.

Государство способно достаточно точно определить проблему.

Ему нужны:

более производительный станок;

надёжный двигатель;

дешёвое удобрение;

новый источник энергии;

лучшая система связи;

более экономичный локомотив;

отечественный точный прибор;

более эффективная металлургическая технология.

Но государство значительно хуже способно заранее определить:

какое именно инженерное решение окажется лучшим.

Именно здесь проходит граница между стратегическим планированием и бюрократическим конструированием.

План сверху необходим.

Но открытие должно иметь возможность прийти снизу.

От профессора.

Инженера.

Предпринимателя.

Мастера.

Студента.

Частной лаборатории.

Заводского конструктора.

Иногда — неизвестного изобретателя из провинции.

Россия уже располагала отдельными элементами подобной среды. Русское техническое общество, устав которого Александр II утвердил в 1866 году, проводило конкурсы и выставки, вручало премии за изобретения и исследования, организовывало отраслевые съезды и издавало специализированную техническую периодику. Всероссийская промышленная выставка 1896 года включала самостоятельные разделы машин, электротехники, инженерного дела и образования. В том же 1896 году вступило в действие новое положение о привилегиях на изобретения и усовершенствования.

Следовательно, сама идея:

конкурс ; изобретение ; патент ; испытание ; промышленное применение

не требует переноса институтов XXI века в XIX столетие.

Необходимо другое.

Превратить разрозненные конкурсы, патенты, частные инициативы, университетские исследования и государственные заказы в единый рынок технологического поиска.

Именно здесь возникает центральный принцип Части VII:

Государство должно быть сильным там, где необходимо определить цель, создать инфраструктуру, обеспечить конкуренцию и принять стратегический риск.

Но оно должно быть значительно скромнее там, где необходимо ответить:

каким именно способом решить техническую задачу?

Формула:

Цель сверху — решения снизу.
Глава 24. Двухконтурная экономика
Под двухконтурной экономикой здесь понимается не раздел страны на государственную и частную половины.

Речь о двух разных функциях экономической системы.

Первый контур —

стратегический.
Он отвечает:

Что Россия обязана уметь делать?

Второй —

конкурентный.
Он отвечает:

Кто и каким способом сможет делать это лучше?

Это принципиально.

Государство может решить:

России необходима собственная школа авиационных двигателей.

Но оно не должно ещё до конкурса решить:

двигатель обязан иметь именно такую конструкцию и его должен производить именно этот завод.

Иначе стратегическое управление превращается в техническую самоуверенность бюрократии.

1. Стратегические государственные отрасли
Существуют области, где государство не может просто сказать:

рынок разберётся.

Потому что ошибка слишком опасна.

Или потому, что выгода предприятия и выгода государства слишком сильно различаются.

Например, частному предпринимателю может быть невыгодно содержать запас мощности на случай войны.

Государству — необходимо.

Частной железнодорожной компании может быть невыгодно строить вторую колею на малоприбыльном стратегическом направлении.

Генеральному штабу она может быть жизненно необходима.

Частный завод может отказаться от сложного стратегического производства, если гражданский товар приносит больше прибыли.

Государство не может позволить исчезнуть способности производить критическое оборудование.

Следовательно, существует стратегический контур, где государство должно гарантировать наличие способности.

Это может происходить разными способами.

Иногда —

прямая государственная собственность.

Иногда —

смешанное предприятие.

Иногда —

частная фирма с долгосрочным государственным заказом.

Иногда —

концессия.

Иногда —

обязательный резерв производственной мощности.

Ключевой вопрос не:

кому принадлежит завод?

А:

может ли государство гарантировать нужный результат тогда, когда он потребуется?

Стратегический контур особенно важен для:

магистрального транспорта;

связи;

метрологии;

военных арсеналов;

стратегических запасов;

критического машиностроения;

части энергетической инфраструктуры;

некоторых производств, без которых военная или промышленная система может остановиться.

Но здесь нужно избежать очевидной ошибки.

Стратегическая важность отрасли не означает автоматически государственную собственность каждого предприятия этой отрасли.

Это разные понятия.

Контролировать способность — не обязательно значит владеть каждой фабрикой.

2. Конкурентная частная промышленность
Второй контур должен быть значительно шире.

Это пространство, где:

частные предприниматели;

кооперативы;

акционерные общества;

университетские предприятия;

изобретатели;

инженерные товарищества

конкурируют за капитал, работников и покупателя.

Именно здесь возникает разнообразие решений.

Два предприятия получают одинаковую проблему.

Одно строит более совершенную машину.

Другое дешевле организует производство.

Третье находит новый материал.

Четвёртое предлагает совершенно иной технологический путь.

Государство никогда не смогло бы придумать всё это одним министерским департаментом.

Конкуренция полезна именно потому, что:

много независимых людей одновременно совершают разные ошибки.

Это кажется недостатком.

На самом деле — огромное преимущество.

Если пять фирм независимо разрабатывают новый двигатель и четыре ошиблись, ошибка уничтожает четыре проекта.

Если единственное государственное конструкторское управление выбрало неправильную концепцию, ошибка может стать ошибкой всей страны.

Поэтому конкуренция является не только способом снизить цену.

Она является системой распределения интеллектуального риска.

Чем выше неопределённость задачи, тем опаснее монополия одного решения.

3. Что государство должно контролировать
Компетентное государство должно быть сильным.

Но силу необходимо применять там, где она создаёт максимальную ценность.

Государство определяет прежде всего:

стратегическую цель
Что Россия должна уметь делать через пять, десять, двадцать лет?

Далее:

правила игры
Патентное право.

Стандарты.

Безопасность.

Контракты.

Конкуренция.

Защита собственности.

Далее:

инфраструктуру
Железные дороги.

Порты.

Энергетику.

Связь.

Метрологию.

Образование.

Далее:

критическую устойчивость
Запасы.

Резервные мощности.

Мобилизационные планы.

А также:

финансирование задач с высоким общественным эффектом, но слишком большим риском или слишком длинным сроком для обычного частного капитала.
Последний пункт особенно важен.

Частный предприниматель рационально спрашивает:

Когда я получу прибыль?

Государство имеет право спросить:

Какую способность получит Россия через двадцать лет?

Эти горизонты не всегда совпадают.

Поэтому некоторые проекты требуют государственного софинансирования.

Но из этого не следует, что министерство должно само управлять каждым проектом.

4. Что государство не должно пытаться изобретать самостоятельно
Министерство не должно решать:

какая форма крыла окажется лучшей;

какой двигатель станет оптимальным;

какой химический процесс победит;

какой трактор необходим крестьянину;

какой станок станет мировым стандартом через пятнадцать лет.

Оно может финансировать исследования.

Может задавать технические требования.

Может испытать результат.

Но если чиновник заранее определяет конструкцию, он перестаёт быть заказчиком и начинает изображать инженера.

Это опасно.

Почему?

Потому что чиновник почти не платит собственной карьерой за техническую ошибку в той же мере, в какой предприниматель платит капиталом.

Кроме того, ведомственная система склонна защищать уже принятое решение.

Если пять лет назад министерство объявило технологию перспективной, через пять лет ему психологически трудно написать:

мы ошиблись.

А частная фирма, не изменившая технологию, может просто разориться.

Это жестокий, но эффективный механизм отбора.

Следовательно:

Государство должно создавать условия для технической эволюции, а не пытаться заменить собой саму эволюцию.

5. Государственные цели и частные способы их достижения
Представим, что Совет будущего приходит к выводу:

через десять лет России потребуется значительно более мощная система электрогенерации.

Государство не объявляет:

строить генератор модели А.

Оно говорит:

Нужен генератор такой мощности, такой надёжности и не дороже такого-то уровня.

Дальше:

петербургская команда предлагает одну конструкцию;

московская — другую;

рижская — третью;

иностранная фирма — четвёртую;

совместное предприятие — пятую.

Все проходят одинаковые испытания.

Лучший получает крупный заказ.

Именно так соединяются:

план
и

рынок.
План определяет:

куда движемся.

Рынок и конкуренция:

каким путём.

Эта модель особенно хорошо соответствует уже существовавшим российским предпосылкам. Государственный банк после нового устава 1894 года получил расширенные возможности промышленного кредитования; при Витте государство действительно использовало банк для финансирования частной промышленности. Новое исследование фабричных данных показывает положительную связь доступа к государственному кредиту с ростом выручки и производительности предприятий, хотя эффект зависел от показателя и не позволяет превращать государственный кредит в универсальное объяснение индустриального роста.

То есть в 1894 году Россия уже находится буквально в нескольких институциональных шагах от идеи:

государственный капитал используется для ускорения частного технологического развития.

Нужно только изменить критерий.

Не:

дать кредит влиятельному предприятию.

А:

дать ресурс тому, кто способен доказать измеримый прирост национальной производительности или стратегической способности.

Две ошибки, которых необходимо избежать
Первая:

«рынок решит всё».
Нет.

Рынок может недоинвестировать в:

фундаментальную науку;

военный резерв;

долгосрочную инфраструктуру;

слишком рискованное технологическое направление;

подготовку кадров.

Вторая:

«государство знает всё».
Тоже нет.

Министерство не способно заранее узнать, какой из десяти инженерных путей окажется лучшим.

Правильная система находится между этими крайностями.

Государство знает, что России необходимо получить. Оно не притворяется, что всегда знает, как именно это получить.

Вот смысл двухконтурной экономики.

И здесь возникает следующий вопрос:

как финансировать решения, которые ещё никто не доказал?

Для этого необходим особый институт.

Глава 25. Императорский фонд изобретений и новых отраслей
Большой банк не любит безумную идею.

Это нормально.

Банк обязан вернуть вкладчикам деньги.

Предприниматель тоже осторожен.

Это тоже нормально.

Но именно поэтому возникает рыночный разрыв.

Есть идея:

потенциальный результат огромен;

вероятность успеха невелика;

первоначальные деньги нужны сейчас.

Обычный кредит для такого проекта слишком рискован.

Если Россия не создаст специальный механизм, многие необычные идеи будут погибать на стадии:

«интересно, но кто это профинансирует?»

Поэтому создаётся:

Императорский фонд изобретений и новых отраслей
Он не должен заменять банки.

Его задача —

финансировать неопределённость.
Причём не безгранично.

Маленькими порциями.

Чем лучше доказательство — тем больше следующий ресурс.

Россия уже имела правовую основу защиты изобретений. Новый закон о привилегиях на изобретения и усовершенствования был принят в 1896 году; в том же году, например, Владимир Шухов получил привилегию на трубчатые паровые котлы.

Следовательно, Фонд можно встроить в уже развивающуюся патентную систему.

1. Идея
Всё начинается с короткой заявки.

Не с пятисотстраничного бюрократического дела.

Изобретатель должен ответить:

Что вы предлагаете?

Какую проблему это решает?

Почему существующее решение хуже?

Как можно дёшево проверить вашу гипотезу?

Что должно произойти, чтобы вы признали идею ошибочной?

Последний вопрос особенно важен.

Если изобретатель утверждает:

моё устройство работает при любых обстоятельствах, а если опыт не удался — виноваты испытатели,

Фонд должен быть осторожен.

Настоящий инженер способен сформулировать:

какой результат опровергнет мою гипотезу.

Именно здесь государство отделяет научный риск от шарлатанства.

2. Первичный грант
Термин «грант» современный, но механизм полностью доступен эпохе.

Русское техническое общество уже вручало премии и награды за технические разработки, а государство и частные благотворители финансировали научные работы и учреждения.

Фонд превращает это в постоянную систему.

Первый ресурс должен быть небольшим.

Цель —

не построить завод.

А ответить:

есть ли здесь вообще что проверять дальше?

Например:

оплатить материал;

несколько месяцев работы;

прибор;

мастерскую;

помощь инженера.

Если идея не работает —

потеря невелика.

Если работает —

следующий этап.

Это одна из важнейших формул инновационной политики:

Необходимо сделать ошибку дешёвой до того, как успех станет дорогим.

3. Прототип
После первичной проверки создаётся рабочий образец.

Не обязательно красивый.

Не обязательно пригодный для рынка.

Он должен доказать основной принцип.

Именно здесь необходимо защитить инженера от бюрократического требования:

почему ваше устройство выглядит хуже немецкого серийного продукта?

Потому что одно —

прототип.

Другое —

результат десятилетий промышленной доводки.

На стадии прототипа вопрос другой:

работает ли основная идея?

Если да —

переходим дальше.

4. Испытание
Испытывать разработку должен не сам автор.

Иначе государство получает:

изобретатель создал машину и сам написал, что она превосходна.

Создаются независимые испытательные центры.

Для станка:

точность;

скорость;

ресурс;

энергопотребление;

стоимость обслуживания.

Для материала:

прочность;

долговечность;

устойчивость к температуре;

стоимость.

Для сельскохозяйственной машины:

производительность;

надёжность;

ремонтопригодность;

результат в нескольких регионах.

Особенно важно сравнивать не только с государственным стандартом.

Но с лучшим иностранным аналогом.

Вопрос:

наша машина лучше старой русской?

недостаточен.

Нужно:

насколько она приближает Россию к мировому технологическому фронтиру?

5. Опытная серия
Работающий прототип ещё ничего не доказывает.

Великий мастер способен вручную изготовить один великолепный экземпляр.

Промышленность должна изготовить:

сто;

тысячу;

десять тысяч.

Поэтому следующим этапом становится опытная серия.

Именно здесь обычно выявляются проблемы, которые лаборатория не показывает.

Деталь слишком сложна.

Материал дорог.

Рабочий требует слишком высокой квалификации.

Изделие трудно ремонтировать.

Качество нестабильно.

Это не провал.

Это функция опытной серии.

Прототип доказывает возможность. Опытная серия доказывает воспроизводимость.

6. Масштабирование
Только после этого Фонд или частный капитал получают право вкладывать большие деньги.

Причём по мере приближения технологии к коммерческой зрелости доля государства должна обычно уменьшаться.

В начале:

высокий риск ; больше государственного участия.

Позднее:

доказанный рынок ; больше частного капитала.

Почему?

Потому что задача Фонда не создать вечную армию предприятий, живущих на государственной субсидии.

Задача:

довести перспективную технологию до точки, где она уже способна привлекать обычный капитал.

Если проект после десяти лет всё ещё существует только потому, что чиновник ежегодно выписывает дотацию, необходимо задать вопрос:

это стратегическая способность, которую государство сознательно оплачивает,

или

коммерчески мёртвая технология, которую никто не решается закрыть?

Эти случаи должны быть разведены.

7. Экспорт
Высший тест гражданской технологии —

не получение российской медали.

И не похвала министра.

А ситуация, когда иностранный покупатель добровольно платит за неё свои деньги.

Поэтому успешная разработка получает помощь:

в международной патентной защите;

выставках;

экспортном кредите;

поиске зарубежного партнёра.

Если русский станок покупает французский завод,

а русский прибор — германская лаборатория,

это означает качественно новый уровень.

Россия перестала только осваивать чужую технологию.

Она начала производить технологическое преимущество на экспорт.

Именно тогда Фонд выполнил настоящую функцию.

8. Право на честную технологическую неудачу
Это один из важнейших институтов всей альтернативной империи.

Большинство радикально новых идей не должно становиться успешным.

Если 100 процентов проектов Фонда успешны, это означает одно из двух.

Либо отчёты фальсифицируются.

Либо Фонд финансирует только очевидные и почти безрисковые вещи.

А тогда он не нужен.

Следовательно, государство должно официально признать:

честная технологическая неудача не является преступлением.
Инженер построил прототип.

Испытание показало:

не работает.

Если:

данные не скрывались;

деньги использованы по назначению;

риски были честно описаны;

испытания проведены профессионально,

всё.

Проект закрывается.

Изобретатель может через месяц подать другую идею.

Неудача сама по себе не уничтожает карьеру.

Почему это критически важно?

Потому что иначе рациональный инженер будет выбирать только безопасные проекты.

А наиболее революционные технологии почти всегда выглядят рискованно в начале.

Формула:

Государство должно наказывать не за то, что гипотеза оказалась неверной. Оно должно наказывать за ложь о том, оказалась ли она неверной.

9. Жёсткое наказание за мошенничество
Право на ошибку легко превратить в право воровать.

Поэтому обратная сторона системы должна быть чрезвычайно жёсткой.

Что является мошенничеством?

Фальсификация испытаний.

Поддельные показатели.

Скрытый конфликт интересов.

Взятка эксперту.

Поставка заведомо другого материала.

Хищение денег.

Заведомо ложное заявление о выполненной работе.

Подделка чужого изобретения.

Тогда речь уже не о технологическом риске.

А о присвоении общественного ресурса.

И здесь государство должно действовать намного суровее.

Так появляется принципиальное различие:

Провалившийся эксперимент — нормальная цена прогресса.

Подделанный успешный эксперимент — преступление против системы прогресса.

Потому что он особенно опасен.

Он не только крадёт деньги.

Он заставляет государство масштабировать ложь.

Портфель вместо ставки на чудо
Фонд не должен искать одно великое изобретение.

Он должен иметь портфель.

Например:

из ста малых проектов

пятьдесят закрываются быстро;

тридцать дают полезные, но ограниченные результаты;

пятнадцать превращаются в нормальные предприятия;

четыре становятся сильными технологиями;

одна создаёт новую отрасль.

Последняя может окупить весь портфель.

Это и есть экономика инновационного риска.

Государство не обязано угадывать победителя. Оно обязано создать достаточно широкий и достаточно дешёвый турнир, чтобы победитель имел шанс появиться.

А затем возникает следующая задача.

Иногда государству нужна не абстрактно интересная технология.

А конкретное решение.

Тогда Фонд уступает место другому институту.

Государственному рынку технологических задач.
Глава 26. Государственный рынок технологических задач
Обычная государственная закупка начинается так:

Министерству необходимо приобрести 10 000 единиц изделия X.

Но что, если лучшего изделия X ещё не существует?

Тогда государство должно покупать не готовый товар.

А решение проблемы.

Это совершенно другой рынок.

Не:

продайте нам 1000 двигателей существующего типа.

А:

к 1905 году России требуется двигатель мощностью не менее такой-то, массой не более такой-то, с ресурсом не ниже такого-то.

Как его построить —

это уже задача инженеров.

Сам принцип конкурсного технического поиска был исторически знаком Российской империи: Русское техническое общество проводило выставки, конкурсы и присуждало премии за технические достижения. Российская военная модернизация также использовала сочетание собственных предприятий и сотрудничества с иностранными фирмами — Krupp, Schneider-Creusot, Vickers; совместная работа способствовала развитию российских производственных возможностей, включая Путиловский завод.

Но альтернативная Россия превращает конкурс из эпизода в постоянный рынок государственных задач.

1. Государство формулирует проблему
Это самая важная стадия.

Плохо сформулированная задача уничтожает конкуренцию ещё до начала конкурса.

Не:

создать хороший локомотив.

Что значит хороший?

Необходимо определить:

массу поезда;

скорость;

расход топлива;

радиус действия;

допустимую нагрузку на путь;

стоимость;

ремонтопригодность.

Но нельзя чрезмерно описывать конструкцию.

Если государство напишет:

котёл должен иметь именно такую форму, столько труб и такую систему передачи,

оно уже само придумало локомотив.

Поставщику остаётся только выполнить чертёж.

Правильное задание описывает:

результат
а не

предпочитаемый способ достижения результата.
Это позволяет неожиданному решению победить.

2. Несколько команд получают финансирование
Иногда государство может просто объявить конкурс:

победитель получает деньги.

Но в сложных направлениях это ограничивает участие только богатыми фирмами.

Молодой инженер может иметь хорошую идею, но не иметь средств изготовить прототип.

Поэтому перспективные команды получают небольшое параллельное финансирование.

Например:

пять команд.

Каждая получает ресурс на прототип.

Через год —

испытание.

Три слабейших прекращают участие.

Две получают деньги на улучшенную модель.

Так государство постепенно увеличивает ставку по мере увеличения доказательств.

Это намного дешевле, чем с самого начала выбрать одну фирму и дать ей весь бюджет.

3. Сравнительные испытания
Испытание должно быть максимально одинаковым для всех.

Одна трасса.

Одинаковое топливо.

Одинаковая нагрузка.

Одинаковые условия.

Причём результаты желательно публиковать хотя бы внутри профессионального сообщества.

Почему?

Потому что прозрачность разрушает придворную аргументацию:

наш завод исторически заслуженный.

На испытании вопрос один:

кто показал лучший результат?

Где возможно, отдельные параметры проверяются без информации о производителе.

Не всё можно скрыть.

Но культура должна быть однозначной.

Имя производителя не является технической характеристикой изделия.

4. Победитель получает крупный заказ
Это важнейший стимул.

Если награда за многолетнюю разработку —

медаль,

предприниматель не станет рисковать огромным капиталом.

Поэтому победитель получает:

крупный заказ;

долгосрочный контракт;

возможность экспортной поддержки.

Но не вечную монополию.

Контракт имеет срок.

Следующее поколение технологии снова должно пройти сравнение.

Победитель сегодняшнего конкурса получает право заработать.

Не право перестать развиваться.

Государственный заказ должен быть наградой за доказанное превосходство, а не наследственным титулом предприятия.

5. Альтернативные решения сохраняются как резерв
Победитель не всегда должен уничтожать второго.

Представим:

двигатель А дешевле и экономичнее.

Двигатель Б дороже, но работает в значительно более тяжёлых условиях.

В массовом производстве выигрывает А.

Но Б может быть полезен:

для армии;

Сибири;

экспедиции;

специального применения.

Поэтому технология, проигравшая основной конкурс, не обязательно выбрасывается.

Создаётся:

технологический резерв
Чертежи.

Прототипы.

Испытательные данные.

Команда.

Особенно важно во время войны.

Победившая технология может зависеть от редкого материала.

Вторая — хуже, но использует доступное сырьё.

И тогда наличие альтернативы становится стратегическим преимуществом.

Следовательно:

конкуренция должна выбирать лидера, но не обязательно уничтожать разнообразие.

6. Конкуренция технологий вместо ведомственной монополии
Это главное.

Ведомство почти неизбежно влюбляется в собственную систему.

Артиллерийское управление —

в своё орудие.

Железнодорожное ведомство —

в свой локомотив.

Флот —

в выбранную концепцию корабля.

Если конкурирующий проект возникает вне ведомства, он воспринимается как угроза не технологии.

А репутации людей, уже сделавших выбор.

Поэтому государственный рынок технологических задач должен находиться выше ведомственной лояльности.

Военное министерство формулирует потребность.

Но испытательная комиссия включает:

военных;

инженеров;

учёных;

производственников;

Государственный контроль.

Для особо крупной программы возможно участие независимой группы Совета будущего.

Так заказчик не превращается одновременно в:

автора;

судью;

испытателя;

получателя премии.

Почему это особенно важно для вооружений
Историческая российская система военных заказов показывала обе стороны проблемы.

Государство имело собственные арсеналы и крупные частные поставщики. Но исследования военно-промышленной политики отмечают постоянное напряжение между желанием государства сохранять собственное производство, зависимостью от ограниченного круга крупных поставщиков и опасностью слабой конкуренции. Во время Первой мировой основные закупочные органы первоначально предпочитали казённые предприятия и сравнительно узкий круг крупных частных компаний; только огромный спрос заставил значительно расширить число поставщиков.

Альтернативная стратегия должна решить эту проблему заранее.

В мирное время поддерживать:

несколько конструкторских школ;

несколько производственных площадок;

систему сравнительных испытаний;

малые опытные фирмы.

Это иногда дороже в краткосрочной перспективе.

Но значительно дешевле, чем обнаружить в 1915 году:

единственный поставщик не способен увеличить выпуск.

Не обязательно выбирать победителя
Есть особенно важное правило.

Если ни один участник не достиг минимального уровня —

государство не должно выбирать «лучшего из плохих» только потому, что бюджет конкурса уже потрачен.

Оно должно сказать:

победителя нет.

Техническое задание пересматривается.

Команды получают новую возможность.

Почему это важно?

Потому что в бюрократии существует огромный соблазн:

раз конкурс проведён, его нужно закончить торжественным успехом.

Нет.

Отрицательный результат тоже является знанием.

Лучше официально признать, что Россия ещё не решила задачу, чем сертифицировать посредственное решение и двадцать лет считать проблему закрытой.

Главная формула главы
Государственный технологический рынок работает по принципу:

проблема ; несколько решений ; одинаковое испытание ; крупный заказ лучшему ; резерв альтернатив ; новый конкурс следующего поколения.

Это превращает государственный заказ из формы распределения денег в инструмент ускорения технической эволюции.

Но новая технология сама по себе ещё не делает экономику сильной.

Предприятие может купить лучший станок — и использовать его плохо.

Может нанять инженеров — и сохранить старую организацию труда.

Может десятилетиями получать государственную поддержку, не приближаясь к мировому уровню.

Поэтому следующий вопрос:

Как заставить всю экономику постоянно повышать производительность?

Глава 27. Производительность как государственная политика
Россия может расти двумя способами.

Первый:

больше людей + больше земли + больше сырья + больше заводов.

Второй:

каждый человек, станок, гектар, вагон и рубль создаёт больше результата.

Первый путь имеет предел.

Второй является основой долговременного превосходства.

Именно поэтому главный экономический показатель империи —

не валовой объём производства сам по себе.

А:

производительность.
Но и здесь необходимо избегать примитивной формулы.

Производительность нельзя просто приказать увеличить.

Указ:

«с 1 января производительность повысить на 10 процентов»

не создаёт ни новой машины, ни нового инженера.

Необходимо создать систему стимулов, при которой модернизация выгодна, а хроническая неэффективность перестаёт быть удобной.

1. Налоговые стимулы
Предприятие, которое инвестирует в новую технологию, принимает риск.

Оно тратит сегодня.

Результат получит завтра.

Следовательно, налоговая система может временно уменьшать цену модернизации.

Например, предприятие вкладывает деньги в:

новые станки;

энергетическое оборудование;

лабораторию;

обучение инженеров;

механизацию.

Часть таких затрат получает льготный режим.

Но нельзя дать льготу за сам факт покупки оборудования.

Иначе завод приобретёт дорогой станок ради налоговой скидки и поставит его в углу.

Поэтому стимул связывается с:

вводом в эксплуатацию;

измеримым повышением качества;

производительности;

экономии энергии.

То есть государство субсидирует не расход.

А прирост способности.

2. Дешёвый кредит
Модернизация часто требует капитала раньше, чем приносит прибыль.

Здесь Государственный банк может сыграть важнейшую роль.

Исторически предпосылка особенно сильна: новый устав Государственного банка 1894 года прямо расширил промышленное кредитование мелкой и средней промышленности и торговли, а при Витте государственный банковский ресурс активно использовался для поддержки частного промышленного развития. Недавнее исследование на уровне предприятий показывает, что доступ к такому кредиту был связан с более быстрым ростом выручки и производительности ряда фабрик, хотя результат не был одинаковым для всех показателей.

Следовательно, альтернативный император не изобретает промышленный кредит.

Он делает его условным.

Лучшая ставка доступна компании, которая:

модернизирует оборудование;

создаёт экспорт;

осваивает критическую технологию;

обучает специалистов;

показывает повышение эффективности.

Но дешёвый государственный кредит не должен становиться правом крупной фирмы.

Каждые несколько лет:

переоценка.

Если деньги не создали обещанный эффект —

льготное финансирование прекращается.

Государственный кредит должен быть ускорителем обучения, а не обезболивающим для неэффективности.

3. Ускоренная амортизация
Сам термин «ускоренная амортизация» относится к более позднему языку экономической политики.

Но экономический механизм вполне можно создать средствами конца XIX века.

Предприятие покупает дорогое оборудование.

В обычном бухгалтерском режиме его стоимость списывается постепенно.

Альтернативная налоговая система позволяет при приоритетной модернизации списывать большую часть стоимости оборудования в первые годы.

Что это делает?

Уменьшает налогооблагаемый результат на раннем этапе.

Следовательно:

снижает цену технического обновления.

Это особенно важно там, где новая машина быстро морально устаревает.

Но льгота применяется только к:

новому производительному оборудованию;

энергетической модернизации;

стратегическим технологическим инвестициям.

Не к:

карете директора;

декоративному офису;

земле, купленной исключительно для спекуляции.

То есть налоговая система начинает отличать:

капитал, увеличивающий производительную способность,

от

потребления предприятия, записанного как инвестиция.

4. Льготы за модернизацию
Налог — не единственный инструмент.

Государство может использовать:

пониженные железнодорожные тарифы на доставку нового производственного оборудования;

льготный импорт уникального станка при условии передачи компетенции;

ускоренное таможенное оформление;

частичное финансирование подготовки рабочих;

доступ к государственной лаборатории;

льготный кредит.

Но только временно.

И только под конкретный результат.

Например:

завод обязуется за четыре года снизить себестоимость на 15 процентов при сохранении качества и довести долю российской технологической локализации до определённого уровня.

Получает поддержку.

Через четыре года:

проверка.

Если цель выполнена —

программа завершена успехом.

Если нет —

необходимо объяснение.

Систематически не выполняет —

льготы уходят другому.

5. Приоритет государственных заказов эффективным компаниям
Государственный заказ — огромный экономический ресурс.

Если распределять его по принципу:

кто исторически всегда поставлял,

государство цементирует старую структуру.

Поэтому поставщик оценивается по нескольким параметрам:

цена;

качество;

срок;

способность увеличить выпуск;

доля брака;

инновации;

локализация критических компетенций.

Компания, которая пять лет подряд улучшает производство, получает преимущество.

Не как награду за политическую лояльность.

А потому что её эффективность сама является государственным интересом.

Особенно важно не закупать только по минимальной цене.

Самый дешёвый товар может оказаться:

некачественным;

дорогим в ремонте;

недолговечным.

Поэтому сравнивается полная стоимость использования.

Даже если язык эпохи будет другим, сам принцип понятен:

сколько государство реально заплатит за весь срок службы изделия?

Так закупка становится механизмом отбора более производительных фирм.

6. Потеря льгот хронически отстающими предприятиями
Вот где государственная промышленная политика должна стать беспощадной.

Если компания получает:

защитный тариф;

дешёвый кредит;

государственный заказ;

налоговую льготу

десять лет подряд —

и всё равно не сокращает разрыв с мировым лидером,

возникает вопрос:

Что именно государство финансирует?

Обучение?

Или неспособность?

Защита молодой отрасли оправдана только тогда, когда отрасль взрослеет.

Если она навсегда остаётся «молодой», поддержка превратилась в ренту.

Поэтому каждая программа имеет срок.

Допустим:

пять лет.

Потом сравнение.

Разрыв сокращается —

продолжить при необходимости.

Не сокращается —

смена руководства;

реструктуризация;

переход поддержки конкуренту;

закрытие программы.

Формула:

Государство имеет право субсидировать отставание только тогда, когда субсидия уменьшает отставание.

7. Реорганизация и банкротство
Самое опасное предприятие —

не то, которое обанкротилось.

А то, которое экономически давно умерло, но политически не может быть закрыто.

Тогда оно:

поглощает кредит;

удерживает работников в низкопроизводительном производстве;

занимает землю;

получает заказы;

требует новые субсидии.

Россия уже имела правовой институт торговой несостоятельности: Устав о торговой несостоятельности был принят в 1832 году и регулировал процедуры коммерческой неплатёжеспособности.

Следовательно, альтернативная стратегия не вводит саму идею банкротства.

Она должна сделать её более экономически функциональной.

Неудача предприятия может иметь три совершенно разных причины.

Первая
Временный кризис.

Предприятие технологически здорово.

Нужна реструктуризация долга.

Вторая
Плохое управление.

Тогда необходимо заменить руководство или собственника.

Третья
Сама экономическая модель умерла.

Тогда предприятие необходимо закрыть, а:

оборудование;

людей;

землю;

капитал

переместить в более производительное использование.

И здесь действует тот же принцип, что с технологическим Фондом:

банкротство не равно мошенничеству.

Предприниматель честно рискнул и проиграл?

Экономика должна иметь возможность освободить ресурсы и позволить ему когда-нибудь попробовать снова.

Спрятал имущество, подделал документы, украл кредит?

Совершенно другой случай.

Если каждое честное коммерческое поражение уничтожает человека навсегда, предприниматели становятся чрезмерно осторожными.

Если любое мошенничество списывается на «предпринимательский риск», система становится кормушкой.

Необходимо разделение.

8. Почему нельзя требовать одинаковых 10 процентов роста от всех отраслей
Это принципиальная защита от бюрократической глупости.

Допустим, государство говорит:

каждая отрасль обязана ежегодно повышать производительность на 10 процентов.

Красиво.

И бессмысленно.

Почему?

Потому что отрасли находятся на разных стадиях.

Молодая электропромышленность способна расти очень быстро.

Зрелое производство рельсов — значительно медленнее.

Лаборатория может пять лет почти не давать коммерческого результата, а на шестой создать огромный прорыв.

Железная дорога иногда должна построить стратегическую ветку, которая временно уменьшит финансовую эффективность, но увеличит военную устойчивость страны.

Фармацевтическая компания может повысить качество и безопасность без роста физического выпуска.

Следовательно, нельзя задавать единый процент.

Необходимо измерять относительно экономической природы отрасли.

Для зрелой промышленности:

себестоимость;

энергопотребление;

доля брака;

производительность труда.

Для новой:

скорость освоения технологии;

переход от прототипа к серии;

экспорт.

Для стратегической инфраструктуры:

надёжность;

резерв мощности;

время мобилизации.

Для науки:

качество исследований;

подготовка кадров;

превращение части результатов в новые направления.

То есть:

одинаковая мера справедливости не означает одинаковую цифру результата.

Мера должна соответствовать задаче.

Не абсолютная производительность — а скорость приближения к лучшему
Особенно важен международный аспект.

Российский завод увеличил производительность на 7 процентов.

Министр докладывает:

успех.

Но германский конкурент увеличил на 12.

Значит, Россия относительно отстала ещё больше.

Поэтому Имперский индекс должен измерять два показателя:

собственное улучшение
и

изменение разрыва с мировым лидером.
Иногда отрасль может быть уже мировым лидером.

Тогда задача другая:

не догнать, а удерживать фронтир.

Она должна создавать собственные технологические поколения.

Таким образом существуют три состояния.

Отстающая отрасль
Задача:

сокращать разрыв.

Сопоставимая
Задача:

выйти вперёд.

Лидирующая
Задача:

создать следующую технологическую волну раньше остальных.

Это и есть производительность как стратегия, а не статистический отчёт.

Почему производительность нельзя повышать только сокращением зарплат
Есть ещё одна очевидная ловушка.

Предприниматель может сообщить:

себестоимость снизилась.

Как?

Рабочим заплатили меньше.

Это не обязательно является повышением производительности.

Настоящий рост должен возникать прежде всего через:

машину;

организацию;

образование;

энергию;

логистику;

снижение брака;

технологию.

Если Россия конкурирует с Германией исключительно тем, что русский рабочий дешевле германского, она закрепляет собственное отставание.

Стратегическая цель противоположна:

русский рабочий должен постепенно становиться дороже — потому что один час его труда создаёт больше стоимости.

Высокая производительность позволяет одновременно:

увеличивать зарплату;

снижать себестоимость;

увеличивать прибыль;

расширять налоговую базу.

Вот здоровая траектория.

Не:

дешёвый человек.

А:

дорогой квалифицированный человек, работающий с очень производительной машиной.

Производительность и социальная устойчивость
Это имеет и политическое значение.

Если все выгоды модернизации получает только собственник, рабочий начинает воспринимать новую машину как врага.

Она означает:

увольнение;

ускорение труда;

ничего больше.

Но если рост производительности позволяет:

увеличивать заработок;

сокращать наиболее тяжёлый труд;

улучшать безопасность;

создавать более квалифицированные должности,

технологическая модернизация получает социальную базу.

Государству не нужно искусственно определять каждую зарплату.

Но оно должно понимать:

промышленная система, в которой технический прогресс систематически ухудшает положение большинства работников, рано или поздно создаёт политическую реакцию против самого прогресса.

Для Российской империи с её революционным напряжением это не гуманитарная мелочь.

Это вопрос устойчивости строя.

Четыре типа предприятия
Мерархическая экономическая политика постепенно делит предприятия не на:

государственные

и

частные,

а по результату.

Первый тип — лидер
Создаёт технологию.

Экспортирует.

Повышает производительность.

Получает:

доступ к крупным заказам;

экспортной поддержке;

капиталу для следующего рывка.

Второй — догоняющий
Отстаёт, но быстро сокращает разрыв.

Получает временную поддержку.

Третий — стагнирующий
Разрыв не сокращается.

Поддержка ограничивается.

Требуется реорганизация.

Четвёртый — хронически неэффективный
Живёт только за счёт:

связей;

защитного тарифа;

дешёвого государственного кредита;

политического заказа.

Он должен либо перестроиться,

либо уступить ресурс более эффективному предприятию.

Вот экономическая мерархия.

Право на капитал необходимо постоянно подтверждать способностью превращать капитал в результат.

Как не превратить производительность в фабрику фальшивых показателей
Здесь возвращается опасность Имперского индекса.

Как только завод знает:

за повышение производительности получу дешёвый кредит,

он начинает искать способ сделать цифру красивее.

Уволить вспомогательных рабочих и перевести их подрядчику.

Снизить качество.

Отложить ремонт.

Перегрузить оборудование.

Поэтому производительность всегда измеряется пакетом.

Рост выпуска.

Качество.

Доля брака.

Аварийность.

Ресурс оборудования.

Себестоимость.

Зарплата квалифицированного работника.

Экспортная цена.

И обязательно —

несколько лет.

Один великолепный квартал ничего не доказывает.

Государство должно поощрять устойчивое улучшение, а не отчётный фокус.

Теперь система замыкается
Четыре главы Части VII образуют единую конструкцию.

Двухконтурная экономика
Государство определяет:

где России необходима способность.

Но не назначает единственный путь.

;

Императорский фонд изобретений и новых отраслей
Финансирует:

маленькие рискованные попытки.

;

Государственный рынок технологических задач
Сравнивает:

несколько доказанных решений.

;

Производительность как государственная политика
Масштабирует:

наиболее эффективные компании и технологии.

А затем Бюро сравнительной эффективности снова спрашивает:

Кто в мире уже сделал лучше?

И цикл запускается заново.

Это не плановая экономика
Государство не составляет таблицу:

в 1910 году произвести 13 421 станок модели № 7.

Не определяет:

сколько парфюмерии хочет купить французская женщина;

какой стул должен стоять в русском доме;

какой трактор обязательно окажется лучшим.

Это невозможно знать сверху.

Но оно может определить:

Россия критически отстаёт в станкостроении.

Нам необходимо сократить этот разрыв.

И затем создать:

образование;

кредит;

технический конкурс;

защиту патента;

заказ;

экспортную поддержку.

То есть планируется способность.

Не каждый товар.

Это намного более глубокая модель.

Но это и не laissez-faire
Государство не сидит сложа руки, ожидая:

когда-нибудь рынок сам создаст российскую авиацию.

Если способность стратегически необходима —

государство платит за поиск.

Но платит нескольким.

Испытывает.

Закрывает проигравшее.

Масштабирует победившее.

И снова открывает конкурс, когда появляется следующее поколение.

Это можно выразить одной формулой:

Государство не выбирает победителя. Государство создаёт условия, при которых победитель может быть доказан.

Почему самодержавие здесь может временно дать преимущество
Есть парадокс.

Самодержавная Россия имеет огромный недостаток:

опасность централизовать ошибку.

Но у неё есть и потенциальное преимущество:

способность быстро создать новую институциональную систему сверху.

Компетентный император может приказать:

открыть фонд;

изменить правила Государственного банка;

создать испытательные полигоны;

разрешить несколько параллельных проектов;

защитить право на техническую неудачу;

разрушить ведомственную монополию.

То есть использовать концентрацию власти для создания децентрализации поиска.

Это, возможно, одно из самых сильных применений самодержавия в переходный период.

Не решать всё лично.

А заставить государство разрешить другим искать решения.

Сильный монарх должен использовать власть не для уничтожения конкуренции идей, а для защиты конкуренции идей от бюрократических монополий.

И здесь мерархия становится экономической
До сих пор мерархия относилась прежде всего к людям.

Лучший человек получает большую ответственность.

Теперь тот же принцип применяется к:

идеям;

технологиям;

предприятиям;

отраслям.

Лучшая технология получает заказ.

Лучший проект — капитал.

Более производительное предприятие — доступ к новым возможностям.

Хронически слабое теряет ресурс.

То есть мера распределяется по результату.

В этом смысле экономика тоже становится мерархической.

Не статус определяет ресурс. Доказанная способность определяет следующий объём ресурса.

Это чрезвычайно важный переход.

Потому что недостаточно найти лучшего инженера.

Необходимо создать систему, в которой его лучший двигатель действительно победит двигатель завода, директор которого дружит с министром.

Именно здесь человеческая мерархия либо становится реальной —

либо остаётся красивой декларацией.

Право на неудачу и обязанность проигрывать быстро
Особенно важна ещё одна формула.

Обычная бюрократия боится провала.

Поэтому плохая программа способна существовать двадцать лет.

Каждый год её руководитель объясняет:

нужно ещё немного денег.

Инновационная система должна работать иначе.

Она не боится закрыть проект через шесть месяцев.

Потому что потрачено мало.

Это означает:

проваливаться необходимо как можно раньше и как можно дешевле.

Не:

избегать всякого провала.

Такое невозможно.

А:

переносить неопределённость на маленький масштаб, а уверенность — на большой.

Малый грант —

можно рисковать.

Миллионный завод —

только после доказательств.

Вот экономическая логика всей системы.

Цена бездействия тоже должна измеряться
Есть ещё одна ошибка, чрезвычайно характерная для осторожной бюрократии.

Новая программа кажется рискованной.

Министр говорит:

слишком дорого.

Но сравнивать необходимо не:

цена программы

с

нулём.

Потому что отказ тоже имеет цену.

Например:

создать отечественную школу двигателей стоит 20 миллионов рублей.

Дорого.

Но если её не создать, через двадцать лет Россия может импортировать двигатели на 200 миллионов и во время войны остаться без поставщика.

Следовательно, Совет будущего должен постоянно рассчитывать:

стоимость действия
и

стоимость бездействия.
Это особенно важно для:

станков;

химии;

авиации;

связи;

электротехники.

Самая дорогая технология иногда та, на которую государство решило не потратить деньги вовремя.

Постоянная смена победителей
Конечная цель системы — не породить десять вечных национальных чемпионов.

Это опасно.

Компания, которая выиграла технологическую гонку в 1900 году, может проиграть в 1910-м.

Её успех не даёт права на вечную защиту.

Поэтому государство должно быть политически готово сказать своему прежнему любимцу:

Вы много сделали для России. Но сегодня другой делает лучше.

И отдать новый заказ другому.

Это трудно.

Особенно если старый завод:

огромен;

имеет связи;

тысячи работников;

банк-кредитор;

важных акционеров.

Но именно здесь проверяется серьёзность мерархии.

Прошлая заслуга достойна почёта. Она не является правом на будущий государственный заказ.

Промышленная аристократия результата
Такая система неизбежно создаёт очень богатых предпринимателей.

Это нормально.

Если человек:

создал новую отрасль;

увеличил производительность тысяч работников;

победил иностранного конкурента;

платит налоги;

экспортирует,

его богатство является следствием произведённого результата.

Мерархическое государство не должно бояться богатства.

Оно должно бояться ренты без результата.

Различие принципиально.

Производительное богатство
Возникает потому, что человек создал лучший продукт.

Политическая рента
Возникает потому, что человек получил:

монополию;

тариф;

заказ;

кредит

через доступ к власти.

Первая может усиливать империю.

Вторая её разлагает.

Поэтому государственный контроль должен быть особенно жёстким именно там, где предприниматель взаимодействует с государственным ресурсом.

Главная формула Части VII
Теперь можно сформулировать модель полностью.

Россия не должна выбирать между:

планом
и

рынком.
Она должна использовать каждый там, где он сильнее.

План отвечает:

Какие способности необходимы России?

Рынок:

Кто способен создать их лучше?

Государство:

строит школу;

лабораторию;

инфраструктуру;

формулирует задачу;

финансирует ранний риск;

проводит испытание.

Предприниматель:

ищет способ.

Инженер:

строит решение.

Потребитель:

проверяет его рынком.

Государство снова:

измеряет результат и масштабирует победившее.

Получается:

стратегическая централизация + технологическая децентрализация.
Или ещё короче:

Единая цель — множество путей.

Итог Части VII. Государство перестаёт угадывать будущее
Это, возможно, самое важное изменение во всей альтернативной России.

Императору больше не требуется быть пророком.

Министру —

угадывать будущую технологию.

Генеральному штабу —

безошибочно выбирать оружие на двадцать лет вперёд.

Они строят другую систему.

Если возникает десять возможных технологий —

Россия пробует несколько.

Если неизвестно, какой двигатель лучше —

строятся несколько прототипов.

Если новая экономическая модель не доказана —

проводится пилот.

Если предприятие утверждает, что оно лучше —

оно показывает цифры и проходит испытание.

Если проект провалился честно —

он закрывается без поиска государственного врага.

Если результат подделан —

наказание жёсткое.

Если фирма победила —

получает капитал и заказ.

Если через десять лет перестала быть лучшей —

уступает следующей.

Так государство заменяет вопрос:

«Как заранее узнать правильное решение?»

другим:

«Как сделать так, чтобы неправильные решения быстро умирали, а правильные быстро получали ресурс?»

Вот настоящий секрет технологического превосходства.

Не способность никогда не ошибаться.

А асимметрия между ошибкой и успехом.

Ошибка должна быть:

маленькой;

дешёвой;

быстрой.

Успех —

масштабным.

Быстро финансируемым.

Быстро распространяемым.

Если государство научилось этому, оно получает чрезвычайно мощную машину:

сто неудачных малых экспериментов могут стоить меньше одной неудачной государственной мегапрограммы — и одновременно дать несколько технологий, способных создать новые отрасли.

Поэтому задача императора не выбирать изобретателя.

Его задача —

создать Россию, в которой изобретатель имеет шанс доказать свою правоту.

Не выбирать лучший завод.

А заставить заводы соревноваться по измеримому результату.

Не сохранять каждое предприятие.

А сохранять производительную способность экономики.

Не запрещать банкротство.

А делать так, чтобы капитал, люди и оборудование после банкротства быстро переходили туда, где создают больше стоимости.

И не требовать одинакового роста от всех.

А постоянно спрашивать:

Какова мера успеха именно этой отрасли — и сокращает ли она свой разрыв с лучшими в мире?

Именно здесь экономика становится не просто промышленной.

Она становится эволюционной.

В ней происходит постоянный отбор:

людей;

идей;

технологий;

компаний;

производственных моделей.

Но отбор не оставлен хаосу.

Государство формирует среду, в которой результат можно:

увидеть;

измерить;

сравнить;

профинансировать.

И главный закон этой системы можно сформулировать так:

Государство должно планировать не победителей. Государство должно планировать условия, в которых лучшие решения получают возможность победить.

Тогда централизованная империя получает то, чего ей особенно не хватало:

децентрализованную способность к открытию.
А это означает, что Россия впервые начинает производить не только:

станки;

химию;

заводы;

товары.

Она начинает производить:

новые отрасли.
Но новые отрасли невозможно создавать вслепую.

Чтобы опередить противника, необходимо знать:

что он исследует;

какие патенты появляются;

какие инженеры переходят между фирмами;

какие заводы строятся;

какая технология только начинает выходить из лаборатории;

какое государство уже готовит промышленность будущего.

Следовательно, после создания внутреннего рынка инноваций Россия должна построить его внешний сенсорный аппарат.

Не обычную дипломатическую разведку.

Не только военных агентов.

А систему, способную постоянно наблюдать за мировым технологическим фронтиром и превращать найденное знание в российскую промышленную программу.

Именно здесь начинается следующая часть:

Империя SuperIntelligence.
Потому что инновационная страна должна не только создавать собственные идеи.

Она должна раньше конкурентов замечать все идеи мира, которые способны изменить будущее.

***********

Часть VIII. СуперРазведка и технологическое превосходство
Государство может иметь хорошие университеты.

Сильную промышленность.

Талантливых инженеров.

Деньги.

Армию.

Флот.

И всё равно проиграть технологическую гонку.

Потому что существует ещё один ресурс:

время обнаружения перемены.
Если новая технология появилась в 1900 году, а Россия поняла её значение в 1910-м, она потеряла не десять календарных лет.

Она потеряла десять лет:

подготовки инженеров;

строительства заводов;

накопления опыта;

исправления ошибок;

создания второго поколения технологии.

Поэтому в технологической конкуренции недостаточно иметь способность учиться.

Нужно раньше узнать, чему именно предстоит учиться.

Именно для этого альтернативной России необходима СуперРазведка.

Термин сознательно провокационный.

Он не означает всеведущую тайную полицию.

Не означает государство, которое крадёт каждую иностранную технологию.

Не означает фантастическую организацию, знающую все секреты мира.

Под СуперРазведкой здесь понимается объединённая государственная система, способная собирать из множества источников сведения о:

военной мысли;

науке;

патентах;

новых предприятиях;

промышленных процессах;

талантах;

изобретениях;

рынках;

и затем превращать этот массив не в архив, а в решение.

Сама исходная инфраструктура для подобной системы существовала.

Российский Генеральный штаб уже имел институт военных агентов — будущих военных атташе, — который к XIX веку превратился из преимущественно представительского механизма в профессиональный канал изучения иностранных армий. Исследователи прямо называют военных агентов «глазами и ушами» Генерального штаба; они действовали при российских дипломатических представительствах в крупнейших государствах Европы и Азии.

Патентная система тоже существовала и как раз в начале нашего сценария модернизировалась: Положение 1896 года ввело содержательную экспертизу изобретений на новизну, пятнадцатилетний срок исключительного права и специальную техническую институциональную инфраструктуру, включая патентную библиотеку.

Существовали технические общества.

Выставки.

Журналы.

Заграничные командировки.

Иностранные специалисты.

Закупки техники.

Следовательно, проблема вновь состояла не в полном отсутствии элементов.

Проблема заключалась в отсутствии единого конвейера:

обнаружить ; понять ; проверить ; освоить ; улучшить ; произвести раньше противника.

Именно такой конвейер должна построить Россия.

Глава 28. Видеть будущего противника раньше него самого
Формула этой главы не означает буквального чтения мыслей иностранного Генерального штаба.

Невозможно знать, какое решение примет Германия через пятнадцать лет.

Невозможно заранее прочитать чертёж ещё не созданного самолёта.

Невозможно гарантированно предсказать, какая технология станет революционной.

Но можно сделать другое.

Наблюдать:

какие проблемы противник пытается решить;

куда направляет деньги;

какие специалисты становятся востребованы;

какие исследования множатся;

какие новые машины появляются;

какие старые доктрины начинают вызывать сомнение.

И тогда будущая технология иногда становится видна до появления законченного изделия.

Именно это означает:

видеть будущего противника раньше него самого.

Не знать его будущее наверняка.

А раньше самого противника понимать последствия процессов, которые уже начались внутри его государства.

1. Военная разведка
Военная разведка является самым очевидным контуром.

Что необходимо знать?

Не только:

численность дивизий;

калибры;

местонахождение корпусов.

Это информация о сегодняшней армии.

СуперРазведку интересует ещё сильнее:

во что эта армия превращается?

Например:

изменяется программа обучения офицеров;

растут расходы на тяжёлую артиллерию;

перестраиваются железнодорожные узлы;

проводятся новые типы манёвров;

создаются части неизвестного прежде назначения;

меняются уставы;

заказываются новые средства связи.

Каждый отдельный факт может быть незначителен.

Но соединённые вместе они показывают направление развития системы.

Военные агенты Российской империи уже собирали и пересылали подобные открытые материалы: в более поздних инструкциях им предписывалось отслеживать новые уставы, военное законодательство, бюджеты, инструкции и ежегодно давать обзоры наиболее важных изменений в вооружённых силах государств пребывания.

Альтернативный император расширяет этот принцип.

Военный агент обязан отвечать не только:

Что изменилось за год?

Но и:

Если изменение продолжится пять лет, какой армией станет обладать эта страна?

Это уже прогноз.

Причём прогноз отделяется от факта.

В докладе существуют три колонки:

наблюдение;

интерпретация;

степень уверенности.

Например:

германская армия закупает больше тяжёлых орудий — факт.

это означает подготовку к более продолжительной позиционной войне — интерпретация.

уверенность средняя — потому что возможны другие объяснения.

Так разведка перестаёт выдавать предположение за знание.

Это чрезвычайно важно.

Плохая разведка опасна не тем, что иногда ничего не знает.

Она опаснее тогда, когда не знает, что не знает.

2. Промышленная разведка
Слово «разведка» здесь также требует уточнения.

Большая часть промышленной информации находится не в секретных сейфах.

Она существует:

на выставках;

в торговой прессе;

в годовых отчётах компаний;

в каталогах;

в патентах;

в ценах;

в вакансиях;

в перемещениях инженеров;

в заказах оборудования;

в строительстве заводов.

Поэтому основу промышленной разведки составляет систематическое изучение доступной коммерческой и технической информации.

Не:

сколько Германия производит стали вообще?

А:

какая сталь;

какой себестоимости;

на каком оборудовании;

где построены новые мощности;

кто поставляет станки;

какое количество инженеров выпускается;

кто является главным технологом;

какие патенты появляются вокруг отрасли?

Так Бюро сравнительной эффективности и СуперРазведка соединяются.

Первое спрашивает:

Кто лучший?

Вторая:

Почему он может стать ещё лучше через пять лет?

Особенно важна промышленная карта узких мест противника.

Великая держава должна знать не только чужие сильные стороны.

Но и зависимости.

Откуда государство получает:

топливо;

редкие материалы;

оборудование;

кредит;

комплектующие?

Не для того, чтобы автоматически планировать разрушение этих цепочек.

А чтобы понимать реальный запас устойчивости потенциального противника.

Армия может выглядеть огромной.

Но её продолжительная война зависит от химической промышленности.

Флот — от топлива и ремонта.

Артиллерия — от станков.

То есть разведываться должна не только армия.

Разведываться должна система, которая эту армию производит.

3. Научно-технологическая аналитика
Наука даёт особенно ранние сигналы.

Завод строится, когда технология уже относительно зрелая.

Научная статья появляется намного раньше.

Следовательно, государство должно систематически анализировать научный фронтир.

Не просто подписываться на иностранные журналы.

А строить карту:

где быстро растёт число работ;

какие новые термины появляются;

какие лаборатории начинают привлекать лучших учеников;

какие исследования получают промышленное финансирование;

где фундаментальная область внезапно начинает интересовать армию или крупную фирму.

Представим.

Пять лет назад определённой проблемой занимались три профессора.

Сегодня —

пятьдесят лабораторий.

Это сигнал.

Не доказательство революции.

Но сигнал.

В научно-технологическом отделе должны работать не только переводчики.

А:

математики;

физики;

химики;

инженеры;

врачи;

экономисты.

Потому что дипломат может прочитать статью.

Но только специалист поймёт:

эта формула действительно меняет возможность конструкции.

Именно поэтому СуперРазведка не может быть целиком военной или полицейской организацией.

Она должна быть интеллектуальной сетью.

4. Патенты
Патентная система предоставляет государству уникальный источник информации.

Изобретатель добровольно сообщает:

что он придумал,

потому что хочет получить юридическую защиту.

Это делает патентные библиотеки одной из важнейших технологических разведывательных баз эпохи.

Россия уже сама двигалась к более современной патентной системе: Положение 20 мая 1896 года требовало описания изобретения и экспертизы новизны, а при соответствующем ведомстве была создана патентная библиотека.

Альтернативная Россия превращает эту библиотеку в глобальный аналитический центр.

Патент изучается не только как юридический документ.

Каждый стратегически интересный патент классифицируется.

Например:

энергетика;

двигатели;

электротехника;

оптика;

химия;

металлургия;

транспорт;

связь.

Но особенно важны группы патентов.

Один патент может быть случайностью.

Если двадцать фирм одновременно начинают патентовать решения вокруг одной проблемы —

скорее всего, возникает новая отрасль.

Таким образом патентная статистика становится ранним индикатором технологического движения.

Вопрос не:

можно ли скопировать патент?

А:

почему лучшие инженеры мира внезапно начали работать именно здесь?

Вот настоящая разведывательная ценность.

5. Публикации
Журнал иногда сообщает о будущем раньше Генерального штаба.

Это хорошо видно даже на судьбе самого «Научного обозрения» Михаила Филиппова.

В майском номере 1903 года именно там появилась первая часть работы Константина Циолковского «Исследование мировых пространств реактивными приборами» — задолго до того, как ракеты превратились в крупнейшую военную и космическую технологию XX века.

Это не означает, что император в 1903 году должен был прочитать Циолковского и приказать:

строить космическую программу.

Такой вывод был бы послезнанием.

Но государство должно было иметь людей, способных отметить:

здесь существует необычное направление;

практической ценности пока почти нет;

потенциальная ценность может оказаться высокой;

необходимо сохранить работу, поддержать автора и периодически возвращаться к вопросу.

Именно это отличает систему от пророчества.

Она не знает:

Циолковский обязательно прав.

Она говорит:

идея достаточно необычна и потенциально значительна, чтобы не потерять её.

Поэтому технологическая аналитика постоянно составляет:

список слабых сигналов
Не технологий, которые уже победили.

А идей, за которыми стоит наблюдать.

Радио.

Авиация.

Новые двигатели.

Электрохимия.

Необычные материалы.

Новые способы организации производства.

Раз в год список пересматривается.

Одни направления исчезают.

Другие поднимаются.

Третьи внезапно получают экспериментальное подтверждение.

Так государство наблюдает не только зрелое настоящее.

Но эмбрионы возможного будущего.

6. Международные выставки
Выставка должна быть для России не ярмаркой тщеславия.

А огромной разведывательной лабораторией.

Всероссийская промышленная и художественная выставка 1896 года сама имела крупный машинный отдел; сохранился отдельный подробный указатель, посвящённый машинам, аппаратам и машиностроению.



Представим теперь русскую делегацию на крупной международной выставке.

Обычный посетитель спрашивает:

Что здесь самое интересное?

Российская государственная команда должна иметь гораздо более системную задачу.

Отдельные специалисты изучают:

станки;

двигатели;

электротехнику;

химию;

производственные методы;

новые материалы.

Каждое заметное изделие получает карточку:

что делает;

почему интересно;

чем лучше русского аналога;

можно ли купить образец;

можно ли пригласить инженера;

какие знания нужны для воспроизводства;

стоит ли немедленно запускать российский эксперимент.

После выставки не должен появляться только красивый отчёт:

делегация ознакомилась с последними достижениями промышленности.

Через три месяца государь должен получить:

семнадцать технологий требуют немедленного испытания;

пять специалистов — приглашения;

три типа оборудования — закупки;

две области — отдельной исследовательской программы.

Вот когда выставочная поездка становится государственным активом.

7. Закупка образцов
Если иностранная технология свободно продаётся, часто дешевле всего просто купить её.

Не для копирования внешнего вида.

А для сравнительного испытания.

Новый механизм поступает в:

Императорский сравнительный технический центр
Там его:

измеряют;

эксплуатируют;

сравнивают с российским;

оценивают ремонтопригодность;

выявляют критические материалы;

оценивают производственную сложность.

Главный вопрос:

Где именно находится преимущество?

Предположим, иностранный станок производительнее русского на 30 процентов.

Почему?

Если государство не знает —

оно знает только факт отставания.

Если выясняется:

половина преимущества даётся лучшим режущим инструментом,

теперь проблема резко сужается.

Нужна не революция всего машиностроения.

Нужна программа инструментальной стали и точной обработки.

Так закупка образца превращается в диагностику национального технологического разрыва.

Именно поэтому покупать иностранное иногда необходимо даже тогда, когда Россия уже производит собственный аналог.

Иностранный образец является не только товаром. Иногда это прибор для измерения собственного отставания.

8. Иностранные специалисты
Бюро мирового мастерства и СуперРазведка здесь снова пересекаются.

Приглашённый инженер ценен не потому, что знает государственные секреты своей страны.

Его гораздо более устойчивое знание —

профессиональная культура.

Он понимает:

как организована лаборатория;

как проходит испытание;

какой стандарт считается нормальным;

какой дефект недопустим;

как взаимодействуют профессор и завод;

сколько времени занимает внедрение;

почему одна фирма учится быстрее другой.

Это невозможно полностью извлечь из чертежа.

Поэтому приглашённый специалист становится ещё и носителем институционального знания.

Но здесь действует важный предел.

Россия не должна строить технологическую стратегию вокруг постоянного незаконного получения чужих секретов.

Такой механизм:

ненадёжен;

дипломатически опасен;

может быть дезинформационно уязвим;

и самое главное — не создаёт собственной школы.

Главная цель остаётся прежней:

получить знание законным доступным способом, понять его и сделать российскую систему способной идти дальше самостоятельно.

9. Прогноз следующего поколения вооружений
Вот высшая функция СуперРазведки.

Не сообщить:

у Германии появилась новая пушка.

А попытаться понять:

каким станет следующее поколение войны, если сегодняшние технические тенденции продолжатся?

Например, государство наблюдает одновременно:

рост дальности артиллерии;

улучшение оптики;

появление беспроволочной связи;

быстрое развитие двигателей;

первые самолёты.

Каждая технология отдельно может казаться ограниченной.

Но вместе они способны создать совершенно новый боевой контур:

видеть дальше ; передавать информацию быстрее ; поражать дальше.

И тогда вопрос будущего звучит уже не:

какая новая пушка появится?

А:

что произойдёт, когда разведка, связь и дальнобойное оружие соединятся?

Вот настоящая стратегическая аналитика.

Она прогнозирует не отдельное изделие.

А системное взаимодействие технологий.

Совет будущего каждые два года получает доклад:

Вооружение горизонта пяти лет
Почти зрелые технологии.

Горизонт десяти лет
Технологии, уже доказавшие физическую возможность, но ещё не достигшие массовости.

Горизонт двадцати лет
Направления высокой неопределённости.

Здесь нельзя писать:

точно появится.

Нужно:

если A и B продолжат развиваться, возможно появление способности C.

После этого государство не обязательно строит C.

Оно создаёт:

кадры;

лаборатории;

малые эксперименты,

которые позволят быстро войти в область, если сигнал усилится.

Именно это означает:

не угадывать следующую войну, а сокращать время между появлением новой войны и способностью России к ней приспособиться.

СуперРазведка как нервная система
Теперь можно дать точное определение.

Разведка обычного типа сообщает:

что знает противник?

СуперРазведка спрашивает:

что начинает становиться возможным в мире?

Она соединяет:

военного агента;

патентного аналитика;

профессора;

инженера;

торгового представителя;

дипломата;

предпринимателя;

закупленный образец;

иностранную публикацию.

Но главный результат —

не информация.

А:

время.
Если Россия обнаружила технологическую волну на пять лет раньше —

получила пять лет.

Если на десять —

получила десятилетие.

В великодержавной конкуренции это иногда ценнее дивизии.

Но обнаружить технологию мало.

Между знанием о ней и массовым использованием существует пропасть.

Именно поэтому СуперРазведке необходим второй институт:

технологический конвейер.
Глава 29. Технологический конвейер
История индустриализации наполнена странами, которые:

знали;

читали;

покупали;

понимали —

и всё равно не смогли быстро внедрить.

Потому что технология состоит не из одного чертежа.

Необходимо:

проверить;

переработать под местные материалы;

создать инструмент;

обучить рабочих;

стандартизировать;

подготовить поставщиков;

провести испытания;

создать серию.

Поэтому главным показателем технологического государства становится не:

сколько иностранных технологий ему известно?

А:

сколько времени проходит от обнаружения полезной технологии до появления устойчивой российской массовой способности?

Это и есть:

скорость технологического конвейера.
Его формула:

Получить ; оценить ; испытать ; улучшить ; стандартизировать ; поставить в серию ; создать следующее поколение
Каждая стадия имеет собственного ответственного.

Это особенно важно.

Потому что если всем отвечает одно ведомство, технология легко застревает между стадиями.

1. Образец
На входе может находиться что угодно:

патент;

публикация;

купленная машина;

российское изобретение;

иностранная лицензия;

образец с международной выставки;

идея университетской лаборатории.

Сначала создаётся:

технологическое досье
Что это?

Какую задачу решает?

Есть ли доказательство работоспособности?

Кто лидер?

Какая потенциальная ценность?

Насколько трудно проверить?

Каковы стратегические последствия?

Особенно важно не смешивать:

интересное
и

важное.
Красивое механическое изобретение может быть бесполезным.

Незаметный способ улучшить инструментальную сталь —

повысить производительность тысяч станков.

Поэтому оценивается не эффектность.

А системная ценность.

2. Независимая экспертиза
Автор почти всегда уверен в собственной технологии.

Производитель —

в собственном товаре.

Военное ведомство —

в собственной концепции.

Поэтому первая проверка должна быть независимой.

Комиссия получает три задачи.

Первая
Может ли это вообще работать?

Вторая
Если работает — имеет ли практическую ценность?

Третья
Если имеет — насколько ценность велика относительно цены освоения?

Необходимо также различать:

физическую возможность;

инженерную возможность;

экономическую возможность.

Технология может:

работать в лаборатории,

но быть невозможной в массовом производстве.

Или:

производиться,

но стоить в десять раз дороже альтернативы.

И только после этого определяется следующий объём ресурса.

3. Прототип
Если идея теоретическая —

строится прототип.

Если уже существует иностранный образец —

создаётся российская экспериментальная версия или модификация.

Ключевое правило:

не строить сразу завод.

Сначала доказать принцип.

Потому что одна из величайших ошибок государства —

масштабировать политическое желание раньше технического доказательства.

В лаборатории ошибиться должно быть дёшево.

На заводе —

уже дорого.

В армии —

иногда смертельно.

Поэтому:

чем выше цена будущего масштаба, тем жёстче должна быть ранняя проверка.

4. Конкурирующие решения
Если задача действительно важна, одной команды недостаточно.

Особенно если существует несколько физических принципов или инженерных архитектур.

Пускай:

Петербург предлагает вариант А.

Москва — Б.

Рига — В.

Иностранный лицензионный проект — Г.

Потом единые испытания.

Это защищает от:

ведомственной моды;

личного авторитета;

ранней фиксации ошибки.

Даже если одна команда кажется очевидным лидером, государство может некоторое время сохранять второй путь.

Потому что технологическая история полна случаев, когда ранний лидер упирается в предел, а вторичная концепция внезапно получает преимущество.

Конкуренция должна продолжаться до тех пор, пока техническое превосходство не доказано достаточно убедительно, чтобы цена дальнейшего дублирования стала выше ценности альтернативы.

5. Производственная подготовка
Вот место, где множество великих изобретений погибает.

Работающий прототип необходимо превратить в технологический процесс.

Нужно определить:

материал;

инструмент;

станок;

последовательность операций;

допуски;

поставщиков;

квалификацию работника;

методы проверки;

время изготовления.

Именно здесь конструкторское бюро соединяется с заводом.

Конструктор говорит:

здесь необходимо точнее.

Технолог отвечает:

в текущей серии такая точность стоит слишком дорого.

Начинается переработка.

Иногда лучший промышленный продукт отличается от самого совершенного лабораторного продукта.

Почему?

Потому что он должен быть:

достаточно хорош;

надёжен;

ремонтопригоден;

производим в огромном количестве.

Это особенно важно в войне.

Армия воюет не лучшим единичным образцом. Она воюет системой, которая способна произвести, доставить, обслужить и заменить тысячи образцов.

6. Система качества
После перехода к серии появляется новая проблема.

Первый образец великолепен.

Сотый —

хуже.

Тысячный —

ломается.

Значит, технология не стандартизирована.

Поэтому промышленная технология считается освоенной только тогда, когда качество становится воспроизводимым.

Для этого существуют:

калибры;

эталоны;

контроль материалов;

статистический учёт брака доступными эпохе способами;

испытания выборочных партий;

единые инструкции;

подготовка мастеров.

Менделеевская метрологическая система, созданная с учреждением Главной палаты мер и весов в 1893 году, получает здесь огромное значение.

Потому что массовое качество начинается с общего языка измерения.

Главный вопрос:

Может ли другой завод по той же документации произвести изделие требуемого уровня?

Если нет —

мы имеем мастерство отдельных людей.

Но ещё не имеем национальной технологии.

7. Масштабирование
Масштабирование происходит ступенчато.

Не:

один успешный опыт ; сто тысяч изделий.

А:

1 ; 10 ; 100 ; 1000 ; массовая серия.

На каждом уровне появляются новые ошибки.

На десяти изделиях —

конструкторские.

На ста —

технологические.

На тысяче —

логистические.

На десятках тысяч —

кадровые и поставочные.

Поэтому масштабирование тоже является экспериментом.

И каждый новый уровень допускается после выполнения заранее определённых критериев.

Это замедляет первый большой заказ.

Но в итоге ускоряет систему.

Потому что значительно дешевле обнаружить дефект на сотом изделии, чем на десятитысячном.

8. Следующее поколение технологии
Вот стадия, которой особенно часто не хватает догоняющей стране.

Россия освоила иностранную машину.

Праздник.

Проблема решена.

Нет.

В этот момент иностранная фирма уже разрабатывает следующую.

Поэтому сразу после успешной локализации первая конструкторская группа получает новую задачу:

Что в этой технологии является главным ограничением?

И:

Как его преодолеть?

То есть:

первая русская версия повторяет мировой уровень;

вторая адаптирует;

третья должна попытаться превзойти.

Только тогда импорт знания действительно заканчивается.

И именно поэтому полный технологический конвейер выглядит так:

получить ; понять ; воспроизвести ; улучшить ; превзойти ; снова искать новое
Он никогда не заканчивается.

Главная единица технологического государства — не изобретение
Это важнейший вывод.

Одна великолепная идея мало что значит.

Настоящая национальная сила —

пропускная способность технологического конвейера.
Сколько идей государство способно ежегодно:

найти;

проверить;

отбросить;

довести;

поставить в серию?

Допустим, Россия имеет одного гениального изобретателя.

Германия — систему, которая ежегодно проверяет тысячу инженеров и сто лабораторий.

В долгой гонке преимущество системы огромно.

Поэтому государство должно измерять:

среднее время от идеи до первого испытания;

от испытания до прототипа;

от прототипа до опытной серии;

от серии до массового выпуска.

Если между стадиями образуется задержка —

ищется причина.

Нет капитала?

Нет станка?

Нет стандарта?

Ведомства спорят?

Патент завис?

Нет испытательного полигона?

Так государство исправляет сам технологический конвейер.

Самое опасное место — между ведомствами
Изобретение особенно легко погибает не потому, что оно плохое.

А потому, что:

учёный сделал открытие;

промышленник о нём не знает;

военное ведомство не сформулировало потребность;

банк не понимает технологию;

министерство не считает проект своей компетенцией.

И идея оказывается между институтами.

Поэтому у каждой перспективной разработки должен существовать один координатор, отвечающий именно за переход между стадиями.

Не за научную истину.

Не за производство.

А за вопрос:

Почему технология сейчас не движется дальше?

Это бюрократически скучная функция.

И чрезвычайно важная.

Великая держава проигрывает технологии не только в лабораториях. Она проигрывает их в коридорах между лабораторией и заводом.

Глава 30. Михаил Филиппов и принцип стратегической неопределённости
Теперь можно вернуться к человеку, чья история уже появилась в первом томе.

Михаил Михайлович Филиппов.

Но во втором томе его случай интересует нас с противоположной стороны.

Не как обвинение Николая II.

А как задача:

Как должно действовать компетентное государство, когда перед ним появляется потенциально революционное утверждение, истинность которого неизвестна?

Здесь особенно важно отделить факты от легенды.

Филиппов был реальным учёным, публицистом и издателем «Научного обозрения».

11 июня 1903 года он публично заявил, что работает над способом передачи действия взрыва на большое расстояние и считал свою идею способной радикально изменить войну. На следующий день его нашли мёртвым в домашней лаборатории. Точная природа его опытов и практическая состоятельность заявленного метода не были установлены.

После смерти архив Филиппова действительно оказался в руках полиции. Исследование, опирающееся на материалы ГАРФ, приводит обращение его вдовы с просьбой вернуть книги и рукописи, изъятые сотрудниками охранного отделения 12 июня 1903 года; дальнейшая судьба этого массива достоверно не установлена.

Но отсюда не следует, что:

Филиппов действительно создал сверхоружие;

его убила Охранка;

Николай II приказал его уничтожить;

архив был сожжён по личному указанию государя;

или его технология вообще могла работать в заявленном масштабе.

Этого источники не доказывают.

И именно поэтому случай Филиппова настолько важен.

Мы не знаем.
А государственная система должна уметь работать именно с этим словом.

1. Неизвестное потенциальное открытие
Предположим, в Петербурге появляется человек.

Не безвестный шарлатан.

А образованный исследователь, имеющий публикации и научные связи.

Он заявляет:

Я обнаружил физический эффект, который в случае подтверждения способен радикально изменить военную технологию.

Как реагировать?

Есть три плохих ответа.

Первый:
Это невозможно. Уходите.

Опасно.

Потому что история науки наполнена вещами, считавшимися странными до подтверждения.

Второй:
Это чудо! Немедленно строить гигантскую программу.

Ещё опаснее.

Потому что большинство сенсационных заявлений не выдерживают проверки.

Третий:
Полиция забирает материалы, а дальше никто точно не знает, что с ними произошло.

Для великой державы это институциональный провал.

Правильный ответ:

проверить.
Не поверить.

Не высмеять.

Не уничтожить.

Проверить.

2. Почему даже маловероятный прорыв необходимо проверять
Здесь появляется:

принцип стратегической неопределённости.
Он формулируется просто.

Если:

вероятность успеха мала,

но:

потенциальный результат колоссален,

а:

цена первоначальной проверки невелика,

то отказ от проверки может быть нерациональным.

В самом грубом виде:

вероятность ; потенциальная ценность > цена проверки
Разумеется, государство 1903 года не обязано считать всё математически с ложной точностью.

Но логика понятна.

Допустим, комиссия считает вероятность того, что заявление окажется революционным, очень низкой.

Хорошо.

Сколько стоит проверить?

Лаборатория.

Несколько специалистов.

Несколько месяцев.

По сравнению с:

военным бюджетом;

стоимостью броненосца;

ценой возможного стратегического прорыва

это может быть ничтожная сумма.

Следовательно:

маловероятность не является достаточным основанием отказаться от дешёвого эксперимента, если потенциальный выигрыш огромен.

3. Цена ненужного эксперимента
Представим, что Филиппов ошибался полностью.

Государство создаёт комиссию.

Три месяца.

Проверяет.

Ничего не подтверждается.

Что потеряно?

Несколько тысяч или десятков тысяч рублей.

Рабочее время нескольких исследователей.

Некоторое количество оборудования.

В масштабе империи —

почти ничего.

Более того, даже отрицательный результат может дать:

новые измерительные методы;

подготовку специалистов;

лучшее понимание физической проблемы.

То есть бесполезный эксперимент не обязательно имеет нулевой остаток.

Теперь сравним альтернативу.

Государство не проверяет.

А через десять лет другая держава получает работающую технологию, основанную на близком принципе.

Тогда цена отказа становится потенциально огромной.

Не потому, что Филиппов обязательно был прав.

А потому, что государство не знало, прав он или нет.

И не создало способ узнать.

4. Цена утраченной революционной технологии
Именно здесь проявляется асимметрия.

Ошибка первого типа:

проверили чепуху.

Цена мала.

Ошибка второго:

не проверили настоящую революцию.

Цена потенциально огромна.

Следовательно, для некоторых классов идей государственная система должна сознательно терпеть высокий процент бесполезных экспериментов.

Это тот же принцип, что и Императорский фонд изобретений.

Из ста идей:

девяносто пять могут ничего не дать.

Четыре —

дать полезный локальный результат.

Одна —

создать новую отрасль.

Если эта одна достаточно велика, портфель рационален.

Отсюда:

необходимо оценивать не процент неудачных экспериментов, а совокупную стоимость портфеля открытий.

5. Государственные закрытые лаборатории
Некоторые исследования могут иметь потенциально опасное военное значение.

Их невозможно полностью вести в открытом университете.

Следовательно, России нужны:

закрытые государственные лаборатории стратегической проверки
Но закрытость не должна означать:

секретно — значит бесконтрольно.

Наоборот.

Чем секретнее программа, тем легче:

скрыть провал;

присвоить деньги;

создать миф;

годами продолжать бессмысленную работу.

Поэтому закрытая лаборатория получает особенно жёсткий внутренний аудит.

Она должна иметь:

научного руководителя;

независимый контроль;

протокол эксперимента;

систему сохранения документации;

периодическую внешнюю экспертную проверку допущенными специалистами.

Секретность защищает информацию от внешнего противника.

Она не должна защищать плохую науку от внутренней критики.

Государственная тайна не является освобождением от научного метода.

6. Независимые комиссии
Вернёмся к Филиппову.

Правильная комиссия должна состоять не из одного ведомства.

Почему?

Если дело получает только полиция, её профессиональный вопрос:

опасно ли это политически?

Если только армия:

можно ли использовать военным образом?

Если только физики:

существует ли эффект?

Все вопросы нужны.

Следовательно, комиссия включает:

физика;

химика;

инженера;

военного специалиста;

метролога;

представителя государственной безопасности при необходимости.

Но решение о научной работоспособности принимают люди, компетентные в науке.

Не полиция.

И особенно важно:

воспроизводимость.
Изобретатель демонстрирует эффект.

Затем его повторяет независимая группа.

Без участия автора или с минимально необходимым участием.

Если эффект исчезает —

вероятность ошибки или мошенничества резко растёт.

Если сохраняется —

исследование получает новый уровень ресурса.

Исторически сама николаевская система была способна на подобную логику в отдельных случаях. В 1910–1911 годах Николай II заинтересовался заявлением американца Франка Гарднера о беспроводной передаче энергии, после чего правительство обсуждало контролируемое испытание с участием профессиональной комиссии; проекту были поставлены конкретные проверяемые условия, а главным научным консультантом предполагался профессор М. А. Шателен.

Это особенно показательно.

Проблема состояла не в том, что Российская империя принципиально не умела организовать проверку необычного технологического заявления.

Она умела.

Но делала это эпизодически.

Компетентный император должен превратить эпизод в институт.

7. Сохранение архивов и результатов
Это, возможно, наиболее очевидный урок случая Филиппова.

Даже если человек умер —

исследование не должно умереть вместе с ним.
Поэтому любая стратегическая работа имеет:

лабораторный журнал;

реестр образцов;

копию основных расчётов;

описание установки;

список незавершённых опытов.

Для особенно чувствительных проектов существуют две или три защищённые копии документации в разных государственных хранилищах.

Почему?

Пожар.

Смерть.

Кража.

Война.

Революция.

Не должны уничтожать единственную копию многолетнего исследования.

Случай Филиппова особенно наглядно показывает цену противоположного подхода: после его смерти полиция изъяла книги и рукописи, а позднейшая судьба архива осталась неясной. Исследовательская публикация, ссылающаяся на материалы ГАРФ, подтверждает сам факт изъятия через сохранившееся прошение вдовы о возврате документов.

Именно здесь возникает институциональный приговор:

если государство конфисковало потенциально ценное научное знание и через поколение уже не может даже точно сказать, где оно находится, секретность превратилась в уничтожение информации.

Это недопустимо.

8. Ни один потенциальный «Филиппов» не должен исчезать вместе со своими исследованиями
Теперь мы можем сформулировать главный принцип главы.

Он не звучит:

каждый необычный изобретатель прав.

Это абсурд.

И не:

Филиппов обязательно обладал оружием будущего.

Мы этого не знаем.

Принцип другой:

Ни одна потенциально революционная идея не должна погибнуть без проверки.
Если идея ложна —

это необходимо доказать максимально дёшево.

Если интересна —

повторить.

Если перспективна —

развить.

Если опасна —

исследовать в закрытом режиме.

Если автор умер —

сохранить материалы.

Если первый коллектив распался —

передать второму.

Если технология оказалась невозможной —

зафиксировать почему.

А если через двадцать лет появляются новые материалы или приборы, способные изменить оценку —

вернуться к архиву.

То есть государство создаёт:

память технологических неудач и возможностей.
Это чрезвычайно важно.

Идея может быть преждевременной.

Человек предложил правильный принцип в мире, где:

нет нужного материала;

нет необходимого источника энергии;

нет достаточно точного инструмента.

Через двадцать лет ограничение исчезает.

Если государство сохранило архив —

идею можно пересмотреть.

Если уничтожило —

следующее поколение начинает с нуля.

Филиппов как тест качества государства
Поэтому трагедия Филиппова в контексте этой книги заключается не в утверждении:

Россия потеряла чудо-оружие, которое гарантировало мировое господство.

Такое утверждение недоказуемо.

Трагедия значительно глубже.

Сегодня невозможно достоверно установить, содержали ли его исследования что-либо практически ценное, — в том числе потому, что государство не обеспечило прозрачную научную экспертизу, сохранность и прослеживаемую судьбу материалов.

Именно это должно быть изменено.

Правильное государство после сообщения Филиппова должно было сказать:

Мы не знаем, правы вы или нет. Поэтому проверим.

Не поверим на слово.

Не посадим автора во главе миллиардной программы.

Не объявим его безумцем.

Не позволим единственному архиву исчезнуть.

Проверим.

Именно слово «проверим» является ядром всей альтернативной России.

Принцип низкой цены входа
Для подобных проектов появляется отдельная категория:

стратегическая неопределённость высокой потенциальной ценности
Её критерии:

результат, если подтвердится, способен существенно изменить отрасль или военную систему;

доказательства пока недостаточны;

первичная проверка сравнительно недорога;

вопрос можно поставить экспериментально.

Тогда государство обязано финансировать первичную проверку.

Не потому, что верит.

А потому, что:

неведение слишком дорого относительно стоимости знания.

Это очень важное различие.

Можно выбросить миллион рублей на бессмысленную идею.

Плохо.

Но если эта идея проверена по понятным правилам, государство купило ответ:

не работает.

Иногда это полезная покупка.

Никогда не делать одного человека единственной точкой отказа
Случай Филиппова даёт ещё один управленческий принцип.

Ни один критический проект не должен существовать только:

в голове одного человека;

в его домашнем столе;

в одной лабораторной тетради.

Даже великий человек смертен.

Поэтому стратегические исследования требуют:

преемника;

ассистента;

документации;

архива.

Не чтобы отнять авторство.

Напротив.

Автор получает полное признание.

Но государство получает непрерывность.

Это аналогично армии.

Если армия рушится после смерти одного генерала, проблема не только в смерти генерала.

Проблема в системе.

Научная сверхдержава должна быть способна пережить смерть собственного гения.

Три уровня технологической информации
Теперь всю СуперРазведку можно организовать в три слоя.

Первый — открытый мир
Патенты.

Журналы.

Выставки.

Каталоги.

Книги.

Коммерческие образцы.

Это самый дешёвый и самый массовый источник.

Второй — профессиональная сеть
Иностранные специалисты.

Университетские связи.

Технические общества.

Военные агенты и научно-технические представители.

Коммерческие контакты.

Здесь информация получает контекст.

Третий — закрытая государственная аналитика
Собирает всё вместе.

Сопоставляет.

Создаёт прогнозы.

Выявляет стратегические зависимости.

Определяет, что необходимо:

проверить;

купить;

лицензировать;

разработать самостоятельно.

Но последний слой бесполезен без первых двух.

Именно поэтому СуперРазведка — не секретная служба в узком смысле.

Это:

национальная система технологической осведомлённости.
Главный показатель СуперРазведки
Как понять, работает ли она?

Не количеством секретных донесений.

Не числом агентов.

Не толщиной ежегодного отчёта.

Главный показатель:

Сколько времени Россия выигрывает между появлением нового иностранного преимущества и началом собственной эффективной реакции?

Предположим:

новая технология появилась в 1900 году.

Старая система замечает в 1905-м.

Создаёт комиссию в 1907-м.

Заказывает завод в 1910-м.

Получает продукт в 1913-м.

Тринадцать лет.

Новая система:

замечает в 1901-м;

испытание — 1902;

российский прототип — 1903;

серия — 1905.

Пять лет.

Разница —

восемь лет стратегического времени.
Вот что производит СуперРазведка.

Скорость обнаружения ; скорость внедрения
Но обнаружение без технологического конвейера бесполезно.

Предположим, русская разведка первой узнала о технологии.

Доклад положили в архив.

Через десять лет промышленность всё равно отстаёт.

Нулевой результат.

Поэтому технологическое преимущество можно условно представить так:

технологическая скорость = скорость обнаружения ; скорость проверки ; скорость внедрения ; скорость масштабирования
Если один элемент близок к нулю —

весь механизм слаб.

Разведка без промышленности —

бумага.

Промышленность без науки —

копирование.

Наука без капитала —

статья.

Изобретение без стандарта —

прототип.

Стандарт без завода —

чертёж.

Завод без следующего поколения —

будущее отставание.

Вот почему все предыдущие части книги были необходимы.

СуперРазведка работает только внутри уже построенной системы.

Империя должна покупать время
В конечном счёте почти вся стратегия второго тома сводится к этому.

Школа покупает России время —

потому что инженер уже подготовлен, когда появляется задача.

Разведка покупает время —

потому что новая технология замечена раньше.

Эксперимент покупает время —

потому что ошибочная идея быстро отбрасывается.

Станкостроение покупает время —

потому что не приходится ждать иностранную машину.

Мерархия покупает время —

потому что слабого руководителя заменяют раньше.

Совет будущего покупает время —

потому что кризис моделируется до наступления.

То есть великая держава превращает время в стратегический ресурс.

Противник может иметь больше денег. Но если Россия начинает правильное действие на пять лет раньше, пять лет сами становятся капиталом.

Главная формула Части VIII
Россия не должна знать все секреты мира.

Ей необходимо значительно более реалистичное преимущество:

раньше замечать важное;

быстрее отличать сигнал от шума;

дешевле проверять сомнительное;

быстрее превращать доказанное в производство;

и начинать следующее поколение технологии до того, как предыдущее успело устареть.

Это и есть СуперРазведка.

Не всеведение.

А:

систематическое сокращение времени между появлением знания в мире и превращением этого знания в российскую способность.
Итог Части VIII. Империя, которая видит раньше
Теперь российская система приобретает ещё один контур.

Совет будущего спрашивает:

что может измениться?

Бюро сравнительной эффективности:

кто уже делает лучше?

Бюро мирового мастерства:

кто обладает нужной компетенцией?

СуперРазведка:

где прямо сейчас возникает новое преимущество?

Императорский фонд изобретений:

что необходимо проверить?

Технологический конвейер:

как превратить подтверждённую идею в массовую способность?

Промышленность:

как сделать её дешёвой, качественной и серийной?

А затем СуперРазведка снова смотрит наружу.

Потому что пока Россия строила первую версию —

мир уже создаёт вторую.

Так замыкается ещё один цикл:

наблюдение ; гипотеза ; проверка ; производство ; сравнение ; новое наблюдение.

И государство начинает жить не от кризиса к кризису.

А от цикла обучения к следующему циклу обучения.

Особенно важен здесь Михаил Филиппов.

Не потому, что мы можем доказать существование его сверхоружия.

Не можем.

Не потому, что можем доказать заговор против него.

Не можем.

А потому, что его история формулирует идеальный вопрос для технологической державы:

Что делать с идеей, которая почти наверняка может оказаться ошибочной — но в маловероятном случае успеха способна изменить весь баланс сил?

Ответ:

не верить.

не отвергать.

проверять.

Именно поэтому главный принцип технологической безопасности Российской империи должен звучать:

Ни одна потенциально революционная идея не должна погибнуть без проверки.
А главный урок Филиппова:

Трагедия заключается не в том, что Россия обязательно потеряла чудо-оружие. Трагедия заключается в том, что сегодня невозможно установить, потеряла ли она его, — потому что государство не обеспечило сохранение, независимую экспертизу и продолжение исследований.

Правильная система должна сделать подобную ситуацию почти невозможной.

Умер учёный —

остался архив.

Провалился эксперимент —

остался результат.

Ошиблась комиссия —

есть альтернативная комиссия.

Не сработала технология сегодня —

материалы хранятся для следующего поколения.

Появился новый иностранный прорыв —

он не начинает путь от посольского донесения к забытой папке.

Он немедленно попадает на конвейер.

В этом и состоит технологическое превосходство.

Не обязательно изобретать всё первым.

Гораздо важнее:

не пропускать важное;

быстрее всех проверять;

лучшее быстро делать своим;

а затем создавать версию, которую уже будут изучать другие.

И тогда меняется сам смысл технологической разведки.

В начале Россия следит за Германией, Британией, США, Францией и Японией, чтобы понять, чему у них научиться.

Через двадцать лет главная задача уже другая:

своевременно понять, в какой области Россия сама стала настолько сильной, что конкуренты начали строить стратегию вокруг попытки догнать её.

Вот точка настоящего технологического лидерства.

Но технология существует не в абстрактном пространстве.

Заводу нужны:

энергия;

вода;

железная дорога;

порт;

рабочие;

университет;

поставщики;

рынок;

защищённая логистика.

Следовательно, после того как Россия научилась видеть, создавать и масштабировать технологии, ей предстоит решить следующий вопрос:

где именно разместить промышленную мощь огромной империи, чтобы география перестала быть расстоянием и стала преимуществом?

Потому что сверхдержава строится не только из правильных технологий.

Она строится из правильной географии технологий.

***********

Часть IX. Ладожский арсенал и промышленная география сверхдержавы
Промышленность существует не только во времени.

Она существует в пространстве.

Можно построить прекрасный завод — и поставить его там, где к нему не хватает железной дороги.

Можно создать мощнейший металлургический комбинат — и обнаружить, что уголь находится за тысячу километров.

Можно сосредоточить почти всё производство стратегического материала в одном районе — и потерять его из-за войны, блокады, забастовки, транспортного кризиса или разрушения одного железнодорожного узла.

Поэтому сверхдержава должна планировать не только:

что производить?

Но и:

где производить?

откуда получать сырьё?

откуда брать энергию?

какими маршрутами двигать полуфабрикаты?

где находятся университеты и конструкторские бюро?

может ли другой промышленный район продолжить производство, если первый временно выведен из строя?

Именно поэтому промышленная география является частью национальной стратегии.

Она соединяет:

ресурс;

энергию;

человеческий капитал;

науку;

транспорт;

военную безопасность.

В реальной империи уже существовали чрезвычайно сильные промышленные центры. Петербург имел тяжёлое машиностроение, судостроение и военные заводы. Ижорские заводы в Колпине производили броню и судостроительную сталь; Обуховский завод в начале 1890-х начал собственное производство корабельной брони именно как дублёр Ижорского производства. Кронштадт располагал огромной военно-морской ремонтной инфраструктурой и доками. У Шлиссельбурга с 1880-х существовал крупный пороховой комплекс.

То есть исходный промышленный материал уже лежал на карте.

Задача компетентного государства —

превратить отдельные заводы в промышленную систему пространства.



Причём здесь особенно важно не совершить ошибку, которую легко вызывает название «Ладожский арсенал».

Речь не идёт о том, чтобы окружить всё Ладожское озеро непрерывным кольцом заводов.

Это было бы бессмысленно.

Правильнее говорить о:

Ладожско-Невском промышленном поясе
с несколькими связанными узлами:

Петербург ; Кронштадт ; Нева ; Колпино ; Шлиссельбург ; Волхов ; Новая Ладога ; Свирь ; Тихвин

и железнодорожно-водными связями между ними.

Это не один гигантский завод.

Это система взаимодополняющих специализированных центров.

А затем та же логика распространяется на всю империю.

Петербург не должен производить всё.

Москва — тоже.

Урал — тоже.

Донбасс — тоже.

Каждый пояс получает собственную специализацию.

Но критические способности дублируются.

Так Россия превращает огромную географию из причины медленной мобилизации в источник стратегической глубины.

Глава 31. Петербург — Нева — Ладога
Петербургский промышленный район имеет несколько очевидных преимуществ.

Столица.

Университеты.

Военное и Морское министерства.

Инженерные кадры.

Порт.

Кронштадт.

Обуховский завод.

Путиловский завод.

Ижорские заводы.

Невская система.

Доступ к Ладоге.

Но существует и главный недостаток:

слишком большая концентрация стратегически важных функций рядом с западной границей и Балтийским морем.
Поэтому задача альтернативной стратегии состоит не в том, чтобы сделать Петербург местом производства всего вооружения империи.

Наоборот.

Петербург должен стать прежде всего:

мозгом, лабораторией, конструкторским центром и вершиной наиболее сложного производства,

а часть серийных мощностей должна уходить глубже в страну.

Именно так столица сохраняет технологическое лидерство, не превращаясь в единственную точку отказа всей военной промышленности.

1. Петербург как научно-конструкторский центр
Главная промышленная функция столицы —

не максимальное количество фабричных труб.

А максимальная плотность знания.

Здесь должны соединяться:

университет;

Политехнический институт;

технические общества;

Морское министерство;

Генеральный штаб;

метрологическая система Менделеева;

военные академии;

Обуховский завод;

Путиловский завод;

частные инженерные предприятия;

конструкторские бюро.

Историческое развитие уже двигалось в этом направлении. Петербург был одним из крупнейших центров тяжёлого производства империи, а Обуховский завод специализировался на артиллерии, снарядах, орудийных станках и других сложных военных изделиях; в начале 1890-х он начал разворачивать производство корабельной брони как резерв относительно Ижорского завода.

Альтернативный Петербург делает следующий шаг.

Он становится:

российской столицей прототипа.
Если необходимо создать:

новый турбинный механизм;

точный прибор;

новый тип судовой машины;

электрическую систему;

специальную сталь,

первый образец может появиться здесь.

Но когда изделие доказало эффективность, возникает вопрос:

обязательно ли всю огромную серию производить рядом со столицей?

Часто —

нет.

Чертёж, технологию и специалистов можно передать второму промышленному центру.

То есть Петербург должен работать по формуле:

изобрести ; проверить ; стандартизировать ; передать в несколько производственных центров.

Именно это уменьшает стратегическую уязвимость.

2. Кронштадт
Кронштадт должен рассматриваться не просто как крепость.

А как:

военно-морская лаборатория эксплуатации.
К середине XIX века там уже существовал крупный пароходный завод; строились кузницы, литейные мощности, мастерские и доки. Константиновский док возводился с 1861 по 1876 год, а предприятие получало награды на российских и международных выставках.

К концу XIX века сам Кронштадт представлял сложную фортификационную систему: в 1890-е модернизировались береговые укрепления и строились новые бетонные форты.

Но для нашей промышленной системы ещё важнее другое.

Именно здесь корабль возвращается после эксплуатации.

Следовательно, Кронштадт знает то, чего иногда не знает конструкторский кабинет:

что ломается;

что корродирует;

что трудно ремонтировать;

какой узел приходится менять слишком часто;

какая конструкция неудобна экипажу.

Поэтому Кронштадт становится центром обратной связи флота с промышленностью.

Каждый крупный ремонт генерирует технический отчёт.

Он поступает:

производителю;

конструкторскому бюро;

Морскому техническому комитету;

Совету будущего при необходимости.

Получается цикл:

корабль ; эксплуатация ; дефект ; Кронштадт ; инженер ; новая конструкция ; следующий корабль.

Это намного важнее, чем просто хороший судоремонт.

Это обучающийся флот.

Но Кронштадт не должен содержать всю производственную базу Балтийского флота.

Потому что военно-морская база, находящаяся на потенциальном направлении удара, не может одновременно быть единственным местом, где государство умеет ремонтировать ключевые системы.

Следовательно, крупные ремонтные и производственные компетенции дублируются:

в Петербурге;

Колпине;

и в более глубоких внутренних районах.

3. Ижора
Ижорские заводы — почти готовое ядро Ладожско-Невского арсенала.

Исторически они уже были одним из важнейших предприятий Морского ведомства. С середины XIX века завод стал крупным поставщиком корабельной брони; с 1878 по 1900 год там строились миноносцы, а на рубеже веков продолжалось производство брони и судостроительной стали.

То есть в 1894 году не требуется сказать:

давайте когда-нибудь построим тяжёлый металлургический завод под Петербургом.

Он уже существует.

Задача:

превратить его в российский центр специальных материалов и тяжёлой инженерии.

Ижорская специализация:

броневые и специальные стали;

крупные поковки;

судовые материалы;

тяжёлые детали;

металлургическое опытное производство;

часть морского машиностроения.

Но ещё важнее —

лаборатория металла.
При заводе должна работать мощная металлографическая, химическая и испытательная система.

Не только:

произвести броневую плиту.

Но:

почему эта плита лучше предыдущей?

как влияет состав стали?

термическая обработка?

технология прокатки?

какие дефекты появляются в большой серии?

Получается тесная связь:

Петербургская наука ; Ижорская металлургия ; Кронштадтская эксплуатация ; обратно в лабораторию.

Вот настоящий промышленный пояс.

4. Шлиссельбург
Шлиссельбургский узел должен иметь совершенно другую специализацию.

Химическую.

Исторически Русское общество для выделки и продажи пороха было учреждено в 1884 году; предприятие на правом берегу Невы у Шлиссельбурга уже выполняло казённые заказы и позднее расширяло ассортимент производства.

То есть местоположение химико-оборонного производства здесь также не является нашей фантазией.

Альтернативная стратегия развивает:

химические лаборатории;

производство необходимых армии и флоту химических материалов;

исследование стабильности и хранения;

защитную химию;

промышленную безопасность.

Но именно потому, что речь идёт о потенциально опасных производствах, Шлиссельбург не должен превращаться в обычную плотно застроенную промышленную агломерацию.

Здесь принцип противоположен Петербургу.

В Петербурге нужна плотность людей и знаний.

В опасном химическом производстве —

пространственное разделение.
Исследовательская лаборатория может быть ближе к научному центру.

Крупные производственные площадки —

дальше от плотной городской застройки.

Склады —

ещё отдельно.

Транспортная связь —

быстрая.

Таким образом безопасность становится частью промышленной географии.

5. Волхов
Волхов — это прежде всего:

энергия.
Но здесь необходимо избежать анахронизма.

В 1894 году нельзя просто приказать:

построить Волховскую ГЭС того типа, который появится в 1920-е годы.

Необходимо сначала:

исследовать гидрологию;

спроектировать сооружения;

решить вопросы передачи электроэнергии;

создать спрос.

Однако историческая хронология показывает, что сама идея была вполне доступна эпохе. Первый проект использования Волхова для крупной выработки электроэнергии Генрих Графтио разработал в 1902 году, а спустя двенадцать лет переработал его под более мощное оборудование. Реализована станция была уже после революции.

Именно это делает Волхов особенно сильным контрфактическим примером.

Мы не говорим:

государь 1894 года должен был знать проект 1926-го.

Мы говорим:

как только инженерная возможность становится достаточно убедительной, государство должно начать двигать её по технологическому конвейеру.

Разведка.

Гидрология.

Проект.

Экономическое сравнение.

Опытные энергетические системы.

Передача мощности.

Промышленный спрос.

И если результат подтверждает расчёты —

строительство.

Энергия Волхова особенно ценна не только для освещения Петербурга.

Она способна кормить:

электрохимию;

электрометаллургию;

машиностроение;

производства с высоким энергопотреблением.

То есть энергетический узел становится причиной появления новых отраслей рядом с собой.

Однако это не означает:

построить все заводы у самой плотины.

Дешёвая энергия должна передаваться по сети.

Так появляется ещё один принцип:

Энергетический центр не обязан быть промышленной монополией пространства. Он должен быть узлом, который позволяет промышленности выбирать оптимальное место.

6. Новая Ладога
Новая Ладога имеет другую функцию.

Не наука.

Не тяжёлая металлургия.

Не главный энергетический центр.

А:

логистика.
Город расположен у устья Волхова и исторически связан с Ладожскими каналами; сам канал от Шлиссельбурга к Новой Ладоге был частью старой системы обхода опасного открытого плавания по Ладоге. Сохранились карты этой водной системы, показывающие её значение как отдельного транспортного коридора.

Для альтернативной промышленной системы Новая Ладога становится местом:

складов;

перевалки;

зерновых хранилищ;

лесных грузов;

ремонтных мастерских;

речного и озёрного флота;

резервных запасов.

Главное преимущество:

разгружать Петербург.

Не каждый груз должен сначала приходить в столицу.

Если материал нужен Волхову, Шлиссельбургу или северным промышленным направлениям, его можно распределять раньше.

Так промышленная география избавляется от болезни:

всё через один город.
7. Свирь
Свирь связывает Ладогу с Онежским озером.

Следовательно, она является естественным продолжением системы на северо-восток.

В краткосрочной стратегии её главная функция —

транспортная.

Но на длинном горизонте появляется и энергетическая.

Подобно Волхову, Свирь обладает гидроэнергетическим потенциалом, который может быть исследован задолго до того, как крупные станции станут экономически целесообразными.

Совет будущего должен рассматривать Свирь сразу в трёх измерениях:

транспорт
Связь с Онежским бассейном и далее северными водными путями.

ресурсы
Лес, минеральное сырьё и продукты северных районов.

энергия
Будущий промышленный потенциал.

Но здесь особенно важно не совершать ошибку:

раз существует река — необходимо немедленно построить ГЭС.

Нет.

Сначала определяется:

стоимость энергии;

спрос;

стоимость сети;

альтернативы;

влияние на судоходство.

То есть гидроэнергетическая география тоже должна быть мерархической.

Лучший проект получает капитал.

Не самый грандиозный.

8. Тихвин
Тихвин играет чрезвычайно интересную роль, потому что здесь встречаются старая и новая транспортные эпохи.

Тихвинская водная система связывала ладожское направление с волжским бассейном; в XIX веке она имела реальное хозяйственное значение и стала предметом отдельного историко-экономического развития региона.

Но затем железная дорога начинает вытеснять малые водные пути.

И именно здесь компетентное государство должно избежать примитивной логики:

железная дорога появилась — водная система больше не нужна.

Некоторые старые каналы действительно могут потерять коммерческое значение.

Другие остаются полезны для:

массовых дешёвых грузов;

резервной логистики;

регионального хозяйства.

Тихвин должен стать точкой смены транспортной технологии.

Особенно важна железная дорога Петербург—Тихвин—Вологда.

В реальной истории направление через Тихвин было высочайше утверждено только в 1901 году, строительство развернулось в начале XX века, а регулярное движение по магистрали Петербург—Вологда началось в середине десятилетия.

Альтернативная Россия должна задать вопрос ещё в 1890-е:

зачем ждать?

Транссиб уже строится.

Петербургскому промышленному поясу необходим дополнительный выход:

к Вологде;

Уралу;

Сибири;

северным ресурсам.

Следовательно, магистраль через Тихвин должна рассматриваться не только как коммерческая линия.

А как:

стратегическая северо-восточная артерия столицы.
Это особенно важно потому, что одна из главных слабостей реальной железнодорожной России позднее будет заключаться именно в недостатке поперечных и резервных связей между крупными районами. Перед Первой мировой сеть оставалась значительно менее плотной, чем у Центральных держав; связи Урала с волжским и центральным пространством также были ограничены.

9. Железнодорожное кольцо
Теперь можно соединить узлы.

Но слово «кольцо» не следует понимать слишком буквально.

Нам не нужна железная дорога, которая геометрически окружает всё Ладожское озеро.

Нужна:

система соединительных линий, позволяющая грузу обходить Петербургский узел и выбирать несколько маршрутов.
Это гораздо важнее.

Представим ситуацию.

Ижорским заводам необходим металл.

Есть один маршрут.

Произошла авария.

Завод встал.

Плохо.

Если существует:

второй;

третий;

водный маршрут,

промышленная система продолжает работать.

Особенно важна связь разных железнодорожных систем по обе стороны Невы.

Реальная история показывает, насколько поздно устранялись некоторые подобные разрывы: железные дороги правого и левого берегов Невы получили прямое железнодорожное соединение только после сооружения Финляндского железнодорожного моста в 1913 году.

Для обычной коммерции это неудобство.

Для войны —

уязвимость.

Следовательно, альтернативная программа должна значительно раньше создать:

соединительные ветви;

сортировочные станции;

товарные обходы столицы;

мостовое соединение сетей;

подъездные пути к Ижоре, Шлиссельбургу и другим крупным предприятиям;

связь с будущим северо-восточным направлением на Тихвин и Вологду.

В результате возникает не одна дорога.

А:

железнодорожная сетка устойчивости.
Главный показатель:

сколько независимых маршрутов существует между стратегическими узлами?

В мирное время второй путь может казаться избыточным.

В кризисе он становится резервом национальной экономики.

10. Водный транспорт
Россия имеет огромное преимущество, которое нельзя игнорировать:

воду.
Нева.

Ладога.

Волхов.

Свирь.

Система каналов.

Водный транспорт особенно хорош для:

тяжёлого;

массового;

недорогого;

не слишком срочного груза.

Лес.

Уголь.

Руда.

Зерно.

Камень.

Металл.

Перевозить всё исключительно железной дорогой означает использовать дорогую пропускную способность там, где существует более дешёвая альтернатива.

Поэтому железная дорога и вода должны не конкурировать идеологически.

Они должны специализироваться.

Железная дорога:

скорость;

круглогодичность там, где линия функционирует;

военная переброска;

дорогой груз.

Вода:

масса;

низкая стоимость;

огромный объём.

Особенно важно учитывать сезонность.

Ладога и северные водные пути замерзают.

Следовательно, зимняя экономика требует:

запасов;

железнодорожного дублёра;

складов.

Это пример того, как природный недостаток превращается в административное решение.

Не:

зимой вода не работает — значит водный транспорт плох.

А:

какие запасы и железнодорожные мощности необходимы, чтобы сезонность не стала кризисом?

11. Энергия
И наконец —

энергия.

Ладожско-Невский пояс должен иметь несколько источников.

Не одну электростанцию.

Не один угольный маршрут.

Сверхдержава не должна строить промышленность так, чтобы остановка одной станции выключала:

верфь;

броневой завод;

химическую промышленность;

железнодорожный узел.

Поэтому энергетическая архитектура строится ступенчато.

Местная заводская энергетика
Паровые станции крупных предприятий.

Городские и районные станции
Для объединённого спроса.

Будущая гидроэнергетика Волхова
После технического и экономического доказательства.

Энергетическая сеть
Позволяющая передавать мощность между районами.

Именно последний элемент меняет промышленную географию.

Раньше завод старается стоять непосредственно рядом с источником механической энергии.

Электрификация постепенно позволяет разделить:

место производства энергии

и

место использования энергии.

Это огромная пространственная революция.

Компетентное государство должно заметить её рано.

Главная формула главы
Ладога — Нева должна стать не крупнейшей фабрикой империи, а наиболее плотной системой превращения науки, энергии, транспорта и тяжёлой промышленности в технологическое преимущество.

Но именно успех этого пояса создаёт новую опасность.

Если он становится слишком важен —

Россия снова оказывается зависимой от одного региона.

Поэтому Ладожский арсенал является только первым промышленным поясом.

Не единственным.

Глава 32. Империя промышленных поясов
Карта огромной державы должна быть картой специализации.

Не каждое место подходит для каждого производства.

Тяжёлая металлургия тяготеет к:

руде;

углю;

транспорту.

Нефтепереработка —

к источнику сырья и каналам вывоза.

Высокоточная инженерия —

к университетам и квалифицированной рабочей силе.

Судостроение —

к морю и глубоководным портам.

Но стратегическая экономика имеет второе требование:

ни одна критическая способность не должна существовать только в одном географическом месте.

Возникает напряжение между двумя логиками.

Экономика говорит:
концентрируй.

Так дешевле.

Стратегия говорит:
распределяй.

Так устойчивее.

Сверхдержава должна найти баланс.

Именно поэтому промышленная география строится не как равномерное покрытие страны заводами.

А как:

сеть специализированных поясов с контролируемым дублированием критических функций.
1. Ладога — Нева
Первый пояс мы уже построили.

Его специализация:

наука;

кораблестроение;

военно-морская инженерия;

броня и специальные стали;

часть тяжёлого машиностроения;

точные приборы;

химические оборонные производства;

гидроэнергетика;

конструкторские центры.

Но его роль должна быть:

создавать технологию и часть наиболее сложной продукции,

а не:

производить абсолютно всё для армии и флота.

Петербургский пояс особенно уязвим стратегически из-за близости к Балтике и западным направлениям.

Следовательно, его технологии должны иметь дублёров глубже в стране.

Это важнейшее отличие от престижной промышленной столицы.

Сверхдержава не строит промышленность ради красивой концентрации. Она строит её ради способности пережить удар.

2. Москва — Верхняя Волга
Второй гигантский пояс опирается на совершенно другую основу.

Массовый рынок.

Предпринимательство.

Текстиль.

Квалифицированную рабочую силу.

Московскую инженерную школу.

Фабричные районы Владимирской, Костромской, Ярославской и других центральных губерний.

К концу XIX века Московско-Владимирская зона уже представляла один из крупнейших промышленных массивов империи. Исследования фабричной географии фиксируют множество крупных текстильных центров в Московской, Владимирской, Костромской, Ярославской и Тверской губерниях; Орехово-Зуево уже в 1890 году было одним из крупнейших внестоличных фабричных центров страны. Исследование хлопчатобумажной промышленности 1894–1900 годов также показывает существование развитых крупных и вертикально интегрированных российских текстильных фирм.

Но альтернативной России нельзя оставить Центральный промышленный район преимущественно текстильным.

Текстиль должен стать школой массового производства.

Из неё выращиваются:

машиностроение;

текстильные станки;

электродвигатели;

химические красители;

массовые потребительские товары;

полиграфия;

точные серийные детали.

Москва особенно хорошо подходит для:

промышленного предпринимательства.
Если Петербург —

центр сложного государственного и оборонного прототипа,

Москва —

центр:

быстрого превращения изобретения в массовую гражданскую серию.

Верхняя Волга обеспечивает дополнительный ресурс:

водные пути;

лес;

рабочую силу;

связь с центральной Россией.

А Нижний Новгород становится важнейшей точкой соединения московской промышленной системы с Волгой.

3. Волга — Урал
Третий пояс должен стать настоящей внутренней промышленной осью империи.

Волга даёт:

транспорт;

рынок;

связь с Каспием;

бакинскую нефть;

выход к центральной России.

Урал даёт:

железную руду;

цветные металлы;

старую металлургическую традицию;

лес;

горную школу.

Проблема заключается в расстоянии и транспортном соединении.

Реальная предвоенная Россия страдала от недостаточной плотности связей между восточными ресурсными районами и европейским промышленным центром; исследования железнодорожной системы отмечают, что Урал был соединён с центральной волжской артерией значительно меньшим числом линий, чем требовала бы большая мобилизационная экономика.

Альтернативная стратегия делает Волго-Уральский пояс главным внутренним дублёром западной промышленности.

Специализация:

металлургия;

тяжёлое машиностроение;

локомотивы;

вагоны;

станки;

горное оборудование;

нефтяное машиностроение;

часть химической промышленности.

Здесь особенно логично создать резервные производства продукции, которая в мирное время может дешевле производиться около Петербурга или Донбасса, но в войну становится критической.

Почему Урал?

Потому что он глубже.

Имеет собственную сырьевую базу.

И находится далеко от основных западных театров возможной войны.

Следовательно:

Урал должен быть не старым металлургическим музеем империи, а её промышленным стратегическим резервом.

Но для этого необходимо модернизировать саму уральскую металлургию.

Не защищать старые неэффективные заводы от Донбасса.

А заставить их специализироваться:

на качественном металле;

специальных сплавах;

машиностроении;

глубокой переработке.

4. Юг и Донбасс
Южный промышленный пояс обладает другим преимуществом:

уголь + металл + железная дорога + быстрорастущая индустрия.
Донбасс переживал стремительную индустриализацию уже в реальной истории. К 1900 году он обогнал Урал как крупнейшая металлургическая база империи, а к 1913 году регион давал подавляющую часть российского каменного угля; вокруг Юзовки и других центров возникла сеть металлургических предприятий.

То есть государству не нужно создавать южную промышленность указом.

Она уже растёт.

Задача —

изменить глубину.

Не:

уголь ; чугун.

А:

уголь ; кокс ; химия ; сталь ; машина ; локомотив ; промышленное оборудование.

Особенно важно развивать коксохимию.

Если уголь уже перерабатывается для металлургии, побочные продукты не должны пропадать.

Они становятся входом в химическую промышленность.

Юг получает:

металлургию;

горное машиностроение;

железнодорожную промышленность;

химическую переработку;

сельскохозяйственное машиностроение.

Но существует геополитический риск.

Южный пояс ближе к потенциальным театрам европейской войны, чем Урал или Сибирь.

Следовательно, Донбасс может быть крупнейшим производителем стали.

Но не должен быть единственным местом, где Россия умеет производить критическое оборудование.

Вот разница между экономической и стратегической промышленной географией.

5. Кавказ
Кавказский пояс должен специализироваться на том, что сама география уже дала ему в исключительном количестве.

Прежде всего:

нефть.
И:

марганец.
Баку к началу XX века станет одним из крупнейших центров мировой нефтедобычи. Батум после железнодорожного соединения с закавказской системой превратился в важный нефтяной экспортный порт; его развитие резко ускорилось именно за счёт вывоза бакинских нефтепродуктов.

Чиатурская марганцевая промышленность также быстро выросла с конца XIX века; железнодорожная связь с основной закавказской сетью позволила существенно расширить добычу и экспорт.

Но снова:

экспортировать нефть и марганец недостаточно.

Кавказский пояс должен получить:

нефтепереработку;

нефтяное машиностроение;

нефтехимию по мере развития технологий;

металлургическую химию;

оборудование для трубопроводов;

портовую инженерную систему.

Тифлис становится инженерно-административным центром.

Баку —

нефтяным научно-промышленным.

Батум —

экспортным портом.

Но стратегическая нефтяная система не может существовать только на Кавказе.

Часть переработки, запасов и оборудования необходимо переносить:

на Волгу;

в центральные районы;

на Урал.

Потому что:

месторождение нельзя переместить. Запас и перерабатывающую способность — можно.

Вот как государство уменьшает географическую уязвимость природного ресурса.

6. Сибирь
Сибирь не должна оставаться пространством:

откуда вывозят сырьё в европейскую часть.

Это экономически слишком слабая модель для территории такого масштаба.

Транссибирская магистраль уже сама породила совершенно иную логику. Созданный в 1892 году Комитет Сибирской железной дороги рассматривал не только строительство полотна, но и более широкие вопросы развития Сибири; Витте прямо связывал магистраль с ростом местной производительной деятельности, горной промышленности, сельского хозяйства и водных путей.

Это почти готовая идеология промышленного пояса.

Но реальная дорога строилась прежде всего как длинная артерия.

Альтернативная стратегия должна сделать её позвоночником сети узлов.

Например:

Омск —

агропромышленность и транспорт.

Томск —

наука, медицина, горная инженерия.

Будущий Новониколаевский узел —

логистика и переработка.

Красноярск —

машиностроительные и ресурсные производства.

Иркутск —

восточносибирская наука, энергетика и промышленная координация.

Вокруг магистрали создаются:

угольные районы;

ремонтные мастерские;

маслобойные и пищевые предприятия;

лесопереработка;

горное производство;

машиностроительные базы.

Сибирский пример особенно важен потому, что железная дорога уже в реальной истории быстро стимулировала новые отрасли. В Курганском районе после открытия движения по сибирской магистрали развивалось экспортное маслоделие; к началу XX века там возникли десятки, а затем сотни маслодельных предприятий и артелей.

То есть:

железная дорога создаёт не только транспорт грузов. Она меняет то, что вообще становится выгодно производить.

Альтернативная Россия должна делать это сознательно.

Перед строительством станции спрашивать:

какую местную отрасль она может создать?

Не только:

сколько существующего груза она перевезёт?

7. Дальний Восток
Дальний Восток — наиболее сложный пояс.

Именно здесь расстояние превращается в геополитический риск.

Владивосток уже в конце XIX века становится военно-морской крепостью и главным русским портом на Тихом океане. В 1893 году железная дорога связала его с Никольском, а в 1897 году движение дошло до Хабаровска; позднее КВЖД дала прямое сообщение с европейской частью империи.

Сам факт строительства Уссурийской дороги был мотивирован именно необходимостью не оставлять главный тихоокеанский порт отрезанным от внутренней базы.

Это ключевая идея.

Дальний Восток должен иметь собственную промышленную базу минимально необходимой автономности.
Не полную автаркию.

Невозможно производить во Владивостоке всё.

Но регион должен уметь самостоятельно:

ремонтировать корабли;

ремонтировать локомотивы;

производить основные строительные материалы;

перерабатывать продовольствие;

обслуживать связь;

ремонтировать промышленное оборудование;

создавать часть портовых механизмов.

И особенно важно:

не строить дальневосточную систему так, чтобы её существование зависело от контролируемой Россией иностранной территории.

Это принципиальный урок Маньчжурии.

КВЖД может быть выгодна.

Дальний — полезен.

Порт-Артур — стратегически ценен.

Но внутренняя русская система Владивосток—Хабаровск—Амур должна оставаться самостоятельным фундаментом.

Иначе поражение в одной внешней войне уничтожает десятилетия промышленной стратегии.

Следовательно:

зарубежная инфраструктура должна усиливать российскую территорию, а не заменять её.

8. Дублирование критических производств
Теперь мы подходим к главному принципу промышленной географии.

Дублирование.
Экономист мирного времени может сказать:

это неэффективно.

Если лучший броневой завод находится в Колпине, зачем строить второй?

Но Российская империя сама уже дала ответ.

Обуховский завод начал развивать корабельное броневое производство в 1890-е именно как дублёр Ижорского завода.

То есть стратегическая логика существовала исторически.

Альтернативная Россия лишь превращает её в системный принцип.

Критические производства делятся на три категории.

Категория I — допустима концентрация
Товар легко заменить.

Потеря производства не парализует государство.

Можно концентрировать ради эффективности.

Категория II — желательно два центра
Товар стратегически важен.

Но существуют значительные запасы или возможен импорт.

Категория III — обязательное географическое дублирование
Потеря способности быстро парализует:

армию;

флот;

железные дороги;

энергетику;

связь;

ключевую промышленность.

Для третьей категории должно быть минимум два, а иногда три независимых центра.

Не обязательно одинаковых по мощности.

Например:

главный завод производит 70 процентов.

Резервный —

Но резервный обязан иметь:

чертежи;

оборудование;

мастеров;

поставщиков;

возможность быстро увеличить выпуск.

Это принципиально.

Пустой корпус без специалистов не является резервным заводом.

Склад чертежей без станков —

тоже.

Резервная мощность существует только тогда, когда её можно реально запустить.

Что именно следует дублировать
Прежде всего не каждый конечный товар.

А критические способности.

Например:

специальные стали;

станкостроение;

локомотивное производство;

электрическое оборудование;

точная оптика;

важнейшие химические производства;

судоремонт;

двигатели;

средства связи;

ключевые компоненты боеприпасной промышленности.

Не обязательно строить три одинаковых огромных завода.

В некоторых случаях достаточно:

двух полноценных производств

и

нескольких предприятий, способных после мобилизационной переналадки подключиться к выпуску.

Именно поэтому мирная промышленность должна заранее иметь мобилизационные технологические паспорта.

Завод сельскохозяйственных машин знает:

что он способен производить в чрезвычайной ситуации?

Какие потребуются:

станки;

шаблоны;

материалы;

дополнительные мастера?

Так мобилизационная промышленность строится не в 1915 году.

Она проектируется в 1905-м.

9. Почему сверхдержава не должна зависеть от одного промышленного района
Потому что промышленный район может быть потерян не только в результате оккупации.

Причины значительно шире.

Железнодорожный кризис.

Забастовка.

Пожар.

Наводнение.

Эпидемия.

Недостаток топлива.

Авария энергетической системы.

Блокада порта.

Политическое восстание.

Даже лучший завод может временно перестать существовать как производительная способность.

И если за ним стоит вся страна —

остановится страна.

Поэтому промышленная устойчивость требует:

географического разнообразия.
Но здесь нельзя впадать в другую крайность:

построим по одному маленькому заводу каждой отрасли в каждой губернии.

Это уничтожит преимущества масштаба.

Слишком маленькое предприятие:

дороже;

хуже использует специалистов;

медленнее внедряет технологию.

Следовательно, оптимальная модель:

крупные специализированные пояса + дублирование только критически важных компетенций.

Так Россия одновременно получает:

экономию масштаба

и

стратегическую устойчивость.

Промышленная сеть вместо промышленной столицы
В обычной модели говорят:

Петербург — промышленная столица.

Или:

Москва — промышленная столица.

Сверхдержава должна выйти из этой логики.

Ей нужна:

промышленная сеть.
Петербург —

создаёт сложный морской и оборонный прототип.

Москва —

масштабирует гражданское машиностроение.

Урал —

создаёт внутренний тяжёлый резерв.

Донбасс —

даёт уголь и массовую металлургию.

Кавказ —

нефть, марганец и химическую базу.

Сибирь —

ресурсы, новые индустриальные узлы и стратегическую глубину.

Владивосток —

тихоокеанский ремонтно-торговый и инженерный центр.

Каждый район усиливает другой.

Не конкурирует за право называться:

главным.

Транспорт как производственный станок империи
В этой системе железная дорога является не вспомогательной отраслью.

Она фактически становится машиной, соединяющей машины.

Без неё уральская руда —

не ресурс петербургского завода.

Бакинская нефть —

не топливо центрального предприятия.

Сибирское зерно —

не продовольствие города.

Донецкий уголь —

не энергия металлургии.

Поэтому производительность железнодорожной системы должна измеряться не только:

доходностью линии.

Но:

какие производственные цепочки эта линия делает возможными?

Иногда железная дорога может быть малоприбыльна сама по себе.

Но создавать огромную прибыль:

у шахты;

завода;

порта;

города.

Следовательно, инфраструктура должна оцениваться системно.

То же относится к порту.

И каналу.

И электросети.

Не возить то, что можно производить на месте
Есть ещё один принцип.

Гигантская империя не должна превращать железную дорогу в механизм бессмысленной перевозки полуфабрикатов через полконтинента.

Если Сибирь имеет:

лес;

уголь;

рынок,

не обязательно везти весь лес в Москву и возвращать готовую мебель обратно.

Иногда рациональнее производить её ближе к источнику и рынку.

То же касается:

пищевой переработки;

стройматериалов;

простого ремонта;

части машиностроения.

Следовательно, государство постоянно сравнивает:

стоимость перевозки сырья

с

стоимостью перевозки готового товара

и

ценой создания производства ближе к ресурсу.

Так промышленная география постепенно оптимизирует сама себя.

Но сложные школы нельзя размазать по карте
Обратная ошибка —

решить:

раз Россия огромна, в каждом регионе необходим собственный университет мирового уровня по каждой специальности.

Это невозможно.

Наука тоже имеет эффект концентрации.

Для прорывной физики нужна плотность сильных физиков.

Для сложного машиностроения —

экосистема поставщиков.

Для точной механики —

мастера, лаборатории, инструменты.

Поэтому:

массовое производство можно распределять шире, чем производство нового знания.

Конструкторский центр может быть один из лучших в стране.

Серийных заводов —

несколько.

Это особенно важная формула.

**Концентрировать создание знания.
Дублировать критическую способность производства.**
Так государство получает одновременно:

технологическую плотность

и

военную устойчивость.

Промышленный пояс должен иметь собственную образовательную систему
Каждый промышленный пояс обязан производить собственных людей.

Нельзя построить Уральский промышленный центр и всю жизнь направлять туда инженеров из Петербурга.

Нельзя развивать Баку без нефтяной школы в Баку.

Нельзя создавать Владивостокский порт, не имея на Дальнем Востоке специалистов по:

Китаю;

Японии;

морской торговле;

ремонту;

портовой инженерии.

Поэтому промышленная карта точно накладывается на университетскую карту Части IV.

Ладога—Нева —

Петербург.

Москва—Верхняя Волга —

Москва.

Волга—Урал —

Казань и Уральский центр.

Юг —

Харьков, Киев и технические институты Донбасса.

Кавказ —

Тифлис и Баку.

Сибирь —

Томск.

Дальний Восток —

Владивосток.

Именно так университет перестаёт выпускать специалиста «вообще».

Он начинает кормить конкретную региональную технологическую экосистему.

Промышленный пояс должен иметь собственный банк развития
То же относится к капиталу.

Предприятие в Сибири не должно каждый раз ехать в Петербург, чтобы доказать чиновнику необходимость небольшого местного проекта.

Создаются региональные отделения:

Государственного банка;

промышленных банков;

Императорского фонда изобретений.

Но единые критерии сохраняются.

Региональная децентрализация не должна означать:

местный губернатор раздаёт деньги друзьям.

Поэтому решение строится на:

местной информации

общегосударственном аудите.

Это снова знакомый принцип:

децентрализация поиска — централизация стандарта.

Промышленная география как противоядие от транспортного кризиса
Война особенно беспощадно показывает плохую промышленную карту.

Если заводы находятся слишком далеко от сырья —

железная дорога перегружается.

Если всё производство находится в одном месте —

к нему стекаются все грузы.

Если запасов нет —

каждая задержка превращается в остановку.

Следовательно, промышленное предприятие должно проектироваться вместе с логистическим бюджетом.

Сколько вагонов требуется ему ежедневно?

Откуда?

Что произойдёт при снижении железнодорожной пропускной способности на:

10 процентов?

30?

50?

Можно ли перейти на воду?

Есть ли местный склад?

Можно ли заменить материал?

Так завод становится частью транспортной модели войны ещё до войны.

Стратегический резерв — это не склад
Это особенно важно.

Государство часто думает:

создадим огромные запасы.

Полезно.

Но запас заканчивается.

Настоящий резерв имеет три уровня.

Первый — запас
Готовый товар.

Второй — производственная мощность
Завод способен восполнить запас.

Третий — технологическая способность
Если существующий завод уничтожен, система способна создать новый.

Третий уровень наиболее важен.

Потому что сверхдержава должна переживать не только краткосрочный кризис.

А многолетнюю войну.

Следовательно:

настоящий стратегический запас России — это не миллион единиц продукции на складе. Это люди, станки и знания, позволяющие произвести второй миллион.

Карта промышленности должна быть картой потенциальной войны
Это не означает милитаризировать всю экономику.

Наоборот.

Большинство предприятий продолжает производить гражданские товары.

Но Совет будущего должен наложить на промышленную карту несколько сценариев.

Война с Германией.
Какие районы уязвимы?

Война на Дальнем Востоке.
Как снабжается Владивосток?

Закрытие Балтики.
Какие альтернативные экспортные и импортные маршруты существуют?

Закрытие Черноморских проливов.
Что происходит с южной торговлей?

Одновременный кризис железных дорог.
Какие регионы способны временно обеспечить себя сами?

Это и есть геоэкономическая военная игра.

Не дивизии на карте.

А:

уголь;

вагоны;

станки;

электричество;

запасы;

порты.

Потому что армия миллионного масштаба является конечным потребителем промышленной географии, созданной десятилетиями раньше.

Ладожский арсенал как модель, а не исключение
Теперь понятен настоящий смысл названия этой части.

Ладожский арсенал —

не проект собрать все военные заводы вокруг Петербурга.

Это прототип организации пространства.

Он показывает, как необходимо соединять:

научный центр;

конструкторское бюро;

тяжёлую промышленность;

ремонтную базу;

химию;

энергетику;

воду;

железную дорогу;

резервные маршруты.

А затем повторять эту логику в других вариантах:

Волго-Уральский пояс —

другой состав.

Донбасс —

другой.

Кавказ —

другой.

Сибирь —

другой.

Каждый использует собственную географию.

Нет одной универсальной промышленной модели.

Есть универсальный вопрос:

Как сделать так, чтобы ресурсы, люди, знание, энергия и транспорт этого региона усиливали друг друга?

Именно это Бюро сравнительной эффективности должно измерять.

Две эффективности
Промышленная география заставляет различать два понятия.

Экономическая эффективность
Сколько стоит произвести единицу товара сегодня?

И:

стратегическая эффективность
Какова вероятность продолжить производство при тяжёлом кризисе?

Иногда самый дешёвый вариант:

один гигантский завод.

А самый устойчивый:

два.

Дополнительный завод может выглядеть избыточным двадцать лет.

А затем спасти государство.

Следовательно, для критических отраслей необходимо считать не просто:

себестоимость продукта.

А:

себестоимость устойчивой способности.
Это более зрелая экономика.

Стратегическая глубина становится промышленной глубиной
Россия традиционно воспринимает свою огромную территорию как военное преимущество.

Противник должен идти далеко.

Но в промышленной войне XX века территория является преимуществом только тогда, когда внутри неё существуют:

железные дороги;

энергия;

заводы;

города;

университеты.

Пустое расстояние не производит снаряд.

Не ремонтирует локомотив.

Не выпускает двигатель.

Поэтому:

географическая глубина без индустриальной глубины — это просто расстояние.

Альтернативная Россия должна превратить расстояние в производственную способность.

Урал —

резерв.

Сибирь —

резерв второго уровня.

Дальний Восток —

локальная автономность.

Тогда наступающий противник сталкивается с принципиально другой проблемой.

Даже потеря одного крупного района не уничтожает русскую способность продолжать войну.

Почему это нельзя сделать после начала войны
Потому что промышленный пояс строится десятилетиями.

Нужны:

города;

жильё;

железные дороги;

электростанции;

университеты;

рабочие;

поставщики;

квалификационная школа.

Нельзя в августе 1914 года написать:

создать дублёр точного станкостроения на Урале к октябрю.

Можно эвакуировать отдельное оборудование.

Можно мобилизовать предприятия.

Но промышленную культуру мгновенно не переместить.

Именно поэтому правильная стратегическая промышленная карта должна существовать до кризиса.

Это один из главных законов второй книги:

То, что требуется стране в первый год войны, часто необходимо начинать строить за десять или двадцать лет до войны.

Сеть сильнее центра
Теперь можно сформулировать основной принцип промышленной географии альтернативной России.

Не:

построить один величайший завод мира.

А:

построить систему, где десятки сильных узлов способны поддерживать друг друга.

Если Петербург создаёт технологию —

Урал умеет произвести её массово.

Если Донбасс даёт дешёвую сталь —

Ижора развивает специальные марки.

Если Баку даёт нефть —

Волга имеет переработку и резерв.

Если Сибирь производит продовольствие —

переработка происходит ближе к источнику.

Если Владивосток отрезан —

он не должен за неделю превратиться в промышленный остров без ремонта и снабжения.

Так промышленная сеть начинает напоминать биологический организм.

У него есть специализированные органы.

Но существует резерв.

И обходные пути.

Главная формула Части IX
Российская империя не должна индустриализировать всю территорию одинаково.

Это невозможно и не нужно.

Она должна создать:

сеть специализированных промышленных поясов, соединённых несколькими транспортными маршрутами и способных подменять друг друга в критических функциях.
Ладога—Нева —

наука, флот, специальные материалы и сложная инженерия.

Москва—Верхняя Волга —

массовая промышленность, машиностроение и предпринимательская инновация.

Волга—Урал —

металлургическая глубина и стратегический резерв.

Донбасс —

угольно-металлургическая мощность.

Кавказ —

нефть, химия и марганец.

Сибирь —

новые ресурсы, производство и пространство дальнейшего индустриального роста.

Дальний Восток —

тихоокеанская автономность, порт и азиатский промышленно-торговый узел.

Но между ними существуют:

железные дороги;

водные пути;

телеграф;

энергетические связи;

общие стандарты;

единая мерархическая кадровая система.

Это уже не набор регионов.

Это:

континентальная промышленная машина.
Итог Части IX. География перестаёт быть проклятием расстояния
У России всегда было огромное пространство.

Но огромное пространство автоматически не является мощью.

Оно может быть и слабостью.

Чем дальше Владивосток от Петербурга —

тем труднее его снабжать.

Чем дальше Сибирь от рынка —

тем дороже её ресурс.

Чем огромнее страна —

тем больше железных дорог необходимо построить только для того, чтобы её части могли работать как одно хозяйство.

Поэтому великая русская задача заключается не в том, чтобы победить географию.

Её невозможно победить.

Задача:

сделать географию производительной.

Ладога становится не озером рядом со столицей, а частью транспортно-энергетической системы.

Волхов —

не просто рекой, а потенциальным источником индустриальной энергии.

Ижора —

не отдельным заводом, а узлом специальных материалов.

Кронштадт —

не только крепостью, а системой эксплуатационного обучения флота.

Шлиссельбург —

химическим узлом.

Тихвин —

связью к северо-восточной промышленной оси.

Волга —

не просто водным путём, а позвоночником между Кавказом, центром и Уралом.

Транссиб —

не только дорогой до Владивостока, а коридором появления десятков новых индустриальных городов.

Именно тогда расстояние перестаёт означать:

далеко.

Оно начинает означать:

глубоко.

А это совершенно иное качество державы.

Самая важная мысль этой части состоит в том, что промышленность должна быть спроектирована как система, способная продолжать работать после потери одного из собственных элементов.

Это и есть настоящая стратегическая устойчивость.

Не иметь единственный лучший завод.

А иметь:

лучший завод;

его технологического дублёра;

школу инженеров;

запас оборудования;

альтернативный транспортный маршрут;

возможность быстро нарастить вторую площадку.

Тогда удар по одному предприятию остаётся ударом по предприятию.

А не по всей Российской империи.

Историческое решение создать на Обуховском заводе производство брони как дублёр Ижорского особенно хорошо демонстрирует, что сама эта логика была понятна людям эпохи. Нужно было лишь распространить её с одного изделия на всю стратегическую архитектуру государства.

Именно поэтому ещё одна формула второго тома звучит так:

Сверхдержава отличается от великой державы не только количеством заводов. Она отличается количеством критических ударов, которые её промышленная система способна пережить, не потеряв способности производить войну и мир.

Но промышленная география создаёт только тело будущей военной мощи.

Теперь необходимо решить, какой должна стать армия, которую эта промышленная система будет снабжать.

И здесь возникает опасность повторить старейшую военную ошибку:

сначала создать огромную армию, а потом спросить, для какой войны она предназначена.

Альтернативная Россия должна сделать наоборот.

Сначала:

смоделировать войну будущего.

Потом определить:

какие задачи возникнут;

какие виды войск необходимы;

какая связь;

какая разведка;

какое оружие;

какая логистика.

И лишь после этого строить армию.

Потому что промышленная карта государства на самом деле является первой страницей его будущего плана войны.

А следующая страница начинается с вопроса:

Какой будет сама война?
*****************************

Часть X. Армия, которая проектирует войну до её начала
Промышленная сверхдержава ещё не обязательно является военной сверхдержавой.

Можно иметь больше орудий — и хуже выбирать цели.

Можно иметь больше солдат — и медленнее передавать приказ.

Можно иметь прекрасную железную дорогу — и обнаружить в день мобилизации, что расписания, станции, погрузочные нормы и штабы никогда не проверялись совместно.

Можно иметь радиостанции — и превращать каждую передачу в подарок разведке противника.

Можно иметь хорошую артиллерию — и не видеть, куда она должна стрелять.

Можно иметь авиацию — и рассматривать самолёт главным образом как необычную машину, а не как элемент единой системы наблюдения, связи и управления огнём.

Поэтому следующая задача альтернативной России состоит не в том, чтобы построить самую большую армию Европы.

Россия и без того могла выставлять огромные массы людей.

Задача значительно сложнее:

создать армию, в которой каждый солдат, наблюдатель, инженер, железнодорожник, связист, врач, лётчик, артиллерист и штаб является частью единого процесса получения и использования информации.

Первая мировая война в реальной истории именно к этому и подтолкнула все великие державы. Индустриальное оружие изменяло не только огневую мощь, но и сами системы командования, управления, связи и разведки. Российская армия вступила в войну с реальными достижениями и серьёзными реформами после 1905 года, однако с недостаточно развитой транспортно-коммуникационной инфраструктурой и с планированием, ориентированным преимущественно на сравнительно короткую кампанию.

Именно поэтому компетентный государь должен начинать военную реформу не с вопроса:

Сколько ещё дивизий нам нужно?

А с другого:

Как именно будет работать российская армия, когда одновременно перестанут работать десятки привычных допущений мирного времени?

Что произойдёт, если армия не знает расположения противника?

Если телефонный провод перерезан?

Если приказ перехвачен?

Если железнодорожный узел перегружен?

Если расход боеприпасов втрое выше расчётного?

Если противник скрывает батареи?

Если раненых в пять раз больше, чем ожидалось?

Если армия продвинулась вперёд быстрее собственных складов?

Если новая техника появилась уже после утверждения мобилизационного плана?

Нельзя отвечать на эти вопросы впервые после начала войны.

Отсюда первый закон военной системы будущего:

Будущая война сначала должна быть проиграна на карте.
Не для того, чтобы доказать слабость армии.

А чтобы настоящим противником русского солдата сначала стал русский штабной офицер, которому приказано:

найди способ разгромить нас.

И если он это сделал —

наградить его.

Потому что противник попытался бы сделать то же самое уже без учебных посредников и без возможности остановить игру.

Глава 33. Будущая война сначала должна быть проиграна на карте
Военная игра не была чужда Российской империи.

Ещё после милютинских реформ Николаевская академия Генерального штаба усиливала практическую составляющую подготовки; первые военные игры там проводились уже в 1869 году.

Перед Первой мировой русское военное планирование также было далеко не пустым местом. Существовали мобилизационные расписания, разрабатывались варианты войны против Германии и Австро-Венгрии, учитывались сроки концентрации армий, велась разведывательная оценка сил противника. После русско-японской войны произошли две волны реформ, резервные части стали активнее участвовать в сборах и манёврах, ускорялось железнодорожное строительство.

И особенно показательно: 20–24 апреля 1914 года в Киеве состоялась крупная стратегическая военная игра высшего командного состава, предназначенная в том числе для проверки готовившегося плана войны и подготовки командиров высшего уровня. Это доказывает, что сама идея моделирования большой европейской войны была полностью доступна людям эпохи.

Но именно эта игра показывает и предел существующей системы.

В известной реконструкции военного планирования отмечается, что железнодорожные перевозки и логистика были фактически исключены из игры, чтобы «не усложнять» её. Тем самым одна из главных будущих проблем реальной войны оказалась выведена за скобки её штабной модели.

Это почти идеальная иллюстрация того, что должно изменить альтернативное государство.

Если из военной игры убрать снабжение, транспорт и связь, на карте останется война, которой в реальности не существует.

1. Военные игры
Военная игра должна перестать быть редким мероприятием высшего генералитета.

Она становится постоянной частью военной культуры.

На разных уровнях моделируются разные задачи.

Полк —

тактика и взаимодействие подразделений.

Дивизия —

управление несколькими родами войск.

Корпус —

логистика, связь, артиллерия, резервы.

Армия —

железные дороги, снабжение, разведка, взаимодействие соединений.

Фронт —

стратегия целого театра.

Генеральный штаб —

война государства.

И именно на последнем уровне появляются:

Министерство финансов;

Министерство путей сообщения;

Морское министерство;

промышленность;

государственная медицина;

Совет будущего.

Потому что миллионная армия не воюет сама по себе.

Она является потребителем всей государственной системы.

Военная игра высшего уровня должна учитывать не только:

где находится корпус?

Но:

сколько вагонов потребовалось, чтобы он там оказался?

сколько суток он способен воевать?

каким маршрутом движутся следующие эшелоны?

что происходит с гражданскими перевозками?

какой завод восполняет израсходованные боеприпасы?

сколько раненых принимает ближайший санитарный узел?

Так штаб начинает видеть войну не как набор стрел на карте.

А как движение ресурсов через систему ограниченной пропускной способности.

Формула
Манёвр без вагона, склада, связи и госпиталя — не военный план. Это геометрия на карте.

2. Сценарии
Самая опасная военная игра —

та, в которой заранее известно, что Россия победит.

Она становится театром.

Поэтому Совет будущего создаёт серию неприятных сценариев.

Сценарий первый
Германия наносит основной удар Франции.

Россия должна решить:

сколько давления на Восточную Пруссию необходимо для помощи союзнику;

какой ценой;

где одновременно находится главный российский шанс против Австро-Венгрии.

Сценарий второй
Германия переносит больше сил на Восток, чем ожидалось.

Что меняется?

Сценарий третий
Австро-Венгрия оказывается значительно слабее расчётов.

Может ли Россия быстро использовать возможность?

Сценарий четвёртый
Османская империя вступает в войну.

Сценарий пятый
Япония снова становится противником.

Сценарий шестой
Россия воюет в Европе, а внутри страны начинается крупный транспортный или политический кризис.

И наконец особенно неприятный вариант:

Противник ведёт войну лучше, чем мы рассчитывали.
Его мобилизация быстрее.

Артиллерия сильнее.

Связь надёжнее.

Разведка точнее.

Каждая военная игра должна иметь человека или группу, которым запрещено уважать русский генеральный план.

Их задача:

сломать его.

3. Экспериментальные части
Доктрина не должна проверяться только штабными рассуждениями.

Если появляется новая идея —

создаётся экспериментальная часть.

Например, требуется понять:

как лучше организовать связь;

как соединить наблюдение и артиллерию;

как применять автомобильный транспорт;

как устроить специализированную инженерную службу;

как использовать самолёт для разведки.

Не следует немедленно перестраивать всю русскую армию.

Создаются несколько соединений с различной организацией.

Они участвуют в:

манёврах;

маршах;

мобилизационных упражнениях;

полевых стрельбах.

Затем сравниваются.

Что произошло со скоростью управления?

Сколько людей понадобилось?

Какова стоимость?

Что отказало?

Как быстро ремонтируется?

Можно ли обучить резервистов?

И только после этого —

новый штат.

Это армейское продолжение всей философии второго тома:

маленький эксперимент раньше большого приказа.

4. Конкурирующие доктрины
Военные организации особенно склонны создавать догму.

Это естественно.

Армии необходима единая система приказов.

Солдат не может в бою обсуждать философию наступления.

Но до войны и до утверждения доктрины спор должен быть максимально свободным.

Поэтому Генеральный штаб сознательно поддерживает несколько школ.

Одна считает:

решающим будет манёвр.

Другая:

промышленная мощь и огонь.

Третья:

взаимодействие разведки, артиллерии и инженерного обеспечения.

Четвёртая:

ключевым станет скорость управления.

И каждой даётся возможность доказать позицию на:

военной игре;

манёврах;

историческом исследовании;

экспериментальной части.

Не нужно выбирать одну доктрину навсегда.

Гораздо полезнее понять:

при каких условиях каждая из них перестаёт работать.

Потому что никакая доктрина не является универсальной.

Доктрина должна быть:

рабочей гипотезой государства о будущей войне.

А гипотезу необходимо постоянно проверять.

5. Мобилизационные учения
Россия особенно нуждается в этом из-за масштаба территории.

Перед войной расчётные сроки русской мобилизации действительно улучшались: по оценкам Генерального штаба, они сократились примерно с шестнадцати-восемнадцати дней в 1911 году до тринадцати-пятнадцати в 1913-м для основных сил, хотя переброска отдельных контингентов из Кавказского и Туркестанского регионов могла занимать значительно дольше.

Но бумажный срок —

это ещё не способность.

Поэтому ежегодно проверяется отдельный участок мобилизационной машины.

Не обязательно мобилизовать всю империю.

Сегодня:

один корпус.

В следующем году:

два соседних округа.

Затем:

медицинская служба.

Потом:

железнодорожная переброска резервной части.

Проверяется реальная цепь:

вызов ; прибытие резервиста ; выдача имущества ; формирование ; погрузка ; движение ; выгрузка ; развёртывание.

Если план говорит:

шесть суток,

а реальность показывает:

девять,

необходимо исправлять план, а не статистику.

Именно этим учебная мобилизация отличается от парада.

На параде задача —

показать порядок.

На мобилизационном испытании —

найти беспорядок.
6. Испытание снабжения
Особенно важно проводить учения, на которых армии сознательно усложняют снабжение.

Потому что мирное снабжение почти всегда удобнее военного.

В мирное время:

маршрут известен;

склады работают;

поезда идут относительно регулярно;

часть можно купить на месте.

В войну всё меняется одновременно.

Следовательно, на крупном манёвре необходимо проверять:

реальный расход продовольствия;

боеприпасов;

фуража;

медицинских материалов;

запасных частей.

Но важнее —

скорость восполнения.
Склад может быть большим.

Однако вопрос:

сколько времени проходит между заявкой части и прибытием груза?

Именно здесь выявляется настоящий военный организм.

Плохо, если боеприпас существует в империи.

Но находится не там.

Ещё хуже, если штаб даже не знает, где он находится.

Снабжение становится оружием только тогда, когда нужный ресурс появляется в нужном месте раньше, чем он закончился.

7. Проверка железных дорог
Российская война неизбежно является железнодорожной войной.

К 1913 году империя имела около 71 тысяч километров железных дорог, но способность сети обслуживать большую европейскую войну оставалась ограниченной: к западным границам Россия располагала значительно меньшим количеством пригодных направлений, чем Германия и Австро-Венгрия, а концентрация войск занимала существенно больше времени.

Следовательно, Генеральный штаб не должен просто получать от железнодорожного ведомства:

пропускная способность — столько-то поездов.

Он должен периодически проверять цифру реальным движением.

Что происходит, если:

одна станция забита?

сломался локомотив?

выбыл мост?

на соседнем направлении идёт гражданский поток?

одновременно возвращаются санитарные поезда?

нужно срочно перебросить корпус на другой фронт?

То есть военная игра железной дороги должна искать узкие места.

Особенно важны:

стыковые станции;

сортировочные узлы;

мосты;

одноколейные участки;

подъезды к фронтовым районам.

Железнодорожник становится таким же участником большой военной игры, как генерал.

Потому что:

командир решает, куда должна идти дивизия. Железная дорога решает, когда она действительно там окажется.

8. Ошибаться до войны дешевле, чем во время войны
Вот главный смысл всей главы.

Провалилась военная игра —

никто не погиб.

Мобилизационное учение обнаружило пробку —

можно построить дополнительный путь.

Радиосеть отказала —

можно изменить организацию.

Экспериментальная часть оказалась неудачной —

можно распустить её.

Складская система не справилась —

можно перестроить.

Во время войны те же ошибки оплачиваются:

пленными;

потерянными орудиями;

разгромленными армиями;

территорией.

Киевская игра апреля 1914 года особенно символична именно потому, что крупная проверка стратегического плана действительно произошла всего за несколько месяцев до войны, но моделирование не включало полноценно железнодорожно-логистическую сторону.

Отсюда формула:

Самая дорогая военная ошибка — та, которую можно было бесплатно совершить на карте, но пришлось совершить людьми.

И ещё:

Военная игра существует не для того, чтобы армия победила в игре. Она существует для того, чтобы противник не нашёл в настоящей войне ошибку, которую штаб мог найти заранее.

Но карта показывает ещё одно.

Современную войну больше нельзя вести одной «армией» в старом смысле.

За пехотой возникают десятки специализированных систем.

И чем сложнее война, тем больше результат зависит не от каждого отдельного рода войск, а от способности соединить их.

Глава 34. Тридцать армий внутри одной армии
Название намеренно гиперболично.

Не предлагается буквально создать тридцать независимых армий.

Речь о другом.

Войско индустриального XX века состоит из десятков профессиональных систем, каждая из которых требует:

собственных специалистов;

школы;

оборудования;

доктрины;

командования;

учений.

И каждая способна стать узким местом всей армии.

Можно иметь миллионную пехоту и проиграть из-за связи.

Можно иметь превосходные пушки и проиграть из-за отсутствия наблюдения.

Можно прорвать фронт и остановиться из-за разрушенной железной дороги.

Можно выиграть бой и потерять огромную часть подготовленной армии от болезней, плохой эвакуации и недостатка медицинской организации.

Поэтому армия будущего —

система систем.
Первая мировая в реальности заставила воюющие государства резко расширять именно такие специализированные контуры командования, связи, разведки, логистики и технического обеспечения; сама Ставка Российской империи в ходе войны увеличила число функциональных подразделений примерно вдвое по сравнению с первоначальной организацией 1914 года.

Компетентная Россия должна проделать большую часть этой интеллектуальной работы до войны.

1. Связь
Связь — нервная система армии.

Без неё штаб существует.

Часть существует.

Приказ существует.

Но между ними нет армии.

Российская империя не была страной без средств связи, однако общая телефонная плотность оставалась намного ниже, чем в ведущих западных государствах; накануне войны многие сети были локальными, а межгородская телефонная инфраструктура сравнительно редкой.

Для армии проблема ещё жёстче.

Проводная связь надёжна, пока провод цел.

Радио позволяет работать без провода, но создаёт новые риски.

Посыльный не требует электричества, но медленен.

Сигнал может работать, но ограничен условиями видимости.

Поэтому правильная армия не выбирает:

телефон или радио?

Она создаёт несколько резервирующих каналов.

Главный принцип:

ни один критический штаб не должен потерять управление после отказа одного способа связи.

И особенно важно разделить:

связь как технику

и

связь как организацию.

Радиостанция сама по себе не решает ничего.

Нужны:

подготовленные операторы;

правила обмена;

дисциплина;

кодирование;

ремонт;

источники энергии;

резерв.

Иначе дорогая техника становится металлическим ящиком.

2. Радиоразведка
Радио создаёт фундаментальный парадокс.

Оно позволяет говорить дальше.

И одновременно позволяет противнику слушать дальше.

Российская армия болезненно получила этот урок в 1914 году. На раннем этапе войны организация радиосвязи и защиты сообщений имела серьёзные недостатки; затем русская армия быстро усиливала шифровальную дисциплину и развивала собственную радиоразведку. К 1915 году на фронтах уже разворачивались специализированные средства радиоперехвата и пеленгации, а особенно успешной стала радиоразведка Балтийского флота.

Важно не впасть в известное упрощение:

Танненберг произошёл потому, что русские передавали незашифрованные радиограммы.

Небезопасная связь действительно помогала противнику, но серьёзные исследования Восточно-Прусской операции подчёркивают и более широкий провал: слабое понимание положения германских сил, недостаточную координацию между русскими армиями и неспособность фронтового командования управлять быстро развивающейся операцией.

То есть урок значительно важнее криптографии.

Разведка не заменяет управление. Но плохая связь способна одновременно ослепить своё управление и сделать его прозрачным для противника.

Отсюда отдельная служба:

радиоразведка + безопасность связи
Они должны развиваться вместе.

Один коллектив пытается:

понять чужие сигналы.

Другой:

сделать русские сигналы менее полезными противнику.

И каждая новая русская система связи проверяется «красной командой»:

насколько легко её обнаружить, перехватить или неправильно интерпретировать?

3. Криптография
Война будущего требует отдельной профессиональной криптографической школы.

Не должно быть ситуации, когда армия сначала покупает радиостанции, а потом спрашивает:

как теперь скрыть содержание передач?

Криптография строится одновременно со связью.

Но это не просто набор шифров.

Это:

подготовка специалистов;

распределение ключевой документации;

процедуры смены;

правила работы при компрометации;

проверка ошибок операторов.

Потому что даже хорошая математическая система может быть разрушена плохой эксплуатацией.

Главная формула:

Радиостанция без культуры криптографической защиты может стать не средством собственного управления, а датчиком чужой разведки.

И именно поэтому криптограф не является вспомогательным канцелярским специалистом.

Он становится частью боевой системы армии.

4. Топография
Армия видит пространство через карту.

Следовательно, плохая карта означает плохое поле боя ещё до первого выстрела.

Топографическая служба должна обеспечивать:

актуальные карты;

точные привязки;

единую систему обозначений;

обновление дорожной сети;

переправ;

железных дорог;

населённых пунктов.

Особенно важно:

все должны воевать на одной карте.
Пехотный командир.

Артиллерист.

Лётчик-наблюдатель.

Штаб.

Инженер.

Если каждый использует разные обозначения, информация теряется при передаче.

В реальной русской артиллерийской практике к 1916 году единая координатная работа уже становилась важнейшим инструментом: при подготовке наступательных операций на Юго-Западном фронте пехотные, артиллерийские и авиационные офицеры использовали карты с общей координатной сеткой, что облегчало целеуказание и корректировку.

Альтернативная Россия должна сделать подобную совместимость не достижением третьего года мировой войны.

А довоенным стандартом.

Карта должна быть общим языком армии.

5. Метеорология
Погода является одним из немногих участников войны, которому всё равно, какой приказ подписал император.

Она влияет на:

дороги;

авиацию;

наблюдение;

морские операции;

переправы;

состояние войск;

полевую медицину;

транспорт.

Следовательно, метеорологическая служба не должна ограничиваться сообщением:

завтра дождь.

Она становится информационной системой планирования.

Для авиации —

одни параметры.

Для артиллерии —

другие.

Для инженерной службы —

третьи.

Для железной дороги —

четвёртые.

Особенно важно накопление исторических данных.

Генеральный штаб должен знать:

какова вероятность распутицы в конкретном районе в конкретный период?

когда река обычно вскрывается?

как часто туман ограничивает наблюдение?

Это не позволяет приказать погоде.

Но позволяет:

перестать каждый раз удивляться климату собственной страны.
6. Инженерные войска
Война индустриального века постоянно превращает пространство.

Мост разрушен —

необходимо восстановить переход.

Река —

создать переправу.

Позиция открыта —

укрепить.

Дорога непроходима —

улучшить.

Следовательно, инженерный род войск нельзя рассматривать как вспомогательный персонал, вызываемый после решения генерала.

Инженер должен присутствовать при самом планировании операции.

Командир спрашивает:

можно ли здесь пройти?

Инженер:

какой ценой и за сколько времени?

Вот принципиальная разница.

Операция, требующая инженерного действия, не должна сначала быть придумана, а потом передана инженеру словами:

сделайте как-нибудь.

Инженерная возможность является одним из исходных параметров замысла.

Если план зависит от моста, мост является частью плана войны, а не строительной подробностью.

7. Железнодорожные войска
В стране размеров России железная дорога является оперативным оружием.

С началом Первой мировой значительная часть западной железнодорожной сети оказалась под управлением военных органов сообщений; они обеспечивали мобилизацию, концентрацию и перевозки, а затем всё в большей мере снабжение фронта.

Поэтому железнодорожные войска и военные транспортные штабы должны заранее уметь:

управлять узлами;

восстанавливать повреждённые участки;

создавать временные разгрузочные решения;

строить короткие военные ответвления;

перераспределять потоки.

Но особенно важно проводить совместные учения с обычными войсками.

Потому что железнодорожная служба не существует ради хорошей статистики движения поездов.

Она существует ради того, чтобы:

корпус прибыл тогда, когда командующий рассчитывал его использовать.

8. Автомобильные подразделения
В 1894 году превращать армию в моторизованную было бы фантастикой.

Автомобиль ещё слишком молод.

Дороги ограничивают его применение.

Даже в Первой мировой войне во всех армиях основная масса снабжения продолжала опираться на железную дорогу и конную тягу; автомобили росли в значении, но не вытеснили лошадь.

Следовательно, компетентная Россия не должна заранее «изобретать» моторизованную армию 1940 года.

Она должна сделать другое:

не пропустить момент, когда двигатель внутреннего сгорания становится достаточно надёжным, чтобы изменить отдельные военные функции.

Создаются экспериментальные автомобильные подразделения.

Проверяются:

штабная связь;

санитарная эвакуация;

перевозка малых срочных грузов;

техническое обслуживание.

С каждым поколением машин роль расширяется.

Но принцип остаётся:

новый транспорт входит в армию через испытание, а не через моду.

9. Ремонтные службы
Армия часто измеряет технику по количеству:

100 автомобилей;

500 орудий;

1000 пулемётов.

Но настоящая цифра:

сколько из них исправно завтра утром?

Чем сложнее техника, тем важнее:

мастерская;

запасная часть;

инструмент;

механик.

Поэтому ремонт должен быть спроектирован одновременно с закупкой.

Нельзя заказать новую систему, не ответив:

где её ремонтируют?

кто подготовлен?

какие детали наиболее вероятно потребуются?

сколько времени занимает возвращение в строй?

В мирное время это кажется хозяйственной подробностью.

В продолжительной войне —

разницей между номинальной и реальной армией.

Техника становится военной силой не в момент покупки, а в момент, когда армия способна многократно возвращать её в строй.

Можно сформулировать ещё короче:

Ремонт — это производство второго срока жизни уже оплаченного оружия.

10. Медицинская система
Военная медицина является одновременно нравственным долгом и военной эффективностью.

Раненый, которого можно спасти и восстановить, —

это человек.

Но для государства ещё и:

подготовленный солдат;

офицер;

специалист;

иногда годы оплаченного обучения.

Первая мировая показала, какой огромной инфраструктуры требует массовая индустриальная война. В России общественные организации были вынуждены быстро развернуть гигантскую медицинскую сеть: только Всероссийский земский союз в первые месяцы подготовил около 155 тысяч госпитальных и лазаретных мест, а к началу 1916 года располагал примерно 173 тысячами.

Это ещё один пример способности общества и государства мобилизовать ресурс после возникновения кризиса.

Альтернативная стратегия переносит подготовку вперёд.

До войны существуют планы:

санитарной эвакуации;

госпитальных поездов;

резервных коек;

мобилизации врачей и сестёр;

складов медицинских материалов;

реабилитации.

Особенно важна цепь:

поле ; первая помощь ; сортировка ; перевозка ; госпиталь ; восстановление.

Потому что прекрасный столичный госпиталь мало помогает человеку, которого невозможно вовремя доставить.

Медицина начинается не в операционной. Она начинается с организации пути раненого до операционной.

11. Воздушная разведка
Вот направление, где Россия имела особенно интересный исходный потенциал.

После взрывного роста интереса к авиации в 1909–1910 годах государство начало финансировать военную авиацию; к лету 1914 года Российская империя по числу самолётов уступала в Европе только Франции, хотя значительная часть парка состояла из быстро устаревавших иностранных конструкций или машин, производившихся по лицензиям. Россия одновременно породила и собственную сильную конструкторскую школу, наиболее известным результатом которой стали многомоторные самолёты Игоря Сикорского.

Но количество самолётов —

не главный вопрос.

Главный:

что именно армия умеет делать благодаря самолёту?

Самолёт становится прежде всего:

глазами.

Он способен расширять район наблюдения.

Но воздушная разведка бесполезна, если после возвращения экипажа:

фотография лежит в штабе;

карта другая;

донесение приходит поздно;

артиллерия не знает о найденной цели.

Следовательно, авиация должна быть встроена в систему:

наблюдение ; передача ; карта ; решение.

И именно поэтому отдельная авиационная часть без интеграции с войсками значительно слабее авиационной системы, даже если самолётов в ней больше.

12. Контрбатарейные службы
Когда артиллерия становится одним из главных поражающих средств, возникает отдельная задача:

найти чужую артиллерию раньше, чем она найдёт свою цель.

И эта задача постепенно требует специализации.

Наблюдательные пункты.

Воздушное наблюдение.

Картографическая работа.

Анализ результатов огня.

Другие методы обнаружения, которые развиваются по мере технологий.

Русская артиллерия уже в ходе мировой войны накопила серьёзную практику наблюдения и контрбатарейной работы. В довоенном наставлении 1912 года подчёркивалось фундаментальное значение наблюдательного пункта для артиллерийской позиции, а к 1916 году использовалась развитая система командирских, боковых и передовых наблюдательных пунктов, ложных позиций и централизованной организации отдельных контрбатарейных задач.

Но правильный вывод снова не:

Россия ничего не умела до войны.

А:

элементы будущей системы существовали, но война заставила резко ускорить их соединение и специализацию.

Альтернативная армия делает это заранее.

Не потому, что знает точную форму позиционной войны 1916 года.

А потому, что уже увеличение дальности орудий создаёт очевидную проблему:

если артиллерист больше не видит цель непосредственно от орудия, наблюдение и связь становятся самостоятельными частями оружия.

13. Камуфляж и наблюдение
Скрытность также превращается из индивидуального искусства в специальность.

Реальная Первая мировая создаст специализированные маскировочные подразделения и целые техники скрытия артиллерии, наблюдательных пунктов, дорог и других объектов.

В русской армии собственная практика ложных наблюдательных пунктов и маскировки также существовала; артиллерийские источники описывают, например, применение ложных наблюдательных позиций ещё в боях 1914 года для отвлечения огня противника.

Это ведёт к более широкой идее:

наблюдать — значит не быть наблюдаемым.

Поэтому разведчик и специалист по маскировке являются двумя сторонами одной функции.

Один спрашивает:

как увидеть?

Другой:

как сделать так, чтобы нас увидели позже?

В новой армии маскировка не должна зависеть только от художественного таланта командира конкретной батареи.

Она получает:

обучение;

инструкцию;

испытание;

специалистов.

14. Специализированные штурмовые и разведывательные подразделения
Последний принцип особенно важен.

Не каждая задача должна выполняться одинаково обученной массой пехоты.

Если война обнаруживает специализированную задачу, армия должна иметь возможность создать специализированную подготовку.

Разведка.

Наблюдение.

Инженерное преодоление укреплённых участков.

Действия малых специально подготовленных групп в тех случаях, где обычное линейное подразделение неэффективно.

Но здесь необходимо не превратить специализацию в создание отдельной элитной армии внутри армии.

Лучшие методы должны распространяться вниз.

Специальное подразделение выполняет две функции:

решает необычную задачу

и

служит лабораторией новых методов.

Если метод оказался полезен массовой пехоте —

он перестаёт быть «секретом элиты» и входит в общий учебный курс.

Так армия снова обучается.

Почему именно «тридцать армий»
Потому что современная война постепенно уничтожает старую картину:

пехота + кавалерия + артиллерия.

За каждым из этих слов теперь стоят десятки самостоятельных компетенций.

Связист не заменяется хорошим пехотинцем.

Криптограф —

храбрым кавалеристом.

Железнодорожный инженер —

выдающимся артиллеристом.

Хирург —

талантливым штабистом.

Именно поэтому мерархическая армия должна уважать специализацию.

Высокий престиж получает не только тот, кто непосредственно атакует.

Но человек, благодаря которому атакующий:

знает направление;

получил приказ;

имеет боеприпасы;

видит цель;

после ранения получает помощь.

Это культурная революция армии.

Современная война выигрывается не только людьми, которые наносят удар. Она выигрывается огромным количеством людей, которые делают правильный удар возможным.



И именно отсюда вытекает следующая глава.

Потому что если армия состоит из множества специализированных систем, необходимо определить, ради чего они соединяются.

Ответ:

ради быстрого превращения информации о противнике в измеримый результат.
Не самая большая пушка.

Не самый дальний выстрел.

Не самое большое количество снарядов.

А способность:

увидеть раньше;

понять точнее;

сообщить быстрее;

выбрать подходящее средство;

проверить результат.

Глава 35. Не самая дальнобойная пушка, а самая эффективная система поражения
Военная культура легко влюбляется в отдельные характеристики.

Калибр.

Дальность.

Скорострельность.

Количество орудий.

Но отдельная характеристика почти никогда не определяет эффективность всей системы.

Представим две армии.

Первая имеет пушку, которая стреляет на несколько километров дальше.

Но:

плохо наблюдает;

медленно передаёт данные;

не знает точного положения цели;

долго корректирует ошибку.

Вторая имеет немного меньшую дальность.

Но:

видит цель;

быстро передаёт информацию;

использует единые карты;

соединяет наблюдателя и артиллерию;

быстро понимает, достигнут ли результат.

Кто имеет более сильную артиллерию?

На бумаге —

первая.

В настоящем бою вполне может оказаться —

вторая.

Потому что:

дальность является свойством орудия. Эффективное поражение является свойством системы.

Опыт мировой войны быстро подтверждал растущую роль именно наблюдения и связи. На Восточном фронте уже в 1914 году воздушная разведка участвовала в быстром изменении оперативной картины, а русская артиллерийская практика позднее развивала единые координатные карты, телефонное взаимодействие с пехотой, систему наблюдательных пунктов и корректировку огня.

Следовательно, артиллерийская реформа должна начинаться не с:

«дайте орудие с максимальной дальностью».

А с вопроса:

Как быстро русская армия способна превратить замеченную важную цель в правильно принятое и проверенное решение?

1. Обнаружить
Первое звено —

самое очевидное и самое недооценённое.

Нельзя поразить то, о существовании чего армия не знает.

Поэтому задача обнаружения распределяется между множеством систем:

пехотным наблюдением;

кавалерийской разведкой там, где она ещё эффективна;

наблюдательными пунктами;

авиацией;

радиоразведкой;

другими специализированными службами.

Но главное —

не количество наблюдателей.

А то, куда уходит найденная ими информация.

Если сотня людей увидела противника, но никто не сообщил человеку, способному принять решение, армия фактически ничего не увидела.

Разведывательная информация существует для армии только после того, как дошла до того, кто способен ею воспользоваться.

Отсюда принцип:

каждый сенсор должен иметь адресата.
2. Опознать
Увидеть объект недостаточно.

Нужно понять:

что именно мы увидели?

Пехоту?

Артиллерию?

Ложную позицию?

Склад?

Штаб?

Обычную колонну?

Ошибка здесь особенно опасна.

Потому что современная армия получает всё больше информации и начинает страдать уже не только от недостатка сведений.

Но от избытка неподтверждённых сведений.

Поэтому разведывательная школа учит:

разделять факт;

предположение;

степень уверенности.

Наблюдатель сообщает не:

это точно штаб корпуса.

Если не знает.

Он сообщает:

объект с такими-то признаками; вероятность такая-то.

Это та же культура интеллектуальной честности, которую мы уже строили в Совете будущего.

Она должна существовать и на войне.

Неуверенное знание, честно обозначенное как неуверенное, полезнее уверенной ошибки.

3. Передать координаты
Вот момент, где разведка становится связью.

Цель существует.

Она правильно понята.

Но артиллерист должен знать:

где именно?

Поэтому огромную роль получают:

карта;

топографическая служба;

единая система координат;

стандартизированное сообщение.

Русская армия в 1916 году уже применяла при подготовке отдельных операций общие координатные сетки для пехоты, артиллерии и авиации, что облегчало обмен целеуказанием и коррекцию огня.

Альтернативная армия должна сделать это общим довоенным принципом.

Наблюдатель не описывает:

за лесом левее деревни.

Если существует возможность более точного стандартизированного обозначения.

Потому что информация должна передаваться между людьми, которые могут физически не видеть друг друга.

Главная задача —

не создать идеально подробный доклад.

А минимизировать:

время и вероятность ошибки при передаче.

4. Выбрать средство поражения
Не каждая обнаруженная цель должна получать одно и то же средство.

В этом и состоит отличие системы от культа одного оружия.

Иногда наиболее рациональное решение —

артиллерия.

Иногда —

обычная пехота.

Иногда —

манёвр делает удар вообще ненужным.

Иногда цель настолько малозначима, что расход ресурса бессмыслен.

Следовательно, командование должно учитывать:

важность цели;

доступность средства;

время;

стоимость;

риски;

другие задачи.

Это особенно важно в войне ограниченных ресурсов.

Если армия тратит дорогой боеприпас на каждую замеченную мелочь, её противник может выиграть просто продолжительностью войны.

Поэтому настоящая огневая эффективность —

не:

максимум выстрелов.

А:

максимум военного эффекта на ограниченный ресурс.

5. Нанести удар
Сам удар является лишь одним звеном.

Это принципиально.

Старая артиллерийская культура легко концентрируется на орудии.

Новая —

на результате.

Орудие может быть великолепным.

Но если предыдущие четыре стадии работают плохо, оно стреляет:

поздно;

не туда;

по уже покинутой позиции;

по неверно опознанному объекту.

Поэтому повышение точности одной только пушки может дать меньший эффект, чем улучшение:

карты;

связи;

наблюдения.

Именно здесь промышленная политика соединяется с военной.

Иногда вместо строительства ещё ста орудий лучше вложить часть ресурса в:

оптические приборы;

телефонную сеть;

топографию;

подготовку наблюдателей.

Не потому, что орудия не нужны.

А потому что:

дополнительный глаз способен повысить эффективность уже существующих орудий.

6. Оценить результат
Вот этап, который превращает удар в обучение.

Что произошло?

Цель действительно поражена?

Ушла?

Была ложной?

Удар оказался слаб?

Разведывательная информация была неверна?

Без оценки армия не знает, получила ли она результат.

И может повторять одну и ту же ошибку.

Поэтому после воздействия система должна получать обратную информацию.

Не ради отчётной бумаги.

А ради решения:

продолжить;

изменить;

прекратить.

Это тот же принцип экспериментальной экономики.

Военный удар тоже является гипотезой:

если применить это средство здесь, получим такой результат.

Бой даёт данные.

Хорошая армия использует их.

Плохая просто продолжает выполнять первоначальный план, потому что он уже подписан.

7. Скорректировать
Именно здесь различаются обучающаяся и необучающаяся армии.

Не получилось.

Что дальше?

Плохая:

повторить сильнее.

Хорошая:

понять причину.

Проблема в обнаружении?

В координатах?

В связи?

В выбранном средстве?

В технической надёжности?

После этого меняется только то звено, которое действительно оказалось слабым.

Так возникает:

боевой цикл обучения.
действие ; наблюдение ; вывод ; изменение следующего действия.

Чем быстрее он происходит, тем сильнее армия.

И именно поэтому скорость связи становится почти такой же важной, как скорость снаряда.

Снаряд движется от орудия к цели.

Но до него информация должна пройти:

от глаза к решению.

8. Связь между разведкой, артиллерией и пехотой
Вот настоящий центр всей главы.

Представим три совершенно сильные службы.

Разведка великолепно видит.

Артиллерия великолепно стреляет.

Пехота великолепно атакует.

Но каждая живёт в собственном мире.

Разведка передаёт информацию слишком поздно.

Артиллерия не знает, где находится пехота.

Пехота не знает, когда закончится огневая поддержка.

Три превосходные службы дают посредственную армию.

И наоборот.

Три просто хорошие службы, идеально соединённые между собой, способны дать очень сильную систему.

Именно поэтому военная эффективность возникает между родами войск.

Русский опыт 1916 года уже показывал, насколько результативнее становится подготовка, когда артиллерия, пехота и наблюдение используют общие карты, телефонную связь и заранее согласованную систему участков и целей.

Это и есть направление, которое компетентная армия должна начать развивать намного раньше.

Не ждать позиционной войны.

Уже русско-японская война дала достаточно сигналов, что:

современный огонь усиливается;

прямое наблюдение осложняется;

укрепления растут;

связь становится критической;

взаимодействие родов войск сложнее, чем прежде.

Следовательно, после 1905 года необходимо было создать не просто:

новую артиллерию.

А:

новый контур поражения.
Не орудие, а цепочка
Теперь можно записать его полностью:

обнаружить ; понять ; передать ; решить ; воздействовать ; проверить ; скорректировать
Это один из важнейших принципов армии будущего.

Если каждое звено занимает час:

цикл медленный.

Если информация теряется —

разрывается.

Если один штаб должен утверждать каждую мелочь —

задерживается.

Если нет общей карты —

искажается.

Если нет обратной связи —

не обучается.

Следовательно, задача военной реформы:

сокращать время полного цикла.

Не только время выстрела.

Почему более дальнобойное оружие иногда делает армию слабее
На первый взгляд парадокс.

Но чем дальше действует оружие, тем больше оно зависит от информации.

Если орудие бьёт на короткое расстояние и расчёт видит цель непосредственно —

система проста.

Если оно действует значительно дальше —

возникают посредники:

наблюдатель;

карта;

связь;

штаб;

корректировка.

То есть:

рост дальности оружия увеличивает ценность разведки быстрее, чем ценность самого оружия.

Именно поэтому сверхдержава должна оценивать новую пушку не только:

дальность;

масса снаряда;

скорострельность.

Но и:

как она включается в информационную систему армии?

Если для использования дополнительной дальности армия не способна увидеть дальше —

дальность частично превращается в бумажную характеристику.

Почему наблюдение становится самостоятельным оружием
Это главный переход к следующим частям книги.

Наблюдатель сам никого не поражает.

Но благодаря ему:

одна батарея становится эффективнее;

пехота раньше видит угрозу;

штаб быстрее понимает поле боя.

Следовательно, ценность наблюдателя иногда должна измеряться не количеством лично поражённых им противников.

А:

сколько чужой боевой силы он сделал доступной для поражения всей своей системе.

Это радикально меняет военную культуру.

Традиционный герой:

человек с оружием.

Современная армия должна дополнить его другим образом:

человек, который увидел первым и передал правильно.

Отсюда возникнет следующая идея —

разведывательный фронт, где наблюдение перестаёт быть редкой специальностью нескольких офицеров и становится массовым навыком войск.

Почему связь становится множителем уже существующего оружия
Представим десять батарей.

Можно построить одиннадцатую.

Получить условно ещё десять процентов орудий.

А можно улучшить систему связи так, что существующие десять батарей:

быстрее получают задачи;

реже стреляют по устаревшей информации;

лучше взаимодействуют;

меньше простаивают.

Иногда второй вариант даёт больший эффект, чем ещё одно орудие.

То есть связь обладает свойством:

не создавать огневую мощь непосредственно, а увеличивать производительность уже существующей.
То же относится к:

разведке;

топографии;

ремонту;

логистике.

Именно поэтому военный бюджет нельзя распределять по принципу:

всё, что не стреляет, второстепенно.

В армии системного типа вспомогательная функция способна быть множителем стреляющей.

Военная производительность
Теперь производительность из Части VII приходит в армию.

Гражданский завод спрашивает:

сколько продукта создаёт один рабочий и один станок?

Армия должна спрашивать:

какой военный результат создаёт единица ресурса?

Не обязательно сводить это к одной цифре.

Но логика важна.

Две армии имеют одинаковое количество артиллерии.

Одна уничтожает больше необходимых целей меньшим расходом.

Она эффективнее.

Две армии имеют одинаковое количество дивизий.

Одна быстрее перебрасывает их между фронтами.

Она фактически имеет больше оперативной силы.

Два флота имеют одинаковое количество кораблей.

У одного лучше ремонт.

Следовательно, больше кораблей одновременно готово к действию.

Это и есть военная производительность.

Сверхдержава должна не только иметь больше военных ресурсов. Она должна извлекать больше боевого результата из каждого уже имеющегося ресурса.

От количества дивизий к качеству системы
Теперь становится понятно, почему вопрос:

сколько армейских корпусов имеет Россия?

сам по себе мало говорит о действительной силе.

Необходимо спрашивать:

как быстро они мобилизуются?

как хорошо управляются?

сколько имеют надёжных каналов связи?

сколько времени требуется для получения снабжения?

как быстро возвращается в строй повреждённая техника?

какая часть раненых получает своевременную помощь?

как быстро разведывательная информация превращается в решение?

как быстро исправляется доказанная ошибка?

Вот настоящая мера армии.

Именно поэтому альтернативный император не должен стремиться создать просто:

самую большую армию мира.

Ему нужна:

самая быстро обучающаяся армия мира.
Армия как лаборатория
Каждая крупная армейская система должна иметь собственный экспериментальный контур.

Связь —

экспериментальный батальон или школа.

Артиллерия —

испытательные части.

Автомобили —

опытные подразделения.

Авиация —

экспериментальные отряды.

Инженеры —

полигоны.

Медицина —

учения эвакуации.

Железная дорога —

мобилизационные проверки.

И особенно важно:

результаты не должны исчезать в ведомственном архиве.

Если манёвр показал проблему связи —

через год армия обязана сообщить:

что сделано?

И затем снова проверить.

Так военная реформа превращается из:

реформа закончена

в:

реформа является постоянной функцией армии.

Именно это отличает самообучающееся государство от государства, которое раз в десять лет назначает комиссию после поражения.

Главная формула Части X
Теперь три главы соединяются.

Сначала — проиграть будущую войну на карте
Чтобы обнаружить слабость до появления противника.

Затем — построить десятки специализированных систем
Связь.

Разведку.

Инженеров.

Железнодорожников.

Медицину.

Авиацию.

Ремонт.

Топографию.

После — соединить их в единый цикл
обнаружить ; передать ; решить ; воздействовать ; проверить ; скорректировать.

Именно это становится настоящей армией будущего.

Не масса людей.

Не набор родов войск.

Не коллекция передового оружия.

А:

самообучающаяся сеть людей, техники, информации и производства.
Итог Части X. Побеждает не оружие — побеждает контур
Россия уже имела перед Первой мировой войной:

Генеральный штаб;

военные игры;

разведку;

железнодорожные планы;

артиллерию;

радиосвязь;

авиацию;

инженерные школы.

После 1905 года армия действительно реформировалась, строились дополнительные железнодорожные линии, проводились манёвры, совершенствовались мобилизационные расчёты. Большая программа усиления армии была окончательно утверждена буквально накануне мировой войны и была рассчитана на последующие годы, поэтому значительная её часть просто не успела дать результат.

Во время самой войны Россия также доказала способность учиться.

Расширялись технические службы.

Улучшалась артиллерийская организация.

Развивалась авиация.

Возникала радиоразведка.

Государство и общество создавали огромную медицинскую инфраструктуру.

Промышленность перестраивалась под новые требования.

Следовательно, главный контрфактический вопрос вновь звучит не так:

Могла ли Россия в 1894 году каким-то чудом знать всё, чему мир научится к 1917-му?

Нет.

И это не требуется.

Правильный вопрос:

Могла ли Россия создать такую систему военного экспериментирования, при которой уроки 1914–1916 годов начали бы обнаруживаться на учениях 1895–1913 годов?

Не все.

Но значительная часть — да.

Можно было заранее обнаружить, что:

логистика является частью стратегии;

железнодорожный план должен проверяться движением;

связь требует защиты;

более дальняя артиллерия требует всё более развитого наблюдения;

техническая армия нуждается в ремонтной инфраструктуре;

новое средство должно проверяться экспериментальной частью;

несколько конкурирующих доктрин лучше одной догмы;

военный план обязан включать не только движение армии, но и движение её снабжения.

Для этого не требуется знать будущее.

Требуется профессионально проверять настоящее.

Отсюда первая формула:

Ошибаться до войны дешевле, чем во время войны.

Вторая:

Будущая война сначала должна быть проиграна на карте теми, чья обязанность — найти способ победить Россию.

Третья:

Армия будущего — это тридцать армий внутри одной армии: десятки специализированных систем, объединённых общим управлением.

И четвёртая:

Не стрелять больше противника — видеть раньше противника и попадать чаще противника.
Именно эта формула становится мостом к следующему уровню.

Потому что если наблюдение является первым звеном всей системы поражения, возникает вопрос:

Почему способность видеть противника должна принадлежать только небольшой группе специальных наблюдателей?

Почему каждый ротный участок не должен быть частью единой разведывательной сети?

Почему хорошо подготовленный стрелок не может одновременно быть наблюдателем?

Почему оптика, маскировка, картография и точный огонь не могут быть распространены значительно шире?

Почему огромный Восточный фронт не превратить в пространство, где противник постоянно находится под наблюдением и платит за каждую неосторожность?

Отсюда рождается следующая концепция:

тотальное снайпингово-наблюдательное поле.
Не как армия одиночек, охотящихся каждый сам по себе.

А как система:

точный стрелок + наблюдатель + оптика + маскировка + карта + связь + артиллерия.

То есть следующий шаг — заставить всю передовую не просто сражаться.

А:

постоянно смотреть.
Потому что армия, которая видит поле боя лучше противника, начинает выигрывать бой ещё до первого выстрела.

********

Часть XI. Тотальный снайпинг
У словосочетания «тотальный снайпинг» есть опасность быть понятым слишком буквально.

Речь не идёт о том, чтобы превратить каждого русского пехотинца в профессионального снайпера.

Не идёт речь и о том, что снайперская винтовка могла заменить:

артиллерию;

пулемёт;

миномёт;

массовую пехоту;

инженерные войска;

разведку.

Первая мировая война была прежде всего войной промышленного огня. Артиллерия была главным источником боевых потерь; оценки Национального музея и мемориала Первой мировой войны относят к артиллерийским снарядам около 60 процентов боевых потерь. Винтовка оставалась основным индивидуальным оружием пехотинца, но сама по себе не могла соперничать с пулемётом и артиллерией по массовому воздействию.

Поэтому название главы нужно понимать иначе.

Первая мировая была:

артиллерийской войной по массе поражения, пулемётной войной по способности запирать пространство — и одновременно исключительно благоприятной войной для систематического точного индивидуального огня.

Особенно там, где фронт останавливался.

В окопной войне противник мог месяцами находиться:

на одних позициях;

в одних траншеях;

у одних дорог;

в одних наблюдательных пунктах;

на относительно стабильном участке местности.

Возникал новый ресурс:

предсказуемость пространства.
Человек, который просто стреляет лучше среднего солдата, полезен.

Но человек, который:

наблюдает;

замечает изменение;

правильно передаёт информацию;

при необходимости применяет точный индивидуальный огонь;

и связан с более мощными средствами своей армии,

становится уже частью разведывательно-огневой системы.

Именно в этом смысле необходимо понимать «тотальность».

Не:

всем выдать оптические прицелы.

А:

всю пехотную систему научить лучше видеть, точнее стрелять, лучше скрывать своё наблюдение и быстрее передавать найденную информацию тем, кто способен её использовать.

Тогда снайпинг перестаёт быть искусством нескольких одиночек.

Он становится верхним этажом огромной пирамиды:

стрелковая подготовка ; отбор ; наблюдение ; точный стрелок ; профессиональный снайпер ; инструктор ; разведывательно-огневая сеть.

https://media.iwm.org.uk/ciim5/36/100/super_000000.jpg
https://media.iwm.org.uk/ciim5/37/618/super_000000.jpg
https://media.iwm.org.uk/ciim5/388/956/super_000000.jpg
Первая мировая сама постепенно заставила армии прийти к части этих выводов. На британском фронте зимы 1914–1915 годов снайперская деятельность наряду с артиллерийскими перестрелками и минной войной стала одним из характерных элементов окопного противостояния. Появлялись перископы, позволявшие наблюдать поверх бруствера с меньшим риском, специализированные оптические винтовки, школы наблюдения, разведки и снайпинга, организованная маскировка.

Особенно показателен британский опыт. В начале войны специализированная система была ещё незрелой. Оптические винтовки поступали в войска, но наличие дорогого прибора ещё не означало наличие подготовленного снайпера. Лишь в 1915–1916 годах начали формироваться специализированные школы. В августе 1916 года заработала Первая армейская школа разведки, наблюдения и снайпинга в Лингеме. Национальный армейский музей прямо отмечает, что хорошо организованные снайперские группы могли давать эффект, несоразмерный своей численности, а постоянное наблюдение за противником представляло ещё один ценный источник разведывательной информации.

Вот ключевой урок.

Снайперская система ценна не только точностью огня. Она ценна тем, что превращает передний край в непрерывно работающую сеть наблюдения.

Для России этот вывод особенно интересен.

Огромная русская армия могла бы получить от подобной системы не замену массовому огню, а множитель эффективности уже существующих войск.

Именно так необходимо строить альтернативную русскую модель.

Глава 36. Первая мировая как война точного индивидуального огня
Название этой главы требует ещё одного уточнения.

Первая мировая не была войной, исход которой решали снайперы.

Она была войной, в которой промышленная мощь государства создала совершенно новый уровень:

артиллерийского огня;

пулемётного огня;

укреплений;

связи;

разведки.

Но именно этот индустриальный характер войны неожиданно повысил ценность одного хорошо подготовленного стрелка-наблюдателя.

Потому что массовое оружие сделало открытую жизнь на поле боя опаснее.

А окопы сделали расположение людей более предсказуемым.

Получился парадокс:

чем массовее становилась война, тем больше иногда возрастала ценность отдельных высококвалифицированных специалистов.

1. Массовые армии
Миллионные армии создают проблему качества.

Государство способно мобилизовать огромное количество людей.

Но не может сделать каждого из них:

выдающимся стрелком;

разведчиком;

наблюдателем;

топографом.

Предвоенная пехотная подготовка европейских армий и без того уделяла значительное внимание стрелковой подготовке, дисциплине и штыковому бою, однако сама Первая мировая заставила пехоту пройти длительный процесс адаптации от предвоенной модели к всё более сложной системе огня и манёвра.

Следовательно, необходимо не требовать одинакового уровня от всех.

А построить пирамиду способностей.

Миллионы пехотинцев получают достаточную стрелковую культуру.

Из них отбираются лучшие.

Из лучших —

особенно подходящие к точной стрельбе и наблюдению.

Из них —

профессиональные специалисты.

Это точно соответствует мерархическому принципу всей книги.

Массовая армия не означает одинаковую армию.

Она означает огромный резерв, внутри которого государство должно находить специализацию.

Человек с исключительным зрением, терпением и наблюдательностью не должен автоматически использоваться так же, как средний пехотинец.

Человек с прекрасной технической памятью —

так же, как любой другой.

Мерархическая армия спрашивает:

Где способность этого человека создаёт максимальный военный эффект?

Именно так миллионная армия перестаёт быть только массой.

Она начинает становиться рынком военных способностей.

2. Окопная система
Война 1914 года начиналась как война движения.

Особенно на Восточном фронте она никогда полностью не превращалась в непрерывную западноевропейскую окопную систему.

Но там, где фронт стабилизировался, возникала совершенно новая среда.

В траншее человек защищён от части массового огня.

Но одновременно его передвижения оказываются ограничены.

Есть:

ходы сообщения;

выходы;

наблюдательные позиции;

участки бруствера;

определённые маршруты снабжения.

Западный фронт особенно быстро показал это превращение. Уже к концу 1914 года противостоящие армии закрепились в протяжённой системе траншей, а в 1915 году снайперская деятельность стала постоянным элементом повседневной фронтовой войны.

Возникает принцип:

укрепление уменьшает уязвимость от массового огня, но увеличивает повторяемость поведения.

Именно повторяемость создаёт пространство для наблюдения.

Не требуется знать, что конкретный человек сделает завтра.

Достаточно знать:

этот участок местности используется регулярно.

Так война превращается в борьбу не только за пространство.

Но за знание пространства.

3. Длительное присутствие противника на фиксированных позициях
В мобильной войне противник сегодня здесь.

Завтра —

в двадцати километрах.

Послезавтра —

ещё дальше.

Наблюдение быстро устаревает.

В позиционной войне всё иначе.

Время начинает работать на наблюдателя.

Первый день:

он почти ничего не знает.

Через неделю:

понимает общую структуру участка.

Через месяц:

замечает изменения.

Это превращает фронт в своеобразную долгосрочную информационную среду.

И здесь особенно важен снайпер не как стрелок.

А как человек, вынужденный профессионально смотреть на одно пространство много часов и много дней.

Британская организационная эволюция показательна именно этим соединением трёх функций в одной системе:

scouting — observation — sniping
то есть:

разведка ; наблюдение ; точный огонь.

Первая армейская школа в Лингеме учила не только обращению с оптической винтовкой; в её системе присутствовали наблюдение, чтение карты, разведывательная работа и подготовка инструкторов.

Это почти готовое подтверждение нашей центральной идеи.

Профессиональный снайпер Первой мировой — это потенциально не просто стрелок с более точной винтовкой. Это специализированный сенсор пехоты, способный при необходимости сам воздействовать на то, что обнаружил.

4. Наблюдение и уязвимость
Чем опаснее становится поле боя, тем дороже способность безопасно смотреть на него.

Именно поэтому Первая мировая породила настоящий взрыв средств наблюдения.

Перископы.

Стереотрубы.

Бинокли.

Наблюдательные пункты.

Воздушное фотографирование.

Замаскированные наблюдательные сооружения.

Перископы позволяли солдатам видеть пространство перед окопом, не поднимая голову непосредственно над бруствером; музейные коллекции прямо связывают их применение с необходимостью уменьшить риск от снайперского огня.

Сам этот факт чрезвычайно показателен.

Если целая категория приборов получила массовое развитие для того, чтобы человек мог посмотреть, не подвергаясь индивидуальному огню, значит индивидуальный точный огонь уже изменил поведение армии.

Это и есть военная эффективность, которую нельзя измерять только количеством поражённых людей.

Предположим, один снайпер не сделал ни одного результативного выстрела за день.

Но противник:

реже использует открытый участок;

осторожнее наблюдает;

медленнее выполняет часть действий;

вынужден применять перископы и укрытие.

Военный эффект существует, хотя статистика поражений равна нулю.

Именно поэтому следует различать:

физический результат
и

поведенческий результат.
Военная система воздействует не только на тело противника.

Она воздействует на его решения.

5. Роль индивидуального стрелка
Здесь возникает соблазн романтизировать снайпера.

Этого делать нельзя.

Первая мировая была слишком большой войной для культовой фигуры одиночного стрелка.

Исход наступления определялся:

артиллерией;

пулемётами;

логистикой;

инженерной подготовкой;

управлением;

резервами.

Историки винтовочного вооружения подчёркивают: ни одно сражение Первой мировой не было решено одними стрелками, хотя винтовка оставалась базовым оружием пехоты и создавала постоянную угрозу на поле боя.

Именно поэтому наша модель должна быть антигероической.

Снайпер ценен не потому, что он:

воюет один.

А потому, что он:

увеличивает эффективность остальных.

Увидел изменение позиции —

передал.

Уточнил ситуацию —

передал.

Обнаружил подозрительное движение —

передал.

Там, где достаточно индивидуального точного воздействия, система может использовать его.

Там, где требуется другое средство, информация переходит:

пулемётчикам;

артиллерии;

штабу.

То есть снайперская система не конкурирует с артиллерией.

Она помогает артиллерии не быть слепой.

6. Оптика
Тотальный снайпинг упирается не только в винтовку.

Он упирается в стекло.

Это важнейший момент.

Оптический прицел —

конечный продукт длинной промышленной цепочки.

До него существуют:

химия стекла;

точное шлифование;

линзы;

металлическая механика;

измерительное оборудование;

сборка;

контроль качества.

И здесь Российская империя реальной истории имела крайне опасную зависимость.

В представлении Военного министерства от 31 декабря 1916 года прямо перечислялись бинокли, стереотрубы, перископы, оптические прицелы для винтовок и артиллерии, дальномеры и другие приборы и подчёркивалось, что оптическое стекло до войны в России вообще не производилось и поступало из Германии. После начала войны пришлось срочно создавать собственное производство.

Это почти идеальное подтверждение всей логики предыдущих частей книги.

Россия могла иметь:

винтовку;

солдата;

артиллерию.

Но важнейший множитель их эффективности зависел от:

иностранного стекла.
Следовательно, программа тотального снайпинга не должна начинаться в военном ведомстве с приказа:

дать армии больше оптических прицелов.

Она должна начинаться значительно раньше:

создать русскую оптическую промышленность.

Химиков.

Стекловаров.

Шлифовщиков.

Точные станки.

Метрологию.

Инженеров.

Так одна военная идея снова приводит нас к государству в целом.

Снайперская винтовка начинается не на оружейном заводе. Она начинается в школе, химической лаборатории и производстве оптического стекла.

7. Маскировка
Точный индивидуальный огонь создаёт очевидный ответ:

противник старается стать менее заметным.

Так возникает своеобразная эволюционная гонка.

Лучше наблюдение —

лучше маскировка.

Лучше маскировка —

лучше наблюдение.

И Первая мировая действительно превратила маскировку из совокупности локальных приёмов в организованную специализированную деятельность. Создавались отдельные команды, маскировались батареи и наблюдательные пункты, использовались искусственные сооружения и ложные позиции.

Здесь русская модель получает важный принцип:

снайпер и маскировщик должны развиваться вместе.
Потому что человек, профессионально ищущий хорошо скрытые объекты, одновременно лучше понимает:

почему объекты обнаруживают.

А значит —

может помочь скрыть собственные.

Получается ещё один цикл:

наблюдение улучшает маскировку ; маскировка усложняет наблюдение ; наблюдение развивается дальше.

Это та же эволюционная экономика, только перенесённая на поле боя.

8. Почему потенциал снайпинга оказался реализован лишь частично
Потому что современный снайпинг как институциональная система сам формировался уже внутри войны.

Хорошо видно на британском примере.

В 1915 году оптические винтовки уже начинали появляться на Западном фронте, однако системное обучение ещё отставало; Royal Armouries описывает ситуацию, когда оружие с прицелами поступало к людям без достаточного понимания его специализированного применения. Только в конце 1915-го и в 1916 году начали разворачиваться полноценные школы.

То есть война сначала создала проблему.

Затем люди начали строить институт решения.

Германская оптика и опыт использования винтовок с оптическими прицелами дали Германии раннее преимущество в этом направлении, а союзникам пришлось догонять.

Но существовали и объективные пределы.

Оптические приборы были дорогими.

Их не хватало даже более развитым государствам.

На оптическое стекло одновременно претендовали:

бинокли;

артиллерийские прицелы;

дальномеры;

перископы;

другие военные приборы.

Даже Британия в 1915 году испытывала сложности с производством стандартизированных оптических винтовочных прицелов.

Россия имела ещё более жёсткое ограничение — зависимость от иностранного оптического стекла.

А в 1915 году возникла уже и тяжёлая нехватка самих винтовок: официальный документ Военного министерства фиксировал, что три главных казённых оружейных завода были рассчитаны примерно на 525 тысяч винтовок в год, тогда как военная потребность оказалась намного выше, что вынудило размещать огромные заказы за границей.

Следовательно, пытаться строить массовую систему точного огня в 1915 году было бы поздно.

Сначала требовалось просто вооружить пехоту.

Именно поэтому контрфактическая стратегия должна начинаться в 1890-е.

Не с миллиона оптических прицелов.

А с создания способности, которая к большой войне уже даст:

стрелковую школу;

инструкторов;

отбор;

оптическое производство;

наблюдательные приборы;

доктрину.

Главная формула главы
Первая мировая не доказала, что снайпер способен заменить массовый огонь. Она доказала другое: массовый огонь делает особенно ценным человека, который способен лучше других видеть, различать и точно воздействовать там, где массовый огонь избыточен или слишком дорог.

Из этого и рождается следующая задача.

Не создавать несколько выдающихся стрелков.

А перестроить всю пехоту так, чтобы снайпер был только вершиной гораздо большей системы.

Глава 37. Не несколько снайперов, а пирамида точного огня
Плохая военная реформа звучала бы так:

создать по двадцать снайперов на полк.

Приказ выполнен.

Ведомость заполнена.

Снайперская система не создана.

Почему?

Потому что профессиональный снайпер не появляется из воздуха.

До него должны существовать:

массовая стрелковая культура;

методика отбора;

инструкторы;

оптика;

наблюдение;

система отчётности;

связь.

Поэтому правильная модель — не плоская.

Она пирамидальная.

В основании:

вся пехота.
На вершине:

небольшое количество наиболее специализированных стрелков-наблюдателей.
Между ними —

несколько уровней квалификации.

Именно это делает систему одновременно:

массовой

и

экономически реалистичной.

1. Повышенная стрелковая подготовка всей пехоты
Первый уровень не имеет никакого отношения к элитизму.

Каждый пехотинец должен лучше понимать собственную винтовку.

Не превращаться в спортсмена.

Не заниматься бесконечным расходом патронов.

А освоить дисциплину точного индивидуального выстрела в рамках обычной военной подготовки.

Почему?

Потому что пехотинец с винтовкой остаётся массовым носителем индивидуального огня.

История Первой мировой показывает, что винтовка не решала сражений сама, но сохраняла уникальное сочетание:

массовости;

надёжности;

индивидуального использования;

простоты логистики.

Следовательно, даже небольшое повышение средней эффективности стрелковой массы может иметь огромный суммарный результат.

Но задача заключается не в культуре:

стрелять больше.

А:

стрелять осмысленнее.

Военная производительность Части X снова появляется здесь.

Каждый патрон —

ресурс.

Каждая лишняя минута нахождения солдата под огнём —

риск.

Точный огонь становится одной из форм эффективности.

2. Отбор лучших стрелков
Второй уровень пирамиды —

отбор.

После каждого периода подготовки часть военнослужащих показывает существенно лучший результат.

Необходимо их увидеть.

Старая армия легко может сказать:

хороший стрелок — замечательно, оставайся в строю как все.

Мерархическая армия:

проверить дополнительно.

Причём оценивать необходимо не единственный удачный экзамен.

А устойчивость результата.

И рядом со стрелковой точностью сразу оцениваются:

наблюдательность;

дисциплина;

способность составлять ясное донесение;

терпение;

надёжность.

Почему?

Потому что нам нужен не цирковой стрелок.

Нам нужен:

военный специалист по точному наблюдению и индивидуальному огню.
Лучшие получают дополнительную подготовку.

Но продолжают существовать внутри обычной пехотной структуры.

Это создаёт слой:

отборных стрелков
между средним пехотинцем и профессиональным снайпером.

Именно он делает систему массовой без необходимости каждому выдавать дорогостоящую оптику.

3. Профессиональные снайперы
Только следующий уровень —

профессиональная специализация.

Их сравнительно немного.

Они получают:

лучшую доступную оптику;

специализированное обучение;

больше времени на наблюдение;

регулярную переподготовку.

Но профессиональный снайпер не должен превращаться в автономного героя.

Его место —

в системе подразделения.

Он обязан понимать:

карту;

работу наблюдателей;

систему связи;

общую боевую задачу.

Вот где русская концепция начинает отличаться от романтического образа одиночки.

Профессиональный снайпер — не отдельная армия одного человека. Это специализированный элемент разведывательной сети пехоты.

Именно поэтому его результат нельзя измерять одной простой цифрой.

Если измерять только поражения, возникает плохой стимул:

искать любой удобный случай, независимо от общей задачи.

Государству нужен другой вопрос:

Какой военный результат получила часть благодаря его работе?

Информация.

Предупреждение.

Наблюдение.

Подтверждение.

Точный огонь там, где он действительно уместен.

4. Наблюдатели
Это, возможно, наиболее недооценённая часть всей модели.

Наблюдатель может вообще не иметь специализированной снайперской винтовки.

Но его вклад способен быть огромным.

Именно британский опыт Первой мировой постепенно соединил подготовку снайперов с подготовкой разведчиков и наблюдателей; школа в Лингеме прямо называлась школой Scouting, Observation and Sniping, а её деятельность включала работу с картами и подготовку фронтового наблюдения.

Это не случайность.

Потому что большая часть времени профессионального фронтового специалиста проходит не в момент выстрела.

А в момент:

поиска информации.
Следовательно, на каждом участке переднего края должно существовать больше подготовленных наблюдателей, чем специализированных снайперов.

Именно они делают «тотальность» реальной.

Не миллион оптических винтовок.

А:

миллионная армия, внутри которой десятки тысяч людей специально обучены замечать изменения поля боя и передавать информацию дальше.

Точную численность здесь не нужно задавать императорским указом раз и навсегда.

Она определяется:

условиями фронта;

наличием кадров;

оптики;

эффективностью экспериментов.

5. Инструкторские школы
Без инструктора качество быстро распадается.

Один великий стрелок умеет стрелять.

Это полезно.

Но если он умеет подготовить двадцать хороших стрелков —

значительно полезнее.

Если один из этих двадцати способен стать инструктором следующего уровня —

появляется школа.

Мы возвращаемся к принципу Части III:

Один великий мастер — десятки учеников. Десятки учеников — сотни мастеров.

Русская армия должна создавать не одну центральную школу.

А систему:

центральная школа ; окружные школы ; инструкторы частей ; постоянная переподготовка.
Центральная школа собирает мировой опыт.

Изучает:

иностранные системы;

новую оптику;

новые методы наблюдения;

результаты фронтовых учений.

Потом обновляет программу.

Так снайперская доктрина не превращается в инструкцию 1902 года, по которой продолжают учить в 1915-м.

6. Оптическая промышленность
И здесь пирамида упирается в промышленность.

Если каждое подразделение требует:

бинокли;

наблюдательные приборы;

часть оптических винтовочных прицелов,

страна должна производить оптическое стекло и точную механику массово.

Историческая зависимость России была системной: в конце 1916 года Военное министерство констатировало, что до войны оптическое стекло для военных приборов в России не производилось и поступало из Германии. Собственные работы пришлось ускоренно начинать уже после начала войны.

Вот почему тотальный снайпинг — на самом деле промышленная программа.

Он требует:

русского стекла;

приборостроения;

точного станкостроения;

метрологии.

И здесь возникает правильная приоритетность.

Нельзя отдать весь лучший оптический материал индивидуальным винтовкам.

Армии одновременно нужны:

артиллерийские приборы;

дальномеры;

бинокли;

перископы.

Поэтому оптическая пирамида должна быть такой же, как стрелковая.

Массовая пехота —

простые надёжные средства.

Наблюдатели —

лучшие приборы наблюдения.

Профессиональные специалисты —

более специализированная оптика.

А не:

каждому пехотинцу дорогой оптический прицел.

Это было бы промышленно нерационально.

Формула
Тотальный снайпинг требует не тотальной выдачи оптики, а тотального присутствия точного наблюдения там, где оно даёт наибольший эффект.

7. Связь с пулемётами и артиллерией
Вот место, где система становится действительно сильной.

Если хороший наблюдатель способен воздействовать только собственной винтовкой, его потенциал ограничен.

Если он является частью общей сети —

обнаруженная информация может усиливать другие средства части.

Именно поэтому снайперская система должна иметь простую организационную связь с:

командованием;

пехотным огнём;

пулемётными средствами;

артиллерией.

Не каждый обнаруженный объект требует индивидуального огня.

И не каждое наблюдение требует артиллерийского ответа.

Решение принимает командная система.

Но самое важное —

информация не должна исчезнуть на уровне отдельного человека.

Это прямое продолжение предыдущей части:

каждый сенсор должен иметь адресата.

Хороший снайперский наблюдатель становится ещё одним сенсором.

И чем больше подобных сенсоров распределено вдоль фронта, тем лучше командование понимает происходящее.

То есть «тотальный снайпинг» постепенно превращается в:

тотальное наблюдение.
8. Точный огонь как экономия людей и боеприпасов
Здесь необходимо быть особенно осторожным.

Нельзя утверждать:

один снайпер заменяет пулемёт.

Не заменяет.

Нельзя утверждать:

точная винтовочная система резко уменьшит общие потери армии.

Это зависит от слишком многих факторов.

Но в конкретном классе задач существует очевидный принцип.

Если необходимый эффект можно получить:

одним точным индивидуальным воздействием

вместо

большого объёма беспорядочного огня,

первый вариант экономичнее.

Экономится:

боеприпас;

время;

демаскировка собственных средств;

часть логистической нагрузки.

Но значительно важнее экономия людей.

Армия должна перестать считать:

расход солдата

естественной заменой недостатка:

разведки;

наблюдения;

подготовки.

Пехотинец чрезвычайно дорог государству.

Его:

родили;

вырастили;

обучили;

мобилизовали;

перевезли;

вооружили.

Если военная задача может быть выполнена более умным способом, государство обязано искать его.

Человек не должен компенсировать телом то, что государство могло заранее компенсировать качеством подготовки и информации.

Это один из глубочайших принципов альтернативной армии.

Но снова:

точный огонь является только одним инструментом такой экономии.

Главный результат даёт вся система:

лучше видеть ; лучше решать ; меньше расходовать людей на плохо подготовленные действия.

Пирамида точного огня
Теперь модель можно свести в пять этажей.

Первый
Вся пехота получает более качественную стрелковую и наблюдательную культуру.

Второй
Лучшие получают дополнительную подготовку как отборные стрелки.

Третий
Отдельно формируется массовый слой подготовленных наблюдателей.

Четвёртый
Небольшая часть становится профессиональными снайперами и разведчиками-наблюдателями.

Пятый
Инструкторские школы постоянно улучшают всю пирамиду.

А вокруг неё существуют:

оптическая промышленность;

картография;

связь;

маскировка;

артиллерия.

Вот настоящий тотальный снайпинг.

Не миллион снайперов. Миллионная армия, в которой точность и наблюдение перестали быть редкой элитной особенностью.

Но Россия не воюет только в окопах Франции.

Её основной европейский театр огромен.

И именно здесь западная модель должна быть адаптирована.

Глава 38. Русская модель тотального снайпинга
Западный фронт и Восточный фронт — это не одна и та же война.

На Западе система траншей особенно глубоко закрепилась в военном опыте.

На Востоке пространство было огромнее, фронт значительно менее плотным, а крупные операции сохраняли гораздо более выраженную манёвренность. Историки подчёркивают, что Восточный фронт сочетал продолжительные крупные сражения и масштабное движение; кавалерия здесь сохраняла большее значение, чем на Западе. Одновременно существовали и длительные позиционные фазы с укреплёнными траншеями и крепостными районами.

Следовательно, Россия не должна просто скопировать западноевропейскую систему снайпера.

Ей нужна:

двухрежимная модель.
Она должна одинаково хорошо существовать:

в позиционной войне

и

при переходе к движению.

Это намного сложнее.

Но потенциально и значительно сильнее.

1. Специфика Восточного фронта
Восточный фронт создаёт одновременно преимущество и проблему.

Преимущество:

больше пространства.

Проблема:

больше пространства.

На Западном фронте плотность войск позволяет создавать чрезвычайно развитую локальную систему наблюдения.

На Востоке участки могут быть шире.

Связь —

хуже.

Дороги —

реже.

Фронт —

подвижнее.

Следовательно, наблюдатель не может зависеть только от стационарного окопа.

Он должен быть способен быстро перемещаться вместе с войсками.

Именно поэтому русский тотальный снайпинг должен соединяться с:

разведывательной мобильностью.
Не с культом одиночного скрытного стрелка.

А с подвижной сетью:

наблюдения;

передачи информации;

точного индивидуального огня там, где он уместен.

То есть сама география России делает снайпера ещё сильнее как разведчика, чем как чисто позиционного стрелка.

2. Позиционная и манёвренная война
Нужно готовить два режима.

Позиционный
Постоянное наблюдение участка.

Систематическое накопление информации.

Связь с картой и другими огневыми средствами.

Высокая ценность маскировки и оптики.

Манёвренный
Информация быстро устаревает.

Поэтому важнее становятся:

мобильность;

быстрое ориентирование;

скорость сообщения;

способность действовать без сложной стационарной инфраструктуры.

Так один и тот же специалист должен иметь общую базовую подготовку, но различные рабочие режимы.

Необходимо регулярно проверять это на манёврах.

Если снайперская система прекрасна в укреплённом лагере, но исчезает после первого двадцатикилометрового движения корпуса —

она не подходит России.

И наоборот.

Если мобильная группа великолепно действует в разведывательной обстановке, но не умеет использовать месяцы стабильного фронта для накопления информации —

она теряет огромную возможность.

Русская формула:
В движении — быстро видеть. На позиции — глубоко знать.

3. Мобильные стрелково-разведывательные группы
Вот здесь возникает русский вариант.

Не каждое соединение требует большого количества профессиональных снайперов.

Но в полковой и дивизионной структуре могут существовать небольшие специализированные разведывательно-наблюдательные группы.

Их функция шире стрельбы.

Главный продукт:

информация.
Они помогают:

наблюдать пространство;

уточнять обстановку;

поддерживать связь с общевойсковым разведывательным контуром;

передавать данные командованию.

Точный индивидуальный огонь является одной из доступных возможностей группы.

Не её единственным смыслом.

Именно поэтому правильное название могло бы быть даже:

стрелково-разведывательная служба
а профессиональный снайпер —

одной из её специализаций.

Так мы избегаем опасной организационной ловушки:

снайперы существуют сами для себя.

Нет.

Они существуют ради:

лучшего знания поля боя.

4. Лошадь, велосипед и автомобиль как средства мобильности
Здесь Россия должна быть технологически прагматичной.

В 1894 году основной быстрый военный транспорт —

лошадь.

Через два десятилетия значение велосипеда и автомобиля становится уже совершенно практическим.

В армиях Первой мировой велосипеды применялись как мобильное средство для частей и разведывательных задач; они позволяли перемещаться быстрее пешего движения и были технически проще автомобиля.

Российская армия также развивала моторизацию: в июле—сентябре 1914 года были сформированы первые двадцать автомобильных рот, а архивная структура Российской императорской армии фиксирует развитие автомобильных, мотоциклетных и самокатных частей на протяжении войны.

Но альтернатива снова не должна впадать в анахронизм.

Необходимо не заявить в 1895 году:

будущая разведка будет автомобильной.

Государь этого не знает.

Правильное решение:

систематически испытывать каждый новый доступный способ мобильности и оставлять тот, который даёт лучший результат в конкретных условиях.

Для одного района:

лошадь.

Для другого:

велосипед.

Для третьего:

автомобиль.

Зимой —

иная система.

В горной местности —

иная.

Это особенно хорошо соответствует мерархии.

Не вид транспорта получает престиж. Задача получает наиболее подходящий вид транспорта.

Именно поэтому нам не нужна «автомобильная доктрина».

Нужна:

доктрина мобильности информации.
5. Наблюдатель и стрелок
Русская модель должна окончательно разрушить идею:

хороший снайпер обязательно действует один.

Некоторые люди действительно могут совмещать несколько функций.

Но в сложных условиях выгодна специализация.

Один в большей степени сосредоточен на наблюдении.

Другой —

на точном индивидуальном огне.

Но ещё важнее:

оба находятся внутри одной информационной системы.

Здесь появляется важная мерархическая свобода.

Не каждая группа должна иметь одинаковый состав.

В одних условиях оптимальна пара.

В других —

несколько наблюдателей и один специализированный стрелок.

В третьих —

главная ценность вообще создаётся наблюдением, а не индивидуальным огнём.

Структура должна формироваться результатом испытаний.

Не красивой легендой о «правильном снайперском подразделении».

Главный вопрос:

Какой состав даёт больше достоверной информации и лучше поддерживает общую работу части?

6. Маскировка
На Восточном фронте маскировка становится особенно сложной из-за разнообразия среды.

Леса.

Равнины.

Снег.

Горные районы.

Деревни.

Болота.

Но здесь необходимо снова отказаться от магического представления:

снайпер получает хороший маскировочный костюм — проблема решена.

Маскировка —

это система.

Она включает:

понимание наблюдения противника;

дисциплину поведения;

организацию позиции;

инженерную работу;

использование местности;

ложные объекты там, где это оправдано.

Первая мировая превратила маскировку именно в институциональную специальность, а не только в личную хитрость отдельных бойцов.

Российская модель должна сделать особенно важный шаг:

соединить школы наблюдения и маскировки.
Потому что лучший способ понять, как скрываться, —

понимать, что именно выдаёт объект наблюдателю.

И наоборот:

человек, изучающий способы скрытия, начинает лучше распознавать чужую маскировку.

Получается специализированная интеллектуальная дуэль.

Но её результат должен быстро передаваться всей пехоте.

Если профессиональная группа обнаружила новый полезный принцип маскировочной дисциплины —

через несколько месяцев он должен появиться в массовой инструкции.

Так элита обучает массу.

7. Снайпер как элемент общей разведывательно-огневой системы
Вот конечный результат всей части.

Снайпер перестаёт быть:

человеком с особенно точной винтовкой.

Он становится одним из элементов цепочки:

наблюдение ; классификация информации ; передача ; решение ; подходящее воздействие ; проверка результата
Иногда он замыкает цепочку самостоятельно.

Увидел.

Оценил.

Действие в пределах его функции возможно.

Иногда нет.

Тогда главным продуктом становится информация.

В этом смысле профессиональный снайпер находится рядом не столько с обычным стрелком, сколько с:

наблюдателем;

разведчиком;

артиллерийским наблюдением;

передовыми информационными службами.

И именно поэтому «тотальный снайпинг» является неправильным названием, если понимать его буквально —

и очень точным, если понимать системно.

Тотальным становится:

не снайперский выстрел.
Тотальным становится:

поиск визуального и информационного превосходства на каждом участке фронта.
Снайпинг является одной из форм использования этого превосходства.

Не снайперская армия — наблюдающая армия
Теперь можно сформулировать принцип ещё точнее.

Представим две армии.

У первой:

пять тысяч превосходных профессиональных снайперов.

Но остальная пехота:

слабо наблюдает;

плохо передаёт информацию;

не связана с артиллерией;

не умеет использовать найденные сведения.

Вторая имеет:

меньше профессиональных снайперов,

но:

каждая рота понимает ценность наблюдения;

есть отборные стрелки;

есть специализированные наблюдатели;

есть связь;

единые карты;

работают инструкторские школы;

оптическая промышленность обеспечивает наиболее важные уровни системы.

Вторая модель потенциально значительно сильнее.

Почему?

Потому что первая построила:

специальность.

А вторая —

культуру армии.

Именно культура масштабируется на миллионы людей.

Почему не нужно снабжать оптикой каждого
Это особенно важно для исторической правдоподобности.

Пусть альтернативный император начинает программу в 1895 году.

Даже при огромных инвестициях оптика останется:

дорогой;

сложной;

нужной одновременно десяткам других военных систем.

Поэтому идея:

к 1914 году дать оптический прицел каждому русскому пехотинцу

не только экономически чрезмерна.

Она стратегически неразумна.

Лучше распределить ограниченную высококачественную оптику туда, где её отдача максимальна:

наблюдение;

артиллерия;

флот;

разведка;

часть лучших стрелков.

А массовая пехота получает:

улучшенную стрелковую подготовку;

более развитую наблюдательную культуру;

доступ к подразделенческим приборам.

То есть принцип:

дорогой ресурс — тому, кто способен извлечь из него максимальный эффект.

Это и есть мерархическая армия.

Снайпинг и оптическая индустриализация России
Здесь особенно красиво соединяются все части второго тома.

Почему реальная Россия к 1914 году не могла мгновенно развернуть огромную оптическую систему?

Потому что проблема возникла не в 1914-м.

Она возникла значительно раньше.

Не было собственной зрелой базы оптического стекла.

Во время войны пришлось срочно создавать её практически с исходного уровня. В 1916 году военное ведомство уже прямо указывало, что без оптических приборов невозможно полноценно использовать качество современного вооружения.

И это великолепная иллюстрация центрального тезиса всей книги:

военное поражение часто начинается не на поле боя, а за двадцать лет до него — в отрасли, которая тогда казалась слишком маленькой, чтобы быть стратегической.

В 1894 году оптическое стекло —

узкая промышленная тема.

В 1914 году —

бинокль;

артиллерийский прицел;

дальномер;

перископ;

наблюдение;

часть снайперской системы.

Вот почему Совет будущего должен искать подобные узкие технологические зависимости заранее.

Точный огонь и русский человеческий капитал
Есть и ещё один эффект.

Снайперская пирамида становится одним из наиболее чистых примеров мерархического отбора внутри массовой армии.

Миллионы людей проходят через систему.

Некоторые оказываются:

выдающимися стрелками.

Другие —

наблюдателями.

Третьи —

инструкторами.

Четвёртые —

техниками оптического оборудования.

Пятые —

разведчиками.

То есть армия постоянно ищет:

скрытую специальность внутри обычного человека.
Это тот же принцип, что образовательная революция:

найти талант раньше, чем он будет потерян.

Только теперь талант ищется не у ребёнка.

А у мобилизованного взрослого.

Мерархическая армия должна иметь возможность сказать:

этого человека призвали как рядового пехотинца, но его проверка показывает, что государству он значительно полезнее в другой функции.

И перевести его.

Не оставить в строю только потому, что ведомость уже составлена.

Восточный фронт как идеальная лаборатория смешанной модели
Особенность Восточного фронта делает русский эксперимент особенно интересным.

Он не позволяет построить систему только под окоп.

Именно поэтому новая армия получает более универсальную школу.

В позиционный период она учится:

глубокому наблюдению;

маскировке;

систематизации информации.

В манёвренный —

быстрому перемещению;

ориентированию;

обновлению информации;

работе без тяжёлой стационарной инфраструктуры.

Это потенциально создаёт специалиста более широкого профиля, чем чисто окопный стрелок.

Можно выразить так:

Западный фронт учит наблюдателя терпению. Восточный — ещё и мобильности.

Именно их сочетание даёт русскую модель.

Но снайпинг не должен конкурировать с массовой огневой мощью
Здесь необходимо поставить жёсткий предел всей концепции.

Если командование начинает верить:

благодаря точным стрелкам нам требуется меньше артиллерии,

оно совершает катастрофическую ошибку.

Если:

можно отказаться от пулемётов,

ещё хуже.

Первая мировая ясно показала центральное значение артиллерии и автоматического огня. Пехотная винтовка оставалась необходимой, но не могла заменить тяжёлые огневые системы.

Следовательно:

тотальный снайпинг — множитель, а не замена.
Он должен:

лучше использовать информацию;

создавать дополнительную точность;

расширять наблюдение;

снижать бесполезный расход ресурса в подходящих ситуациях.

Но массированная война всё равно потребует:

массовой артиллерии;

боеприпасов;

пулемётов;

инженеров;

связи.

Здесь особенно важно не попасть в ловушку «чудо-оружия».

Снайпер не является чудо-оружием.

Система наблюдения —

не чудо-оружие.

Но:

если соединить их со всеми остальными средствами, они способны сделать эти средства значительно эффективнее.

Именно это делает идею стратегически интересной.

Три уровня военной экономии
Тотальный снайпинг даёт три разных вида экономии.

Первая — боеприпас
Там, где достаточно точного индивидуального действия, нет необходимости использовать больший объём огня.

Вторая — информация
Хороший наблюдатель помогает более дорогим системам использовать ресурс осмысленнее.

Третья — человек
Более информированное подразделение реже вынуждено компенсировать незнание массой людей.

И третий вид экономии важнее первых двух.

Потому что промышленная сверхдержава должна особенно отказаться от старой русской привычки рассматривать численное преимущество как универсальную компенсацию организационных недостатков.

Большое население — преимущество только тогда, когда государство не превращает его в оправдание больших потерь.

От снайпинга к тотальной разведке переднего края
И здесь концепция неожиданно выходит за собственное название.

Представим, что система заработала.

В каждом батальоне существуют:

наблюдатели;

отборные стрелки;

несколько профессиональных специалистов;

связь;

карты.

Они ежедневно собирают информацию.

Что происходит дальше?

Государство обнаруживает:

самым ценным продуктом системы часто оказывается не выстрел, а наблюдение.

И тогда возникает следующий логический шаг.

Почему наблюдение должно собираться только специалистами по точному огню?

Почему к нему не подключить:

пехотные патрули;

артиллерийских наблюдателей;

инженеров;

авиацию;

радиоразведку;

кавалерийскую разведку;

метеорологические и топографические службы?

Именно здесь «тотальный снайпинг» начинает растворяться в более крупной концепции:

разведывательный фронт.
Снайпер оказывается только одним узлом.

Пехотинец —

другим.

Самолёт —

третьим.

Наблюдательный пункт —

четвёртым.

Радиоперехват —

пятым.

И всё это должно собираться в одну картину.

Это важнейшая эволюция идеи.

Сначала мы хотели научить стрелка лучше видеть цель. В итоге мы приходим к необходимости научить всю армию лучше видеть войну.

Главная формула Части XI
Теперь можно сформулировать русскую модель тотального снайпинга полностью.

Она не звучит:

выдать всем оптическую винтовку.

Она звучит:

вся пехота стреляет лучше среднего уровня эпохи;
лучшие стрелки автоматически обнаруживаются и получают следующий уровень подготовки;
наблюдатели становятся массовой специальностью;
профессиональные снайперы составляют вершину пирамиды;
инструкторская система постоянно воспроизводит качество;
оптическая промышленность обеспечивает наблюдение и точность;
найденная информация немедленно входит в общую разведывательно-огневую систему армии.
Это намного сильнее обычного:

создать снайперские команды.

Потому что профессиональный снайпер может быть убит.

Школа остаётся.

Оптический прибор может быть потерян.

Промышленность сделает новый.

Инструктор может выбыть.

Его ученики продолжат работу.

То есть опять:

не отдельный герой, а воспроизводящая героя система.

Итог Части XI. Не стрелять больше — видеть больше и тратить огонь осмысленнее
Первая мировая война не была снайперской войной в статистическом смысле.

Это необходимо повторить.

Основную массу разрушения создавали тяжёлые средства индустриальной войны.

Артиллерия.

Пулемёты.

Массовые боеприпасы.

Поэтому попытка представить снайпинг как альтернативу им была бы исторически несостоятельна.

Но именно индустриальная война создала условия, при которых хорошо подготовленный индивидуальный стрелок-наблюдатель мог получать эффект, значительно превышающий стоимость его оборудования и подготовки.

Особенно в позиционных условиях.

Историческая эволюция подтверждает сам принцип.

Германия получила раннее преимущество в специализированной оптике.

Британии пришлось уже в ходе войны разворачивать специализированные школы снайпинга, разведки и наблюдения.

Перископы и организованная маскировка стали характерными ответами на новое пространство угрозы.

А подготовленные группы ценились не только за точный огонь, но и за постоянную разведывательную информацию.

Россия же столкнулась с особенно тяжёлым материальным ограничением:

ключевая оптическая база была зависима от иностранного производства.

Когда в 1914 году поставки из Германии исчезли, пришлось срочно создавать собственное оптическое стекло.

Это означает, что компетентный император должен был увидеть проблему значительно раньше.

Не в 1914 году.

А когда ещё не было мировой войны.

Создать:

оптическую промышленность;

стрелковую школу;

систему отбора;

наблюдательную службу;

инструкторов.

И тогда к 1914 году Россия могла бы войти в войну не с фантастической армией из миллионов снайперов.

А с гораздо более реалистичным и значительно более сильным преимуществом:

с армией, в которой культура точного наблюдения и точного индивидуального огня распространена значительно шире, чем у противника.
Особенно важно, что подобная система не требует предвидеть окопную войну в деталях.

Даже если война остаётся манёвренной:

хороший наблюдатель полезен;

хороший стрелок полезен;

оптика полезна;

разведывательная связь полезна.

Если фронт застывает —

их ценность увеличивается.

То есть это редкий тип довоенной инвестиции:

полезен почти во всех сценариях и особенно ценен в одном из наиболее опасных.

Совет будущего должен именно такие инвестиции любить.

И здесь возникает ещё одна центральная формула:

Не самая дешёвая армия та, которая меньше тратит на подготовку солдата. Самая дешёвая армия — та, которой приходится меньше платить людьми за недостаток подготовки.

Поэтому «тотальный снайпинг» является в конечном счёте не главой о винтовке.

И даже не главой о снайпере.

Это глава о другом отношении государства к человеку на войне.

Не:

у нас много солдат.

А:

каждый подготовленный солдат дорог, и государство обязано извлечь из его способностей максимум прежде, чем требовать от него рискнуть жизнью.

Из этого возникает пирамида.

Массовая стрелковая подготовка.

Отбор.

Наблюдатель.

Точный стрелок.

Профессиональный снайпер.

Инструктор.

Оптическая промышленность.

Связь.

Артиллерия.

И всё вместе образует уже не «снайпинг» в узком смысле.

Оно образует:

распределённую разведывательно-огневую сеть переднего края.
И тогда главная формула предыдущей части получает новое продолжение:

Не стрелять больше противника — видеть раньше противника и попадать чаще противника.

Но теперь становится ясно, что даже слово «попадать» слишком узко.

Потому что иногда лучший результат наблюдения —

вообще не стрелять из винтовки.

А передать информацию:

артиллерии;

пехотному командованию;

инженерам;

авиации.

Следовательно, следующий уровень системы должен звучать ещё сильнее:

Каждый участок фронта должен быть не только линией обороны или атаки. Он должен быть линией непрерывного сбора информации.
Снайпер видит один фрагмент.

Артиллерийский наблюдатель —

другой.

Самолёт —

третий.

Радиоразведка —

четвёртый.

Патруль —

пятый.

Если эти фрагменты остаются разрозненными, Россия имеет множество наблюдателей.

Если они соединяются —

Россия получает картину противника.

Именно поэтому тотальный снайпинг неизбежно приводит к более крупной идее:

тотальному разведывательному фронту.
Потому что настоящая военная революция начинается не тогда, когда русская армия получает больше глаз.

А тогда, когда:

всё, что увидел один русский глаз, способна быстро узнать вся та часть русской армии, которой это знание необходимо.

**********************

Часть XII. Разведывательный фронт
В предыдущей части передний край превратился в сеть наблюдения.

Снайпер.

Наблюдатель.

Пехотный патруль.

Артиллерийский наблюдательный пункт.

Самолёт.

Радиостанция.

Каждый из них способен увидеть фрагмент противника.

Но огромное количество фрагментов ещё не создаёт знания.

Можно иметь сотню хороших разведчиков и плохую разведывательную систему.

Один обнаружил новую часть противника.

Другой заметил увеличение железнодорожного движения.

Третий перехватил радиосигнал.

Четвёртый увидел с воздуха новую позицию.

Пятый получил сведения через агентурный источник.

Если пять донесений лежат в пяти разных штабах и никто не соединяет их, государство обладает информацией — и всё равно остаётся слепым.

Следовательно, следующая ступень военной революции начинается с различия:

сведения — ещё не разведка.

Разведка возникает только после того, как сведения:

собраны;

сопоставлены;

проверены;

интерпретированы;

доставлены человеку, способному принять решение;

и доставлены раньше, чем изменившаяся обстановка сделала их бесполезными.

Именно поэтому разведывательный фронт — не просто множество разведчиков.

Это:

система превращения наблюдения в решение.
Русская императорская армия не входила в Первую мировую войну без разведки. После поражения от Японии военная разведывательная система была реорганизована; с 1906 года один из центральных органов Генерального штаба играл роль в сведении информации, поступавшей от военных агентов и приграничных округов. Исследования русской разведки периода мировой войны рассматривают её деятельность на стратегическом, оперативном и тактическом уровнях.

Но здесь снова действует фундаментальный принцип второго тома.

Нельзя сказать:

Россия не имела разведки.

Имела.

Правильный вопрос:

Была ли она устроена так, чтобы максимально быстро соединять все доступные источники в единую картину и превращать эту картину в действие?

Вот здесь пространство для альтернативного развития огромно.

К началу XX века российские разведывательные функции были распределены между различными государственными структурами; даже внутри военной системы существовали отдельные ведомственные каналы. Во время войны Ставка, штабы фронтов, армий и корпусов работали прежде всего с театром военных действий, тогда как структуры Главного управления Генерального штаба сохраняли внешнюю разведывательную функцию. Само наличие специализации рационально; опасность возникает, когда специализация превращается в информационные перегородки.

Поэтому альтернативная Россия должна создать не единственного всеведущего начальника разведки.

Ей нужен:

единый разведывательный контур.
Он должен работать по правилу:

много источников — много независимых аналитиков — одна постоянно обновляемая картина для принимающего решение.

Это и есть разведывательный фронт.



Глава 39. Разведка как отдельная система войны
Традиционная армия думает о разведке как о функции перед боем.

Разведать противника.

Доложить командиру.

Начать операцию.

Но индустриальная война уничтожает такую последовательность.

Противник постоянно перемещается.

Меняет связь.

Перебрасывает резервы.

Строит позиции.

Меняет артиллерию.

Использует маскировку.

Вводит новые части.

Следовательно, разведка не может завершиться перед операцией.

Она должна работать:

до операции;

во время операции;

после операции;

и между операциями.

То есть разведка превращается не в предварительное мероприятие.

А в непрерывную функцию войны.

1. Тактическая разведка
Тактический уровень отвечает на вопрос:

Что происходит непосредственно перед войсками сейчас?

Это пространство:

батальона;

полка;

дивизии.

Здесь работают:

наблюдатели;

патрули;

передовые подразделения;

артиллерийское наблюдение;

аэрофотография в доступном масштабе;

результаты контакта с противником;

захваченные документы и иные доступные источники поля боя.

В окопной войне огромное значение получают долговременные наблюдения.

В манёвренной —

скорость обновления.

Но тактическая разведка не должна существовать только ради тактического командира.

Если десять дивизий одновременно сообщают:

на их участках появляются части определённого типа,

эта информация уже может иметь оперативное значение.

Следовательно, хороший разведывательный фронт перемещает информацию не только сверху вниз.

Но и:

снизу вверх.
Это особенно важно для самообучающейся армии.

Рядовой наблюдатель может первым заметить изменение, которого ещё не понимает Генеральный штаб.

Задача системы —

не позволить значимому сигналу умереть только потому, что он появился слишком низко в иерархии.

2. Оперативная разведка
Оперативный уровень отвечает на другой вопрос:

Что собирается сделать противник на данном театре или крупном участке фронта?

Здесь отдельный окоп уже не является главным объектом.

Важнее:

группировка сил;

перемещение резервов;

изменение активности;

железнодорожные перевозки;

появление новых штабов;

развитие аэродромов;

изменение связи;

логистическая активность.

Причём ни один признак не должен автоматически считаться доказательством.

Допустим, увеличилось железнодорожное движение.

Это может означать:

подготовку наступления;

ротацию;

подвоз снабжения;

эвакуацию.

Следовательно, оперативный аналитик должен сопоставить несколько источников.

Авиация сообщает одно.

Радиоразведка —

второе.

Агентурные сведения —

третье.

Передовые части —

четвёртое.

И только совпадение независимых признаков позволяет повышать уверенность.

Именно здесь разведка превращается из сбора фактов в производство вероятностного знания.

Не:

противник точно атакует через неделю.

А:

имеется совокупность признаков подготовки крупного действия на таком-то направлении; уверенность высокая, но остаются альтернативные объяснения.

Такая формулировка кажется менее эффектной.

Но она профессиональнее.

И намного полезнее государю и командующему.

3. Стратегическая разведка
Стратегический уровень смотрит дальше фронта.

Его интересует не только:

где находится германский корпус?

А:

какую войну Германия способна продолжать через год?

Какие новые формирования создаёт противник?

Как развивается его промышленность?

Каково состояние союзников?

Какие политические изменения способны изменить коалицию?

Какова устойчивость финансов?

Какие технологии входят в серию?

Какие железные дороги строятся?

Как меняется мобилизационная система?

Именно здесь военная разведка соединяется с:

СуперРазведкой;

экономической аналитикой;

дипломатией;

промышленной разведкой;

Советом будущего.

Исторически российская военная разведка после 1905 года действительно развивала централизованный сбор сведений от военных агентов и приграничных округов; военные агенты и разведывательные структуры европейских держав вообще стали важным элементом предвоенной великодержавной конкуренции.

Но стратегический уровень должен делать следующий шаг.

Военный атташе сообщает:

германская армия увеличила число определённых частей.

Промышленный представитель:

германские фирмы расширяют выпуск соответствующего оборудования.

Патентная аналитика:

число разработок в данной области растёт.

Финансовая разведка:

государство направляет туда больше капитала.

Четыре отдельных сообщения вместе могут означать:

появляется новая стратегическая способность.

Вот что должен видеть центральный аналитический аппарат.

4. Радиоперехват
Радио стало одним из величайших подарков и одной из величайших угроз армии начала XX века.

Оно позволило передавать информацию без провода.

Но одновременно создало источник информации для противника.

Русская армия научилась использовать эту возможность уже в ходе мировой войны. С начала 1915 года в действующей армии стали разворачивать станции, специально выделенные для радиоразведки; появились радиопеленгаторы, а к более позднему этапу войны только при штабах фронтов и армий действовало свыше пятидесяти радиоразведывательных станций. Исследователи при этом указывают на недостаточную централизацию службы как на серьёзную проблему.

Вот важнейший урок.

Россия способна создать радиоразведку.

Но создавать её после начала войны —

значит одновременно:

учиться;

реорганизовываться;

исправлять старые ошибки

под давлением противника.

Компетентная Россия должна значительно раньше создать:

профессиональную школу радионаблюдения;

систему анализа;

связь между техническими специалистами и оперативными штабами.

Но особенно важно:

радиоперехват не должен существовать отдельно от остальных разведывательных источников.

Одно новое радиообозначение мало что значит.

Но если одновременно:

воздушная разведка видит движение;

агентурный источник сообщает о прибытии части;

тактическая разведка фиксирует новую форму активности,

возникает уже совсем другой уровень уверенности.

Радиоразведка становится по-настоящему сильной только тогда, когда перестаёт быть отдельным техническим ремеслом и становится одним из органов общей разведывательной системы.

5. Криптоанализ
Перехватить сообщение —

ещё не значит понять его.

Поэтому рядом с радиоразведкой должна заранее возникать профессиональная криптографическая и дешифровальная школа.

Не временная группа:

найдите кого-нибудь, кто разбирается в шифрах.

А постоянная специальность.

Первая мировая показала, насколько высока цена отставания. Австро-венгерская радиоразведка вошла в войну с подготовленными специалистами, а в ходе войны противник неоднократно получал значительный объём информации из российских сообщений; один из источников приводит оценку австро-венгерского специалиста Макса Ронге, согласно которой было раскрыто около шестнадцати русских шифров. Российская сторона одновременно сама добивалась заметных успехов радиоперехвата.

Главный вывод здесь не:

нужно создать один неразгадываемый шифр.

Такого решения не существует.

Правильная система исходит из того, что:

любой способ защиты связи со временем может оказаться скомпрометирован.

Следовательно, криптография является не изделием.

А процессом:

исследования;

проверки;

обновления;

анализа собственных ошибок.

И здесь появляется особенно важная организационная идея.

Люди, которые защищают российскую связь, должны регулярно работать рядом с людьми, которые пытаются понять чужую.

Один коллектив спрашивает:

Как это скрыть?

Другой:

Как такое обычно раскрывается?

Так две интеллектуальные школы взаимно усиливают друг друга.

6. Авиационное наблюдение
Авиация радикально изменила разведку потому, что впервые дала армии возможность быстро смотреть за линию непосредственного наземного наблюдения.

В начале Первой мировой разведка была основной задачей самолёта; по мере развития войны воздушное наблюдение стало значимо на тактическом, оперативном и стратегическом уровнях, а аэрофотография всё теснее связывалась с планированием сухопутных операций и артиллерийской работой.

Для России это особенно важно.

Страна уже к лету 1914 года имела по численности один из крупнейших авиационных парков Европы, уступая в этом отношении Франции, хотя значительная часть машин была иностранного происхождения или строилась по лицензиям и быстро устаревала. Одновременно существовали сильные собственные конструкторские достижения.

Следовательно, альтернативный путь снова вполне реалистичен.

Не нужно знать, что авиация станет решающей через десятилетия.

Достаточно спросить уже в 1910 году:

если человек может регулярно смотреть сверху на поле боя, какую часть военной неопределённости это способно снять?

Ответ очевиден:

огромную.

Но самолёт не является разведывательной системой сам по себе.

Лётчик увидел.

Дальше что?

Куда поступает результат?

Как быстро?

На какую карту?

Кто сопоставляет с наземными наблюдениями?

Кому сообщается изменение?

Вот настоящая проблема.

И в реальной русской армии уже к 1916 году аэрофотография могла играть важную роль при подготовке крупных операций: в ходе Брусиловского наступления фотографии использовались для изучения австро-венгерских позиций и подготовки войск к действиям против них.

То есть способность была.

Задача альтернативной России —

сделать её системной раньше.

7. Агентурная информация
Техника никогда полностью не заменяет человека.

Самолёт видит:

движение.

Но не знает:

почему оно происходит.

Радиоперехват фиксирует:

сигнал.

Но не всегда знает:

что стоит за ним.

Патент показывает:

технологию.

Но не сообщает:

почему министерство внезапно считает её приоритетной.

Поэтому человеческие источники остаются необходимы.

Российская военная разведка уже до войны имела зарубежные каналы; военные атташе участвовали в сборе открытой и конфиденциальной информации, а исследования европейской разведки отмечают, например, существование русских разведывательных сетей, связанных с военным представителем в Копенгагене.

Но агентурная информация имеет особенно опасное свойство.

Человек может:

ошибаться;

преувеличивать;

неправильно понимать увиденное;

иметь собственный интерес;

передавать устаревшие сведения.

Следовательно, профессиональная разведка никогда не должна строиться на формуле:

источник сообщил — значит это правда.

Она должна спрашивать:

что подтверждает сообщение независимо от источника?

Великая разведка не верит.

Она проверяет.

8. Единый аналитический центр
Вот вершина всей конструкции.

Не огромная тайная канцелярия, которая сама собирает всю разведку.

Такой орган захлебнётся.

Полевые штабы должны сохранять собственную компетенцию.

Флот —

свою.

Военные агенты —

свою.

Радиоразведка —

свою.

Авиация —

свою.

Но наверху государства необходим постоянный орган, который способен видеть межведомственные совпадения.

Условно:

Императорский объединённый центр военной разведывательной оценки
Название вторично.

Функция важнее.

Он не руководит каждым разведчиком.

Он сводит картину.

Каждый крупный доклад должен различать:

Установлено
Что подтверждено.

Вероятно
Что является сильным выводом из нескольких признаков.

Возможно
Рабочая гипотеза.

Неизвестно
Чего система пока не знает.

Последняя графа особенно важна.

Потому что государство, которое честно пишет:

неизвестно,

способно поставить новую разведывательную задачу.

Государство, которое заполняет пробел уверенностью, готовит себе неожиданность.

Именно поэтому:

главная функция центральной разведки — не создавать иллюзию всеведения, а делать структуру нашего неведения видимой командованию.

Главная формула главы 39
Разведка будущего должна быть построена как многоуровневая сеть:

солдат видит участок;

дивизия — тактическую картину;

армия — оперативную группировку;

Ставка — театр;

государство — противника как военную, экономическую и технологическую систему.

Но все эти уровни бесполезны, если информация приходит слишком поздно.

И здесь начинается следующая проблема.

Глава 40. От информации к действию
История войн полна случаев, когда сторона знала об опасности —

и всё равно проиграла.

Это кажется парадоксом.

Но противоречия нет.

Существует огромная разница между:

иметь сведения

и

успеть изменить решение на основании сведений.

Именно поэтому настоящую эффективность разведки нельзя измерять:

количеством агентов;

числом перехваченных сообщений;

толщиной секретных папок.

Главный показатель другой:

сколько раз разведывательное знание вовремя изменило действие армии в правильную сторону?
Это намного более жестокая мера.

Но только она имеет военный смысл.

1. Почему разведывательные данные часто бесполезны
Первая причина —

они приходят поздно.
Противник уже ушёл.

Вторая —

им не доверяют.
Потому что источник один.

Третья —

им доверяют слишком сильно.
Потому что источник считается авторитетным.

Четвёртая —

они тонут в объёме.
Штаб получает сотни сообщений и не понимает, какое из них меняет ситуацию.

Пятая —

сведения противоречат плану.
Это психологически одна из самых опасных ситуаций.

Командование уже решило:

противник слаб.

Разведка начинает сообщать:

появляется новая группировка.

Плохой штаб ищет объяснение, почему данные ошибочны.

Хороший:

какова вероятность, что ошибаемся мы?

Именно поэтому разведка должна институционально иметь право разрушать удобную картину командования.

Особенно наглядный пример дала русская радиоразведка весной 1915 года. Она выявила появление перебрасываемых германских сил и, по данным исследования, российская сторона за несколько дней до Горлицкого удара располагала предупреждающими сведениями о подготовке наступления. Однако наличие информации само по себе не позволило предотвратить тяжёлое развитие операции.

Это исключительный урок.

Можно увидеть опасность и всё равно оказаться неспособным ею воспользоваться.

Следовательно, качество разведки не может быть отделено от:

качества командования;

резервов;

логистики;

связи;

способности армии быстро менять решение.

2. Скорость обработки
Информация стареет.

Причём разная —

с разной скоростью.

Стратегическое сообщение о строительстве нового германского завода может оставаться значимым годами.

Сообщение о перемещении войск —

намного меньше.

Тактическое наблюдение —

ещё меньше.

Следовательно, разведывательная система должна учитывать:

срок полезности информации.
Каждое сообщение получает не только:

дату получения,

но и вопрос:

до какого момента оно способно влиять на решение без повторной проверки?

Это кажется бюрократической мелочью.

Но меняет культуру.

Старое донесение больше нельзя незаметно использовать как описание сегодняшнего противника.

Оно превращается в:

историческую справку,

пока не подтверждено заново.

Отсюда главная функция аналитического центра —

не обработать все сведения одинаково.

А понять:

что требует немедленного внимания, а что может ждать.
Так разведка начинает управлять не только информацией.

Но собственным временем.

3. Проверка достоверности
Разведывательная ошибка особенно опасна, когда выглядит убедительно.

Поэтому хорошая аналитика должна разделять:

источник

и

вывод.

Допустим:

один агент сообщает о крупной переброске.

Это один источник.

Затем радиоразведка фиксирует изменение активности.

Второй.

Авиация обнаруживает железнодорожное движение.

Третий.

Передовые части замечают появление новой символики или нового характера действий.

Четвёртый.

Теперь вероятность намного выше.

Но и четыре признака не дают права писать:

достоверно, если существуют иные объяснения.

Следовательно, аналитическая школа должна приучать офицера спрашивать:

Что должно быть истинно, если моя гипотеза верна?

И:

Что мы должны увидеть, если она неверна?

Это превращает разведку из искусства убедительного рассказа в форму проверяемого анализа.

И здесь разведывательная культура полностью совпадает с научной культурой государства.

Хороший разведчик отличается от плохого не тем, что никогда не ошибается. А тем, что способен показать командованию границы собственного знания.

4. Передача командованию
Большой разведывательный доклад может быть интеллектуально великолепен.

И практически бесполезен.

Если командующему требуется прочитать сто страниц, чтобы понять:

противник, вероятно, перебрасывает значительный резерв,

система проиграла.

Поэтому информация должна существовать в нескольких масштабах.

Командующему —

основной вывод.

Штабу —

аргументация.

Специалисту —

исходные данные.

Но важнее всего один принцип:

разведывательный доклад должен быть связан с вопросом решения.
Не:

обнаружено много поездов.

А:

изменяет ли это нашу оценку вероятного направления действий противника?

Не:

появилась новая радиосеть.

А:

означает ли она появление нового штаба или соединения?

То есть аналитик не должен командовать армией.

Но обязан понимать, зачем командованию нужна информация.

При этом необходимо избежать обратной болезни.

Разведчик не должен подгонять вывод под желание командующего.

Командование определяет вопрос. Разведка не обязана давать приятный ответ.

5. Связь с артиллерией и резервами
Особенно важен переход между:

увидели

и

отреагировали.

На тактическом уровне это может означать передачу информации соответствующим огневым или командным органам.

На оперативном —

решение о манёвре резервами.

На стратегическом —

изменение группировки или плана.

Но разведка не должна сама превращаться в командование.

Иначе один орган одновременно:

собирает данные;

оценивает их;

и решает, что делать.

Это опасно.

Необходима связка:

разведка информирует — командование решает — разведка проверяет последствия решения.
Так появляется обратная связь.

Например, командование реагирует на предполагаемую группировку противника.

После этого разведка получает новую задачу:

изменилась ли ситуация?

Возникает цикл:

обнаружение ; оценка ; решение ; действие ; новое наблюдение.

Именно этот цикл должен быть быстрее аналогичного цикла противника.

Вот где разведка начинает создавать настоящее оперативное преимущество.

6. Разведка должна опережать изменение обстановки
Это самая трудная задача.

Потому что разведка по определению смотрит на уже существующие признаки.

Как же она может опередить будущее?

Через предсказание следующего наблюдаемого шага.

Не:

мы знаем будущее.

А:

если наша текущая гипотеза верна, что противник должен сделать дальше?

Если предполагается подготовка крупной операции, должны последовать дополнительные признаки.

Если их нет —

гипотеза ослабевает.

Если появляются —

усиливается.

Так разведка становится динамической.

Она не просто накапливает фотографию противника.

Она строит:

модель его движения.
Именно здесь необходимо соединение трёх времён.

Что было?
Архив.

Что происходит?
Текущая разведка.

Что, вероятнее всего, станет следующим наблюдаемым изменением?
Прогноз.

Вот почему центральная разведка должна работать непосредственно рядом с Советом будущего.

Один институт занимается неопределённостью государства на горизонте лет.

Другой —

неопределённостью войны на горизонте текущей кампании.

Метод один:

факт ; гипотеза ; проверка ; обновление модели.

Горлице как урок: знать недостаточно
Вернёмся к 1915 году.

Исследования радиоразведки показывают, что российская сторона улавливала признаки германской переброски перед Горлицким прорывом. Радионаблюдение позволяло фиксировать появление новых германских сил, однако русское командование не смогло превратить полученное предупреждение в достаточное оперативное преимущество.

Это один из самых полезных примеров для всей главы.

Из него нельзя сделать примитивный вывод:

командование проигнорировало разведку — поэтому произошло всё остальное.

Реальность сложнее.

Имели значение:

группировка;

ресурсы;

артиллерийское превосходство противника;

оперативное положение;

качество решений.

Но именно поэтому урок ещё сильнее.

Разведка не отменяет слабость всей остальной системы.

Она способна предупредить.

Но если:

нет резерва;

нет транспорта;

нет связи;

нет свободы изменить план,

предупреждение остаётся предупреждением.

Следовательно, разведывательное превосходство имеет ценность только внутри государства, способного быстро действовать на основании нового знания.

Коэффициент разведывательной задержки
Для Имперского индекса появляется новый параметр.

Не обязательно формально выражать его одной цифрой, но идея полезна:

сколько времени проходит между появлением важного события и тем моментом, когда соответствующий командир понимает его военное значение?
Событие произошло.

Наблюдатель заметил.

Передал.

Штаб принял.

Аналитик сопоставил.

Командир прочитал.

Решение принято.

Каждый промежуток —

потерянное время.

Следовательно, разведывательная реформа должна исследовать не только:

качество источника.

Но:

где информация задерживается?

Иногда проблема —

связь.

Иногда —

избыточная иерархия.

Иногда —

аналитический перегруз.

Иногда —

командир, который не хочет слышать плохую новость.

И последний тип задержки невозможно исправить новой радиостанцией.

Для него нужна культура власти.

Та самая, которую мы начали строить ещё в первой главе второго тома:

право доказать начальнику, что он ошибается.

Главная формула главы 40
Разведка должна оптимизироваться не под количество добытой информации.

А под:

время от сигнала до правильного решения.
Поэтому:

быстрые ложные сведения опасны;

точные, но опоздавшие сведения бесполезны;

настоящее разведывательное преимущество возникает только тогда, когда достаточно достоверная информация приходит достаточно рано, чтобы ещё существовала свобода действия.

Именно здесь появляется следующий вопрос.

Некоторую информацию можно получить:

с воздуха;

по радио;

через агентуру.

Но огромный Восточный фронт сохраняет пространства, где государству необходимы люди, способные действовать впереди или вне основной массы войск.

Русская армия сама пришла к подобным формированиям во время Первой мировой войны.

Следовательно, вместо того чтобы импровизировать их после кризиса, необходимо заранее встроить подобную способность в общую разведывательную архитектуру.

Глава 41. Разведывательно-рейдовые силы
Сам термин «разведывательно-рейдовые силы» является авторским.

Не следует переносить на 1900 год современное понятие специальных операций вместе со всей позднейшей доктриной.

Русская императорская армия использовала собственную терминологию:

разведывательные отряды;

партизанские отряды;

отряды особого назначения;

различные конные и пешие формирования.

И это не контрфактическая фантазия.

Российские архивные путеводители фиксируют значительное число таких формирований периода Первой мировой: разведывательные, специальные и партизанские отряды, включая подразделения при армиях, кавалерийских соединениях и знаменитый конный Отряд особой важности, позднее носивший имя атамана Пунина.

Следовательно, сам принцип исторически доказан:

большой армии иногда требуются небольшие специально отобранные формирования для задач, которые неудобно выполнять обычной линейной частью.

Но из этого не следует:

создать огромную параллельную «секретную армию».

Это было бы ошибкой.

Правильная разведывательно-рейдовая система должна быть:

малой;

профессиональной;

подчинённой общей стратегии;

и оцениваться прежде всего по тому, какую информацию или оперативную возможность она создаёт для основной армии.

1. Специализированные подразделения
Не каждая разведывательная задача требует специального отряда.

Большинство тактической разведки должна выполнять сама армия.

Пехота.

Кавалерия.

Авиация.

Наблюдение.

Если для каждого задания создавать отдельную элиту, обычные части быстро разучатся получать собственную информацию.

Специализированное формирование необходимо там, где задача:

требует необычной подготовки;

длительного самостоятельного действия;

особой мобильности;

более высокого уровня отбора;

или находится за пределами нормальных возможностей линейной части.

Главное правило:

специальность создаётся под специальную задачу, а не специальная задача придумывается для оправдания существования специального подразделения.

Это принципиально.

Потому что элитное подразделение обладает огромным институциональным соблазном:

доказывать собственную необходимость эффектными действиями.

Но государству нужен не эффект.

Ему нужен результат.

2. Действия в оперативной глубине как элемент общей стратегии
Небольшое подразделение, способное работать за пределами непосредственного переднего края, может давать командованию информацию о том, чего обычное наблюдение не видит.

Но его действия никогда не должны превращаться в автономную маленькую войну.

Вопрос должен звучать:

Какое решение основной армии станет лучше благодаря этой работе?

Если ответ отсутствует —

операция рискует стать самоцелью.

Разведывательно-рейдовая функция полезна прежде всего тогда, когда она помогает:

уточнить оперативную картину;

проверить гипотезу штаба;

дать сведения о характере деятельности противника;

подтвердить или опровергнуть данные других источников.

Исторически русская армия в 1915–1917 годах действительно формировала специальные и партизанские отряды для различных оперативных задач; архивные фонды показывают существование подобных частей при нескольких армиях и кавалерийских соединениях.

То есть альтернативный сценарий не создаёт новый род войск из будущего.

Он говорит:

то, что реальная армия начала создавать в ходе войны, необходимо заранее исследовать, стандартизировать и подчинить ясной разведывательной доктрине.

3. Разведка коммуникаций и тыла
Военная мощь противника находится не только на переднем крае.

За ним существует:

транспорт;

снабжение;

штабы;

ремонт;

медицинская система;

пути движения резервов.

Поэтому оперативная разведка должна видеть систему, питающую фронт.

Но здесь особенно важна граница между разведкой и фетишем «действий в тылу».

Цель не состоит в том, чтобы небольшие группы пытались заменить:

артиллерию;

регулярное наступление;

кавалерийское соединение;

или крупную операцию.

Их главное преимущество —

информация.

Например, штаб хочет понять:

усиливается ли конкретное направление?

Не всегда достаточно знать численность первой линии.

Гораздо важнее увидеть признаки движения всей системы.

Отсюда новая формула:

Разведывать нужно не только фронт противника. Нужно разведовать его способность поддерживать этот фронт.

Это возвращает нас к промышленной географии и логистике.

Армия существует потому, что за ней существует государство.

Следовательно, оперативная разведка изучает не только солдата.

Но потоки, которые делают его боеспособным.

4. Координация с регулярной армией
Это главный организационный вопрос.

Специализированный разведывательный отряд должен знать:

кто поставил задачу;

кто принимает результат;

какая информация приоритетна;

каким командованием она будет использована.

Если специальная часть существует в собственной административной вселенной, возникает худшая форма элитизма:

мы добыли ценную информацию — дальше не наше дело.

Нет.

Информация имеет ценность только в цепочке.

Поэтому разведывательно-рейдовые подразделения включаются в ту же систему:

задача ; сбор информации ; доклад ; аналитическая проверка ; командное решение ; оценка результата.

И обязательно —

обратная связь.

Командование должно сообщать системе подготовки:

что оказалось полезным?

что оказалось лишним?

какая информация пришла слишком поздно?

Иначе обучение прекращается.

5. Связь и эвакуация
Специализированное подразделение особенно уязвимо именно потому, что действует дальше от обычной инфраструктуры своей армии.

Следовательно, каждое такое применение должно рассматриваться не как романтическое приключение.

А как логистическая задача.

Штаб заранее обязан понимать:

каким образом сохраняется управляемость;

при каких условиях задача прекращается;

как возвращается личный состав;

что происходит при потере штатной связи.

Конкретные решения различаются в зависимости от:

эпохи;

местности;

доступной техники;

характера фронта.

Поэтому универсальной схемы здесь быть не должно.

Но универсален принцип:

подразделение, которое невозможно надёжно связать с общей системой и возвращение которого полностью предоставлено случаю, превращается из разведывательного инструмента в азартную ставку людьми.

Альтернативная Россия должна отказаться от культуры:

смелые люди как-нибудь справятся.

Храбрость не является заменой планированию.

6. Почему специальные силы не заменяют обычную армию
Потому что война выигрывается не небольшими группами.

Она выигрывается системой, способной:

удерживать территорию;

перемещать массы людей;

вести длительное снабжение;

производить боеприпасы;

восстанавливать потери;

управлять фронтами.

Небольшое специализированное подразделение может дать армии информацию, которую трудно получить иным способом.

Но оно не способно заменить:

пехотную дивизию;

артиллерию;

железную дорогу;

медицинскую службу;

промышленность.

Поэтому необходимо особенно сопротивляться мифу:

малое элитное подразделение может компенсировать слабость всей армии.

Не может.

Если основная армия:

плохо управляется;

не имеет боеприпасов;

не имеет связи,

лучшие разведчики лишь подробнее опишут катастрофу.

Отсюда формула:

специальные силы являются усилителем эффективной армии, а не заменой эффективной армии.

7. Массовая подготовка кадров разведывательного профиля
И здесь мы снова приходим к пирамиде.

Специализированная разведка не может зависеть от нескольких природных талантов.

Необходимо массово искать людей, обладающих подходящими способностями.

В армии миллионов найдутся:

люди с исключительной наблюдательностью;

прекрасной памятью;

знанием языков;

способностью ориентироваться;

хорошим пониманием техники;

спокойствием;

умением точно описывать увиденное.

Мерархическая система должна их находить.

Структура получается похожей на образовательную.

Вся армия получает базовую разведывательную культуру.

Часть —

дополнительную подготовку.

Из них лучшие —

профессиональную.

Часть профессионалов —

инструкторскую.

А затем они возвращают знание вниз.

Получается:

пехотинец ; наблюдатель ; разведчик ; специалист ; инструктор
Но особенно важна возможность перехода между специальностями.

Человек может прийти в армию обычным рядовым.

Проверка показывает:

он знает польский и немецкий;

обладает хорошей памятью;

отлично читает карту.

Оставлять его в роли, где эти способности почти не используются, —

расточительство.

Мерархическая армия должна искать не только лучшего солдата. Она должна искать лучшее применение каждому обнаруженному военному таланту.

Исторический урок русских «партизанских» отрядов
Реальная Первая мировая заставила российское командование создавать подобные формирования уже по ходу войны.

Архивный каталог фиксирует, в частности, партизанские и специальные отряды 1915–1918 годов при кавалерийских дивизиях, армиях и фронтовых структурах.

Это важно по двум причинам.

Первая:

сама идея была полностью доступна эпохе.

Вторая:

она появилась как реакция на уже изменившуюся войну.

Именно второй момент интересует нас больше всего.

Альтернативная Россия не обязана в 1894 году знать точную структуру подразделения 1916 года.

Но она должна иметь экспериментальный механизм.

Создать несколько вариантов.

Проверить на манёврах.

Посмотреть, какие функции действительно полезны.

Сравнить:

кавалерийскую;

пешую;

смешанную;

позднее — моторизованную мобильность там, где техника уже позволяет.

Не фиксировать одну модель навсегда.

Таким образом специальная разведка становится ещё одним продуктом:

военного экспериментального конвейера.
Разведка не должна производить героев — она должна производить знание
Это принципиальная культурная реформа.

Война любит рассказы о:

смелом разведчике;

опасном задании;

героическом возвращении.

Но государство должно задавать холодный вопрос:

Что узнала армия?

Если человек совершил исключительно опасное действие и не создал значимой информации —

личная храбрость реальна.

Разведывательная эффективность —

нет.

И наоборот.

Человек может выполнить внешне скучную работу.

Но обнаружить один признак, который изменит решение армии.

Вот огромная государственная ценность.

Поэтому профессиональная разведка должна бороться с романтизацией собственного ремесла.

Её продукт — не подвиг. Её продукт — уменьшение неопределённости.

Отряд как разведывательная лаборатория
Лучшие специализированные подразделения получают ещё одну функцию.

Они не только выполняют собственные задачи.

Они испытывают:

средства связи;

оптику;

карты;

форматы донесений;

новые способы мобильности;

организацию взаимодействия со штабом.

Если новая практика работает —

её нельзя сохранять как секрет элитного подразделения.

Она передаётся:

армейским разведчикам;

кавалерии;

пехоте;

учебным школам.

То есть:

специальная часть является лабораторией для всей армии.

Это тот же принцип, что Императорская мануфактура в экономике.

Не производить абсолютно всё.

А:

создавать верхний стандарт и распространять его вниз.

Единый разведывательный фронт
Теперь три главы можно соединить.

На первом уровне
Вся армия наблюдает.

Пехота.

Снайперская сеть.

Кавалерия.

Артиллерия.

Авиация.

На втором
Специализированные службы собирают более сложную информацию.

Радиоразведка.

Криптоанализ.

Военные агенты.

Специальные разведывательные подразделения.

На третьем
Штабы соединяют её в оперативную картину.

На четвёртом
Центральный аналитический орган соединяет:

войну;

промышленность;

политику;

технологию.

Получается:

разведывательный фронт от передового окопа до императорского кабинета.
Но самое важное —

не вертикаль.

А скорость движения знания по ней.

Если рядовой наблюдатель заметил новое —

значимое сообщение не должно месяцами подниматься по канцелярским ступеням.

Если стратегическая разведка обнаружила новую способность противника —

результат должен опуститься вниз в виде:

новой задачи;

новой подготовки;

нового технического требования.

То есть информация движется:

снизу вверх — как наблюдение;
сверху вниз — как решение.
Разведка как рынок гипотез
Совет будущего уже использует конкурирующие аналитические школы.

Разведка должна делать то же.

Представим:

появилась новая группировка противника.

Один аналитик считает:

готовится наступление.

Второй:

это оборонительная перегруппировка.

Третий:

это смена частей.

Необходимо не заставить их немедленно прийти к единому мнению.

Гораздо полезнее записать:

какие будущие признаки подтвердят каждую версию?

Через несколько дней появляются новые сведения.

Одна гипотеза усиливается.

Две —

умирают.

Вот настоящее аналитическое соревнование.

Не:

кто убедительнее спорит с начальником?

А:

чья модель лучше предсказывает следующий наблюдаемый факт?

Это разведывательная мерархия.

Никто не должен владеть истиной ведомственно
Особенно опасна монополия.

Авиация говорит:

наш источник самый точный.

Радиоразведка:

нет, наш.

Агентурная:

техника не понимает намерений.

Все частично правы.

Именно поэтому никто не должен иметь права сказать:

если наши данные противоречат другим, другие ошибаются.

Разные способы наблюдения видят разные части реальности.

Самолёт великолепно видит объект.

Плохо знает намерение.

Агент может знать намерение.

Но ошибиться в масштабе.

Радиоразведка видит структуру коммуникации.

Но не всегда содержание.

Патруль видит локальную реальность.

Но почти ничего не знает о целом театре.

Поэтому:

преимущество создаёт не лучший источник. Преимущество создаёт лучшее соединение независимых источников.

Разведывательная устойчивость
Есть ещё одна причина не зависеть от одного способа.

Противник адаптируется.

Если российская разведка слишком хорошо использует один канал, противник начнёт:

менять поведение;

усиливать маскировку;

защищать связь;

подавать ложные признаки.

Следовательно, разведывательная система должна быть многоканальной.

Если ослаб один источник —

остались другие.

Это точная аналогия промышленной географии.

Там мы говорили:

не зависеть от одного завода.

Здесь:

не зависеть от одного способа видеть противника.

Воздушное наблюдение потеряно —

остаётся наземное.

Радиомолчание —

остаётся агентура и визуальная разведка.

Агентурный источник исчез —

остаются технические признаки.

То есть разведка тоже должна иметь резервирование.

Почему противник должен тратить ресурс на скрытие
Разведывательное превосходство создаёт ещё один результат.

Если противник знает, что Россия хорошо наблюдает:

он тратит больше времени на маскировку;

осторожнее использует связь;

изменяет режим движения;

создаёт ложные признаки;

выделяет ресурс на противодействие разведке.

Это означает:

разведка создаёт эффект даже тогда, когда ничего конкретного не обнаружила.

Сам факт её качества повышает цену чужой деятельности.

Тот же принцип мы видели в снайпинге.

Угроза точного наблюдения меняет поведение.

Таким образом разведка является не только источником информации.

Она является способом увеличить транзакционные издержки противника на ведение войны.

Главная формула Части XII
Теперь можно дать полную формулу разведывательного фронта.

Увидеть ; сопоставить ; проверить ; понять ; передать ; решить ; действовать ; снова наблюдать.
Это цикл.

Если разорвано одно звено —

система теряет огромную часть ценности.

Увидели, но не передали —

бесполезно.

Передали, но не проверили —

опасно.

Проверили, но поздно —

бесполезно.

Поняли, но командование не может изменить решение —

бесполезно.

Приняли решение, но никто не проверил результат —

армия перестала учиться.

Следовательно:

разведка является не органом. Разведка является циклом.

Итог Части XII. Побеждает тот, кто быстрее превращает неизвестное в известное
Первая мировая война особенно быстро расширила разведывательный мир.

Кавалерийское наблюдение больше не могло быть единственными глазами армии.

Появились и резко выросли:

авиационная разведка;

аэрофотография;

радиоперехват;

криптоанализ;

специализированные разведывательные службы.

Разведка стала частью трансформации всей системы командования, управления, связи и информации, которая отличала армии конца войны от армий 1914 года.

Россия участвовала в этой эволюции.

Она не стояла неподвижно.

Русская радиоразведка развивалась в 1915–1916 годах и создавала значительную сеть перехвата, хотя организационная централизация оставалась проблемой.

Русская авиация стала важным разведывательным инструментом.

Русская армия формировала специализированные разведывательные и «партизанские» подразделения.

Именно это делает контрфакт особенно сильным.

Нам не требуется утверждать:

в 1894 году Россия могла создать разведывательную систему 1945 года.

Не могла.

Но она могла создать институт, который с каждым новым техническим изобретением задавал бы один и тот же вопрос:

Как это изменяет нашу способность видеть противника раньше?

Появилось радио —

исследовать не только связь, но и возможность перехвата.

Появился самолёт —

не только купить машину, но создать цикл воздушной разведки.

Появилась аэрофотография —

соединить её с общей картой.

Появилась специализированная разведывательная часть —

не оставить её экзотическим отрядом, а измерить опыт и решить, что нужно распространить на всю армию.

Так государство не знает заранее конкретную разведывательную технологию.

Оно знает принцип:

всякая новая способность получать информацию должна немедленно проверяться как потенциальный инструмент войны.

Но есть ещё более важный принцип.

Любая информация имеет срок годности.

Русская армия может получить лучший в мире доклад о противнике.

Но если решение принято после того, как противник уже изменил положение, этот доклад становится историческим источником.

Отсюда:

Разведывательное превосходство — это не знать больше противника. Это раньше противника превращать достаточно точное знание в действие.
Вот где система начинает пересекаться с предыдущими частями книги.

СуперРазведка сокращает время от мировой технологии до российского прототипа.

Военная разведка сокращает время от изменения противника до российского решения.

Мерархия сокращает время от обнаружения некомпетентности до замены руководителя.

Эксперимент сокращает время от ошибки до её признания.

Везде одно и то же.

Сверхдержава — это государство с коротким циклом обучения.
На поле боя этот цикл принимает форму:

неизвестно ; обнаружено ; проверено ; понято ; действие.

И чем быстрее Россия проходит его, тем меньше она зависит от превосходства в чистой массе.

Потому что миллионная армия, которая понимает обстановку медленно, может оказаться слабее меньшей армии, которая быстрее:

видит;

решает;

перегруппировывается.

Именно поэтому разведывательный фронт должен стать не отдельной службой Генерального штаба.

Он должен стать свойством всей армии.

Солдат замечает.

Наблюдатель уточняет.

Самолёт расширяет обзор.

Радиоразведка добавляет другой слой.

Агентурные источники дают контекст.

Аналитик соединяет.

Командующий решает.

И затем вся система снова смотрит на противника:

изменилось ли что-то после нашего действия?

Так война превращается из последовательности приказов в:

непрерывный цикл наблюдения и адаптации.
Но этот принцип действует не только на суше.

На море проблема ещё жёстче.

Океан огромен.

Корабль дорог.

Главные силы противника невозможно держать под постоянным визуальным наблюдением.

А линейный флот настолько дорог, что попытка симметрично соревноваться с крупнейшей морской державой способна поглотить огромную часть промышленного ресурса России.

Следовательно, на море возникает следующий вопрос:

Обязательно ли России строить столько же крупных кораблей, сколько противник, чтобы лишить противника свободы действий?

Или возможно создать другую систему —

где разведка, скрытность, минное оружие, подводные лодки и малые торпедные силы заставляют значительно более дорогой флот постоянно платить за возможность приблизиться к русскому побережью?

То есть после разведывательного фронта Россия должна построить ещё одну систему, основанную на той же логике:

видеть раньше, скрываться лучше и заставлять противника тратить больше, чем тратим мы.

Так начинается следующий уровень асимметричной войны —

невидимый флот.
******************

Часть XIII. Невидимый флот
Линейный корабль виден.

Его можно сфотографировать.

Показать иностранному атташе.

Поставить во главе парада.

Внести в таблицу:

водоизмещение;

артиллерия;

скорость;

толщина брони.

Именно поэтому великие державы особенно легко начинают измерять морскую мощь количеством крупнейших кораблей.

У противника восемь броненосцев?

Нам нужно девять.

Он строит дредноут?

Нам нужен более сильный дредноут.

Он закладывает следующий?

Мы отвечаем ещё большим.

Это понятная логика.

И чрезвычайно дорогая.

Особенно для России, которая одновременно должна финансировать:

железные дороги;

школы;

станкостроение;

артиллерию;

химию;

фортификацию;

Дальний Восток;

Черноморский флот;

Балтийский флот.

Компетентная морская стратегия не должна отказаться от тяжёлого флота.

Это было бы противоположной ошибкой.

Броненосец, а позднее линкор, обладает тем, чего не дают сами по себе ни мина, ни подводная лодка, ни миноносец:

способностью открыто контролировать пространство моря и заставлять противника считаться с присутствием крупной силы.

Но тяжёлый корабль должен существовать не один.

Вокруг него необходимо построить значительно более дешёвую, распределённую и трудно обнаруживаемую систему:

мины;

подводные лодки;

малые торпедные силы;

наблюдение;

связь;

тральные силы;

ремонтную инфраструктуру.

Так появляется то, что в этой книге получит название:

невидимый флот.
Его главное свойство состоит не в том, что каждый его элемент буквально невидим.

Миноносец виден.

Минный заградитель виден.

Подводная лодка начала XX века большую часть времени вообще вынуждена действовать как надводный корабль, способный лишь временно скрываться под водой.

Невидима прежде всего неопределённость угрозы.

Противник не знает наверняка:

где находится опасная зона;

где действует подводная лодка;

откуда может появиться малый торпедный корабль;

какое наблюдение уже обнаружило его движение.

Именно поэтому он вынужден постоянно платить:

временем;

тралением;

разведкой;

охранением;

ограничением манёвра.

Получается асимметрия:

относительно дешёвая система заставляет значительно более дорогой флот вести себя осторожнее, чем позволяли бы ему собственные пушки и броня.

Россия уже имела выдающиеся зачатки такого подхода. Минные транспорты «Амур» и «Енисей», предусмотренные судостроительной программой 1895 года и вступившие в строй в 1901-м, фактически являлись специализированными минными заградителями ещё до того, как такой класс окончательно закрепился в русской терминологии. «Дельфин», завершивший испытания в 1903 году, стал первой отечественной боевой подводной лодкой. После русско-японской войны Россия действительно резко расширила минные и подводные силы; перед Первой мировой русский флот имел особенно развитую флотилию минных заградителей.



То есть невидимый флот не является фантазией, привнесённой из XXI века.

Все его основные элементы либо уже существовали в 1894 году в ранней форме, либо становились практически доступными в течение следующего десятилетия.

Контрфактическое изменение состоит в другом:

увидеть в них не несколько любопытных технических новинок, а единую морскую систему раньше, чем это заставит сделать война.

Глава 42. Мина против броненосца
Иногда целая стратегическая концепция становится видна в одном эпизоде.

Для Российской империи таким эпизодом стало:

2 (15) мая 1904 года.
Накануне минный транспорт «Амур» под командованием капитана 2-го ранга Фёдора Иванова выставил минное заграждение у Порт-Артура. На следующий день японское соединение попало на него. Броненосец «Хацусэ» получил минные повреждения, а последующий взрыв привёл к его быстрой гибели. «Ясима» также получила тяжёлые повреждения и затонула позднее. Таким образом, один русский минный заградитель оказался непосредственно связан с потерей Японией двух эскадренных броненосцев в течение одного дня.

Япония начинала войну с шестью современными броненосцами первой линии. Следовательно, потеря двух означала исчезновение примерно трети этого важнейшего класса японского линейного флота — без генерального артиллерийского сражения русской и японской эскадр.

Это не выиграло России войну.

Не уничтожило японский флот.

Не отменило превосходства японского командования, подготовки и общей оперативной инициативы.

Но показало нечто чрезвычайно важное:

стоимость морской угрозы и стоимость носителя этой угрозы могут различаться на порядок.

1. Русская минная школа
Россия не открыла морскую мину в 1904 году.

У неё уже существовала собственная минная традиция, подготовленные специалисты, опыт применения и специально построенные минные транспорты.

«Амур» и «Енисей» были не случайно переоборудованными торговыми судами, а новыми специализированными кораблями, предусмотренными программой 1895 года, заложенными на Балтийском заводе в 1898-м и вступившими в строй в 1901-м. Их главным предназначением были именно минные постановки.

Это принципиально.

Значит, Россия уже до русско-японской войны обладала:

не только самой миной, но и зачатком промышленно-морской системы её применения.

Именно такую систему следовало масштабировать.

2. Минный заградитель «Амур»
«Амур» интересен не размерами.

А специализацией.

Крупный броненосец должен:

нести тяжёлую артиллерию;

броню;

сложную энергетическую установку;

огромный экипаж.

Минный заградитель выполняет значительно более узкую задачу.

Поэтому его можно построить дешевле.

Но если его задача выполнена правильно, созданная им угроза действует после того, как сам корабль уже ушёл.

Вот уникальное свойство мины:

носитель покидает пространство, а его воздействие остаётся.

Это радикально меняет экономику морской войны.

Броненосец должен физически присутствовать, чтобы угрожать противнику своей артиллерией.

Минный корабль способен один раз выполнить постановку —

и затем множество кораблей противника вынуждены учитывать угрозу.

Отсюда:

мина создаёт долговременное присутствие без долговременного присутствия носителя.
3. «Хацусэ»
«Хацусэ» являлся крупным современным японским броненосцем британской постройки. 15 мая он попал на русское минное поле; после первоначального повреждения последовала ещё одна детонация, затронувшая критически важные внутренние отсеки, и корабль погиб с большими потерями.

Для альтернативной стратегии важен не технический механизм катастрофы.

А соотношение капиталов.

Япония вложила в броненосец:

годы;

огромные деньги;

иностранную судостроительную компетенцию;

тяжёлую артиллерию;

подготовленный экипаж.

Россия противопоставила ему значительно более дешёвую систему.

Отсюда первая формула:

Дорогой корабль не обязательно требует столь же дорогого средства для создания смертельной угрозы.

4. «Ясима»
«Ясима» оказалась вторым ударом.

Корабль получил минные повреждения, его пытались вывести из опасного района, но затопление стало неуправляемым; броненосец в итоге был оставлен экипажем и затонул. Японская сторона некоторое время скрывала сам факт окончательной потери корабля.

То есть одна операция создала двойной стратегический результат.

Именно поэтому эпизод необходимо оценивать не как счастливую случайность русского флота.

А как эксперимент, давший исключительно сильный сигнал.

5. Что показал 15 мая 1904 года
Он показал четыре вещи.

Во-первых:

наблюдение увеличивает силу мины.
Успех «Амура» был связан не только с наличием самого оружия, но и с пониманием характера действий японских кораблей. Русские наблюдали за их регулярной деятельностью у Порт-Артура, и командир «Амура» использовал это знание при выполнении операции.

То есть минная война уже в 1904 году подтверждает главный тезис Частей X–XII:

оружие без разведки слабее оружия, включённого в разведывательную систему.

Во-вторых:

пространство можно контролировать не только кораблём.
Не обязательно держать броненосец в каждой точке моря.

Можно сделать некоторую часть пространства слишком рискованной для свободного движения противника.

В-третьих:

морская мощь должна измеряться не количеством корпусов, а ограничением свободы противника.
И в-четвёртых:

тактический успех нужно уметь превращать в оперативный.
Россия два броненосца противника уничтожила.

Но не превратила эпизод в перелом войны на море.

Именно поэтому хороший асимметричный инструмент ещё не является хорошей стратегией.

6. Огромный эффект относительно дешёвого оружия
Здесь рождается один из главных экономических принципов морской стратегии:

коэффициент навязанной стоимости.
Сколько рублей противник вынужден потратить, чтобы нейтрализовать угрозу, созданную одним русским рублём?

Если Россия строит броненосец за условные десять миллионов и заставляет Японию построить броненосец за десять миллионов —

соотношение примерно симметрично.

Но если значительно более дешёвая система вынуждает японский флот:

создавать тральные силы;

идти медленнее;

охранять фарватеры;

изменять маршруты;

рисковать дорогими кораблями,

то русский рубль начинает покупать чужие расходы.

Это и есть настоящий смысл асимметрии.

Не:

дешёвое оружие всегда лучше дорогого.

А:

особенно ценно оружие, которое заставляет противника тратить непропорционально больше на защиту от него.

7. Почему успешный опыт должен был стать основой системы
Именно после успеха «Амура» правильное государство должно было создать специальную комиссию.

Не для награждения участников — хотя награды заслужены.

А для холодного анализа:

Почему получилось?

Какие предпосылки были необходимы?

Какую промышленность нужно развивать?

Какие специализированные корабли нужны?

Какие средства разведки увеличивают эффективность?

Как противник будет отвечать?

Какие тральные силы понадобятся нам самим?

Последний вопрос особенно важен.

Русско-японская война одновременно продемонстрировала опасность собственных мин: «Енисей» погиб на мине во время постановки заграждения, а последствия этого эпизода привели и к потере крейсера «Боярин».

Следовательно:

минная держава должна быть одновременно великой тральной державой.

Невозможно сказать:

мы любим мины,

но:

тральщики второстепенны.

Это две половины одной технологии.

Именно такую систему Россия действительно частично построит позже. К 1914 году русский флот имел три новых специализированных заградителя и ещё три старых броненосных крейсера, приспособленных для минных постановок; современное исследование характеризует эту флотилию как исключительно сильную по мировым меркам эпохи.

То есть правильный вывод был исторически достижим.

Вопрос только:

почему сначала потребовалось поражение 1904–1905 годов, чтобы значение асимметричной морской войны было осмыслено на необходимом уровне?

Глава 43. Великая русская минная программа
После Порт-Артура альтернативная Россия не объявляет:

мины победят всё.

Это было бы новой догмой.

Она делает более умный вывод:

минное оружие оказалось настолько высоким по соотношению стоимости и потенциального стратегического эффекта, что ему необходимо дать постоянное место внутри морской системы.

Не вместо флота.

Вместе с ним.

1. Специализированные минные силы
Мины нельзя считать дополнительным боезапасом, который любой корабль когда-нибудь выставит при необходимости.

Нужны:

специализированные корабли;

специализированные офицеры;

школа;

склады;

испытательные учреждения;

тральные силы.

«Амур» и «Енисей» уже доказали принцип специализированного заградителя.

Следовательно, вместо двух экспериментально выдающихся кораблей России необходимо создать класс способности.

Но количество таких кораблей определяется театром.

Балтика требует одного состава.

Чёрное море —

другого.

Тихий океан —

третьего.

Именно здесь минная программа соединяется с промышленной географией.

2. Серийное производство
Мина особенно подходит для серийности.

Это не уникальное произведение корабельного искусства.

Следовательно, государство должно стремиться к:

стандартизации;

повторяемости качества;

надёжности хранения;

совместимости с несколькими типами носителей.

Но массовость не должна побеждать качество.

Плохая мина опасна сразу в двух направлениях:

она может не сработать против врага

или

создать угрозу собственному флоту.

Поэтому каждая партия проходит строгую систему заводского и морского контроля.

Именно здесь минная программа становится программой:

химии;

точной механики;

металлургии;

массового производства.

То есть дешёвая морская угроза всё равно начинается на хорошем заводе.

3. Минные заградители
Не один универсальный тип.

Потребности различны.

Часть заградителей должна иметь достаточную мореходность для работы вместе с флотом.

Часть —

быть приспособлена к конкретным морским театрам.

Часть функций впоследствии могут брать на себя и другие корабли.

Главный критерий:

как быстро флот способен создать требуемое пространственное ограничение и насколько надёжно оно интегрировано в собственную навигационную систему.

Но особенно важно:

заградитель не должен быть расходным приложением к мине.

На нём служат подготовленные люди.

Он является специализированным военно-инженерным кораблём.

4. Инженерные кадры
Минное оружие представляет собой идеальное доказательство того, что морская война становится инженерной.

Нужны:

минные офицеры;

электротехнические специалисты;

химики;

механики;

гидрографы;

испытатели.

И их подготовка не должна происходить исключительно на корабле.

Создаётся:

Императорская минно-торпедная инженерная школа
с лабораториями и полигонами.

Её задача:

не только учить существующим образцам,

но и создавать следующее поколение.

То есть:

вместо минного склада Россия создаёт минную научную школу.

5. Тральные силы
Это самая важная противовесная часть программы.

Чем больше мин в мире —

тем важнее тот, кто умеет сделать море снова проходимым.

Поэтому тральщик имеет равный стратегический престиж с заградителем.

Не романтический.

Но профессиональный.

Главный критерий флота:

может ли он сам пройти через минную войну, которую рассчитывает навязать противнику?

История «Енисея» особенно жёстко показывает необходимость такой культуры безопасности.

Следовательно, на каждую программу расширения минного оружия автоматически выделяется ресурс на:

противоминные корабли;

обучение;

гидрографию;

контроль фарватеров.

Нельзя создавать меч без щита.

6. Разведка и наблюдение
Мина без разведки создаёт опасное пространство.

Мина с разведкой создаёт управляемое опасное пространство.

Именно наблюдение за действиями японского флота сделало возможным выдающийся результат «Амура».

Поэтому минные силы получают постоянную связь с:

береговыми постами;

флотской разведкой;

радио;

гидрографией;

позднее авиационным наблюдением.

То есть решение о применении минного оружия строится не вокруг вопроса:

где вообще можно поставить мину?

А вокруг:

какое пространство является стратегически значимым и как вся остальная система будет понимать происходящее в нём?

7. Мины как средство управления пространством моря
Вот самый глубокий вывод.

Мина поражает корабль.

Но её стратегическая функция шире.

Она способна заставить противника:

сосредоточиться на определённых направлениях;

избегать других;

замедляться;

проводить дополнительную проверку;

отвлекать корабли на обеспечение безопасности.

То есть мина формирует поведение.

Поэтому минная система является разновидностью военно-морской инженерии пространства.

Можно сформулировать:

Броненосец контролирует море своим присутствием. Мина частично контролирует его угрозой своего возможного присутствия.

И в узких морях это особенно сильно.

Балтика почти сама просит создать такую доктрину.

И реальная российская стратегия перед Первой мировой действительно пришла к тому, что оборона Финского залива в значительной мере строилась вокруг минных заграждений и подводных сил.

Но минная система всё ещё остаётся неподвижной угрозой.

Следующий шаг —

угроза, способная перемещаться скрытно.

Глава 44. Подводная Россия
Здесь особенно опасно писать историю с послезнанием.

Сегодня мы знаем, что подводная лодка изменит морскую войну XX века.

Император 1894 года этого не знает.

И не должен знать.

Но он обязан видеть другое:

к концу XIX века множество государств серьёзно экспериментируют с подводным кораблём, а потенциальный результат чрезвычайно велик.

Соединённые Штаты проводили конкурсы подводных проектов ещё в конце 1880-х; успешная лодка Джона Холланда была спущена в 1897 году и после испытаний приобретена американским флотом в 1900-м. Во Франции государственный конкурс 1896 года привёл к проекту Максима Лобёфа «Нарвал», построенному в 1898–1900 годах. Следовательно, идея серьёзной российской исследовательской программы с середины 1890-х полностью соответствует технологическому горизонту эпохи.

Но в 1895 году нельзя приказать:

построить пятьдесят лодок типа будущего «Барса».

Такой проект ещё не существует.

Правильный приказ иной:

не позволить России опоздать в момент, когда экспериментальное подводное судно превратится в практическое оружие.
1. Первые русские подводные лодки
Россия имела более ранние эксперименты с подводными аппаратами, но современное отечественное боевое подводное кораблестроение в системном виде возникло в самом начале XX века.

В 1900 году была создана комиссия по проектированию подводных судов. К весне 1901-го коллектив под руководством Ивана Бубнова разработал проект будущего «Дельфина». Испытания первой отечественной боевой лодки завершились в 1903 году.

То есть Россия вступила в современную подводную эпоху почти одновременно с другими державами.

Но слишком узкой полосой.

2. Бубнов и «Дельфин»
Иван Бубнов особенно важен для нашей системы потому, что он является примером именно того человека, которого мерархическое государство должно быстро превратить:

из инженера

в

основателя школы.
«Дельфин» не был идеальным подводным кораблём.

И не должен был быть.

Первая национальная лодка обязана иметь недостатки.

Её настоящая ценность —

не только боевая.

Она создаёт:

конструкторов;

подводников;

заводской опыт;

методы испытаний;

список ошибок.

Это и есть технологический конвейер.

Первая лодка отвечает:

можно ли?

Вторая:

как сделать надёжнее?

Третья:

как создать серию?

Именно конструкции Бубнова впоследствии сформируют важную часть национальной школы российского подводного кораблестроения.

3. Почему 1904 год был слишком поздним началом масштабирования
К началу русско-японской войны «Дельфин» фактически оставался единственной отечественной боевой лодкой русского флота соответствующего нового типа. Война заставила Морское министерство резко изменить отношение к подводным силам: начались срочные закупки иностранных лодок, строительство серий и переброска субмарин на Дальний Восток.

Это почти учебный пример неправильной последовательности:

мирное время — сомневаться;

война — срочно покупать всё доступное.

Так получается дорого.

Разнородно.

Технически сложно.

Не хватает подготовленных экипажей.

Каждая купленная иностранная лодка может иметь собственные:

двигатели;

системы;

запасные части;

требования к обслуживанию.

То есть количество корпусов растёт быстрее, чем реальная подводная способность.

Правильная последовательность должна быть обратной:

мирное время — дешёво экспериментировать;

после доказательства — стандартизировать;

до войны — создать кадры и инфраструктуру;

во время войны — расширять уже существующую систему.

4. Государственная программа с середины 1890-х годов
В 1895 году программа начинается осторожно.

Не с флота.

С:

Императорской комиссии подводного кораблестроения.
Она наблюдает за международными экспериментами.

Финансирует несколько конкурирующих русских проектов.

Покупает доступные сведения и образцы на законных основаниях.

Отправляет инженеров изучать зарубежное кораблестроение.

Не потому, что уже ясно:

подлодка станет великим оружием.

А потому, что:

цена небольшого экспериментального портфеля несопоставимо ниже потенциальной цены стратегического опоздания.

После 1897–1900 годов, когда Holland и французские программы показывают всё более убедительную практическую работоспособность подводного корабля, уровень финансирования повышается.

Вот применение принципа Филиппова в морской политике:

не верить заранее — но и не ждать, пока противник докажет ценность технологии в войне.

5. Конструкторские школы
Одной школы Бубнова недостаточно.

Не потому, что она плоха.

А потому, что неизвестно, какой путь окажется лучшим.

Поэтому государство финансирует несколько конструкторских направлений.

Одно делает ставку на:

надёжность.

Другое —

дальность.

Третье —

манёвренность и безопасность.

Часть проектов может быть лицензионной.

Часть —

отечественной.

Но все проходят сравнительные испытания.

Это принцип Части VII:

государство выбирает проблему — инженеры конкурируют способом её решения.

Нельзя создать единственного «главного подводного конструктора России» и затем двадцать лет запрещать альтернативы.

Так технологическая школа превращается в монополию.

6. Серийность
После нескольких опытных проектов государство должно принять самое трудное решение:

какие элементы стандартизировать?

Не обязательно строить один тип лодки десятилетиями.

Но необходимо унифицировать там, где возможно:

оборудование баз;

обучение;

часть механических систем;

запасные элементы;

документацию.

Иначе Россия получает десять интересных лодок —

и десять разных логистических проблем.

Серийность особенно важна именно для новой технологии.

Потому что она превращает:

изобретение
в

военную способность.
7. Двигатели и энергетика
Ранняя подводная лодка является одним из самых сложных инженерных объектов эпохи.

Ей нужны две разные среды работы.

На поверхности —

одни требования.

Под водой —

другие.

Ранние практические лодки Холланда сочетали двигатель внутреннего сгорания на поверхности с электрическим движением под водой; опыт первых поколений также быстро выявлял проблемы безопасности и надёжности таких силовых систем. Позднее развитие дизельных установок откроет более безопасную и эффективную траекторию, но это уже результат дальнейшего технологического прогресса.

Следовательно, российская подводная программа автоматически требует развития:

электротехники;

аккумуляторов;

двигателестроения;

точной механики.

Снова военная технология тянет за собой гражданскую промышленность.

Подводный флот начинается не с корпуса лодки. Он начинается с способности страны строить энергетическую систему для неё.

8. Подготовка экипажей
Подводная лодка особенно беспощадна к дилетантизму.

На надводном корабле ошибка может оставить время на исправление.

В подводном аппарате диапазон ошибок значительно уже.

Следовательно, экипаж необходимо рассматривать как часть машины.

Россия впоследствии создаст учебный отряд подводного плавания в Либаве и специализированный Офицерский класс; первый его выпуск состоялся в 1907 году.

Компетентная система начинает эту работу сразу после появления первых экспериментальных лодок.

Подготовка должна идти до массовой серии.

Не после.

Нельзя сначала построить подводный флот, а потом начать производить подводников.

9. Испытательные центры
Каждая новая лодка проходит не парадное испытание:

погрузилась — значит удачная.

А длительную программу.

Проверяется:

надёжность;

мореходность;

обитаемость;

ремонт;

энергетическая система;

взаимодействие с базой.

И особенно важны аварийные данные.

Если лодка потерпела аварию, задача комиссии —

не обязательно найти виновного для наказания.

Сначала:

какая системная причина позволила происшествию случиться?

Если инженерная —

изменить конструкцию.

Если учебная —

подготовку.

Если организационная —

процедуру.

Только если присутствует халатность или сознательное нарушение —

ответственность.

Иначе ранний подводный флот неизбежно будет скрывать собственные опасные ошибки.

10. Ремонтные базы
Подводная лодка без ремонтной базы имеет ограниченную военную ценность.

Следовательно, подводная программа строится сразу в двух колонках:

сколько лодок?

и:

сколько реально можем поддерживать?

Ремонт.

Аккумуляторное обслуживание.

Запасные части.

Док.

Специалисты.

Учебные суда.

Позднее Россия действительно будет вынуждена создавать специализированную промышленную инфраструктуру; в 1912 году возник проект «Ноблесснера» — первого отечественного специализированного предприятия, ориентированного именно на серийное строительство подводных лодок.

Альтернативная Россия должна прийти к подобному институту раньше.

Потому что:

подводный флот измеряется не количеством спущенных на воду лодок, а количеством лодок, которые можно поддерживать боеспособными одновременно.

Но между подводной лодкой и броненосцем существует ещё один чрезвычайно интересный класс.

Малые быстрые торпедные корабли.

Глава 45. Малый торпедный флот
Торпеда создаёт ту же экономическую проблему для большого корабля, что и мина.

Само средство значительно дешевле цели.

Следовательно, появляется естественное стремление:

поставить торпеду на максимально дешёвый носитель.

Так рождаются:

миноносцы;

эскадренные миноносцы;

разнообразные экспериментальные малые торпедные суда.

Но здесь необходимо сразу поставить предел:

малый торпедный корабль не является маленьким броненосцем.

Он не должен пытаться выполнять все функции линейного флота.

Его сила именно в специализации.

Русско-японская война уже показала реальность торпедной угрозы, а японский флот широко использовал миноносные силы; при Цусиме торпеды сыграли заметную роль в окончательном уничтожении части уже повреждённых русских кораблей.

1. Миноносцы
Миноносец первоначально возникает как относительно небольшой быстрый носитель торпедного оружия.

Его преимущества:

стоимость;

численность;

возможность действовать там, где крупному кораблю неудобно.

Но недостатки столь же очевидны:

ограниченная мореходность;

малый запас топлива;

уязвимость;

ограниченная автономность.

Следовательно, Россия не должна выбирать идеологию:

малый корабль всегда лучше большого.

Правильный вывод:

разные корабли работают на разных дистанциях и в разных условиях.

Миноносец особенно силён рядом с:

собственными базами;

береговой разведкой;

узкими морями;

поддержкой более крупных сил.

То есть его естественная среда —

система, а не одиночное крейсерство.

2. Эсминцы
Само развитие миноносца постепенно приводит к более крупному эскадренному миноносцу.

Не случайно.

Малому кораблю требуются:

большая мореходность;

скорость;

дальность;

артиллерийская способность;

возможность сопровождать основные силы.

Перед Первой мировой Россия уже имела реальный пример технологического скачка — турбинный эсминец «Новик», развивавший около 37 узлов и заметно превосходивший старые русские эсминцы с паровыми машинами, чья скорость была значительно ниже.

Для нашей системы «Новик» важен не как один великолепный корабль.

А как вопрос:

почему после доказательства превосходной концепции нельзя немедленно запускать технологический конвейер следующего поколения?

Прототип.

Испытание.

Серия.

Улучшенная серия.

Экспорт.

То есть даже малый флот должен быть эволюционным.

3. Малые торпедные суда
Между большим эсминцем и совсем небольшим прибрежным носителем может существовать множество вариантов.

Задача государства —

не решить заранее, какой окажется окончательным.

А постоянно тестировать.

Особенно на:

Балтике;

Чёрном море;

в районах баз Дальнего Востока.

Если небольшое судно способно создать серьёзную угрозу гораздо более дорогому кораблю, оно заслуживает опытной серии.

Но только после испытания:

мореходности;

надёжности;

управляемости;

поддержки базой.

Так действует Императорский фонд изобретений уже на море.

4. Экспериментальные низкопрофильные концепции
На рубеже веков подводный корабль сам является экспериментом.

Поэтому между:

обычным миноносцем

и

полноценной подлодкой

естественно возникают проекты низкосилуэтных, частично погружаемых и иных специализированных кораблей.

Большинство может оказаться тупиком.

Это нормально.

Россия не обязана заранее угадывать удачную конструкцию.

Она должна создать:

дешёвый конкурс опытных морских платформ.

Если эксперимент провален —

закрыть.

Если показал интересный результат —

следующая версия.

Но не строить двадцать кораблей только потому, что первый впечатляюще выглядел на испытании.

Морская инновация подчиняется тому же закону: малый риск до доказательства, большая серия после доказательства.

5. Массовость вместо единичных дорогих кораблей
Здесь формулировку необходимо уточнить.

Не:

массовость вместо тяжёлого флота.

А:

массовость рядом с тяжёлым флотом.
Россия может позволить себе ограниченное количество крупнейших кораблей.

Но вокруг них должны действовать намного более многочисленные:

эсминцы;

миноносцы;

подлодки;

минные силы.

Получается пирамида.

Наверху —

очень дорогие корабли, которые создают открытое морское присутствие.

Ниже —

более многочисленные быстроходные силы.

Ещё ниже —

системы минной и подводной угрозы.

Так каждый тяжёлый корабль получает дешёвых помощников.

6. Роль малых сил рядом с тяжёлым флотом
Малые силы не должны жить собственной войной.

Их задача:

расширить разведку;

создать дополнительную угрозу;

осложнить манёвр противника;

поддерживать оборону баз;

действовать на коммуникациях в соответствующих условиях;

создавать условия, при которых тяжёлому флоту выгоднее вступать в бой.

То есть линейный флот и малые силы не конкурируют за философское первенство.

Они комбинируются.

Большой корабль заставляет противника учитывать тяжёлую артиллерию.

Подлодка —

скрытую торпедную угрозу.

Мина —

опасное пространство.

Малые силы —

быстрое локальное воздействие.

Противник должен одновременно решать несколько разных задач.

Вот и возникает системное превосходство.

7. Почему дешёвый носитель может создавать дорогую угрозу
Потому что цена угрозы определяется не стоимостью платформы.

А стоимостью того, что противник рискует потерять.

Если относительно небольшой корабль потенциально угрожает гораздо более дорогому —

каждый выход крупного корабля требует дополнительных мер безопасности.

Получается:

малый корабль не обязан уничтожить большой, чтобы быть экономически эффективным. Иногда достаточно заставить большой вести себя так, будто уничтожение возможно.

Это та же логика, что у снайпера.

Потенциальная угроза меняет поведение.

Но для этого малый корабль должен сначала знать, где находится цель.

И поэтому вся концепция невидимого флота немедленно упирается в наблюдение.

Глава 46. Морская система наблюдения
Море кажется пустым.

И именно поэтому его особенно трудно контролировать.

На суше существуют:

дороги;

деревни;

железнодорожные станции;

реки.

Движение армии оставляет множество признаков.

Корабль может исчезнуть за горизонтом.

Следовательно, морская война особенно зависит от вопроса:

кто первым обнаружил противника?

Невидимый флот без наблюдения почти слеп.

Мина остаётся пассивной угрозой.

Подлодка не знает, куда направляться.

Малый торпедный корабль не понимает, где применять свою скорость.

Поэтому прежде чем соединить:

мина + подлодка + миноносец,

необходимо построить:

морскую нервную систему.
1. Береговые посты
Береговой наблюдательный пост дешевле корабля.

И способен работать постоянно.

Поэтому вокруг стратегических:

баз;

проливов;

подходов к портам

создаётся сеть наблюдения.

Не отдельные сторожа.

А системная служба.

Каждый пост имеет:

карту;

формат донесения;

канал связи;

понимание, кто является получателем информации.

То есть действует правило Части X:

каждый сенсор должен иметь адресата.

2. Оптика
Морская дальность превращает оптику в фундаментальный ресурс.

Бинокль.

Дальномер.

Наблюдательный прибор.

Снова становится ясно, почему создание отечественной оптической промышленности важно не только для снайпера или артиллерии.

Она является инфраструктурой:

сухопутной армии;

флота;

береговой обороны;

авиации.

Именно поэтому один завод оптического стекла способен иметь стратегическое значение для нескольких родов вооружённых сил одновременно.

3. Связь
Наблюдение без связи имеет локальную ценность.

Сигнал должен быстро дойти:

до базы;

штаба;

дежурных кораблей;

разведывательного центра.

Поэтому морская система строит избыточность.

Телеграф.

Кабельные линии.

Другие доступные каналы.

Позднее —

радио.

Важен не конкретный прибор.

А:

устойчивость передачи информации при отказе одного канала.

4. Радио
Русско-японская война стала одной из первых больших войн, где беспроволочный телеграф получил реальное боевое применение на море. Российские и японские силы использовали новую связь уже в 1904–1905 годах.

Для Совета будущего это должен быть чрезвычайно сильный сигнал.

Радио не просто улучшает приказ.

Оно меняет саму географию флота.

Корабль может находиться вне визуальной связи —

и всё равно оставаться частью общего управления.

Следовательно, подлодка, эсминец, береговой пост и тяжёлый корабль постепенно получают возможность существовать как распределённая сеть.

Но одновременно радио создаёт угрозу перехвата.

Поэтому морская связь развивается вместе с радиоразведкой и криптографией.

Флот снова подтверждает принцип:

новая технология одновременно создаёт способность и создаёт новую уязвимость.

5. Разведывательные корабли
Не каждый корабль обязан искать генерального сражения.

Часть флота существует ради информации.

Наблюдение.

Гидрография.

Контроль районов.

Сбор обстановки.

Особенно важно соединять морскую и береговую разведку.

Один корабль увидел противника.

Береговой центр соединил данные с другими постами.

Штаб построил картину.

Другой корабль получает уже не отдельное сообщение:

увидели дым.

А:

вероятное движение такого-то соединения в таком направлении.

Это и есть разведывательный фронт на море.

6. Подводные силы
Подлодка сама является и оружием, и потенциальным наблюдательным элементом.

Но здесь необходимо избежать фантазии.

Ранние субмарины имеют:

ограниченную дальность;

слабую связь;

низкую скорость;

небольшую автономность.

Следовательно, они не должны выполнять задачи, которым технически ещё не соответствуют.

Но по мере развития именно сочетание:

скрытности

и

наблюдения

делает их особенно интересными.

Главный принцип:

не заставлять технологию 1905 года выполнять роль лодки 1945-го. Но каждый год проверять, какая новая функция уже стала практически возможной.

7. Позднее — морская авиация
Здесь слово «позднее» принципиально.

Император 1894 года не должен строить доктрину вокруг самолёта, который ещё не существует как практическая военная машина.

Но после 1903 года ситуация быстро меняется.

После появления работоспособной авиации Совет будущего обязан почти немедленно поставить вопрос:

что произойдёт, если наблюдатель поднимется над морем?

В реальной России морская авиация начала формироваться в 1910–1914 годах. Во время Первой мировой появились отечественные гидросамолёты и авианесущие корабли; в 1916–1917 годах Морское министерство приобрело более двухсот летающих лодок М-9, значительные группы которых поступили Балтийскому и Черноморскому флотам.

Это ещё один пример технологии, которая была создана внутри того же исторического горизонта.

Следовательно, невидимый флот должен быть открыт к появлению нового глаза.

Не знать в 1894-м самолёт.

Но иметь систему, которая в 1905-м спросит:

как его использовать?

8. От наблюдения к быстрому решению
Морская система получает смысл только тогда, когда информация меняет действие.

Полный цикл:

обнаружено ; опознано ; сопоставлено ; передано ; принято решение ; направлены подходящие силы ; результат снова наблюдается.

Это тот же цикл Части XII.

Только на море.

И здесь особенно важна скорость.

Корабль движется.

Информация стареет.

Следовательно:

морская разведка должна не просто знать положение противника. Она должна достаточно хорошо прогнозировать его движение, чтобы собственная сила успела оказаться там, где информация ещё полезна.

Вот почему невидимый флот требует не только оружия.

Но центра управления.

Глава 47. Подводная инфраструктура
Подводный флот особенно легко построить на бумаге.

Десять лодок.

Двадцать лодок.

Пятьдесят лодок.

Но лодка без:

экипажа;

зарядки;

запасных частей;

ремонта;

испытаний

является не флотом.

А корпусом.

Поэтому правильная подводная программа начинается параллельно сразу в двух направлениях:

корабль
и

база.
Россия позже сама придёт к этой логике. В 1911 году была сформирована первая бригада подводных лодок Балтийского флота, базировавшаяся в Либаве; в её составе были 11 лодок и плавучие базы «Хабаровск» и «Европа».

Вот доказательство:

зрелая подводная сила требует не отдельных лодок, а соединения с обеспечением.

1. Владивосток
В реальной русско-японской войне именно Владивосток стал главным местом сосредоточения первых российских подводных сил на Тихом океане. После начала войны лодки срочно направлялись туда по железной дороге, а сам факт появления нового оружия учитывался японской стороной при планировании действий у базы.

Для альтернативной России Владивосток должен получить подводную инфраструктуру до войны.

Не огромную.

Но достаточную:

для испытательной группы;

обучения экипажей;

обслуживания.

Особенно важно:

база должна существовать раньше массового корабельного состава.

Тогда каждое новое поколение лодок приходит в уже подготовленную экосистему.

2. Порт-Артур
Здесь мы вступаем в контрфакт.

В реальной войне Россия не успела создать в Порт-Артуре зрелую подводную силу до начала осады.

Альтернативная стратегия рассматривает Порт-Артур не просто как стоянку броненосцев.

А как передовую комплексную военно-морскую базу.

Если Россия решает удерживать Порт-Артур как опорный пункт на Жёлтом море, она обязана разместить там не только тяжёлые корабли.

Но инструменты асимметричной обороны.

Минные силы.

Наблюдение.

Малые торпедные корабли.

И по мере технической зрелости —

часть подводной силы.

Это следует из простой логики:

чем ближе база к более сильному противнику, тем меньше она должна зависеть только от дорогих кораблей, запертых внутри неё.

Но наличие Порт-Артура не должно уничтожать развитие Владивостока.

Передовая база —

не замена национальной базе.

3. Кронштадт
Кронштадт становится балтийским учебно-испытательным ядром.

«Дельфин» уже проходил манёвры и испытания в Кронштадтском районе в 1903 году.

Здесь логично концентрировать:

инженеров;

испытателей;

первые учебные экипажи;

ремонтные мощности;

связь с петербургскими заводами.

Но позднее боевые подводные силы могут базироваться ближе к оптимальным районам применения.

То есть Кронштадт —

не обязательно единственная база.

Это:

школа и технический мозг.
4. Севастополь
Чёрное море требует собственной подводной школы.

Нельзя подготовить всю Россию в одном Либавском центре, а затем считать, что условия одинаковы.

На Чёрном море:

иная гидрография;

другие базы;

другая стратегическая задача;

другой противник.

В реальной Первой мировой подлодки Черноморского флота начали активные боевые походы лишь с 1915 года, после чего экипажи быстро набирали практический опыт.

Альтернативная система должна стремиться получить этот опыт через:

испытания;

манёвры;

учебные походы

до войны.

То есть Севастополь получает собственный:

Черноморский центр подводной подготовки.
5. Ремонт
Подлодка особенно зависима от качества ремонта.

Следовательно, на базе должны быть специалисты не просто «по кораблям».

А по:

электротехнике;

двигателям;

корпусам;

аккумуляторным системам;

точным механизмам.

Не обязательно все детали производить на месте.

Но диагностика и значительная часть восстановления должны быть возможны без многомесячной отправки корабля на Балтику.

Дальний флот, который каждый сложный ремонт отправляет в Петербург, не является автономной военной системой.

6. Запасные части
Здесь вступает станкостроительная логика.

Чем больше типов лодок —

тем больше запасных частей.

Следовательно, ранний период экспериментального разнообразия должен постепенно сменяться стандартизацией.

Это прямой экономический аргумент против бесконечной покупки иностранных лодок разных типов.

Импорт может ускорить обучение.

Но:

флот из пяти иностранных систем одновременно может оказаться значительно дороже в эксплуатации, чем показывает закупочная цена.

Поэтому стоимость оценивается по всему жизненному циклу.

7. Учебные центры
Подводник не должен впервые столкнуться с аварийной ситуацией на боевой лодке.

Создаются:

учебные механизмы;

макеты;

технические классы;

системы отработки штатных и аварийных процедур.

Не потому, что это эффектно.

А потому, что морская техническая профессия является формой мышечной памяти.

Человек должен выполнять некоторые действия правильно даже в условиях стресса.

Это требует повторения.

То есть учебный центр становится таким же необходимым элементом лодки, как верфь.

8. Подготовка командиров
Подводный командир требует особого типа мышления.

Но нельзя объявить:

лучшие командиры броненосцев автоматически станут лучшими подводниками.

Разная среда.

Разные ограничения.

Следовательно, отбор строится по результатам специальной подготовки.

Мерархия снова означает:

не чин определяет пригодность к новой технологии.

Молодой офицер, лучше понимающий подводную систему, должен получить возможность расти быстрее старшего, который считает её игрушкой.

Так новая технология перестаёт быть заложником старой служебной иерархии.

9. Производство и испытания
Верфь, испытательный район и база должны образовывать единый цикл.

Построили.

Испытали.

Обнаружили дефект.

Вернули конструктору.

Изменили следующий корпус.

Вот правильная последовательность.

Не:

двадцать лодок заложены одновременно по ещё не доказанному проекту.

Такая массовость может массово воспроизвести ошибку.

Поэтому ранняя серия должна быть ступенчатой.

Прототип ; малая серия ; эксплуатация ; улучшенная серия.

Именно так Россия превращает подлодку из экспериментального курьёза в зрелый род сил.

Но настоящая сила появляется только после соединения всех элементов невидимого флота.

Глава 48. Мина + подлодка + малый торпедный флот
Вот центральная глава всей части.

Мину легко рассматривать отдельно.

Подлодку —

отдельно.

Миноносец —

отдельно.

Это ошибка.

По отдельности каждый инструмент имеет серьёзные ограничения.

Вместе они способны усиливать друг друга.

1. Не три вида оружия, а единая система
Мина создаёт статическое ограничение.

Подлодка —

скрытую подвижную угрозу.

Малый торпедный корабль —

быструю угрозу из пространства, где он способен эффективно действовать.

А наблюдение сообщает системе:

где находится противник?

Основной флот добавляет:

тяжёлую открытую силу.

Получается:

многоуровневая морская оборона и нападение.
Именно поэтому название «невидимый флот» относится не к конкретному кораблю.

А к соединению рисков.

2. Ограничить манёвр противника
Первое действие системы —

уменьшить число безопасных вариантов.

Не обязательно физически закрыть всё море.

Это невозможно.

Достаточно сделать отдельные маршруты:

рискованнее;

медленнее;

требующими предварительного обеспечения.

Мина особенно эффективна как инструмент пространственного ограничения.

Подлодка увеличивает неопределённость уже вне фиксированного района.

Вместе они заставляют противника:

не только выбирать курс, но и постоянно думать о том, насколько этот курс безопасен.

Это уже психологическая и оперативная нагрузка.

3. Создать скрытую угрозу
Скрытая угроза имеет особое экономическое свойство.

Противник вынужден реагировать даже тогда, когда угрозы в конкретный момент может не быть.

Если он знает, что в районе возможны подлодки, —

организует меры предосторожности.

Если возможны мины —

траление и разведку.

То есть фактическое отсутствие русского корабля не обязательно означает отсутствие русского влияния.

Невидимый флот способен занимать пространство вероятностью.

Это одна из наиболее сильных идей всей морской стратегии.

4. Заставить противника постоянно охраняться
Военная экономика обычно считает силы нападения.

Но охрана тоже требует кораблей.

Если противник вынужден выделять:

эскорт;

тральщики;

патрули;

наблюдение,

эти силы больше не свободны для других задач.

Следовательно, Россия способна ослаблять главную силу противника, даже не вступая с ней в прямое сражение.

Это особенно важно против более крупного флота.

Не обязательно уничтожить все его корабли.

Можно уменьшить долю времени и сил, которую он способен использовать наступательно.

Вот более зрелая мера морской эффективности.

5. Дать свободу действия собственному основному флоту
Вот почему невидимый флот не является заменой линейному.

Его высшая задача —

создать условия, в которых собственный тяжёлый флот действует выгоднее.

Например, противник не может свободно использовать часть пространства.

Вынужден разбивать силы.

Действует осторожнее.

Теперь российский основной флот получает больше вариантов:

выбрать момент;

сконцентрироваться;

прикрыть операцию;

отказаться от боя, если условия невыгодны.

То есть:

невидимый флот покупает тяжёлому флоту свободу выбора.

Это значительно ценнее простого подсчёта количества уничтоженных кораблей.

6. От запрета моря к господству на море
Современный термин «запрет моря» удобен как аналитическая категория, хотя люди 1904 года пользовались бы иной терминологией.

Смысл:

противник не может использовать определённое морское пространство с приемлемой свободой и риском.

Но запрет моря и господство на море —

не одно.

Мина может сделать район опасным для противника.

Но она не перевозит русскую армию.

Подлодка способна угрожать кораблю.

Но не заменяет броненосец в открытом прикрытии крупной операции.

Миноносец не может один защитить океанскую коммуникацию.

Следовательно, путь таков:

сначала лишить противника свободы;
затем получить свободу для себя.
И только второе является настоящим контролем моря.

Поэтому:

Мина + подлодка + малый торпедный флот

не должны стать дешёвой доктриной бедной страны:

«броненосцы нам не нужны».

Напротив.

Они должны стать дешёвым усилителем дорогого флота богатой, рациональной державы.

Отрицание Мэхэна — или его дополнение?
Здесь полезно поставить более широкий вопрос.

Конец XIX века находится под огромным влиянием идей морского могущества и генерального сражения линейных флотов.

Россия не должна выбрасывать эту школу.

Крупный флот действительно способен давать:

господство;

политическое давление;

проекцию силы.

Но из этого не следует, что вся морская стратегия должна сводиться к:

кто построит больше линейных кораблей.

Невидимый флот отвечает на другой вопрос:

как сделать каждый собственный линейный корабль стратегически эффективнее и каждый чужой — менее свободным?

То есть речь не об уничтожении линейной стратегии.

А об её системном дополнении.

Асимметрия должна иметь предел
Есть и ещё одна опасность.

Дешёвое оружие очень легко влюбляет государство в себя.

Мина дешевле броненосца.

Значит:

строим только мины.

Подлодка дешевле линкора.

Значит:

только подлодки.

Это ошибка.

Если противник после этого получает полную свободу открытого моря за пределами защищённых зон, Россия теряет:

торговлю;

перевозки;

возможность прикрывать экспедиционные операции.

Поэтому асимметрия работает только как часть сбалансированной системы.

Дешёвое оружие должно создавать дорогому флоту преимущество, а не служить оправданием отсутствия дорогого флота там, где тот действительно необходим.

Главная формула главы 48
Теперь можно сформулировать доктрину полностью:

Мина ограничивает.

Подлодка заставляет сомневаться.

Малый торпедный флот быстро использует локальную возможность.

Разведка показывает, где находится возможность.

Тральщики сохраняют собственную свободу.

Тяжёлый флот превращает созданное преимущество в господство.

Вот:

единая морская система.
Именно такую систему нельзя одинаково применить на всех русских морях.

Потому что российская география создаёт три совершенно разные задачи.

Глава 49. Три моря — три стратегии
Одна из худших ошибок централизованной империи —

создать одну военно-морскую доктрину и распространить её на все флоты.

Балтика —

не Тихий океан.

Чёрное море —

не Балтика.

Япония —

не Германия.

Османская империя —

не Япония.

Следовательно:

одна и та же технология может иметь совершенно разный стратегический смысл в разных морях.

Это и есть мерархия военно-морской географии.

Не:

какая доктрина самая престижная?

А:

какая доктрина лучше соответствует конкретному театру и конкретному противнику?

1. Тихий океан: Япония
На Дальнем Востоке Россия сталкивается с самой сложной задачей.

Япония —

островная держава.

Для неё море является не границей.

А коммуникационной системой.

Её армия на материке зависит от морских перевозок.

Её флот способен концентрироваться ближе к главному театру, чем русский Балтийский флот.

Россия же разделена огромным континентом.

Порт-Артур и Владивосток находятся далеко от основного промышленного ядра.

Следовательно, Тихоокеанская стратегия должна одновременно решать три задачи.

Первая:

не дать японскому флоту безнаказанно блокировать русские базы.
Здесь особенно ценны:

мины;

подлодки;

малые силы;

береговое наблюдение.

Вторая:

сохранять собственный тяжёлый флот как оперативную угрозу.
Если японец точно знает, что российская эскадра никогда не выйдет из базы, он может значительно свободнее распределять силы.

И третья:

давить на морские коммуникации Японии там, где это возможно стратегически и политически.
Для этого уже необходимы не только малые силы.

Но крейсерские и иные корабли с достаточной автономностью.

То есть Тихий океан является худшим местом для чистой доктрины «малого флота».

Расстояния слишком велики.

Но лучшим местом для комбинированного давления.

Порт-Артур как ловушка или как приманка?
В реальной войне Порт-Артур постепенно превратился в ловушку для значительной части русской морской силы.

Альтернативный Порт-Артур должен работать иначе.

Он должен быть настолько опасен для блокирующего флота, чтобы японская сторона каждый день платила за близкое присутствие:

риском;

разведкой;

тральными действиями;

охранением.

Именно успех «Амура» показал реальность подобной возможности.

Но одна мина не спасёт базу.

Нужна:

система активной обороны.
И главное —

российский флот должен заранее иметь планы, как использовать успех этой системы.

Если противник понёс тяжёлую потерю —

что делает эскадра?

Если временно отошёл —

как используется свобода?

Иначе даже выдающаяся асимметричная победа останется отдельным эпизодом.

2. Балтика: Германия
На Балтике совершенно иная геометрия.

Здесь Россия сталкивается с германским флотом, который в случае большой европейской войны потенциально значительно сильнее российского Балтийского флота.

Но сам театр:

узкий;

островной;

с многочисленными проливами и подходами;

с Финским заливом, ведущим непосредственно к столице.

Это почти идеальное пространство для эшелонированного ограничения доступа.

Именно к подобной логике реальная русская предвоенная стратегия постепенно и пришла: планы обороны Финского залива опирались прежде всего на минные позиции и подводные силы, поскольку Россия не могла рассчитывать на симметричное превосходство над германским флотом.

В Первую мировую минные постановки Балтийского флота действительно заставляли германскую сторону расходовать ресурсы на противодействие минной угрозе и влияли на характер действий в Балтике.

Это подтверждает главный контрфакт:

Балтика должна стать лабораторией невидимого флота ещё до 1914 года.

Балтийская формула
Здесь приоритет:

мина + подлодка + береговое наблюдение + быстроходные малые силы + тяжёлый флот в защищённой оперативной зоне.

Главная задача сначала:

не победить весь германский флот в генеральном сражении.
А:

сделать проникновение к русским жизненно важным районам слишком дорогим и сложным.
После этого у России появляется свобода:

выбирать более выгодные операции;

поддерживать собственные коммуникации;

заставлять Германию учитывать Балтику при распределении своих сил.

То есть русский Балтийский флот может быть меньше германского —

и всё равно создавать стратегический эффект.

Это и есть асимметричная морская эффективность.

3. Чёрное море: Османская империя
На Чёрном море задача противоположная.

Здесь Россия не должна строить стратегию вокруг вечной обороны.

Османский флот сам по себе значительно слабее потенциальной русской программы.

Следовательно, цель —

активное господство.
В реальной Первой мировой перед российским Черноморским флотом стояли более наступательные задачи, чем перед Балтийским: русское планирование рассматривало блокаду Босфора, действия у стратегически важных портов и перспективу борьбы за проливы. В отличие от Балтики здесь российское командование имело реальные основания рассчитывать на возможность добиться превосходства над османскими морскими силами.

Появление германских «Гебена» и «Бреслау» резко осложнило ситуацию, но даже это не превращало Чёрное море в аналог борьбы России против британского или германского линейного флота.

Следовательно, невидимый флот здесь выполняет подчинённую наступательную функцию.

Черноморская формула
Мины используются не только для защиты Севастополя.

Но и как инструмент давления в стратегически важном морском пространстве.

Подводные лодки —

для действий против коммуникаций по мере достижения технической зрелости.

Малые быстрые силы —

для поддержки активных операций.

Наблюдение —

для понимания движения противника.

Тяжёлый флот —

для установления открытого контроля.

История самой войны показывает, что русская сторона действительно развивала активную минную стратегию на Чёрном море; особенно масштабные действия у Босфора развернулись в 1916 году, хотя сама идея минного ограничения проливной зоны обсуждалась значительно раньше.

Отсюда контрфактический вопрос:

Почему средства, применение которых оказалось стратегически полезным в 1916 году, не должны были заранее существовать в гораздо более подготовленной системе к 1914-му?

Не знать конкретную войну.

Но готовить способность.

4. Почему одна и та же технология выполняет разные стратегические функции
Вот итог всей главы.

Тихий океан
Мина и подлодка помогают компенсировать неблагоприятную удалённость и сдерживать сильный японский флот у ключевых баз.

Балтика
Та же система прежде всего закрывает путь к столице и навязывает германскому флоту высокую цену проникновения в российскую оборонительную глубину.

Чёрное море
Те же инструменты уже работают в поддержку русского наступательного господства и давления на османские коммуникации и проливы.

То есть технология одна.

Стратегия —

три.

Именно это отличает зрелый Генеральный морской штаб от ведомства, которое любит модное оружие.

Оружие не имеет стратегии само по себе. Его стратегическая ценность определяется географией, противником и задачей.

Невидимый флот и экономика сверхдержавы
Теперь можно вернуться к самому началу второго тома.

Почему вся эта система особенно подходит России?

Потому что Россия имеет ограничения.

Она не может бесконечно конкурировать одновременно:

с Британией —

корабль за корабль;

с Германией —

завод за завод;

с Японией —

броненосец за броненосец,

не жертвуя развитием других частей государства.

Следовательно, военный бюджет должен искать:

максимальную стратегическую отдачу на рубль.
Минный заградитель.

Подводная лодка.

Эсминец.

Береговой наблюдательный пост.

Радиостанция.

Тральщик.

По отдельности они намного дешевле линейного флота.

Но вместе способны увеличить эффективность линейного флота.

Получается не:

дешёвый флот вместо дорогого.

А:

дорогой флот, окружённый дешёвыми множителями собственной силы.

Это значительно зрелее.

От строительства кораблей к строительству угроз
Обычная военно-морская программа говорит:

заложить четыре броненосца.

Новая должна спрашивать:

какую морскую проблему мы хотим создать противнику?

Например:

он не должен иметь возможности безопасно приблизиться к Петербургу.

Дальше начинается конкурс систем.

Сколько для этого дают:

минные силы;

подлодки;

береговые батареи;

тяжёлый флот;

авиация после её появления;

разведка?

Именно такой вопрос должен задавать Совет будущего.

Не:

какой класс корабля престижнее?

А:

какая комбинация делает достижение цели противником наиболее дорогим и маловероятным?

Это военно-морская мерархия.

Невидимый флот должен постоянно эволюционировать
Здесь особенно опасно закрепить успех 1904 года навсегда.

«Амур» потопил два броненосца.

Значит:

строим систему 1904 года до 1930-го.

Нет.

Противник тоже учится.

Появляются новые:

методы траления;

средства наблюдения;

подводные технологии;

авиация;

связь.

Следовательно, невидимый флот должен развиваться через тот же цикл:

применили ; наблюдали реакцию ; поняли контрмеру ; создали следующую версию.

Минная школа развивается вместе с тральной.

Подлодка —

с противолодочной угрозой.

Малые силы —

с развитием скорострельной артиллерии и новых способов обнаружения.

Это вечное соревнование.

Ни одно асимметричное преимущество не остаётся асимметричным навсегда.

Поэтому главная способность снова —

обучение.

Почему тральщик так же важен, как заградитель
Это необходимо подчеркнуть ещё раз.

Военная культура любит средства нападения.

Минный заградитель создаёт угрозу.

Тральщик —

всего лишь удаляет её.

Но именно тральщик определяет:

может ли собственный флот пользоваться морем после того, как минная война стала массовой.

Следовательно, зрелая программа финансирует одновременно:

создание опасности
и

умение жить в мире, где противник создаёт такую же опасность.
Это универсальный принцип военной техники.

Есть радио —

нужен криптоанализ.

Есть авиация —

нужно противодействие авиации.

Есть мина —

нужно траление.

Есть подлодка —

появится противодействие подлодке.

Государство должно развивать сразу обе стороны каждой технологической дуэли.

Почему успех «Амура» важнее самого «Амура»
Корабль погиб.

Но урок не должен погибать вместе с ним.

15 мая 1904 года Россия получила почти идеальный боевой эксперимент.

Небольшое специализированное соединение, опиравшееся на:

наблюдение;

подготовленных минёров;

специальный корабль;

серийное инженерное оружие,

нанесло противнику ущерб, несопоставимый со стоимостью носителя.

Это было именно то, что должен был немедленно заметить Совет будущего.

Не:

строить сто «Амуров».

А:

найти все классы военных технологий, где отношение цены русской системы к цене навязанной противнику угрозы столь же выгодно.

Вот главный урок.

Мина как экономическая метафора всей альтернативной России
В некотором смысле «Амур» является морской моделью всей стратегии второго тома.

Россия не должна побеждать потому, что:

у неё больше людей;

больше земли;

больше сырья;

больше кораблей.

Она должна побеждать потому, что:

правильнее превращает один рубль, одного инженера и один корабль в стратегический результат.

То же самое делает мина.

Она не становится броненосцем.

Она заставляет броненосец считаться с собой.

Вот настоящая производительность войны.

Главная формула Части XIII
Теперь вся система может быть записана одной строкой:

Наблюдение ; мина ; подлодка ; малый торпедный флот ; ограничение манёвра ; вынужденная осторожность противника ; свобода действия собственного тяжёлого флота.
Но даже эта формула неполна.

Нужно добавить:

траление.
Потому что собственная свобода является столь же важной, как чужое ограничение.

Полная формула:

видеть ; ограничивать ; скрытно угрожать ; вынуждать противника расходовать силы ; сохранять собственные безопасные маршруты ; использовать созданное преимущество основным флотом.

Вот что означает невидимый флот.

Не чудо-оружие.

Не отказ от линкоров.

Не романтика подводной войны.

А:

система навязывания противнику худшей экономики морской войны.
Итог Части XIII. Не строить только корабли — строить море, в котором противнику неудобно воевать
Русско-японская война дала России исключительный урок.

2 (15) мая 1904 года два японских броненосца погибли после попадания на заграждение, выставленное «Амуром». Это был один из самых впечатляющих успехов русского флота за всю войну.

Но государство высшего качества должно было увидеть за эпизодом не только героизм.

А математику системы.

Япония построила дорогие линейные корабли.

Россия создала сравнительно дешёвую угрозу.

Чтобы продолжать действовать, противнику теперь необходимо учитывать:

мины;

маршруты;

наблюдение;

траление.

Именно так один русский инструмент начинает поглощать значительно больший чужой ресурс.

После войны Россия действительно развивала минные и подводные силы. На Балтике предвоенное планирование уже связывало оборону Финского залива с минными позициями и подлодками; к 1914 году русский флот обладал мощными специализированными заградительными возможностями.

Подводный флот тоже вышел из экспериментальной стадии. От единственного «Дельфина» Россия прошла к соединениям подлодок, специальному обучению и, наконец, к специализированным предприятиям подводного кораблестроения.

То есть история сама показывает:

путь был технически возможен.

Но альтернативная Россия должна пройти его:

раньше;

последовательнее;

с меньшим количеством аварийной импровизации.

Уже в 1895 году она начинает изучать перспективность подводного корабля.

После 1897–1900 годов повышает приоритет.

К 1903 году «Дельфин» становится не одиночным достижением —

а первым результатом заранее подготовленной школы.

К 1904 году Дальний Восток получает не срочно собранную коллекцию разнородных лодок,

а хотя бы небольшое, но обученное и обслуживаемое соединение.

Минные силы существуют не в лице двух выдающихся транспортов,

а как полноценный род морской инженерной системы.

Тральные силы развиваются вместе с ними.

Миноносцы и эсминцы рассматриваются не как маленькие версии линейного флота,

а как отдельная технологическая ветвь.

Береговое наблюдение, радио и затем авиация соединяют всё это в общую картину.

В итоге Россия строит не просто:

флот кораблей.

Она строит:

флот угроз.
Противник подходит к Порт-Артуру —

он должен думать о мине.

Пытается приблизиться к Кронштадту —

о мине и подлодке.

Движется у Босфора —

о минной, подводной и надводной угрозе одновременно.

И главное:

он никогда точно не знает, какая часть угрозы в конкретный момент реальна, а какая только возможна.

Это заставляет его постоянно платить за неопределённость.

Именно здесь возникает ещё одна важнейшая формула всего второго тома:

Сверхдержава не обязана на каждую дорогую систему противника отвечать столь же дорогой системой своей. Она должна искать наиболее дешёвый способ заставить эту дорогую систему противника потерять часть свободы и эффективности.

Но вторая половина формулы столь же важна:

дешёвое средство не заменяет способность воспользоваться созданным преимуществом.

Именно поэтому минная победа «Амура» не выиграла русско-японскую войну.

После того как пространство противника ограничено, необходимо иметь:

флот;

командование;

связь;

готовность,

чтобы использовать возникшее окно.

То есть окончательная доктрина России должна звучать:

Не строить только дорогой линейный флот, а окружить его гораздо более дешёвой системой скрытого и асимметричного морского поражения.
И ещё короче:

Мина + подлодка + малый торпедный флот.
Но это только нижняя часть пирамиды.

Над ней:

разведка + связь + основной флот.
А под ней:

промышленность + ремонт + обучение.
Только вместе они создают настоящую морскую силу.

И именно поэтому на трёх русских морях одна и та же технология должна служить трём разным стратегиям.

На Тихом океане —

сорвать свободу японского флота и защитить русскую стратегическую глубину.

На Балтике —

сделать путь к столице слишком опасным для германского флота.

На Чёрном море —

помочь России самой получить свободу действий и превратить морское превосходство в давление на Османскую империю.

Так Россия перестаёт спрашивать:

Сколько броненосцев у противника?

И начинает спрашивать гораздо более опасный для противника вопрос:

Сколько его броненосцев реально способны действовать свободно после того, как всё море вокруг них стало частью русской системы войны?

Это и есть невидимый флот.

Но есть ещё одно пространство, где государство начала XX века внезапно получает возможность наблюдать и воздействовать совершенно иначе.

До сих пор море имело поверхность

и

глубину.

Теперь у войны появляется третье измерение:

воздух.
И если подводная лодка учит Россию исчезать под горизонтом,

то самолёт впервые позволяет ей подняться над горизонтом.

Следующая военная революция начинается там, где инженер соединяет:

двигатель;

лёгкую конструкцию;

наблюдение;

связь

и

оружие.

Россия уже имела людей, способных войти в эту революцию в числе первых.

Главный вопрос снова тот же:

сумеет ли государство увидеть стратегическое значение новой технологии до того, как его объяснит война?

********

Часть XIV. Империя воздуха
В 1894 году компетентный российский император не мог приказать построить боевую авиацию.

Практического самолёта ещё не существовало.

Он не мог знать:

каким станет истребитель;

каким будет бомбардировщик;

как будет устроена воздушная разведка;

какое место самолёт займёт во флоте;

какой двигатель окажется оптимальным.

Если мы вложим всё это знание в голову государя заранее, контрфактическая история превратится в фантастику.

Но 17 декабря 1903 года ситуация принципиально меняется.

В этот день в Северной Каролине братья Уилбур и Орвилл Райт осуществили первые успешные управляемые, моторные и устойчивые полёты пилотируемой машины тяжелее воздуха. Первый полёт Орвилла продолжался 12 секунд и прошёл около 36 метров; лучший из четырёх полётов того дня, выполненный Уилбуром, продолжался 59 секунд и покрыл около 256 метров. Не менее важно, что успех был результатом не случайного прыжка машины в воздух, а четырёхлетней программы экспериментов с планерами, аэродинамическими измерениями, управлением и собственной силовой установкой.



Разумеется, 17 декабря 1903 года не означает, что на стол Николая II в Петербурге должен был немедленно лечь достоверный доклад:

«Началась авиационная революция».

Даже на Западе значение достижения Райтов было признано не мгновенно. Их первые полёты получили ограниченное освещение; сами братья затем сознательно скрывали усовершенствованные машины, пока добивались патентной защиты и контрактов. Лишь публичные демонстрации 1908 года окончательно развеяли сомнения значительной части европейских наблюдателей. К тому времени усовершенствованный самолёт Райтов уже мог летать десятки минут и проходить десятки километров.

Именно поэтому дата 17 декабря 1903 года является для нас не датой мгновенного прозрения государя, а датой изменения стратегической вероятности.

До неё моторный управляемый полёт остаётся великой инженерной гипотезой.

После неё появляется экспериментальное доказательство:

человек способен управляемо летать на машине тяжелее воздуха с собственным двигателем.

Для самообучающейся державы этого ещё недостаточно, чтобы построить воздушную армию.

Но уже достаточно, чтобы сказать:

проверить немедленно.
И если последующие эксперименты подтверждают прогресс —

масштабировать интерес быстрее конкурентов.
Вот центральная тема всей Части XIV.

Не самолёт.

А способность государства вовремя понять, что маленькая, несовершенная и почти бесполезная сегодня машина может открыть огромную новую отрасль завтра.

Глава 50. 17 декабря 1903 года: государство получает предупреждение
Самолёт Райтов 1903 года был плохим военным самолётом.

Он не мог нести серьёзную боевую нагрузку.

Не обладал большой дальностью.

Не имел радиосвязи.

Не имел надёжной навигационной системы.

Не имел вооружения.

Не существовало даже авиационной инфраструктуры, необходимой для превращения подобного аппарата в массовый военный инструмент.

Именно поэтому посредственное государство могло посмотреть на него и сказать:

игрушка.

Великое государство должно было задать другой вопрос:

Если эта машина станет в десять раз лучше, что изменится?

Это один из важнейших вопросов технологической стратегии.

1. Братья Райт
Главное достижение Райтов заключалось не просто в том, что им удалось оторвать аппарат от земли.

До них существовали планеры, аэростаты, эксперименты с моторными аппаратами и множество попыток полёта.

Настоящий прорыв заключался в соединении трёх вещей:

подъёмная сила + двигатель + управляемость.
Райты систематически экспериментировали с планерами, построили аэродинамическую трубу, проверяли собственные расчёты и уделяли особое внимание управлению самолётом. Smithsonian подчёркивает, что их программа не только дала первый успешный самолёт, но и заложила ряд фундаментальных методов авиационной инженерии — в том числе экспериментальную аэродинамику и лётные испытания как элемент разработки.

Для альтернативной России здесь существует огромный интеллектуальный урок.

Государство не должно спрашивать:

Как скопировать Flyer?

Уже через несколько лет он устареет.

Нужно спрашивать:

Как скопировать метод, который позволил Райтам создать Flyer?

То есть:

гипотеза;

эксперимент;

измерение;

ошибка;

новая версия;

лётное испытание.

Это полностью совпадает с нашей системой Императорского фонда изобретений.

Братья Райт являются почти идеальным примером того, почему государству нужна экономика дешёвых последовательных экспериментов.

Они не получили правильный самолёт сразу.

Они построили цепочку, в которой каждая машина создавала знание для следующей.

Революционна не только новая машина. Революционен процесс, который способен быстро создавать её новые поколения.

2. Первый управляемый моторный полёт
Сам по себе полёт в 36 метров действительно мог показаться смешным.

Лошадь преодолела бы это расстояние быстрее.

Поезд перевёз бы сотни людей.

Корабль — тысячи тонн.

Но сравнивать новую технологию необходимо не с совершенством старой.

А с предыдущей версией самой новой технологии.

Вот где государственный аналитик должен быть особенно осторожен.

Паровоз первого поколения не следует сравнивать с зрелой железнодорожной системой через пятьдесят лет.

Первый автомобиль —

с отлаженным конным транспортом.

Первый самолёт —

с совершенной железной дорогой.

Потому что старая технология уже прошла десятилетия улучшений.

Новая только начала путь.

После полётов 1903 года Райты продолжили развитие конструкции; к октябрю 1905 года Уилбур смог выполнить 39-минутный полёт по замкнутому маршруту длиной около 39 километров. То есть менее чем за два года технология прошла путь от десятков метров к десяткам километров.

Вот настоящий сигнал.

Не:

самолёт хорош.

А:

самолёт улучшается чрезвычайно быстро.
В технологической стратегии именно скорость улучшения иногда важнее текущего качества.

3. Почему самолёт нельзя было считать игрушкой
Потому что даже очень слабый самолёт уже демонстрировал способность, которой раньше практически не существовало:

управляемое перемещение человека над поверхностью земли независимо от дорог.

Это должно было немедленно вызвать интерес:

армии;

флота;

картографов;

связистов;

метеорологов;

инженеров.

Не потому, что уже понятно точное применение.

А потому, что появляется новое измерение пространства.

До этого армия главным образом видит:

с земли;

с высоты укрепления;

с аэростата.

Теперь возникает потенциально мобильный наблюдатель, способный перемещаться над местностью.

Даже если самолёт пока не способен эффективно наносить удар, он уже потенциально способен:

видеть то, чего не видит человек на земле.

И именно разведка должна была стать первым серьёзным военным аргументом в пользу новой машины.

Американская армия тоже пришла к этому достаточно быстро: в 1908 году Signal Corps объявил конкурс на двухместный наблюдательный самолёт, а в 1909-м официально приобрёл машину Райтов — первый самолёт, принятый государством на военную службу.

Следовательно, к 1908–1909 годам у любого внимательно наблюдающего великого государства уже не могло оставаться рационального основания считать самолёт исключительно цирковым аттракционом.

4. Как распознавать технологическую революцию в самом начале
Вот главный вопрос главы.

Потому что история будет снова и снова ставить государство перед технологиями, которые сначала выглядят слабыми.

Как отличить революцию от игрушки?

Никак — с абсолютной уверенностью.

Именно поэтому государству нужна не способность угадать, а способность дёшево проверить.

Первый признак —

появилась новая физическая способность.
Человек раньше не мог управляемо летать на моторной машине тяжелее воздуха.

Теперь может.

Второй —

результат воспроизводится.
Не один случайный эпизод.

Следуют новые полёты.

Новые модели.

Другие конструкторы.

Третий —

характеристики быстро улучшаются.
Секунды превращаются в минуты.

Метры —

в километры.

Четвёртый —

возникает множество потенциальных применений.
Разведка.

Связь.

Картография.

Почта.

Наблюдение.

Военное применение.

Пятый —

цена участия в раннем эксперименте намного ниже потенциальной цены опоздания.
России не требуется в 1904 году потратить миллиард рублей на авиацию.

Ей требуется потратить относительно небольшую сумму на:

исследовательскую лабораторию;

несколько машин;

двигатели;

стипендии;

конструкторов;

экспериментальные полёты.

Если авиация окажется тупиком —

потери малы.

Если революцией —

Россия уже внутри неё.

Это тот же принцип стратегической неопределённости, который мы применяли к Филиппову.

Не нужно знать, что технология победит. Нужно заметить момент, когда становится слишком опасно не проверить, может ли она победить.

Лестница государственного доверия
Здесь особенно важно не совершить противоположную ошибку.

После первого сообщения о полёте император не должен объявлять:

авиация станет главным оружием XX века.

Это тоже было бы фантазией.

Правильная система повышает инвестицию вместе с доказательствами.

В 1903 году —

наблюдать и проверять.

В 1904–1905-м —

следить за быстрым совершенствованием.

В 1908-м, после убедительных публичных демонстраций в Европе, —

существенно повышать приоритет.

В 1909–1910-м, когда самолёты начинают покупать армии и возникают авиационные школы и фирмы, —

строить полноценную национальную экосистему.

Это чрезвычайно важный принцип:

Государство должно увеличивать ставку пропорционально доказательствам, а не пропорционально моде.

Именно здесь Совет будущего становится полезнее самого дальновидного министра.

Он не говорит:

мы верим в самолёт.

Он пишет:

вероятность стратегической важности резко выросла; стоимость сохранения компетенции невелика; рекомендуется расширить программу.

Вот язык серьёзного государства.

Главная формула главы 50
17 декабря 1903 года Россия не получает готовую авиацию. Она получает предупреждение: пространство войны может получить третье измерение.

И государству не требуется знать, каким именно станет самолёт.

Ему требуется сделать так, чтобы следующий большой шаг авиации происходил:

не только во Франции;

не только в Германии;

не только в Британии;

не только в США,

но и:

в русской лаборатории, русской школе и на русском заводе.
Для этого недостаточно купить десять иностранных машин.

Нужна экосистема.

Глава 51. Российская авиационная экосистема
У России была исключительная возможность.

Она вступала в авиационную эпоху не с научной пустыней.

У неё уже был Николай Егорович Жуковский.

Его исследования теории полёта начались задолго до Райтов. В 1890–1891 годах он занимался вопросами полёта и парения, в 1897 году опубликовал работу о выгодном угле наклона аэропланов; в 1902 году под его руководством в механической лаборатории Московского университета была построена одна из первых европейских аэродинамических труб. В 1904 году в Кучине при участии Жуковского и на средства Дмитрия Рябушинского возник один из первых специализированных аэродинамических исследовательских центров мира.

То есть после Китти-Хок Россия уже имела человека и научную среду, способные понять, что именно произошло.

Но один великий учёный ещё не является авиационной державой.

Вот главная проблема.

Жуковский может создать знание. Но государство должно создать вокруг знания индустрию.

1. Жуковский
Компетентный император не должен назначить Жуковского:

министром авиации;

начальником всех заводов;

главным закупщиком;

командующим воздушным флотом.

Это было бы типичной ошибкой персоналистского государства:

раз человек гениален в одном, пусть отвечает за всё.

Нет.

Задача Жуковского —

создавать школу аэродинамической мысли.
Государство предоставляет ему:

лабораторию;

приборы;

ассистентов;

учеников;

финансирование;

доступ к экспериментальным машинам.

И максимально освобождает от той работы, которую способны выполнять обычные администраторы.

Особенно важно превращать его знание в людей.

Жуковский не должен быть единственным русским человеком, понимающим аэродинамику.

Его истинный государственный результат —

десятки учеников.

Ученики учеников.

Конструкторские школы.

Научные методы.

В реальной истории именно вокруг Жуковского формировалась такая среда: в 1910 году при Императорском техническом училище была открыта аэродинамическая лаборатория, в 1910–1912 годах он читал систематический курс теоретических основ воздухоплавания, а с 1913-го участвовал в подготовке военных лётчиков и работе авиационного расчётно-испытательного бюро.

Альтернативная Россия не изобретает эту школу.

Она ускоряет её на несколько лет и увеличивает масштаб.

2. Аэродинамический институт
Кучинский институт особенно важен для нашей истории.

Он показывает, что даже частный русский капитал эпохи был способен финансировать передовое аэродинамическое исследование. Центр был создан в 1904 году на средства Дмитрия Рябушинского при научном участии Жуковского и стал одним из первых учреждений такого профиля.

Правильное государство должно увидеть это и сказать:

не национализировать. Масштабировать.

Создаётся государственно-частная сеть.

Кучино сохраняет научную автономию.

При Московском университете развивается фундаментальная аэродинамика.

При Императорском техническом училище —

инженерная.

Рядом создаётся:

Императорский институт аэродинамики и авиационной техники.
Не один бюрократический монстр.

А центр общей инфраструктуры:

аэродинамические трубы;

измерительные приборы;

испытание материалов;

расчёты;

стандарты лётных испытаний;

научная библиотека;

перевод иностранных исследований.

Особенно важно:

институт не должен строить все самолёты России.

Он должен создавать знания и методы, которыми пользуются десятки конструкторских коллективов.

Так государство централизует фундаментальную инфраструктуру —

и децентрализует конструкцию самолёта.

3. Конструкторские бюро
Россия не должна выбрать в 1905 году:

вот правильный русский самолёт.

Правильного самолёта ещё не существует.

Технология развивается слишком быстро.

Поэтому применяется принцип:

одна государственная цель — несколько независимых конструкций.
Университетская группа.

Частное предприятие.

Военный коллектив.

Иностранный лицензионный проект.

Все получают возможность участвовать в сравнительных испытаниях.

Реальная российская авиационная промышленность уже начинала складываться до войны: в 1909–1911 годах самолётное производство осваивали московский «Дукс», петербургское товарищество С. С. Щетинина и Русско-Балтийский вагонный завод.

Значит, государству не требуется самому проектировать самолёт.

Ему требуется создать рынок авиационных задач.

Например:

требуется двухместная разведывательная машина с заданной продолжительностью полёта и приемлемой надёжностью.

Не указывать:

форму крыла;

число стоек;

конкретный двигатель,

если это не диктуется объективным стандартом.

Пусть инженер выбирает.

Затем:

лётные испытания.

Лучший получает заказ.

Через два года —

новый конкурс.

Потому что авиационная технология развивается настолько быстро, что победитель 1909 года может оказаться посредственностью в 1912-м.

В авиации особенно опасно превращать вчерашнего победителя в вечного придворного поставщика.

4. Лётные школы
Самолёт невозможно масштабировать без пилота.

И здесь реальная Россия снова показывает, что способность существовала.

Обучение российских военных лётчиков началось в 1910 году в Гатчине; в том же году была открыта Офицерская школа авиации в Севастополе. Уже тогда формировалась не только собственно лётная подготовка, но и наземная инфраструктура: лётные поля, хранение топлива, пожарная безопасность, метеорологическое наблюдение, медицинское обеспечение и правила полётов.

В 1911 году было принято Положение об авиационной службе, а в 1912-м в русской армии появились авиационные части.

Это означает, что Россия в реальности прошла путь:

практически нулевая военная авиация ; школы ; правила ; части

примерно за несколько лет.

Альтернативная задача —

не начать массовую лётную школу в 1903 году.

Это преждевременно.

Но после подтверждения авиационного прорыва 1908–1909 годов государство должно действовать намного быстрее и планомернее.

Причём школа готовит не только пилота.

Она создаёт:

авиационного механика;

инструктора;

метеорологическую службу;

специалиста по аэродромному обеспечению;

позднее — наблюдателя.

Так самолёт перестаёт быть машиной отдельного авантюриста.

Он становится организуемой профессией.

5. Моторостроение
Вот центральная проблема всей российской авиации.

Можно построить великолепный самолёт.

Но без двигателя он остаётся красивым планером.

И здесь реальная Российская империя имела болезненное слабое место.

На пороге Первой мировой русские предприятия были способны строить авиационные корпуса и самолёты, но испытывали серьёзные трудности с производством достаточно надёжных авиационных двигателей и зависели от западных поставщиков. Исследования научно-технического состояния империи прямо выделяют моторостроение как одну из критических внешних зависимостей российской автомобильной и авиационной промышленности.

Вот почему альтернативная авиационная программа должна почти с самого начала разделиться на две:

самолёт
и

двигатель.
Причём вторую следует считать даже более стратегической.

Потому что хороший планер можно сравнительно быстро переделать.

Двигательная школа требует:

металлургии;

точных станков;

системы измерения;

топливной химии;

надёжного серийного производства;

испытательных стендов;

огромного количества инженерного опыта.

Авиационный двигатель —

это не одна деталь.

Это концентрат промышленной зрелости страны.

Следовательно, государство должно покупать лучшие иностранные моторы.

Лицензировать производство.

Приглашать инженеров.

Создавать русские моторные конструкторские коллективы.

Проводить сравнительные ресурсные испытания.

Но конечная цель:

не русская сборка иностранного двигателя.

А:

русская способность спроектировать следующее поколение двигателя.

Именно здесь формула станкостроения повторяется:

Россия должна импортировать не авиационные моторы, а способность создавать авиационные моторы.

6. Материалы
Авиация беспощадно наказывает лишний вес.

Это делает её огромным двигателем материаловедения.

На раннем этапе самолёты строятся главным образом из:

дерева;

ткани;

стальных элементов;

проволоки.

Но по мере роста:

скорости;

массы;

мощности двигателей

требования к материалам резко увеличиваются.

Следовательно, авиационная лаборатория должна работать рядом с:

лесотехнической школой;

металлургией;

химией;

испытанием тканей;

лаков и защитных покрытий.

Важно не заставлять инженера заранее использовать «материал будущего».

Если дерево сегодня даёт лучшую конструкцию —

использовать дерево.

Мерархия относится и к материалу:

выбирается не самый современно звучащий материал, а материал с лучшим результатом для конкретной конструкции.

Но государство обязано следить за всеми новыми материалами и быстро испытать их потенциал.

Это особенно важно потому, что Россия перед Первой мировой сохраняла зависимость и в ряде критических сырьевых позиций; среди прочего, империя не имела достаточной внутренней базы некоторых металлов, включая алюминий.

Поэтому авиация ещё раз подтверждает тезис:

новое оружие начинается в отрасли, которую военный чиновник вчера мог считать гражданской.

7. Приборы
Самолёт должен не только летать.

Пилот должен понимать:

где он;

что происходит с машиной;

куда необходимо двигаться;

какова обстановка вокруг.

Поэтому авиация очень быстро становится потребителем приборостроения.

Компас.

Указатели работы двигателя.

Высотные и скоростные измерения по мере совершенствования приборов.

Часы.

Карта.

Фотографическая техника.

Позднее —

специализированные навигационные и военные приборы.

Здесь особенно важна стандартизация.

Если двадцать типов самолётов имеют двадцать совершенно различных систем приборов, подготовка и ремонт становятся сложнее.

Следовательно, часть интерфейса пилота должна постепенно унифицироваться.

Не конструкция самолёта полностью.

А язык машины, который должен понимать подготовленный лётчик.

Это снова та же идея:

конкурировать конструкцией, стандартизировать то, что делает систему совместимой.

8. Радиосвязь
В 1903 году было бы нелепо требовать:

установить компактную надёжную радиостанцию на каждый самолёт.

Техника ещё не позволяет этого в необходимом виде.

Но Россия уже развивает беспроволочный телеграф.

Следовательно, авиационный институт должен постоянно проверять:

когда масса, дальность и надёжность радиосистем достигнут уровня, при котором их применение на самолёте станет рациональным?

Не раньше.

Но и не через десять лет после конкурентов.

Это очень важный принцип технологической синхронизации.

Самолёт развивается.

Радио развивается.

В какой-то момент две независимые технологии соединяются —

и создают способность, которой ни одна не имела отдельно.

Самолёт без связи видит.

Но ему сложнее быстро передать увиденное.

Радио без самолёта передаёт.

Но не даёт мобильному наблюдателю воздушную позицию.

Соединив их, государство получает новый уровень разведывательной системы.

Технологические революции особенно часто происходят не внутри одной отрасли, а в момент соединения двух уже существовавших технологий.

9. Аэродромы
Самолёт требует земли.

Топлива.

Ангара.

Ремонта.

Пожарной безопасности.

Метеорологии.

Связи.

Медицины.

Уже ранний российский опыт 1910–1911 годов показывает, что авиационные школы вынуждены были почти сразу создавать весь этот наземный комплекс: готовить лётные поля, строить ангары и хранилища топлива, вести метеорологическое наблюдение и организовывать медицинское сопровождение полётов.

Вот почему авиационная мощь не измеряется числом самолётов.

Представим:

Россия имеет 300 машин.

Но половина не имеет достаточного ремонта.

Нет запасных двигателей.

Нет подготовленных аэродромов.

Нет механиков.

На бумаге —

В реальной операции —

значительно меньше.

Следовательно, каждый авиационный заказ должен автоматически включать:

наземную цену самолёта.
Не только:

сколько стоит построить машину?

Но:

сколько стоит сделать её регулярно летающей?

Это зрелый способ считать авиацию.

10. Серийные заводы
Перед Первой мировой Россия уже смогла сформировать заметную авиационную промышленность. К лету 1914 года её военный авиационный парк по количеству машин уступал в Европе только французскому, однако многие самолёты представляли собой устаревающие модели иностранного происхождения или лицензионные конструкции, тогда как двигательная зависимость оставалась особенно серьёзной.

Именно здесь особенно хорошо видна разница между:

количеством самолётов
и

авиационной способностью.
Можно купить 250 машин.

Но если через год появляется новое поколение и государство не умеет:

создать двигатель;

спроектировать замену;

быстро поставить её в серию,

цифра превращается в музей.

Поэтому национальная авиационная промышленность должна быть построена не вокруг:

произвести столько-то самолётов модели X.

А вокруг:

сократить время между появлением более совершенной конструкции и массовым производством её российского поколения.

То есть главным заводским изделием становится не конкретный самолёт.

А:

скорость обновления авиационного парка.
Авиационная промышленность как сцепление отраслей
Самолёт чрезвычайно важен для всей альтернативной экономики именно потому, что является интегратором.

Он требует:

двигателя;

точной механики;

материалов;

химии;

оптики;

приборов;

электротехники;

радио;

топографии;

метеорологии;

новой образовательной системы.

Поэтому авиация не должна рассматриваться только как военный расход.

Она становится одним из лучших инструментов ускорения высокотехнологичной промышленности.

Хороший авиационный двигатель помогает развивать:

автомобильное моторостроение.

Аэродинамика —

турбомашины и другие инженерные области.

Лёгкие конструкции —

материаловедение.

Приборы —

точную механику.

Радиосвязь —

электротехнику.

То есть рубль, вложенный в авиационный институт, способен возвращаться в десятках гражданских технологий.

Авиация является не одной новой отраслью. Она является местом встречи множества новых отраслей.

Именно поэтому государство должно особенно ценить её как технологический маховик.

Главная формула главы 51
России недостаточно иметь:

Жуковского.

Сикорского.

Хорошего лётчика.

Хороший самолёт.

Она должна иметь:

Жуковский ; аэродинамическая школа ; конструкторские бюро ; двигатели ; материалы ; приборы ; лётные школы ; аэродромы ; заводы ; следующая конструкция.

Вот авиационная экосистема.

Если удалить один элемент, остальные ослабевают.

Нет двигателя —

конструктор ограничен иностранным поставщиком.

Нет школы —

нет массовых пилотов.

Нет ремонтной системы —

парк существует номинально.

Нет лаборатории —

каждый конструктор повторяет чужие ошибки.

Нет серийного завода —

рекорд остаётся рекордом.

Следовательно:

авиационная держава начинается не тогда, когда её гражданин построил великий самолёт. Она начинается тогда, когда страна способна регулярно производить следующие великие самолёты без необходимости ждать появления следующего одинокого гения.

Но после создания экосистемы возникает следующий вопрос:

Для чего именно использовать самолёт?

И здесь история даёт особенно важный урок.

Военная авиация не появилась сразу в окончательном виде.

Она последовательно открывала собственные функции.

Сначала —

видеть.

Затем —

корректировать.

Затем —

мешать противнику видеть.

Потом —

воздействовать дальше и тяжелее.

То есть:

разведка постепенно превращается в воздушную армию.
Глава 52. От разведки к воздушной армии
Термин «воздушная армия» здесь снова является авторским.

Он не означает, что Россия должна в 1905 году создать самостоятельные военно-воздушные силы позднейшего типа.

Организационные формы ещё неизвестны.

Правильный принцип другой:

авиация должна постепенно превратиться из нескольких лётных аппаратов при армии в самостоятельную систему взаимосвязанных воздушных функций.

Причём функции возникают не потому, что государь заранее знает историю Первой мировой.

А потому, что каждая новая способность создаёт следующую задачу.

Самолёт начал эффективно наблюдать.

Противник хочет его уничтожить.

Появляется необходимость защитить свой разведывательный самолёт и не дать противнику использовать его собственный.

Так возникает истребительная функция.

Самолёт научился нести больший груз.

Возникают новые возможности дальнего действия.

Он научился работать над морем.

Возникает морская авиация.

То есть авиационная доктрина должна расти вместе с техникой, а не быть высечена в камне в 1905 году.

1. Воздушная разведка
Это наиболее очевидная первая функция.

Именно поэтому армии раннего авиационного периода прежде всего видели в самолёте средство наблюдения.

В начале Первой мировой авиация в основном использовалась для разведки, связи и корректировки артиллерии; тяжёлые боевые нагрузки первоначально ограничивались малой мощностью двигателей и общей технической незрелостью машин.

Для России воздушная разведка особенно ценна из-за масштаба фронта.

Кавалерийский разъезд видит ограниченное пространство.

Самолёт потенциально способен значительно быстрее проверить:

дороги;

железнодорожные направления;

движение крупных сил;

изменение позиций.

Но снова:

фотография или наблюдение не являются военным результатом сами по себе.

Нужна цепочка:

полёт ; наблюдение ; доклад ; карта ; штаб ; решение.
Следовательно, авиационная разведка организационно должна находиться внутри общего разведывательного фронта Части XII.

Не отдельные «воздушные герои».

А новый слой общей картины противника.

2. Артиллерийское наблюдение
Как только артиллерия начинает вести огонь по целям, которые не видит непосредственно расчёт орудия, резко возрастает значение внешнего наблюдателя.

Самолёт потенциально предоставляет совершенно новую точку зрения.

Но сама высота ничего не даёт без:

карты;

связи;

стандартизированного целеуказания;

обучения артиллеристов работать с воздушным наблюдением.

Поэтому авиационный эксперимент должен с раннего этапа проводиться совместно с артиллерией.

Не:

авиация провела свои манёвры;

артиллерия свои.

А:

может ли наблюдение с воздуха сделать существующую артиллерию эффективнее?

Если да, это чрезвычайно важно экономически.

Потому что государство получает не только новый самолёт.

Оно повышает производительность уже существующих батарей.

Хороший наблюдательный самолёт способен быть множителем артиллерии, а не просто ещё одной боевой машиной.

Так авиация непосредственно входит в цикл поражения Части X:

обнаружить ; передать ; воздействовать ; проверить.

3. Истребительная авиация
Истребитель возникает логически из успеха разведывательного самолёта.

Если воздушное наблюдение даёт преимущество нам —

оно даст преимущество и противнику.

Следовательно, государству необходимо решить две задачи:

сохранить собственные глаза
и

ослепить чужие.
В ходе Первой мировой именно необходимость бороться за свободу воздушного наблюдения постепенно ускорила развитие специализированной истребительной авиации. Самолёты быстро становились мощнее, прочнее, лучше вооружёнными и объединялись в более сложные формы совместного применения.

Но в 1905 году государь не должен пытаться угадать конструкцию будущего истребителя.

Его решение значительно проще:

если самолёт становится ценным разведчиком, нужно заранее исследовать способы защиты своих воздушных наблюдателей и противодействия чужим.

Проводятся авиационные игры.

Одна группа должна выполнить разведывательную задачу.

Другая —

помешать ей.

После этого инженеры получают реальные требования.

Так истребительная авиация появляется не из фантазии конструктора.

А из военной проблемы, обнаруженной экспериментом.

4. Морская авиация
Самолёт особенно интересен флоту.

Морской горизонт ограничивает зрение корабля.

Часть XIII уже показала, насколько невидимому флоту необходима информация.

Следовательно, как только авиация становится достаточно надёжной, Морской Генеральный штаб обязан проверить её способность:

наблюдать море;

поддерживать разведку;

расширять информационную зону флота.

Россия действительно двигалась в этом направлении. В 1910–1914 годах формировалась авиация Российского императорского флота; к началу мировой войны на Балтийском и Черноморском флотах имелись гидроавиационные подразделения, хотя чёткая и зрелая организационная структура морской авиации ещё не сложилась. При этом русские морские специалисты уже до войны достаточно верно оценивали целый ряд будущих направлений её применения.

Это крайне важный исторический факт для нашего контрфакта.

Россия не нуждалась в пророке из XXI века, чтобы связать:

самолёт

и

флот.

Люди эпохи сами это сделали.

Задача компетентного государства —

сделать раньше, масштабнее и институционально устойчивее.

Особенно важно соединить морскую авиацию с:

береговыми наблюдательными постами;

радиосвязью;

минными силами;

подлодками;

основным флотом.

Тогда самолёт становится верхним этажом невидимого флота.

Подлодка смотрит из-под воды.

Береговой пост —

с земли.

Корабль —

с поверхности.

Самолёт —

с воздуха.

Все вместе создают значительно более полную картину моря.

5. Тяжёлые самолёты
Следующий вопрос возникает естественно:

что даст несколько двигателей?

Больше мощности.

Больше полезной нагрузки.

Большую машину.

Потенциально —

большую дальность и устойчивость к отказу одного двигателя в определённых конфигурациях.

Но тяжёлая авиация является дорогой.

Следовательно, нельзя сделать из неё новую религию.

Правильная Россия финансирует её как одну из нескольких авиационных ветвей.

Лёгкая разведывательная машина решает одну задачу.

Истребительная —

другую.

Морская —

третью.

Тяжёлая многомоторная —

четвёртую.

Каждая должна доказать собственную эффективность.

Особенно интересна тяжёлая машина для:

дальней разведки;

перевозки;

экспериментов с большой полезной нагрузкой;

а затем — по мере военного опыта — других задач.

То есть государство снова покупает не «бомбардировщик будущего».

Оно покупает:

способность экспериментировать с большой летающей платформой.
И здесь Россия получает одно из наиболее ярких собственных достижений авиационной эпохи.

6. Сикорский
Игорь Иванович Сикорский представляет почти идеальный пример того, какого человека должна обнаруживать мерархическая система.

Не генерал.

Не великий князь.

Не чиновник.

Молодой инженер.

В 1912 году он стал главным конструктором авиационного отдела Русско-Балтийского вагонного завода. В 1912–1913 годах под его руководством были созданы «Гранд», позднее получивший название «Русский витязь», а затем «Илья Муромец» — крупные четырёхмоторные машины, ставшие выдающимся этапом мировой многомоторной авиации.

«Илья Муромец» совершил первый полёт 10 (23) декабря 1913 года. В 1914 году его приняли на вооружение; в годы войны было построено более семидесяти машин различных модификаций. В декабре 1914 года они были сведены в Эскадру воздушных кораблей — уникальное для эпохи соединение тяжёлой авиации.

Это огромный успех.

Но именно поэтому он опасен для историка.

Легко написать:

Россия уже была мировым авиационным лидером.

Нет.

Она имела мирового уровня достижения в отдельных сегментах.

Это не одно и то же.

Сикорский доказывает наличие:

таланта;

конструкторской школы;

способности строить большой самолёт.

Но он одновременно заставляет задать значительно более неприятный вопрос:

На каких двигателях должна летать массовая русская авиация?

И именно здесь проявляется системная слабость.

7. Почему собственный двигатель важнее отдельного рекордного самолёта
Вот центральный тезис всей Части XIV.

Представим две державы.

Первая построила величайший самолёт мира.

Он устанавливает рекорд.

Газеты восхищены.

Но двигатель:

иностранный.

И следующий двигатель:

иностранный.

И через пять лет новый самолёт снова ждёт иностранного двигателя.

Вторая держава пока не имеет столь впечатляющего рекорда.

Но ежегодно создаёт:

новые двигатели;

улучшенные сплавы;

испытательные стенды;

инженеров;

серийные заводы.

Кто опаснее через двадцать лет?

Очевидно —

вторая.

Потому что:

рекордный самолёт является результатом. Двигательная школа является машиной производства будущих результатов.

Российская промышленность перед мировой войной могла создавать планеры и самолётные корпуса, но надёжные двигатели оставались критическим узким местом и во многом требовали импортных решений.

Именно это объясняет, почему одного Сикорского недостаточно.

Даже величайший конструктор ограничен промышленной системой вокруг него.

Он может спроектировать самолёт на 400 условных единиц мощности.

Но если российская промышленность даёт ему только существенно менее подходящий двигатель, инженерская свобода исчезает.

То есть:

предел самолёта определяется не только талантом конструктора, но и пределом всей промышленной цепочки за его спиной.

Императорская программа авиационного двигателя
Поэтому уже после убедительного подтверждения авиационной перспективы государство должно создать отдельную моторную программу.

Она работает на пересечении:

автомобильной промышленности;

авиации;

металлургии;

топливной химии;

станкостроения.

Россия покупает лучшие иностранные образцы.

Покупает лицензии.

Приглашает специалистов.

Создаёт несколько собственных конструкторских групп.

Но особенно важно:

испытывает двигатель не только на максимальную мощность, но на способность стабильно работать серийно.

Потому что рекордный двигатель, который прекрасно работает десять часов и затем требует капитального ремонта, может быть инженерно интересен —

и военно бесполезен.

Следовательно, двигатель имеет несколько мер:

мощность;

масса;

надёжность;

ресурс;

стоимость;

ремонтопригодность;

серийность.

Мерархия техники требует сравнивать системный результат, а не одну красивую характеристику.

Почему двигатель создаёт авиационную независимость
Представим, начинается война.

Импорт прекращается.

Что происходит?

Если Россия умеет строить собственный двигатель —

она может продолжать:

производить самолёты;

улучшать их;

ремонтировать;

увеличивать парк.

Если нет —

каждая потерянная иностранная силовая установка становится невосполнимым уменьшением потенциальной воздушной силы.

И здесь авиационный двигатель становится аналогом станка.

Станок создаёт машину.

Двигатель создаёт возможность машине двигаться.

Оба являются производителями возможностей.

Отсюда две параллельные формулы второго тома:

Россия должна импортировать не станки, а способность производить станки.

И:

Россия должна импортировать не авиационные моторы, а способность создавать следующее поколение авиационных моторов.

От одного Сикорского к тысяче авиационных инженеров
Самая неправильная реакция на успех Сикорского —

сделать его национальной иконой

и

на этом успокоиться.

Правильная:

Почему появился Сикорский — и как сделать так, чтобы система регулярно находила следующих?

Он получает:

лучших студентов;

испытательную инфраструктуру;

доступ к моторным школам;

конкурентные государственные заказы.

Но рядом должны существовать другие конструкторы.

Потому что даже Сикорский может ошибиться.

И государство должно иметь право сказать:

в этой категории другой проект оказался лучше.

Это не унижение гения.

Это защита авиационной системы от зависимости от гения.

Настоящее уважение к великому конструктору состоит не в том, чтобы дать ему монополию. А в том, чтобы построить страну, в которой его школа порождает конкурентов, достойных с ним соревноваться.

Воздушная армия как система систем
Теперь можно соединить все элементы.

Воздушная армия будущего не состоит из одного типа самолёта.

Она постепенно распадается на разные функции.

Разведывательная авиация —

видит.
Артиллерийское наблюдение —

соединяет зрение с огнём.
Истребительная авиация —

защищает собственное зрение и ограничивает чужое.
Морская авиация —

расширяет горизонт флота.
Тяжёлая авиация —

переносит большую способность дальше.
Но под ними находятся:

двигатели;

материалы;

приборы;

связь;

аэродромы;

ремонт;

школы.

То есть авиация полностью повторяет тезис о «тридцати армиях внутри одной армии».

В воздухе тоже существует:

не самолёт, а система систем.
Почему количество самолётов является плохим показателем
Можно построить тысячу самолётов.

Но если они:

устарели;

не имеют запасных двигателей;

не имеют обученных пилотов;

не имеют ремонтных частей;

не имеют связи со штабами,

число создаёт иллюзию.

Поэтому Имперский индекс авиационной эффективности должен спрашивать не:

сколько самолётов?

А:

какая доля реально готова к применению?

сколько часов полёта получает пилот?

сколько времени занимает ремонт?

как быстро появляется новая серийная модель?

какая часть двигателей отечественная или реально воспроизводима внутри России?

сколько новых конструкторов проходит через систему?

Вот настоящая мера воздушной силы.

Авиационная гонка как гонка поколений
Особенно важно понять темп.

Корабль строится годами.

Хороший броненосец способен оставаться значимым достаточно долго.

Самолётная технология первых десятилетий развивается значительно быстрее.

Машина 1910 года и машина 1914-го могут принадлежать практически к разным технологическим поколениям.

Следовательно, государственный заказ должен быть особенно осторожным.

Если Россия построила огромную серию слишком рано —

она может получить огромный парк быстро устаревшей техники.

Поэтому авиационная промышленность должна сочетать:

малые опытные серии

с

очень быстрым масштабированием доказанной конструкции.

То есть:

не строить много слишком рано — уметь строить очень много очень быстро, когда преимущество доказано.
Это гораздо более сложная промышленная способность.

И значительно более полезная.

1903–1914: одиннадцать лет, которые меняют войну
Теперь особенно хорошо видно, насколько коротким оказался исторический промежуток.

В 1903 году —

12 секунд.

В 1905-м —

уже практический продолжительный полёт Райтов.

В 1908-м —

публичные европейские демонстрации уничтожают значительную часть прежнего скепсиса.

В России в 1902 году уже существовала аэродинамическая труба Жуковского, а в 1904-м появился Кучинский аэродинамический центр.

В 1909–1911 годах начинают формироваться российские самолётостроительные предприятия.

В 1910-м —

военные авиационные школы в Гатчине и Севастополе.

В 1912-м —

авиационные части.

В 1913-м —

«Русский витязь» и «Илья Муромец».

К лету 1914 года Россия уже имеет один из крупнейших авиационных парков Европы.

И всё это —

за одиннадцать лет.

Вот почему 17 декабря 1903 года является таким важным предупреждением.

В новой технологической эпохе государство может получить меньше времени на адаптацию, чем длится правление одного императора.

Что должна была сделать альтернативная Россия иначе
Не «изобрести самолёт раньше Райтов».

Это ненужно.

Россия уже имела собственную сильную аэродинамическую школу.

Не построить в 1904 году тысячу самолётов.

Это было бы расточительством.

Не создать в 1905-м стратегическую бомбардировочную доктрину 1940-х.

Это было бы послезнанием.

Задача намного реалистичнее.

После первых достоверных сигналов —

создать постоянную экспериментальную авиационную программу.
После демонстраций 1908 года —

резко увеличить приоритет.
Создать сеть аэродинамических лабораторий.

Финансировать несколько конструкторских школ.

Создать авиационное моторостроение как стратегическую отрасль.

Заранее строить школы пилотов и механиков.

Формировать аэродромную инфраструктуру.

Постоянно испытывать связь самолёта с:

разведкой;

артиллерией;

флотом.

И каждый год спрашивать:

Что самолёт уже способен делать сегодня, чего он ещё не мог делать год назад?

Вот правильный государственный вопрос.

Главная ошибка реальной авиационной политики
Она состояла не в том, что Россия полностью игнорировала авиацию.

Это было бы исторически неверно.

Россия развивала авиацию.

Имела Жуковского.

Создала школы.

Создала предприятия.

Имела Сикорского.

Создала авиационные части.

К 1914 году имела большой парк.

Проблема глубже.

Российская авиационная система развивалась неравномерно.

Особенно болезненным оставался разрыв между:

конструкторским талантом
и

глубиной промышленной базы.
Россия могла построить выдающийся планер —

и зависеть от иностранного двигателя.

Могла создать большую машину —

и не иметь достаточно мощной системы серийного обновления всего парка.

Могла иметь много самолётов —

но значительную часть иностранного происхождения или устаревающих лицензионных моделей.

Это почти точная авиационная версия всей российской проблемы:

острова мирового уровня внутри системы недостаточной глубины.

А сверхдержава должна превращать острова в континент.

От рекорда к системе
«Русский витязь».

«Илья Муромец».

Они великолепны.

Но государство должно смотреть дальше.

Не:

Мы построили первый великий четырёхмоторный самолёт — значит Россия впереди.

А:

Как сделать так, чтобы через пять лет следующий великий самолёт тоже был создан в России?

И через десять.

И через двадцать.

И уже не благодаря счастливому совпадению появления одного талантливого инженера.

А потому что система постоянно производит:

инженеров;

двигатели;

лаборатории;

капитал;

экспериментальные машины.

Вот момент, когда авиация перестаёт быть эпохой героев.

И становится:

отраслью сверхдержавы.
Главная формула Части XIV
Всю авиационную стратегию альтернативной России можно выразить следующим циклом:

обнаружить новую возможность ; проверить ; создать научную школу ; построить прототип ; испытать военное применение ; создать промышленную базу ; поставить в серию ; начать следующее поколение до устаревания предыдущего.
Это и есть воздушный технологический конвейер.

А вокруг него существует другой:

самолёт ; наблюдение ; связь ; решение ; действие ; новое наблюдение.
Это уже воздушный военный контур.

Когда оба соединяются, возникает настоящая воздушная мощь.

Не просто самолёты.

А:

система, которая быстрее противника создаёт новые самолёты и быстрее противника превращает полёт в военный результат.
Итог Части XIV. Россия должна была строить не самолёты — способность постоянно лететь дальше
17 декабря 1903 года не было днём рождения готовой военной авиации.

Это был день, когда одна огромная неопределённость уменьшилась.

До него государственный аналитик мог спросить:

возможен ли вообще практический управляемый моторный полёт тяжелее воздуха?

После него вопрос постепенно меняется:

как быстро эта новая способность станет практически полезной?

А после публичных полётов 1908 года и первых военных закупок —

ещё жёстче:

успеет ли Россия создать собственную авиационную систему раньше, чем самолёт станет необходимым элементом войны?

И у России были исключительные исходные возможности.

Жуковский уже создавал аэродинамическую науку.

Кучино показывало способность частного капитала финансировать передовую авиационную науку.

Возникали заводы.

Возникали школы.

Появился Сикорский.

Появился «Илья Муромец».

То есть Россия не пропустила авиацию полностью.

Это важно признать.

Но задача сверхдержавы намного выше, чем:

не пропустить.

Она должна:

опередить цикл.
Не ждать, пока Блерио перелетит Ла-Манш, чтобы государство серьёзно заинтересовалось воздушной машиной.

Не ждать мировой войны, чтобы понять значение воздушной разведки.

Не ждать дефицита импортных моторов, чтобы понять стратегическую ценность моторостроения.

Не ждать появления нового поколения иностранных самолётов, чтобы обнаружить устаревание огромной части собственного парка.

Система Совета будущего должна была делать это раньше.

И поэтому первая формула части:

Государству не нужно угадывать самолёт будущего. Ему нужно раньше других понять, что будущее начало летать.

Вторая:

Авиационная держава строится не вокруг одного гениального конструктора, а вокруг системы, которая даёт каждому следующему конструктору лучшие двигатели, материалы, приборы, лаборатории и заводы, чем имел предыдущий.

Третья:

Рекордный самолёт демонстрирует талант. Серийный двигатель демонстрирует промышленную зрелость.

Именно поэтому:

собственный двигатель стратегически важнее отдельного рекордного самолёта.
Потому что Сикорский способен однажды создать великолепную машину.

Но только моторостроительная, научная и производственная система способна гарантировать, что через пять лет Россия сможет дать ему — или его конкуренту — двигатель следующего поколения.

И тогда возникает самое важное отличие.

В слабой системе конструктор спрашивает:

Какой иностранный двигатель я смогу купить для своего нового самолёта?

В сильной:

Какой двигатель требуется новому самолёту — и кто из русских конструкторских коллективов быстрее его создаст?

Вот переход от авиационной зависимости к авиационной сверхдержаве.

Но воздух принёс войне не только новую высоту.

Он резко увеличил значение:

материалов;

топлива;

химии;

медицины;

защиты человека от новой среды.

И параллельно с авиационной революцией европейская химическая промышленность готовила другую трансформацию войны — гораздо менее романтическую.

Самолёт делает поле боя трёхмерным.

Химия делает часть угрозы невидимой для человеческого глаза.

И снова государство должно задать вопрос заранее:

Что произойдёт, если развитая промышленная химия, уже изменившая красители, лекарства, удобрения и материалы, будет превращена в инструмент большой войны?

Ответ альтернативной России не должен начинаться после первого массового поражения людей неизвестным веществом.

Он должен начинаться с того же принципа, который уже создал авиацию:

если потенциальная цена неподготовленности огромна, дешёвая подготовка должна начаться раньше катастрофы.
**********