Николай II. Могильщик Российской империи. Т. 2-2

В.К. Петросян (Вадимир). Николай II. Могильщик Российской империи. В 2-х тт. Том 2-2

********

© В.К. Петросян (Вадимир) © Lag.ru [Large Apeironic Gateway, Большой Апейронический Портал (Шлюз), Суперпортал в Бесконечность].

При копировании данного материала и размещении его на другом сайте, ссылки на соответствующие локации порталов Lag.ru и Proza.ru обязательны

Работа написана на основе концепции и разработок В.К. Петросяна при творческом и техническом участии ChatGPT 5.6. Thinking, Sol — Демичат Сапиенс (Саппи), Солярис.

*********

Часть XV. Химическое опережение
Если авиационная революция начала XX века была видимой, химическая революция происходила гораздо тише.

Самолёт можно было увидеть.

Его можно было сфотографировать.

Можно было наблюдать, как он отрывается от земли.

Химическая мощь государства выглядела иначе.

Она скрывалась:

в лабораториях;

в формулах;

в трубопроводах;

в реакторах;

в красителях;

в удобрениях;

в лекарствах;

в нефтепереработке;

в производстве кислот;

в новых материалах.

Именно поэтому её стратегическое значение было легче недооценить.

Генерал видел пушку.

Адмирал видел броненосец.

Император видел железную дорогу.

Но химический завод мог выглядеть всего лишь ещё одним промышленным предприятием.

Между тем к началу XX века химия становилась одним из оснований всей индустриальной цивилизации.

Она могла увеличить урожай.

Создать лекарство.

Улучшить топливо.

Дать новые красители и материалы.

Повысить качество металлов.

Обеспечить производство взрывчатых веществ.

Защитить человека от токсичной среды.

А в условиях большой войны химическая промышленность превращалась ещё и в одну из важнейших частей военно-промышленного тыла.

Германия поняла это раньше многих других держав.

Именно германский пример должен был стать для России таким же предупреждением, каким после 1903 года стал самолёт.

Не потому, что Германия заранее готовила химическую войну.

А потому, что она уже построила научно-промышленную систему, способную очень быстро превращать химическое знание в массовый продукт.

BASF.

Bayer.

Hoechst.

Университеты.

Промышленные лаборатории.

Патенты.

Химики.

Инженеры.

Заводы.

Экспорт.

Капитал.

Государственный заказ.

Так возникала сила, которую нельзя было создать одним чрезвычайным указом после начала войны.

Россия при этом не находилась в научной пустыне.

Напротив.

Она имела Менделеева.

Получила научное наследие Бутлерова.

Имела Марковникова.

Зелинского.

Ипатьева.

Курнакова.

Сильные университетские школы.

Огромные сырьевые возможности.

Нефть.

Уголь.

Лес.

Сельское хозяйство.

Большой внутренний рынок.

Главная проблема снова состояла не в отсутствии способных людей.

Она состояла в разрыве между:

наукой
и

масштабом.
Россия умела создавать учёных.

Ей предстояло научиться создавать вокруг учёного промышленную империю.

Именно поэтому химическое опережение должно было начинаться не с боевого газа.

Оно должно было начинаться с гораздо более важной задачи:

сделать химическую промышленность одним из несущих каркасов Российской империи.

Тогда в мирное время она производит богатство.

А во время войны —

устойчивость.

Глава 53. Химия как фундамент великой войны и великой экономики
В конце XIX века химическую отрасль ещё можно было воспринимать как одну из многих промышленностей.

В начале XX века это становилось стратегической ошибкой.

Потому что химия постепенно проникала почти во все остальные отрасли.

Текстиль требовал красителей.

Сельское хозяйство —

удобрений.

Медицина —

лекарственных препаратов.

Горная промышленность —

взрывчатых веществ.

Металлургия —

реактивов и специальных процессов.

Машиностроение —

лаков, смазок, резины, изоляции.

Электротехника —

изоляционных материалов.

Авиация —

топлива, масел, пропиток, лаков и новых материалов.

Военная промышленность —

порохов, взрывчатых веществ, кислот, растворителей и множества промежуточных продуктов.

Возникала новая зависимость:

чем технологичнее становилась экономика, тем больше химии скрывалось внутри каждого её изделия.

Поэтому химическое развитие нельзя было поручить одному министерству как узкую отраслевую программу.

Оно должно было стать частью общей программы промышленного развития России.

1. Немецкая химическая промышленность
Германия давала России почти идеальный пример того, как научное преимущество превращается в экономическое.

В XIX веке химические исследования существовали во многих странах.

Но германская система особенно успешно связала:

университет;

лабораторию;

промышленную фирму;

патент;

инженера;

капитал;

массовый рынок.

Из индустрии синтетических красителей выросли гигантские компании, которые постепенно расширяли деятельность на лекарства, промежуточные химические продукты, удобрения и другие направления.

Bayer, основанная как производитель синтетических красителей, к началу мировой войны превратилась в международную химическую компанию с собственной мощной исследовательской системой. Перед войной свыше 80 процентов её продаж приходилось на экспорт.

Именно здесь находился главный урок.

Германия экспортировала не просто химические вещества.

Она экспортировала:

превращённое в товар знание.
Учёный открывает реакцию.

Инженер превращает её в технологический процесс.

Компания строит установку.

Рабочие осваивают производство.

Отдел контроля обеспечивает качество.

Торговая сеть выводит продукт на мировой рынок.

Доход финансирует следующую лабораторию.

Возникает цикл:

наука ; производство ; прибыль ; новая наука.
Это и есть промышленная экосистема.

Особенно показателен был процесс связывания атмосферного азота.

Фриц Габер доказал возможность синтеза аммиака.

Но лабораторный результат ещё не означал промышленной революции.

Карл Бош и BASF решили другую задачу:

как превратить лабораторную реакцию в огромное непрерывное производство высокого давления.

В 1913 году BASF запустила промышленное производство синтетического аммиака в Оппау. Именно развитие такой высокотемпературной и высокобарической химической технологии стало одним из важнейших достижений германской химической промышленности.

И здесь вновь возникает различие между великим учёным и великой промышленной державой.

Учёный способен сказать:

это возможно.

Индустрия должна ответить:

мы способны производить это миллионами одинаковых единиц продукта.

Для России германское развитие должно было стать объектом постоянного изучения.

Не шпиономании.

Не зависти.

Не бессмысленного копирования.

А:

промышленной разведки.
Что производит Германия?

Какие технологии быстро масштабируются?

Какие отрасли растут быстрее остальных?

Какие специалисты особенно востребованы?

Какие университетские исследования переходят в заводские процессы?

Какие патенты покупаются?

Какие продукты Германия экспортирует России?

Где возникает российская критическая зависимость?

Компетентное государство должно было ежегодно составлять такую карту.

И если одна страна всё быстрее концентрирует у себя производство веществ, без которых невозможно современное производство, это уже не просто торговая статистика.

Это:

стратегический сигнал.
2. Российская научная школа
Россия могла ответить на германский вызов.

Но не копированием Германии как готовой модели.

Она уже имела собственную химическую традицию.

Дмитрий Иванович Менделеев был фигурой мирового масштаба.

Александр Михайлович Бутлеров создал фундаментальную теорию химического строения органических соединений и научную школу.

Владимир Васильевич Марковников стал одним из крупнейших русских органиков.

Николай Дмитриевич Зелинский развивал органическую химию, катализ, исследования нефти и впоследствии сыграл исключительно важную роль в создании эффективной противогазовой защиты.

Владимир Николаевич Ипатьев занимался каталитическими реакциями и химией высоких давлений.

Николай Семёнович Курнаков создавал научные основы физико-химического анализа и исследования сложных систем.

То есть проблема Российской империи не могла формулироваться так:

у нас нет химиков.

Они были.

Правильный вопрос звучал иначе:

сколько заводов вырастает из одного русского химика?

И здесь положение становилось гораздо менее благоприятным.

Научный результат мог быть великолепным.

Но между университетским кабинетом и промышленной установкой находились:

капитал;

оборудование;

точное машиностроение;

сырьевая база;

серийность;

контроль качества;

патентное право;

управление;

подготовка технологов.

И если хотя бы нескольких звеньев нет, выдающаяся школа не превращается в промышленное превосходство.

Зелинский особенно хорошо показывает этот парадокс.

Он был химиком международного уровня, сформировал крупную научную школу, занимался органическим катализом и нефтехимией, а в годы мировой войны предложил активированный уголь как универсальный поглотитель для противогаза.

Следовательно, кадровая основа для большой химической программы у России существовала.

Но государству необходимо было перестать рассматривать выдающегося профессора как украшение национальной культуры.

Он должен был стать:

центром воспроизводства компетенции.
Не дать Зелинскому маленькую лабораторию.

А создать вокруг него:

учеников;

ассистентов;

испытательное производство;

инженерные группы;

государственные заказы;

связи с нефтепереработкой;

связи с медициной;

связи с армией;

связи с промышленностью.

То же самое —

с другими сильнейшими химическими школами.

Цель государства:

не десять великих химиков.

Цель:

десять великих химиков, каждый из которых создаёт вокруг себя сотни компетентных специалистов.

Тогда через поколение возникает уже не отдельная школа.

Возникает:

химическая нация.
3. Производственные мощности
Здесь начинается самая трудная часть.

Лабораторию можно создать сравнительно быстро.

Большую химическую промышленность —

нет.

Она требует огромной инфраструктуры.

Воды.

Энергии.

Транспорта.

Аппаратуры.

Трубопроводов.

Насосов.

Ёмкостей.

Контрольно-измерительных приборов.

Ремонтных мастерских.

Квалифицированных рабочих.

Безопасности производства.

Сырья.

И главное —

устойчивого спроса.

В реальной Российской империи разрыв между научным потенциалом и промышленным масштабом оставался значительным. Химическая промышленность была сравнительно небольшой, а фармацевтический рынок серьёзно зависел от импорта; значительная часть лекарств и химических продуктов поступала из Германии и других европейских стран.

В мирное время импорт кажется удобным.

Зачем строить дорогой завод, если продукт дешевле купить?

Это рациональный вопрос для торговца.

Но для великой державы существует второй вопрос:

что произойдёт, если импорт исчезнет именно тогда, когда потребность возрастёт в пять раз?

Первая мировая война даст на него чрезвычайно жёсткий ответ.

Границы закрываются.

Морская торговля нарушается.

Привычные поставщики становятся противниками.

Железные дороги перегружены.

Нейтральные страны начинают учитывать собственные интересы.

Продукт, который вчера можно было заказать по телеграфу, внезапно превращается в дефицит стратегического значения.

Поэтому химическая промышленная политика Николая II должна была строиться не на принципе:

всё производить самим.
Это невозможно и экономически бессмысленно.

А на принципе:

самим уметь производить всё критически необходимое.
Разница огромна.

Россия может покупать немецкие красители.

Но должна сохранять собственную школу органического синтеза.

Может покупать иностранное оборудование.

Но должна учиться строить собственные химические аппараты.

Может лицензировать технологию.

Но должна готовить инженеров, способных понять её, изменить и воспроизвести.

Может импортировать лекарство.

Но основные жизненно важные препараты и вещества должны иметь резервное российское производство.

Возникает понятие:

минимальной стратегической мощности.
Это не обязательно крупнейший завод мира.

Это мощность, которая позволяет государству при кризисе сказать:

мы способны увеличить производство сами.

Вот что действительно отличает технологически самостоятельную державу от большого рынка чужих технологий.

4. Удобрения
На первый взгляд удобрение кажется странным предметом военно-стратегической программы.

Но именно здесь химия показывает свою глубочайшую государственную природу.

Армия начинается не с винтовки.

Армия начинается с человека.

Человек должен питаться.

Город должен питаться.

Рабочий должен питаться.

Лошадь должна получать корм.

И чем больше людей государство забирает из деревни в армию и промышленность, тем важнее становится производительность оставшегося сельского хозяйства.

Россия обладала огромным сельскохозяйственным потенциалом.

Но огромная территория и плодородная земля сами по себе не гарантируют высокой урожайности.

Необходимы:

агрономия;

селекция;

механизация;

удобрения;

хранение;

транспорт;

кредит;

образование крестьянина.

Химическая программа поэтому должна была с самого начала иметь гражданское крыло:

химизация сельского хозяйства.
Не насильственное внедрение дорогих веществ повсюду.

А:

опытные станции;

исследования почв;

определение эффективности различных удобрений;

подготовка агрономов;

дешёвый кредит;

региональные программы;

собственное производство базовых удобрений.

Это имеет чрезвычайно важное последствие.

Если государство заранее создаёт огромный рынок удобрений, оно одновременно создаёт:

химические заводы;

инженеров;

логистику;

лаборатории;

производственную культуру.

А затем часть этой инфраструктуры оказывается полезна и в чрезвычайной ситуации.

Именно германский синтез аммиака особенно ярко показал двойственную природу химической технологии.

В мирной экономике связанный азот прежде всего означает:

удобрение.
В военной экономике азотная химия приобретает совсем другое значение.

То есть один и тот же научно-промышленный фундамент способен одновременно поддерживать:

хлеб
и

оборону.
Вот почему великие отрасли нельзя делить на совершенно «гражданские» и совершенно «военные».

Химический завод удобрений может оказаться элементом национальной безопасности ещё до того, как выпустит хотя бы один военный продукт.

5. Лекарства
Ещё опаснее зависимость от импорта в медицине.

Война создаёт огромный спрос на:

антисептики;

обезболивающие;

дезинфицирующие средства;

перевязочные материалы;

лекарственные препараты;

реактивы;

лабораторные материалы.

Но медицинская химия нужна не только армии.

Она нужна всей стране.

Эпидемия способна уничтожить больше людей, чем отдельное сражение.

Больной рабочий не выпускает снаряд.

Больной железнодорожник не ведёт состав.

Больной крестьянин не собирает урожай.

Поэтому фармацевтическая независимость имеет не менее стратегическое значение, чем оружейное производство.

Российский фармацевтический рынок начала XX века был существенно зависим от импорта, прежде всего европейского, причём Германия занимала особенно важное место среди поставщиков лекарственных и химических товаров.

Для компетентного государства это должно было стать тревожным показателем.

Не потому, что иностранное лекарство плохое.

Наоборот.

Покупать лучшие иностранные препараты рационально.

Но одновременно необходимо:

создавать российскую фармацевтическую исследовательскую систему;

развивать заводы;

обеспечивать чистоту веществ;

создавать фармакологические лаборатории;

учить химиков и врачей работать вместе;

создавать резервные мощности.

Особенно важно разделить две задачи.

Первая:

воспроизводить известное.
Вторая:

открывать новое.
Если Россия умеет только копировать иностранное лекарство, она зависима интеллектуально.

Если умеет только делать великолепные академические исследования, но не производит их результаты массово, она зависима промышленно.

Нужны обе способности.

Именно здесь германские химические компании давали наиболее опасный пример.

Их научные лаборатории создавали продукты, которые затем продавались по всему миру.

Химик становился не расходом предприятия.

Он становился:

производительным активом.
Это культурная революция в промышленности.

Российскому капиталу и российскому государству необходимо было усвоить её как можно раньше.

6. Материалы
XX век станет веком новых материалов.

Но это невозможно было заранее знать во всех деталях.

Николай II не мог в 1894 году получить доклад, перечисляющий все полимеры, синтетические каучуки, специальные покрытия и композиты будущего.

Это снова было бы контрфактическим всеведением.

Но государство уже могло понять принцип:

химия всё чаще позволяет не только добывать материал, но и конструировать его свойства.

Это фундаментальное изменение.

Раньше инженер в значительной степени спрашивает:

какой материал дала природа?

Теперь всё чаще возникает другой вопрос:

какой материал нам нужен?

Нужна изоляция.

Нужно защитное покрытие.

Нужен лак.

Нужна пропитка.

Нужна резина.

Нужен стойкий к среде материал.

Нужно вещество с определёнными свойствами.

Так химия входит:

в электротехнику;

связь;

авиацию;

автомобильную промышленность;

судостроение;

строительство;

медицину.

Следовательно, химическую программу нельзя отделять от программы материаловедения.

При крупных технических институтах России должны появляться лаборатории, работающие не просто с названием материала, а с его характеристиками:

прочностью;

стойкостью;

эластичностью;

изоляционными свойствами;

влагостойкостью;

температурным поведением;

долговечностью.

Это особенно важно для армии.

Военное изделие эксплуатируется:

в грязи;

в морозе;

под дождём;

в жаре;

при вибрации;

при длительном хранении.

Материал, прекрасно работающий в лаборатории, может провалиться в поле.

Поэтому необходима система:

химическая лаборатория ; испытательная площадка ; обратная связь ; улучшенный материал.
Так создаётся не просто химическая промышленность.

Создаётся:

промышленность свойств.
7. Энергетика
Россия обладала одним из величайших преимуществ мира:

нефтью.

Баку уже в конце XIX — начале XX века был одним из крупнейших мировых нефтяных центров.

Но наличие нефти и наличие нефтехимической державы —

не одно и то же.

Можно добывать огромное количество сырья.

И всё равно покупать более сложные продукты у государств, которые перерабатывают сырьё лучше.

Поэтому стратегический вопрос должен был звучать:

какую часть стоимости Россия создаёт после того, как нефть вышла из скважины?

Переработка.

Фракционирование.

Топливо.

Смазочные материалы.

Химические продукты.

Исследование углеводородов.

Катализ.

Эффективность процессов.

Вот где находится следующий уровень.

Работы Зелинского по органическому катализу и нефтяной химии впоследствии стали одним из заметных направлений его научного наследия.

Для альтернативной России вывод очевиден:

необходимо максимально рано соединить:

Баку
и

химическую лабораторию.
Нефтяное предприятие должно быть не просто местом добычи и перегонки.

Оно должно становиться исследовательским центром.

Как улучшить качество топлива?

Как увеличить выход полезных продуктов?

Как получать лучшие масла?

Как уменьшить потери?

Как использовать тяжёлые фракции?

Как стандартизировать свойства?

Это приобретает особенное значение с развитием:

автомобиля;

трактора;

дизеля;

подводной лодки;

самолёта.

Моторная империя невозможна без топливной химии.

Плохое топливо снижает мощность двигателя.

Увеличивает износ.

Снижает надёжность.

Усложняет снабжение.

Следовательно, авиационная программа предыдущей части автоматически требует:

химической программы топлива.
Подводная программа требует её.

Автомобильная программа требует её.

Сельскохозяйственная механизация требует её.

Один научный институт начинает обслуживать сразу несколько стратегических направлений.

Вот настоящий эффект технологической экосистемы.

8. Военно-промышленное значение
И только теперь мы можем перейти к военной химии.

Не раньше.

Потому что если начать разговор о химии сразу с ядовитых веществ, будет потеряно главное.

Химия имеет для войны намного более широкое значение.

Большая индустриальная война требует:

взрывчатых веществ;

порохов;

кислот;

растворителей;

топлива;

смазок;

лаков;

изоляционных веществ;

медицинских препаратов;

дезинфицирующих средств;

материалов;

удобрений для сельскохозяйственного тыла.

Боеприпас начинается не на артиллерийской позиции.

Он начинается:

на шахте;

на электростанции;

на химическом заводе;

в железнодорожном вагоне;

в лаборатории контроля качества.

Именно поэтому мировой конфликт 1914 года превратит химическую промышленность в критически важную часть военной экономики.

Германские химические компании во время Первой мировой войны были глубоко включены в военное производство, включая выпуск взрывчатых веществ и химических боевых средств; одновременно их довоенная промышленная база позволяла Германии быстро перестраивать химическое производство под потребности войны.

Россия должна была готовиться не к конкретной химической войне.

Она должна была готовиться к:

химически интенсивной войне.
Это гораздо более широкое понятие.

Если противник никогда не применит отравляющие вещества —

химическая промышленность всё равно нужна.

Если применит —

она становится ещё важнее.

Поэтому к 1914 году альтернативная Российская империя должна стремиться иметь:

несколько крупных химических производственных кластеров;

сеть средних специализированных предприятий;

собственное производство критических химических продуктов;

университетские и промышленные лаборатории;

химическое машиностроение;

резерв производственных мощностей;

систему стратегических запасов;

государственный перечень критических импортозависимостей.

И особенно:

возможность быстрого перенастроения производства.
Потому что война почти никогда не требует именно того количества продукта, которое государство производило в мирное время.

Она требует намного больше.

Настоящая мобилизационная промышленность должна уметь не просто работать.

Она должна уметь:

расширяться.
Вот главный вывод главы 53:

химическое превосходство начинается не с химического оружия. Оно начинается с государства, способного превращать фундаментальную науку в массовое производство еды, лекарств, топлива, материалов и военной продукции.

Если Россия создаёт такую систему в 1890-е и 1900-е годы, она получает преимущество ещё до первого выстрела.

В экономике.

В сельском хозяйстве.

В медицине.

В энергетике.

В промышленности.

А затем и —

в войне.

Глава 54. Химическая защита как обязательная система
Есть ещё одна причина, по которой сильная химическая школа была необходима России.

Новая промышленная эпоха создавала не только новые полезные вещества.

Она создавала новые опасности.

Токсичные газы уже существовали в промышленности.

Шахтёры знали опасные атмосферы.

Пожарные сталкивались с дымом.

Химические предприятия работали с вредными веществами.

То есть защита дыхания была не фантастической военной задачей.

Она уже являлась:

промышленной задачей.
Именно здесь компетентное государство могло снова действовать без знания будущего.

Николаю II в 1895 году не требуется знать:

в апреле 1915 года около Ипра германские войска применят хлор в крупномасштабной атаке.

Такого знания у него быть не может.

Но государство уже знает:

существуют токсичные промышленные вещества;

существуют аварии;

существует возможность военного использования химии;

международное право уже пытается ограничивать применение ядовитых веществ.

Гаагские договорённости конца XIX — начала XX века прямо затрагивали применение ядов и удушающих средств в войне, что само по себе показывает: проблема не была совершенно неизвестна современникам.

Следовательно, разумная позиция состоит не в том, чтобы заранее создавать огромные запасы химического оружия.

Она состоит в другом:

Россия обязана заранее создавать химическую защиту.
Это законная.

Гуманная.

Промышленно полезная.

И стратегически рациональная программа.

1. Средства индивидуальной защиты
В реальной Первой мировой войне химическая защита сначала была примитивной.

После появления газовой угрозы армии импровизировали.

Простейшие защитные средства быстро сменялись всё более совершенными респираторами и противогазами.

То есть миллионы людей учились защищаться уже после того, как опасность появилась на поле боя.

Для альтернативной России правильная последовательность должна быть обратной.

Сначала:

исследование защиты.
Потом:

массовая угроза.
Государство не знает, какое именно токсичное вещество может быть применено.

Поэтому нельзя создавать маску только против одного предполагаемого газа.

Нужна программа универсализации защиты.

Что способно задерживать широкий спектр вредных веществ?

Какие сорбенты эффективны?

Как долго работает фильтр?

Как влияет влажность?

Как обеспечить герметичность?

Как человек дышит при физической нагрузке?

Можно ли быстро заменить фильтрующую часть?

Как хранить изделие годами?

Как проверить его исправность в полевых условиях?

Это уже не один противогаз.

Это:

научная программа физиологии, химии, резины и промышленного дизайна.
Особенно интересно, что Россия реально обладала человеком, способным дать выдающееся решение.

В 1915 году Николай Зелинский предложил использовать активированный древесный уголь как универсальный поглотитель, а совместно с инженером Михаилом Куммантом была создана конструкция противогаза с резиновой маской и фильтрующей коробкой.

Контрфактическая ошибка здесь была бы очевидной:

нельзя просто написать:

Николай II в 1895 году приказал Зелинскому изобрести противогаз 1915 года.

Это фантастика.

Но можно сделать другое.

Создать постоянную государственную программу защиты:

шахтёров;

пожарных;

работников химических заводов;

военных;

спасательных команд.

Финансировать исследования сорбентов.

Исследовать дыхательную защиту.

Работать с резиной.

Испытывать конструкции.

Тогда, если новая угроза появится, Россия начинает не с нуля.

Она уже имеет:

людей;

лаборатории;

фабрики;

прототипы;

методику испытаний.

И тогда работа Зелинского или другого выдающегося химика не должна пробивать бюрократическую стену во время катастрофы.

Она попадает в систему, которая:

ждёт улучшения.
2. Обнаружение опасных веществ
Противогаз помогает только тому человеку, который успел его надеть.

Следовательно, химическая защита начинается раньше противогаза.

Она начинается с вопроса:

как понять, что опасность уже появилась?

В начале XX века невозможно построить современную автоматическую сеть химических датчиков.

Но можно создать гораздо более простую систему.

Наблюдение.

Полевые химические наборы.

Отбор проб.

Лабораторный анализ.

Метеорологическое наблюдение.

Система тревоги.

Подготовленные наблюдатели.

Оперативное распространение предупреждения.

Самое важное здесь —

время.
Если подразделение замечает опасность только после появления массовых симптомов, система уже опоздала.

Если передовые посты распознали подозрительное химическое воздействие и за минуты передали сигнал соседним подразделениям, эффект резко уменьшается.

Поэтому химическая защита соединяется с тем, о чём книга говорила раньше:

связь.
Телефон.

Радио там, где оно становится доступно.

Сигнальные средства.

Штабные процедуры.

Химическая опасность должна иметь стандартный сигнал.

Не нужно каждый раз объяснять:

кажется, происходит что-то странное.

Командир должен получить понятную информацию:

химическая тревога.
И солдат должен заранее знать, что делать после этого сигнала.

Так технология снова превращается в организацию.

3. Медицинская подготовка
Даже лучшая защита не будет абсолютной.

Фильтр может быть повреждён.

Человек может не успеть надеть маску.

Концентрация опасного вещества может оказаться слишком высокой.

Может появиться неизвестное вещество.

Поэтому химическая оборона обязательно должна включать медицину.

Военный врач должен понимать, что химические поражения отличаются от:

пулевого ранения;

осколочного ранения;

обычного ожога;

инфекции.

Необходимо заранее формировать:

методики распознавания;

правила сортировки пострадавших;

порядок эвакуации;

подготовку санитаров;

специализированное оборудование;

научные исследования токсикологии.

Особенно важна связь гражданской и военной медицины.

Промышленная токсикология даёт знания армии.

Военная медицина возвращает накопленный опыт промышленности.

Так государство создаёт единое направление:

медицина опасных сред.
И снова мирная инвестиция не пропадает, если войны нет.

Она помогает при:

аварии на заводе;

пожаре;

взрыве;

утечке;

шахтной катастрофе.

Это один из лучших видов оборонных инвестиций:

технология нужна государству даже в том случае, если самый опасный сценарий никогда не наступит.

4. Обеззараживание
Защитить дыхание недостаточно.

Опасное химическое вещество может попасть:

на одежду;

оружие;

технику;

землю;

помещение;

продовольствие;

воду.

Следовательно, возникает совершенно новая задача:

вернуть заражённый объект в безопасное состояние.
Это требует специальных методов.

Но важнее конкретной химии здесь организация.

Кто определяет загрязнённую зону?

Кто её обозначает?

Кто решает, можно ли пользоваться водой?

Кто обрабатывает оборудование?

Куда отправляется загрязнённая одежда?

Как не перенести опасное вещество из передовой зоны в госпиталь?

Как организовать санитарный пропуск?

Как утилизировать повреждённые средства защиты?

Для армии начала XX века это новая культура.

Но именно культура решает очень многое.

Плохо организованное подразделение способно получить вторичные поражения даже после завершения самой атаки.

Хорошо организованное —

локализует проблему.

Поэтому нужны:

стандартные инструкции;

учебные команды;

запасы необходимых материалов;

специализированные машины и оборудование по мере развития техники;

контроль воды;

контроль одежды;

контроль помещений.

Химическая оборона должна учить армию одному из важнейших принципов современной войны:

опасность может сохраняться после того, как противник уже перестал стрелять.

5. Специализированные подразделения
Нельзя сделать каждого пехотинца химиком.

Это и не требуется.

Каждый солдат должен знать минимум:

как распознать сигнал тревоги;

как быстро использовать защитное средство;

как действовать в опасной зоне;

как избежать очевидного загрязнения;

куда сообщить о подозрительном веществе.

Но сложную работу должны выполнять специалисты.

Следовательно, в армии постепенно должны появиться:

подразделения химической защиты.
Их задача в рассматриваемой системе —

не нападение.

Их задача:

разведка;

предупреждение;

контроль;

обеззараживание;

консультация командиров;

испытание средств защиты;

обучение войск;

работа с военной медициной.

На дивизионном и корпусном уровне необходимы специалисты, которые способны перевести химическую информацию на язык командира.

Не писать длинный научный отчёт.

А сказать:

какой район опасен;

как долго;

можно ли через него двигаться;

какая защита требуется;

что необходимо проверить.

Это важнейший принцип всей системы управления:

специалист не заменяет командира.
Он улучшает качество его решения.

Так химическая служба становится ещё одним элементом профессионализации армии.

6. Химическая разведка
Разведка обычно ассоциируется с противником.

Где его дивизии?

Где артиллерия?

Куда движется резерв?

Но технологическая война требует разведки ещё и:

среды.
Какая погода?

Каково состояние дорог?

Какая радиационная обстановка — это будет вопрос другой эпохи.

Какая химическая обстановка —

уже вопрос Первой мировой.

Химическая разведка должна соединять:

наблюдение;

отбор проб;

метеорологию;

картографию;

связь.

Особенно важна карта.

Опасная зона должна перестать быть слухом.

Она должна становиться элементом оперативной картины.

Командование должно знать:

здесь проход возможен;

здесь требуется защита;

сюда нельзя направлять санитарный транспорт;

этот источник воды необходимо проверить;

этот участок требует повторной разведки.

Именно так новая угроза перестаёт парализовать армию психологически.

Неизвестное всегда страшнее известного.

Если солдат думает:

газ может быть везде,

его эффективность резко падает.

Если система говорит:

опасен конкретный район, а здесь безопасно,

возвращается управляемость.

Химическая разведка поэтому решает не только медицинскую или техническую задачу.

Она снижает:

неопределённость.
А снижение неопределённости —

одна из важнейших функций любой разведки.

7. Защита промышленности и тыла
Самая серьёзная ошибка —

считать химическую защиту исключительно окопной задачей.

Большая война ведётся далеко за линией фронта.

На заводах.

На железных дорогах.

В портах.

На электростанциях.

На складах.

В госпиталях.

В городах.

Если государство признаёт возможность химической угрозы, оно должно защищать не только солдата.

Оно должно начать создавать элементы того, что позже будет называться:

гражданской обороной.
Для начала XX века это не означает строительства фантастической системы герметизированных городов.

Нужен разумный минимум.

На опасных промышленных объектах —

защитные средства.

Обученные аварийные команды.

Система оповещения.

Медицинские планы.

Резерв фильтров.

Контроль вентиляции.

Порядок эвакуации.

Пожарная и химическая безопасность.

На железной дороге —

специальные инструкции для перевозки опасных грузов.

В портах —

аварийные команды.

В больших городах —

подготовка пожарных и медицинских служб.

На водопроводных объектах —

особый режим охраны и контроля.

Так химическая оборона становится:

защитой жизнедеятельности государства.
И здесь снова возникает важный эффект.

Даже если противник никогда не применит химическое оружие против русского тыла, эта система всё равно уменьшит ущерб от:

промышленных аварий;

пожаров;

утечек;

транспортных катастроф.

То есть расходы остаются полезными.

Это и есть хорошая стратегическая инвестиция.

Главный вывод главы 54 поэтому должен быть сформулирован предельно просто:

государство не обязано заранее знать, какое химическое оружие появится. Оно обязано заранее построить систему, способную быстро распознать химическую угрозу, защитить человека, локализовать последствия и научиться быстрее противника.

И если такая система существует до 1914 года, появление нового оружия уже не создаёт для России цивилизационный шок.

Противник применяет новое средство.

А Россия отвечает не импровизацией.

Она отвечает:

подготовленной системой.
Глава 55. Могло ли раннее химическое превосходство изменить мировую войну?
Теперь возникает самый опасный вопрос Части XV.

Если Россия заранее создаёт мощную химическую промышленность, химическую науку и систему защиты, могла ли она получить решающее преимущество в Первой мировой войне?

На первый взгляд ответ кажется очевидным.

Если одна сторона раньше другой обладает новой технологией, значит она может сокрушить противника.

Но реальная история химического оружия показывает совершенно другое.

Оно оказалось страшным.

Иногда чрезвычайно эффективным.

Создавало ужас.

Наносило огромные потери.

Меняло тактику.

Требовало огромной системы защиты.

Но:

абсолютным оружием оно не стало.
Именно поэтому контрфактическую возможность химического превосходства необходимо оценивать особенно осторожно.

1. Реальный опыт 1915–1918 годов
22 апреля 1915 года около Ипра произошло событие, после которого европейская война изменилась.

Германские войска провели первую крупномасштабную газовую атаку хлором.

Эффект оказался тяжёлым.

Тысячи людей были поражены.

На части фронта возникла брешь.

Но германская армия не сумела превратить первоначальный химический шок в стратегический прорыв.

Позиции вскоре стабилизировались.

Это чрезвычайно важный эпизод.

Потому что он показывает разницу между:

новым оружием
и

системой победы.
Оружие может открыть проход.

Но через него ещё необходимо:

ввести войска;

подтянуть резервы;

обеспечить снабжение;

преодолеть сопротивление;

развить наступление;

удержать территорию.

Если всего этого нет, даже сильнейший первоначальный эффект остаётся:

тактическим событием.
Затем началась технологическая гонка.

Появлялись новые отравляющие вещества.

Совершенствовались средства доставки.

Развивались средства защиты.

Газовые маски становились лучше.

Армии обучались.

Возникали специализированные службы.

К концу войны химическое оружие применялось в огромных масштабах. По данным OPCW, за Первую мировую было использовано более 120 тысяч тонн различных химических агентов; химическое оружие причинило более миллиона поражений, а число погибших оценивалось более чем в 90 тысяч человек.

Это огромная человеческая трагедия.

Но мировой войны химическое оружие не выиграло.

Ни Германии.

Ни союзникам.

Почему?

2. Почему химическое оружие не стало абсолютным оружием
Потому что война является системой противодействия.

Любое достаточно важное оружие запускает ответ.

Появляется танк —

появляется противотанковая оборона.

Появляется самолёт —

истребитель и зенитное оружие.

Появляется подводная лодка —

противолодочная система.

Появляется химическое оружие —

противогаз, тревога, разведка, дисциплина и обеззараживание.

Особенно быстро теряет исключительность оружие, принцип действия которого противник способен понять и технологически воспроизвести.

После Ипра секрет уже исчез.

Сам факт масштабного применения показал:

это возможно.

Дальше началась гонка.

Именно поэтому химическое оружие сталкивалось сразу с несколькими ограничениями.

Первое —

защита.
Хороший противогаз резко уменьшал эффект многих газовых атак.

Второе —

погода.
Атмосфера не подчиняется генеральному штабу.

Ветер меняется.

Направление может оказаться неблагоприятным.

Осадки, температура и рельеф влияют на распространение веществ.

Третье —

собственные войска.
Опасная среда мешает не только противнику.

Она может осложнить продвижение атакующей стороны через поражённый район.

Четвёртое —

доставка.
Недостаточно иметь токсичное вещество.

Необходимо эффективно доставить его туда, где оно создаст военный эффект.

Пятое —

обучение.
Испуганный неподготовленный солдат и обученный солдат в исправной защите реагируют совершенно по-разному.

И шестое —

самое важное:

противник адаптируется.
Вот почему понятие абсолютного оружия почти всегда опасно для стратегии.

Генерал начинает верить, что технология отменит:

логистику;

артиллерию;

пехоту;

разведку;

управление;

резервы.

Но технология почти никогда ничего из этого не отменяет.

Она:

изменяет соотношение.
3. Ограниченный первоначальный масштаб
Особенно важно не переносить промышленный масштаб 1917–1918 годов в начало войны.

Новое оружие почти всегда начинает существование в ограниченном количестве.

Нет достаточных производственных мощностей.

Нет огромных запасов.

Нет выработанной тактики.

Нет подготовленных специалистов.

Нет идеальной системы применения.

Именно поэтому даже сторона, которая получает химическое преимущество первой, сталкивается с проблемой масштаба.

Представим альтернативную Россию 1914 года.

Её химическая промышленность значительно сильнее реальной.

Она лучше обеспечивает:

боеприпасы;

медицину;

топливо;

защитные средства;

промышленное производство.

Допустим даже, что её исследовательская система раньше других понимает возможность применения токсичных веществ в войне.

Из этого не следует:

Россия получает способность уничтожить германскую армию газом.

Между научной возможностью и стратегическим результатом снова возникает длинная цепочка.

Производство.

Хранение.

Доставка.

Тактика.

Метеорология.

Обучение.

Координация.

Политическое решение.

Международные последствия.

Ответ противника.

Следовательно, раннее химическое превосходство в 1914 году должно рассматриваться не как:

кнопка победы,
а как:

дополнительный инструмент.
И причём наиболее ценной частью этого превосходства может оказаться вовсе не наступательное химическое оружие.

А способность России:

не испытывать дефицита критической химической продукции;

быстрее создавать средства защиты;

лучше лечить поражённых;

быстрее адаптироваться к новым веществам;

устойчивее снабжать промышленность;

производить больше обычных боеприпасов.

Это намного менее эффектно.

Но стратегически —

намного важнее.

4. Быстрое совершенствование защиты
После первых газовых атак армии учились чрезвычайно быстро.

Сначала —

импровизация.

Затем —

специализированные средства защиты.

Появлялись всё более совершенные респираторы и противогазы, а химическая дисциплина постепенно становилась обычной частью военной подготовки.

Это означает, что преимущество первого применения имеет ограниченный срок.

Если противник обладает хорошей химической школой и промышленностью, он способен:

проанализировать угрозу;

создать фильтр;

изменить конструкцию;

развернуть производство;

обучить войска.

Следовательно, любое химическое превосходство имеет две компоненты:

техническую
и

временную.
Оружие A сильнее защиты B.

Но через три месяца появляется защита C.

Тогда сторона создаёт средство D.

Противник отвечает системой E.

Возникает гонка.

И победителем оказывается не обязательно тот, кто первым создал конкретное вещество.

Побеждает тот, кто быстрее проходит цикл:

обнаружить ; понять ; разработать ; произвести ; доставить ; обучить.
Это снова возвращает нас к центральной теме всей книги.

Главное преимущество государства —

не секрет.

А:

скорость обучения.
Если Россия имеет более сильную химическую систему, она получает возможность сократить каждый этап.

Учёному не нужно искать финансирование.

Военному ведомству не нужно несколько месяцев понимать проблему.

Заводу не нужно с нуля искать оборудование.

Медицинской службе не нужно впервые знакомиться с токсикологией.

Система уже существует.

Именно поэтому стратегически сильная Россия должна стремиться не к тому, чтобы иметь:

самый секретный газ.

Она должна иметь:

самую быстро обучающуюся химическую систему.

Это гораздо опаснее для противника.

5. Временное технологическое окно
Но временное окно всё-таки существует.

И его нельзя недооценивать.

Представим, что одна армия:

имеет эффективную химическую защиту;

обучена действовать в загрязнённой среде;

имеет химическую разведку;

имеет промышленную возможность быстро выпускать необходимые средства;

а противник —

нет.

Тогда возникает асимметрия.

И некоторое время она может быть очень значительной.

Противник вынужден:

останавливать части;

переобучать людей;

перестраивать снабжение;

искать защитное оборудование;

создавать специальные службы;

проводить испытания.

То есть даже если химическое оружие непосредственно не уничтожает огромную массу войск, оно заставляет противника:

тратить ресурс на адаптацию.
Это тоже военный эффект.

Война является не только соревнованием уничтожения.

Она является соревнованием расходов.

Если дешёвая или уже существующая способность заставляет противника строить дорогую систему ответа, возникает асимметрическое преимущество.

Но оно действительно только до тех пор, пока ответ не создан.

Следовательно, технологическое окно необходимо использовать:

немедленно.
Не через год.

Не после пяти совещаний.

Не после того, как противник уже адаптировался.

Именно здесь альтернативная Россия могла бы получить особенно важное преимущество.

Не потому, что русские химики знают будущее.

А потому, что государство заранее построило механизм быстрого использования любого нового научного результата.

6. Возможность оперативного преимущества
Могло ли химическое преимущество дать России реальное оперативное преимущество?

Да.

При определённых условиях.

Но для этого химическое средство должно быть частью более широкой операции.

Представим участок фронта.

Есть:

разведка;

артиллерия;

подготовленные резервы;

связь;

инженеры;

железнодорожное снабжение;

хорошее командование.

Если новое средство внезапно снижает боеспособность противника на выбранном участке, возникает возможность прорыва.

Но прорыв ещё нужно:

превратить в движение.
В этом и заключается урок Ипра 1915 года.

Первоначальный эффект германской газовой атаки был значительным, но он не превратился в стратегическое решение войны.

Следовательно, химическое оружие особенно опасно не само по себе.

Оно опасно в сочетании:

химическое воздействие + артиллерия + разведка + связь + мобильный резерв.
Это принцип комбинированной войны.

Одна технология создаёт условие.

Другая использует это условие.

Третья передаёт информацию.

Четвёртая обеспечивает снабжение.

Вот почему государство, которое ищет «чудо-оружие», почти неизбежно проигрывает государству, которое строит:

систему оружия.
Для альтернативной России это имеет непосредственное значение.

Химическое преимущество должно использоваться не как самостоятельная стратегия.

Оно должно усиливать уже созданные ранее системы:

артиллерийскую;

разведывательную;

авиационную;

медицинскую;

логистическую.

Например, воздушная разведка определяет обстановку.

Артиллерия подавляет позиции.

Связь управляет огнём.

Химическая служба оценивает опасную среду.

Пехота и резервы используют возникшее окно.

Тогда новая технология может дать серьёзный оперативный результат.

Но если командование слабое —

химия его не спасёт.

Если железная дорога не доставляет снаряды —

химия её не заменит.

Если резерв потерялся —

химия его не найдёт.

Если генерал не понимает обстановку —

химик не выиграет вместо него сражение.

7. Почему даже крупное преимущество не гарантирует победу
Это главный вывод.

Представим максимально благоприятный контрфактический вариант.

К 1914 году Россия имеет:

сильную химическую промышленность;

развитое производство удобрений;

независимую фармацевтическую базу;

мощную нефтехимию;

достаточное производство важнейших промышленных веществ;

сильную научную школу;

развитую химическую защиту;

специализированные военные подразделения;

резервные производственные мощности.

Это чрезвычайно сильная Россия.

Но даже такая Россия не получает автоматической победы в мировой войне.

Потому что мировая война определяется одновременно:

демографией;

промышленностью;

финансами;

железными дорогами;

флотом;

артиллерией;

пехотой;

командованием;

разведкой;

дипломатией;

политической устойчивостью;

качеством союзников;

целями войны.

Химическое превосходство улучшает многие из этих факторов.

Но не заменяет их.

Это принципиальная граница разумной альтернативной истории.

Мы можем сказать:

более сильная химическая промышленность существенно повышает российскую военную устойчивость.

Можем сказать:

ранняя эффективная химическая защита могла резко уменьшить потери от химических атак.

Можем сказать:

технологическое превосходство могло дать России отдельные тактические и оперативные преимущества.

Можем сказать:

большая собственная химическая индустрия уменьшила бы опасную импортозависимость военного времени.

Но нельзя честно сказать:

достаточно химического превосходства — и Россия автоматически выигрывает Первую мировую войну.

Нет.

Так великие войны не работают.

И здесь появляется, возможно, самый важный вывод всей Части XV.

Настоящая химическая мощь —

это не газовое облако над окопом.

Газовое облако является только одним из страшных эпизодов истории химии.

Настоящая химическая мощь государства выглядит иначе.

Она находится:

в поле,
где удобрение увеличивает урожай;

в госпитале,
где есть необходимое лекарство;

на нефтеперерабатывающем заводе,
где создаётся качественное топливо;

в авиационном моторе,
которому нужны правильные горючее и масло;

в электрической машине,
где работает надёжная изоляция;

на артиллерийском заводе,
который получает необходимые химические продукты;

в противогазе,
который сохраняет жизнь солдату;

в лаборатории,
которая способна за несколько дней понять новую угрозу;

на заводе,
который способен через несколько месяцев превратить научный ответ в миллион серийных изделий.

Вот что такое химическая держава.

Не государство, которое имеет самый страшный яд.

А государство, которое лучше других умеет:

управлять веществом.
Создавать его.

Изменять его.

Производить.

Проверять.

Использовать.

И защищаться от него.

Если Николай II начинает строить такую систему в первые годы своего правления, к 1914 году Россия подходит к мировой войне совершенно другой страной.

Она меньше зависит от германских поставок.

Лучше обеспечивает собственную армию.

Имеет более сильную фармацевтическую промышленность.

Развивает сельское хозяйство.

Глубже перерабатывает собственную нефть.

Обладает большей способностью производить боеприпасы.

Быстрее отвечает на химические угрозы.

Лучше защищает солдат.

Но главное —

она создаёт ещё один слой технологической самостоятельности.

После станка —

машина.

После машины —

двигатель.

После двигателя —

самолёт.

Но внутри почти всех этих систем находится химия.

И поэтому химическое опережение является не отдельной программой рядом с индустриализацией.

Оно является:

одним из языков индустриализации.
Россия не должна ждать 1915 года, чтобы понять значение химии.

В 1915 году химия уже объяснит себя сама —

газовыми атаками, дефицитами, мобилизацией производства и необходимостью срочно защищать миллионы людей. Массовое применение химического оружия действительно началось у Ипра в апреле 1915 года, после чего химическое нападение и химическая защита стали быстро развивающимися системами большой войны.

Задача великого государства —

понять всё это раньше.

Не предсказать конкретный день.

Не угадать конкретное вещество.

Не заказать заранее оружие будущего.

А увидеть тенденцию:

химическая наука превращается в огромную производительную силу.
И сделать так, чтобы эта сила работала на Россию.

Тогда война не заставляет империю создавать химическую промышленность в панике.

Она обнаруживает, что химическая промышленность уже создана.

И способна работать:

для поля;

для города;

для завода;

для госпиталя;

для армии;

для будущего.

В этом и заключается настоящее химическое опережение.

*********

Часть XVI. Как победить Японию
Русско-японскую войну Россия проиграла не в Цусимском проливе.

И не под Мукденом.

И даже не в Порт-Артуре.

Она начала проигрывать её значительно раньше.

В тот момент, когда огромная континентальная империя решила, что само наличие огромной армии, огромной территории, большого населения и несравненно больших потенциальных ресурсов автоматически делает маленькую островную Японию слабым противником.

Это было фундаментальной ошибкой.

Войны выигрывает не государство, у которого больше ресурсов вообще.

Их выигрывает государство, которое способно:

доставить необходимый ресурс в необходимое место в необходимое время.
Россия была значительно сильнее Японии в европейской части империи.

Но война шла не под Москвой.

Она шла в Маньчжурии.

Между ними находились тысячи километров.

Одна железная дорога.

Огромные расстояния.

Слабый дальневосточный промышленный тыл.

И море, которое Япония собиралась использовать как собственную военную магистраль.

В этом заключалась вся стратегическая архитектура будущей войны.

Россия должна была доставлять армию через континент.

Япония —

через море.

Но японский путь был значительно короче.

Если японский флот контролирует морские коммуникации между Японскими островами, Кореей и Ляодунским полуостровом, японская армия получает возможность относительно быстро высаживаться на материке, снабжаться и усиливаться. Современные войне военно-морские аналитики прямо отмечали, что контроль морского пространства между Японией и материком являлся необходимым условием японской сухопутной кампании.

Следовательно, главная русская задача должна была быть сформулирована задолго до 1904 года:

Япония не должна получить возможность вести материковую войну так, словно русских военно-морских сил на Дальнем Востоке вообще не существует.

Это не означает обязательного уничтожения японского флота в одном генеральном сражении.

Задача сложнее.

Японскому командованию необходимо постоянно задавать вопрос:

можно ли безопасно отправить транспорт?

потребуется ли конвой?

необходимо ли предварительное траление?

не угрожают ли русские крейсера?

нет ли рядом подводной лодки?

может ли русская эскадра выйти из базы?

необходимо ли держать дополнительные корабли для охраны коммуникаций?

Чем больше сил Япония вынуждена тратить на обеспечение собственного морского моста, тем меньше её преимущество.

А в сухопутной войне Россия должна делать противоположное.

Не пытаться выиграть всю войну в первые недели.

А:

не проиграть её до того момента, когда российское превосходство станет материальным.
Не потенциальным.

Не статистическим.

А находящимся непосредственно в Маньчжурии.

Вот настоящая стратегия войны с Японией.

Не героизм после начала катастрофы.

А создание условий, при которых катастрофа вообще не возникает.




Глава 56. Победу надо готовить до войны
К февралю 1904 года было поздно начинать подготовку к войне.

Можно было исправлять ошибки.

Можно было ускорять перевозки.

Можно было посылать новые части.

Можно было менять адмиралов.

Можно было отправлять Балтийский флот на другой конец планеты.

Но стратегическая конструкция войны уже существовала.

Япония готовилась к конфликту системно.

Россия —

фрагментарно.

Именно поэтому альтернативная политика Николая II должна начинаться не в 1904 году.

Её логическая точка отсчёта —

1895 год.
Японо-китайская война только что показала, что Япония превратилась в серьёзную военную державу.

Японская армия победила Китай.

Японский флот победил китайский флот.

Япония получила опыт современной войны.

После Тройственной интервенции России, Франции и Германии Токио имел ещё одну причину готовиться к будущему конфликту.

Россия должна была понимать:

государство, которое заставили отказаться от плодов собственной победы, почти наверняка начнёт готовиться к тому моменту, когда его больше невозможно будет заставить это сделать.

Следовательно, начинается десятилетняя программа.

Не:

война с Японией неизбежна.
А:

война с Японией достаточно вероятна, чтобы государство обязано было быть к ней готово.
1. Разведка
Первое оружие будущей войны —

не винтовка.

Информация.

Россия должна была знать Японию значительно лучше.

Не через газетные статьи.

Не через впечатления путешественников.

Не через убеждение:

японцы маленькие, значит большой европейской державе они не опасны.

Необходима постоянная военно-политическая разведывательная система.

Что строит японский флот?

Какие корабли заказываются за границей?

Когда они вступают в строй?

Какие артиллерийские системы используются?

Какие запасы боеприпасов создаются?

Какова мобилизационная структура армии?

Какие дивизии существуют?

Где расположены склады?

Какова пропускная способность японских портов?

Как развивается торговый флот?

Как быстро Япония способна перебросить армию в Корею?

Какие железные дороги строятся?

Каковы государственные финансы?

Каковы возможности внешнего заимствования?

Какова позиция Великобритании?

Что происходит в Корее?

Что происходит в Маньчжурии?

Как японское руководство оценивает Россию?

Разведка должна изучать не только:

вооружённые силы.
Она должна изучать:

способность государства вести войну.
Особенно важно финансовое измерение.

Япония значительно уступала России по общему экономическому потенциалу, однако смогла привлекать крупные иностранные займы и тем самым поддерживать войну. Международное финансирование действительно стало одним из важных элементов японской военной устойчивости.

Следовательно, в Петербурге должны заранее понимать:

победить Японию означает воевать не только с теми ресурсами, которые находятся на Японских островах.

Существуют международные рынки капитала.

Существуют британские верфи.

Существуют иностранные поставщики вооружений.

Существует дипломатическая среда.

Японскую силу необходимо считать целиком.

Точно так же необходимо считать и русскую.

2. Дипломатия
Можно идеально подготовить армию и всё равно проиграть войну политически.

К 1904 году Япония имела важнейшее преимущество:

Россия оказалась дипломатически изолирована на театре войны.
Англо-японский союз 1902 года не означал автоматического вступления Великобритании в русско-японскую войну один на один.

Но договор был чрезвычайно важен.

Если в войну против Японии вступала ещё одна держава, союзные обязательства Великобритании могли превратить локальный конфликт в совершенно другую войну. Сам договор предусматривал британский нейтралитет при войне Японии с одной державой и помощь Японии при присоединении к её противникам ещё одной державы.

Это резко ограничивало пространство русской дипломатии.

Николай II должен был предотвратить такую ситуацию заранее.

Главная дипломатическая задача России на Дальнем Востоке:

если война всё-таки начинается, она должна остаться русско-японской.
Не русско-японо-британской.

Не конфликтом, в котором финансовые, дипломатические и морские интересы почти всех великих держав складываются против Петербурга.

Для этого Россия должна вести значительно более осторожную политику в:

Китае;

Корее;

Маньчжурии.

Особенно вредны двусмысленные действия, которые заставляют противника подозревать экспансию там, где Петербург одновременно заявляет об отсутствии экспансии.

Государственная политика должна быть понятна даже противнику.

Если Россия хочет сохранять сильные позиции в Маньчжурии —

это должно быть частью ясной переговорной системы.

Если она признаёт особые японские экономические интересы в Корее —

необходимо определить пределы этих интересов.

Если Корея должна оставаться независимой —

Россия должна добиваться международных гарантий её независимости.

Самая опасная дипломатия:

не договориться с Японией и одновременно не подготовиться к войне с ней.

Именно это нельзя повторять.

3. Транссиб
Вот настоящее главное русское оружие этой войны.

Не броненосец.

Не крепость.

Не винтовка.

Железная дорога.
Потому что вся огромная мощь Российской империи становится военной силой на Дальнем Востоке только тогда, когда её можно туда доставить.

Транссибирская магистраль была грандиозным достижением Российской империи.

Но к началу войны она ещё не была тем стратегическим транспортным инструментом, которым должна была стать.

Особенно опасна была зависимость от маршрута через Маньчжурию. Первоначальный план железнодорожного соединения с Владивостоком изменили, проведя Китайско-Восточную железную дорогу через китайскую территорию: это сокращало путь, но одновременно делало дальневосточную коммуникацию зависимой от политической обстановки в Китае.

Для мирной экономики это приемлемый компромисс.

Для большой войны —

уязвимость.

Поэтому ещё в 1890-е годы программа должна получить чрезвычайный приоритет.

Необходимо:

увеличивать число разъездов;

расширять станции;

заранее накапливать подвижной состав;

строить ремонтные депо;

создавать резерв локомотивов;

улучшать телеграфную связь вдоль трассы;

увеличивать пропускную способность мостов;

ускорять обход сложнейших участков;

создавать резервные склады топлива;

готовить военный график движения.

И главное —

как можно раньше создавать полностью российскую альтернативу маньчжурскому участку.

Не потому, что Китай обязательно станет противником.

А потому, что великая держава не должна иметь единственную жизненно важную коммуникацию, проходящую по территории другого государства.

Самая важная инвестиция до войны с Японией —

это не ещё один корабль.

Это:

ещё один поезд в сутки.
Потому что один дополнительный поезд работает каждый день.

Он везёт:

людей;

снаряды;

пушки;

лошадей;

продовольствие;

медикаменты;

запасные части.

И через месяц несколько дополнительных поездов превращаются в десятки тысяч тонн военного ресурса.

Через полгода —

в армию.

4. Дальневосточный промышленный тыл
Но возить из Москвы абсолютно всё —

безумие.

Чем длиннее коммуникация, тем больше груза необходимо производить непосредственно рядом с театром войны.

Следовательно, Россия должна создать:

второй промышленный пояс империи.
Не равный Петербургу или Москве.

Это невозможно за несколько лет.

Но способный обеспечивать критические потребности Дальнего Востока.

Владивосток.

Хабаровск.

Чита.

Никольск-Уссурийский.

Харбин — с учётом особого положения КВЖД.

Нужны:

железнодорожные мастерские;

судоремонт;

арсеналы;

склады;

лесопильное производство;

предприятия строительных материалов;

пищевые производства;

ремонт артиллерии;

патронные и снаряжательные мощности;

госпитальная база.

Не обязательно производить на Дальнем Востоке современный броненосец.

Но если сломался паровоз, его нельзя отправлять чинить в Петербург.

Если повреждён корабль —

ему нужен местный док.

Если армия теряет тысячи лошадей —

необходимо местное обеспечение.

Если нужна колючая проволока —

неразумно ждать её несколько недель.

Так возникает принцип:

железная дорога должна перевозить на Восток прежде всего то, что невозможно эффективно произвести на Востоке.

Именно так повышается реальная пропускная способность Транссиба.

Потому что тонна местного хлеба —

это тонна другого груза, которую не пришлось везти через всю Россию.

5. Порт-Артур
Порт-Артур был одновременно огромным преимуществом и огромной ловушкой.

Россия получила незамерзающую военно-морскую базу на Ляодунском полуострове.

Она могла угрожать японским коммуникациям.

Могла базировать там сильную эскадру.

Могла контролировать значительную часть Жёлтого моря.

Но крепость оказалась ещё и целью, поглотившей огромное количество сил.

Русские серьёзно усиливали её лишь с начала XX века, и к началу войны система укреплений всё ещё имела существенные недостатки.

Альтернативный Порт-Артур должен строиться по другому принципу.

Это не:

крепость, которую Россия обязана спасти любой ценой.
Это:

крепость, захват которой должен стоить Японии недопустимо дорого.
Разница принципиальная.

Порт-Артур должен иметь:

полностью подготовленный сухопутный оборонительный периметр;

достаточную тяжёлую артиллерию;

укрытые склады;

надёжное водоснабжение;

госпитали;

ремонтные мощности;

боеприпасы;

запасы продовольствия;

подготовленные резервные позиции;

систему связи;

чёткое единое командование.

Но самое главное:

флот не должен превращаться в часть крепостного гарнизона.
Боевые корабли существуют для войны на море.

Крепость существует, чтобы дать им базу.

Если база превращает флот в неподвижную цель, стратегическая логика переворачивается.

Это очень опасно.

Военно-морская база должна защищать флот.

А не флот —

самим своим существованием внутри гавани —

добавлять крепости ещё одну причину, по которой противник обязан её уничтожить.

6. Владивосток
Владивосток часто воспринимается как второй Порт-Артур.

Это неверно.

Его стратегическая роль должна быть другой.

Порт-Артур расположен ближе к основным японским коммуникациям.

Владивосток —

дальше.

Но именно поэтому он способен стать:

устойчивой северной базой морского давления.
Уже в реальной войне Владивостокский отряд крейсеров действовал значительно активнее значительной части порт-артурской эскадры и вынуждал японцев учитывать угрозу своим коммуникациям.

Следовательно, Владивосток необходимо развивать не как запасной порт.

А как самостоятельную военно-морскую систему.

Док.

Ремонт.

Уголь.

Боеприпасы.

Минные силы.

Торпедные силы.

Крейсера.

Подводные лодки.

Наблюдение.

Связь.

Ледокольное обеспечение.

Главное преимущество России состоит в том, что Япония не должна иметь одну задачу.

Если весь русский флот сидит в Порт-Артуре, Того знает, где находится противник.

Если одновременно существуют:

сильный Порт-Артур;

активный Владивосток;

крейсерские силы;

минные силы;

подводные силы,

Японии приходится распределять внимание.

Именно внимание является одним из самых дефицитных ресурсов командования.

7. Автономные запасы
Большая дальневосточная война должна начинаться не с приказа:

срочно прислать.

Она должна начинаться с доклада:

необходимое уже находится на театре войны.

Транссиб не должен в первые недели войны перевозить всё.

Он должен перевозить прежде всего:

пополнение.
Основной первоначальный запас уже должен быть создан.

Продовольствие.

Боеприпасы.

Уголь.

Фураж.

Медикаменты.

Рельсы.

Шпалы.

Телеграфный кабель.

Инженерное имущество.

Запасные части.

Одежда.

Обувь.

Комплектующие для артиллерии.

Военно-морские запасы.

Это дорогая политика.

Часть имущества придётся обновлять.

Что-то испортится.

Что-то морально устареет.

Но существует простая альтернатива:

экономить в мирное время,

а затем обнаружить во время войны, что каждый необходимый ящик находится за семь тысяч километров.

Стратегический запас —

это:

купленное государством время.
В первые недели войны время дороже склада.

8. Подводный и минный флот
Русско-японская война сама показала, насколько серьёзно недооценивались новые морские средства.

Мины оказались одним из самых эффективных видов оружия войны.

Российский флагманский броненосец «Петропавловск» погиб на японской мине вместе с адмиралом Макаровым.

Но Россия ответила чрезвычайно болезненно: русский минный заградитель создал угрозу, которая привела к гибели японских броненосцев «Хацусэ» и «Ясима». Современники после войны отмечали огромный эффект мин и необходимость учитывать их уже не только тактически, но и стратегически.

Это означает:

Россия уже имела технологию, способную нанести огромный ущерб значительно более дорогому японскому флоту.

Проблема снова заключалась в системности.

Нужны заранее:

минные заградители;

подготовленные минные подразделения;

траление;

разведка;

стандартные боеприпасы;

подготовленные офицеры;

средства учёта собственных заграждений.

А рядом появляется ещё одна технология:

подводная лодка.
В реальности именно война резко ускорила российскую подводную программу. Подводные лодки перевозили железной дорогой во Владивосток; к концу войны там уже находилась значительная для того времени подводная группировка, хотя её реальная боевая эффективность оставалась ограниченной ранним уровнем технологии.

Вот что могло измениться, если программа начинается на пять-семь лет раньше.

Не появятся подводные лодки 1917 года в 1904-м.

Это невозможно.

Но появятся:

более обученные экипажи;

более надёжные конструкции;

больше опыта;

готовая база;

отработанная перевозка по железной дороге;

система ремонта;

тактическое понимание новой техники.

И даже несовершенная подводная лодка создаёт эффект, несоразмерный собственному тоннажу.

Потому что противник обязан:

учитывать её существование.
9. Армейская связь
На поле боя огромная армия без связи превращается в несколько отдельных армий.

Одна не знает, что делает другая.

Командир получает информацию с опозданием.

Резерв движется не туда.

Артиллерия не знает положение пехоты.

Разведывательные данные лежат в штабе, но не превращаются в решение.

Следовательно, до войны необходима отдельная программа:

армия связи.
Полевой телефон.

Телеграф.

Кабельные команды.

Связные.

Сигнальные подразделения.

Радиосвязь там, где технология уже позволяет применять её с практической пользой.

Но главное —

процедуры.

Как быстро донесение проходит от полка к корпусу?

Кто обязан передать информацию?

Какая форма сообщения?

Как обозначается срочность?

Где находится резервная линия?

Что делать при обрыве?

Связь —

это не аппарат.

Это:

нервная система армии.
Япония не должна выигрывать потому, что русский полк сражается хорошо, но русская армия не знает, где находится этот полк.

10. Система командования
И последнее.

Можно создать прекрасную железную дорогу.

Крепость.

Флот.

Запасы.

Но если государство создаёт двух командующих одной войной —

оно заранее создаёт поражение.

В реальности Куропаткин длительное время подчинялся дальневосточному наместнику адмиралу Алексееву; между ними существовали серьёзные разногласия относительно ведения кампании. Даже современники и последующие исследователи обращали внимание на вред двойственности высшего командования.

Такой системы быть не должно.

До начала войны император обязан определить:

кто командует войной на Дальнем Востоке.
Один человек.

Ни наместник отдельно.

Ни сухопутный командующий отдельно.

Ни адмирал отдельно.

Ни Петербург, ежедневно посылающий противоречивые распоряжения.

Есть единый верховный командующий театром.

У него есть:

сухопутный штаб;

морской штаб;

железнодорожное управление;

разведка;

служба связи;

тыл;

политический представитель.

А император определяет:

политическую цель войны.
Не направление атаки конкретной дивизии.

Вот что значит стратегическое управление.

Главный вывод главы 56:

победа над Японией должна быть построена до первого выстрела.

Война лишь проверит качество конструкции.

Глава 57. Не дать Японии владеть морскими коммуникациями
Россия не обязана была иметь на Тихом океане флот в два раза больше японского.

Но она обязана была сделать японское море:

опасным.
Это разные задачи.

Япония — островная держава.

Для войны на Корейском полуострове и в Маньчжурии ей необходимо переправить через море:

солдат;

лошадей;

артиллерию;

боеприпасы;

продовольствие;

медицинское имущество;

пополнение.

Военно-морское господство для Японии было не вопросом престижа.

Оно было:

условием существования сухопутной кампании.
Современники войны прямо отмечали, что после установления японского контроля морские транспорты получили возможность практически беспрепятственно доставлять войска и снабжение на материк.

Следовательно, русская морская стратегия должна быть построена не вокруг вопроса:

когда наша эскадра даст генеральное сражение?

А вокруг другого:

как не позволить противнику считать морские коммуникации безопасными?

1. Японская зависимость от моря
Представим японскую дивизию в Маньчжурии.

До тех пор пока она находится на Японских островах, это военный потенциал.

Чтобы стать армией на континенте, она должна:

погрузиться;

пересечь море;

выгрузиться;

получить снабжение;

получать пополнение.

Каждый последующий снаряд тоже должен пересечь воду.

Следовательно:

японская армия в Маньчжурии имеет морской пуповинный шнур.
Если он полностью защищён —

Япония получает огромную свободу действий.

Если ему постоянно угрожают —

вся японская стратегия становится дороже и медленнее.

Это не означает, что Россия обязательно должна полностью перерезать коммуникации.

Достаточно заставить Японию постоянно защищать их.

Каждый японский крейсер, охраняющий транспорт, —

это корабль, который не участвует в другой операции.

Каждая задержка —

это задержанное подкрепление.

Каждое вынужденное изменение маршрута —

это логистическая цена.

Каждая неизвестная русская подводная лодка —

это вопрос для японского штаба.

Морская война начинается ещё до потопления корабля.

Она начинается с:

неопределённости.
2. Мины
Русско-японская война доказала это особенно наглядно.

Мина не требует артиллерийской дуэли.

Она не устает.

Не боится.

Не нуждается в броневом поясе.

Но заставляет противника менять поведение.

После опыта Порт-Артура уже невозможно было считать мину вспомогательным оружием. Потери обеих сторон показали её способность уничтожать корабли, стоимость которых многократно превышала стоимость самой минной системы.

Следовательно, Россия должна создавать две культуры одновременно:

минную
и

противоминную.
Нельзя великолепно ставить свои заграждения и одновременно терять собственный флот на чужих.

Нужны:

траление;

карты;

дисциплина;

наблюдение;

специалисты.

Мина должна быть частью управления морским пространством.

Не хаотическим оружием.

3. Подводные силы
Подводная лодка 1904 года ещё чрезвычайно несовершенна.

Малая дальность.

Низкая скорость.

Ненадёжные двигатели.

Плохая обитаемость.

Ограниченные возможности обнаружения противника.

Но именно поэтому её легко недооценить.

Нужно смотреть не на возможности одной лодки.

А на изменение поведения противника.

Если японский штаб уверен:

русских подводных лодок здесь нет,

решение одно.

Если он знает:

они могут быть,

решение уже другое.

Транспорт требует большей осторожности.

Боевые корабли вынуждены учитывать новую угрозу.

Порты охраняются тщательнее.

Возникает необходимость патрулирования.

То есть подводная лодка начинает воздействовать:

ещё до атаки.
В реальной войне российская подводная сила появилась во Владивостоке слишком поздно, чтобы определить исход кампании. Но сам факт того, что лодки можно было перевозить по железной дороге на Тихий океан, чрезвычайно важен.

В альтернативной системе это становится преимуществом России.

Балтийская верфь строит лодку.

Железная дорога доставляет её на Восток.

Владивосток даёт базу.

Получается морское оружие, которое можно создавать в европейской части России и относительно быстро усиливать им Тихоокеанский театр.

4. Малый торпедный флот
Есть ещё одна ошибка морской политики:

считать флот только броненосцами.

Большой корабль необходим.

Но море контролируется не только им.

Нужны:

миноносцы;

эскадренные миноносцы;

торпедные катера того времени;

разведывательные суда;

минные корабли;

вспомогательные суда.

Почему?

Потому что большой корабль дорог.

Его невозможно иметь в каждом месте.

А малые силы создают постоянную угрозу вокруг баз и в прибрежном пространстве.

Их задача —

не обязательно самостоятельно выиграть морскую войну.

Их задача:

сделать работу японского флота сложнее.
Это принцип распределённого давления.

5. Надводный флот
Но это не означает отказ от линейного флота.

Наоборот.

Главное стратегическое значение сильной русской эскадры состоит не только в том, что она может вступить в бой.

Сам факт её существования заставляет Того держать силы рядом.

Это классический:

fleet in being —
флот как существующая угроза.

Поэтому главная ошибка —

не сохранение флота.

Главная ошибка —

сохранение флота таким образом, что он перестаёт угрожать противнику.

Эскадра, которая никогда не выходит из гавани, постепенно перестаёт быть фактором.

Но и бездумно искать генеральное сражение при неблагоприятном соотношении сил нельзя.

Необходим баланс.

Выходы.

Разведка.

Угроза коммуникациям.

Соединение с крейсерами.

Поддержка минных действий.

Сохранение способности внезапно концентрироваться.

Наиболее опасной для Японии была бы Россия, у которой флот:

невозможно игнорировать.
6. Береговое наблюдение
Но корабль должен знать, куда идти.

Следовательно, вдоль русского дальневосточного побережья необходима сеть:

наблюдательных постов;

телеграфных станций;

портовых наблюдателей;

радиостанций по мере развития технологии;

разведывательных пунктов.

Обнаруженный корабль —

это информация.

Информация должна быстро попасть:

в штаб;

на базу;

к крейсерскому отряду;

к береговой обороне.

Берег превращается в:

огромный распределённый наблюдательный пункт.
Это особенно важно в эпоху, когда дальняя техническая разведка ещё крайне ограничена.

Человек с оптическим прибором и телеграфом иногда создаёт для флота не меньшую ценность, чем дополнительное орудие.

7. Угроза морским перевозкам как стратегический фактор
Теперь собираем систему.

Мины.

Подводные лодки.

Крейсера.

Миноносцы.

Наблюдение.

Порт-Артур.

Владивосток.

Основной флот.

Ни один из этих элементов сам по себе не гарантирует победы.

Но вместе они создают:

морскую неопределённость.
Это именно то, чего Япония не хочет.

Потому что японская сухопутная кампания требует регулярности.

Транспорт должен приходить вовремя.

Солдаты —

вовремя.

Боеприпасы —

вовремя.

Если российская морская система заставляет Японию постоянно держать большие силы на защите морского моста, скорость японского сухопутного наступления уменьшается.

А кому выгодно время?

России.
Каждая лишняя неделя войны —

это дополнительные русские эшелоны.

Каждый дополнительный месяц —

новые русские соединения на театре.

Следовательно, морская и сухопутная стратегии России сходятся в одной точке:

море должно покупать России время.

Вот настоящий смысл борьбы за японские коммуникации.

Глава 58. Сухопутная война без стратегической паники
Россия не обязана была разбить японскую армию в феврале 1904 года.

Это было бы желательно.

Но не обязательно.

Главная задача первых месяцев значительно скромнее:

не позволить Японии выиграть войну быстро.
Потому что время работает по-разному для двух держав.

Япония стремится реализовать преимущество:

близости;

готовности;

мобилизации;

морских коммуникаций;

инициативы.

Россия стремится реализовать:

население;

промышленность;

армейские резервы;

глубину территории.

Но российские преимущества начинают работать позже.

Значит стратегия должна обеспечить:

переход через опасный временной разрыв.
1. Не проиграть войну в первые месяцы
Есть принципиальное различие между:

отступлением

и

поражением.

Отступить из заранее невыгодной позиции —

не обязательно проиграть.

Проиграть армию ради удержания символической позиции —

значительно хуже.

Следовательно, перед войной Генеральный штаб должен определить:

какие районы обязательны к удержанию;

какие позиции можно оставить;

где находится главная оборонительная линия;

к какому сроку ожидается необходимая численность армии;

после какого момента становится возможным крупное контрнаступление.

Не импровизация.

А:

календарь войны.
В реальности русская стратегия действительно исходила из необходимости выиграть время для подхода подкреплений, и даже Куропаткин считал, что со временем соотношение сил должно улучшаться в пользу России. Проблема заключалась в том, что правильная в основе идея не была превращена в достаточно эффективную систему управления и действий.

То есть задача альтернативной России —

не изобрести магическую стратегию.

А:

выполнить собственную рациональную стратегию лучше.
2. Наращивание сил
Россия имеет огромное преимущество:

она способна увеличивать свою армию на театре войны.

Но каждое подкрепление должно преодолеть Сибирь.

Поэтому главным показателем первых месяцев должен быть не только:

сколько километров потеряно?

А:

как изменилось соотношение сил?
Допустим, русская армия отступила на 50 километров.

Это плохо.

Но если за это время она получила:

две дивизии;

новую артиллерию;

боеприпасы;

инженерные части,

стратегическое положение могло улучшиться.

И наоборот.

Можно героически удержать позицию и потерять десятки тысяч лучших солдат.

Тогда карта выглядит лучше.

Армия —

хуже.

Российское командование должно мыслить:

боеспособностью.
Не географическим престижем.

К 1905 году русская армия в Маньчжурии действительно значительно увеличилась, тогда как японские людские и материальные ресурсы испытывали серьёзное напряжение. После Мукдена Россия продолжала получать подкрепления, а японские возможности дальнейшего наращивания были значительно ограниченнее.

Следовательно, основной российский стратегический ресурс:

длительность.
Его нельзя подарить противнику паникой.

3. Железнодорожная логистика
Но большое количество войск создаёт новую проблему.

Их надо кормить.

Снабжать.

Лечить.

Обеспечивать снарядами.

Огромная армия, доставленная на театр войны без соответствующего тыла, —

не преимущество.

Это:

огромный потребитель дефицитных ресурсов.
Поэтому армейское планирование должно начинаться с железнодорожного расчёта.

Сколько дивизий может реально снабжать магистраль?

Сколько артиллерийских выстрелов?

Сколько продовольствия?

Сколько лошадей?

Как организовано обратное движение санитарных поездов?

Как быстро возвращаются пустые вагоны?

Как ремонтируются локомотивы?

Где узкие места?

Транссиб становится частью боевого порядка армии.

Генерал, не понимающий железнодорожную пропускную способность, в индустриальную эпоху знает о собственной армии только половину необходимого.

4. Инженерная подготовка
Война 1904–1905 годов уже показывала приближение новой эпохи.

Окоп.

Проволока.

Пулемёт.

Скорострельная артиллерия.

Полевые укрепления.

Массовая винтовочная стрельба.

Наступать на подготовленную позицию становилось всё дороже.

Следовательно, Россия должна заранее развивать:

инженерную армию.
Не только сапёрные батальоны.

Инженерную культуру всей армии.

Полк должен уметь быстро укрепляться.

Штаб —

выбирать позицию.

Тыл —

подвозить необходимые материалы.

Железнодорожные части —

восстанавливать разрушенное.

Мостовые подразделения —

обеспечивать движение.

Дорога становится оружием.

Мост становится оружием.

Окоп становится оружием.

Иногда правильно выбранная и подготовленная позиция даёт больше, чем дополнительный полк.

Особенно для России, которая в первые месяцы должна:

выигрывать время.
5. Связь
Чем больше становится армия, тем сложнее ею управлять.

Сто тысяч человек —

это уже не просто большая масса солдат.

Это огромная информационная машина.

Триста тысяч —

ещё сложнее.

Под Мукденом каждая сторона имела примерно по 300 тысяч человек; фронт растянулся на десятки километров. Ошибки в понимании направления главного удара и распределении резервов приобрели стратегическое значение.

Следовательно, связь должна масштабироваться вместе с армией.

Корпус.

Армия.

Фронт.

Каждый уровень требует:

связи;

карты;

донесений;

оперативного штаба;

постоянного обновления обстановки.

Особенно опасен командир, который принимает решение по карте вчерашнего дня.

6. Разведка
В сухопутной войне разведка должна отвечать на главный вопрос:

где противник слаб?

Не только:

где он находится.

Японская армия не бесконечна.

Если она концентрируется в одном месте —

где-то становится слабее.

Если японское командование направляет большие силы на Порт-Артур —

их меньше против главной русской армии.

Если оно усиливает левый фланг —

возможность появляется справа.

Значит необходимы:

кавалерийская разведка;

агентурная сеть;

опрос пленных;

карты;

наблюдательные посты;

анализ железнодорожного движения противника;

перехват доступной информации.

Но разведывательный доклад имеет смысл только тогда, когда командующий:

верит собственной разведке.
Во время Мукденского сражения русская кавалерия наблюдала движение сил Ноги на обход, но реакция высшего командования оказалась недостаточной и запоздалой.

Это не проблема отсутствия глаз.

Это проблема:

превращения увиденного в решение.
7. Артиллерийская система
Русская армия не должна рассматривать артиллерию как множество батарей.

Она должна рассматривать её как:

единую огневую систему.
Разведка находит цель.

Наблюдатель определяет положение.

Связь передаёт данные.

Штаб распределяет огонь.

Снабжение доставляет боеприпас.

Артиллерия поражает цель.

Если одно звено выпадает —

орудие стреляет, но система работает плохо.

Особенно важен боеприпас.

Самая прекрасная пушка бесполезна после последнего снаряда.

Следовательно, производство боеприпасов, железная дорога и артиллерия являются одной системой.

Это напрямую связывает Русско-японскую войну со всей предыдущей промышленной программой Николая II.

Станок.

Металлургия.

Химия.

Железная дорога.

Связь.

Только потом —

артиллерийское превосходство.

8. Использование огромного ресурсного превосходства России
И вот теперь наступает момент, ради которого строилась вся стратегия.

Не в феврале 1904 года.

Позже.

Когда Россия накопила на театре:

достаточную армию;

боеприпасы;

резервы;

артиллерию;

инженерные части;

запасы.

Теперь первоначальное японское преимущество исчезает.

Япония уже понесла потери.

Потратила значительную часть запасов.

Несёт огромные расходы.

Её армия находится далеко от основной национальной территории и зависит от морских коммуникаций.

Её международные займы растут.

Именно к 1905 году историческая Япония, несмотря на свои впечатляющие победы, находилась под очень серьёзным финансовым и военным напряжением. Россия же всё ещё обладала способностью продолжать наращивать сухопутные силы, хотя революционный кризис внутри страны резко снижал политическую возможность длительной войны.

Вот где альтернативная история расходится с реальной особенно сильно.

Если внутренняя Россия стабильнее;

если Транссиб мощнее;

если армия лучше управляется;

если нет Цусимской катастрофы;

если Порт-Артур держится дольше или вообще не падает;

если японские коммуникации остаются под угрозой,

тогда японское командование сталкивается с совершенно другим противником.

Не с Россией, которая всё время пытается оправиться от очередного поражения.

А с Россией, которая:

становится сильнее с каждым месяцем.
И вот это для Японии стратегически опасно.

Победа России на суше тогда не требует марша на Токио.

Достаточно изменить фундаментальное уравнение войны:

дальнейшее продолжение конфликта ухудшает положение Японии быстрее, чем положение России.

В этот момент начинается:

победный мир.
Глава 59. Победный мир
Победить войну —

не значит правильно закончить её.

Это две разные задачи.

Победа создаёт возможность заключить выгодный мир.

Но если победитель требует слишком много, он может превратить сегодняшнюю победу в завтрашнюю войну.

Поэтому Николай II должен ещё до начала переговоров определить:

зачем Россия вообще воевала?
Уничтожить Японию?

Нет.

Это практически невозможно и стратегически бессмысленно.

Аннексировать всю Корею?

Тоже опасно.

Захватить Японские острова?

Для обычной русской победы совершенно нереалистично.

Главная цель значительно рациональнее:

Япония больше не должна иметь возможность единолично определять устройство Северо-Восточной Азии военной силой.

Это уже достижимо.

Но масштабы победы могут быть разными.

1. Минимальная победа
Первый вариант —

Россия не разгромила Японию.

Но Япония не смогла разгромить Россию.

Порт-Артур удержан либо возвращён в результате кампании.

Русская армия сохранила боеспособность.

Японское наступление остановлено.

Японские ресурсы истощаются.

Обе стороны начинают переговоры.

Это:

минимальная русская победа.
Условия должны быть умеренными.

Россия сохраняет весь Сахалин.

Сохраняет свои позиции на Ляодунском полуострове в рамках китайского суверенитета и существующей системы аренды.

Манжурия постепенно возвращается под китайское гражданское управление.

Корея получает гарантированную независимость.

Россия признаёт значительные японские экономические интересы в Корее, но не японский протекторат.

Никакой контрибуции.

Никаких территориальных приобретений за счёт Японии.

Внешне это выглядит почти как компромисс.

Но сравним с реальным Портсмутским миром.

Исторически Россия признала преобладающее японское положение в Корее, передала Японии аренду Порт-Артура и Южно-Маньчжурской железной дороги и уступила южную половину Сахалина.

Если ничего этого не произошло —

Россия уже выиграла очень многое.

Иногда победа —

это:

не потерять то, что исторически было потеряно.
2. Большая победа
Второй вариант.

Японская материковая армия потерпела крупное поражение.

Российское наступление возвращает значительную часть Южной Маньчжурии.

Японские коммуникации находятся под постоянной угрозой.

Флот Японии понёс тяжёлые потери.

Продолжение войны для Токио становится крайне опасным.

Теперь Россия может требовать больше.

Независимая Корея —

под международными гарантиями.

Вывод японских войск.

Демилитаризация определённых корейских районов.

Отказ Японии от военного контроля корейской внешней политики.

Сохранение всего Сахалина Россией.

Признание российского положения в Порт-Артуре на срок аренды.

Возможно —

ограниченное изменение статуса части Курильской гряды.

Но здесь уже начинается опасная зона.

Потому что чем больше Россия требует собственно японской территории, тем сильнее меняется отношение других держав.

Великобритания не заключала союз с Японией для того, чтобы Россия получила господство над всей северной частью Японского архипелага.

Соединённые Штаты тоже не заинтересованы в появлении на Тихом океане чрезмерно сильной России.

Следовательно, дипломатическая победа должна:

закреплять военное преимущество,
а не уничтожать международную коалицию, которая позволила его получить.

3. Полная победа
Третий вариант требует уже очень сильного изменения истории.

Японская армия на материке не просто отступила.

Она разгромлена.

Основная часть японского флота уничтожена или заперта.

Россия контролирует морские подходы к северной Японии.

Япония больше не способна продолжать войну.

Возможно появление прямой угрозы высадки на японской территории.

Только теперь можно говорить:

полная победа.
И только в этом сценарии становятся хотя бы теоретически возможными очень тяжёлые условия мира.

Контрибуция.

Передача части островных территорий.

Ограничения флота.

Демилитаризация отдельных баз.

Но здесь Николай II обязан спросить:

всё, что мы способны взять, действительно нужно брать?

Потому что существует разница между:

ценой победы
и

ценой последующего удержания победы.
Это особенно важно для Хоккайдо.

Но сначала —

более реалистичные вопросы.

4. Порт-Артур
Порт-Артур не является российской национальной территорией.

Это китайская территория, которую Россия получила в аренду.

Следовательно, победный мир не должен превращать её в российскую губернию просто потому, что Россия победила Японию.

Это создаёт ненужный конфликт с Китаем.

Правильнее:

Россия сохраняет арендные права;

китайский суверенитет формально признаётся;

сроки и условия аренды уточняются;

военная база сохраняется;

торговое развитие соседнего Дальнего продолжается.

При большой победе можно дополнительно добиваться международного признания существующего режима.

Но Порт-Артур должен оставаться:

базой,
а не символом бесконечной русской экспансии.

5. Сахалин
Здесь ситуация значительно проще.

По Петербургскому договору 1875 года Россия получила весь Сахалин, а Япония — Курильские острова, которыми ранее владела Россия севернее установленной границы. После реальной русско-японской войны Япония получила южную половину Сахалина по Портсмутскому миру.

Следовательно, при русской победе:

весь Сахалин просто остаётся русским.
Это должно быть базовым условием любого мира.

При крупной победе Япония может дополнительно формально подтвердить отсутствие территориальных претензий.

Сахалин приобретает огромное значение как:

угольная база;

рыбопромышленный район;

элемент контроля северных морей;

звено между материком и Курильской системой.

6. Курильская система
Здесь требуется особенно аккуратная политика.

К 1904 году Курильская гряда принадлежит Японии.

Россия не может заявить:

это всё исторически наша бесспорная земля.

Это неверно.

Петербургский договор 1875 года был международным договором, по которому Россия передала Японии северную часть Курильской гряды в обмен на отказ Японии от претензий на Сахалин.

Следовательно, любое возвращение Курильских островов России после 1905 года является:

новым территориальным приобретением по итогам войны.
Не восстановлением очевидного права.

При большой русской победе можно обсуждать возвращение северной части гряды.

При полной —

более значительную перестройку островной системы.

Зачем?

Не ради карты.

А ради географии.

Сахалин.

Курилы.

Камчатка.

Охотское море.

Это единая северотихоокеанская система.

Но чем дальше российская граница продвигается к основным Японским островам, тем выше:

военные расходы;

дипломатические риски;

реваншизм Японии.

Поэтому максимально выгодная граница не всегда:

максимально южная граница.
Иногда несколько островов, которые приятно закрасить на карте, стоят больше, чем дают.

7. Корейский вопрос
Вот главный политический результат войны.

Корея была одним из центральных объектов русско-японского соперничества.

Исторически победа Японии позволила ей быстро установить контроль над внешней политикой Кореи; соглашение ноября 1905 года передало руководство корейскими внешними отношениями Японии.

При русской победе этого быть не должно.

Но из этого не следует:

Корею должна захватить Россия.

Это лишь заменит японскую проблему русской.

Лучший вариант:

независимая нейтральная Корея.
Россия.

Япония.

Китай.

Великобритания.

Соединённые Штаты.

В идеальном случае несколько держав гарантируют:

территориальную целостность;

независимость;

отсутствие иностранных крупных военных баз;

свободу торговли.

Россия получает буфер.

Япония не получает плацдарм на материке.

Корея сохраняет государственность.

Китай не видит прямого русского продвижения к своим границам.

И международные державы получают более приемлемый баланс.

Вот хороший мир.

Потому что он уменьшает вероятность следующей войны.

8. Ограничение японской военно-морской мощи
Это возможно только при действительно крупном поражении Японии.

И здесь нельзя впадать в иллюзию.

Запретить государству иметь сильный флот на бумаге легко.

Заставить его соблюдать этот запрет двадцать лет —

значительно труднее.

Тем более островную Японию.

Флот для неё является естественным элементом безопасности.

Следовательно, чрезмерное ограничение почти гарантирует:

тайную программу;

обход договора;

дипломатическую борьбу;

реваншизм.

Но при полной победе Россия может требовать временных ограничений.

Например:

ограничение определённых категорий тяжёлых кораблей;

запрет на создание новых крупных военных баз в отдельных северных районах;

возвращение захваченных русских кораблей;

прозрачность строительства крупных боевых единиц;

международный контроль некоторых условий соглашения.

Это не должно быть попыткой:

навсегда лишить Японию флота.
Такое условие нереалистично.

Задача —

дать России:

стратегическую паузу.
Десять или пятнадцать лет, в течение которых Россия окончательно укрепляет:

Владивосток;

Сахалин;

Камчатку;

Транссиб;

дальневосточную промышленность;

Тихоокеанский флот.

Вот настоящая выгода победного мира.

Не униженная Япония.

А:

лучше подготовленная Россия.
И теперь мы подходим к самому радикальному варианту.

Глава 60. Хоккайдо
Среди возможных последствий полного поражения Японии существует вариант настолько крупный, что его необходимо рассматривать отдельно.

Хоккайдо.
Может ли Россия после полной победы потребовать Хоккайдо?

Военно —

при исключительном развитии событий такую постановку вопроса представить можно.

Исторически —

существуют русские контакты с северной Японией, уходящие в XVIII век.

Географически —

Хоккайдо действительно образует вместе с Сахалином и Курилами чрезвычайно важную северотихоокеанскую систему.

Но юридически и политически проблема значительно сложнее.

И именно здесь альтернативная история особенно легко превращается в мифологию.

Поэтому необходимо разделить три совершенно разных утверждения:

русские были на Хоккайдо в XVIII веке;

Россия имела исторические интересы в районе Хоккайдо;

Хоккайдо являлся российской территорией.

Первые два утверждения имеют исторические основания.

Третье —

нет.

1. Эдзо и русские контакты XVIII века
В XVIII веке русское продвижение через Сибирь достигло Тихого океана.

Камчатка.

Курильские острова.

Алеуты.

Русские промышленники, казаки, мореходы и государственные представители постепенно двигались на юг.

Перед ними находился остров, который в русских документах называли:

Матмай.

В японской традиции —

Эдзо.

Современный Хоккайдо.

Граница между российским и японским мирами тогда ещё не представляла собой современную линию на политической карте.

Курильская гряда была населена айнами.

Российское влияние распространялось с севера.

Японское —

с юга.

Существовали торговые и политические контакты различной интенсивности.

К концу XVIII века само появление русских на северных подступах стало серьёзным фактором японской политики. Исследования японских архивов показывают, что прибытие русских и особенно экспедиция Лаксмана 1792 года существенно усилили внимание сёгуната к Эдзо и северной обороне.

То есть Россия действительно появилась в этом пространстве достаточно рано.

И японское государство это заметило.

2. Айны
Но здесь необходимо помнить о третьей стороне.

До российского и японского государственного освоения северного пространства там уже жили люди.

Айны.
Их расселение охватывало Хоккайдо, Курильские острова и Сахалин.

Нельзя рассматривать их только как:

население территории, которую делили Россия и Япония.

У них существовала собственная культура, хозяйственная система, общины и политические отношения.

Русские представители вступали с айнами в торговые и подданнические отношения.

Японские власти и торговцы также постепенно расширяли контроль над айнскими территориями.

Но соглашение отдельных групп айнов платить ясак или вступать в отношения с российскими представителями ещё не означает автоматически:

передачу России всего острова.
Это принципиально важно.

Тем более что японская колонизация Хоккайдо в XIX веке имела тяжёлые последствия для айнов: официальные материалы Хоккайдо прямо отмечают потерю ими земель и ограничения традиционного хозяйства в ходе освоения острова японским государством.

Следовательно, если в альтернативной истории Россия после 1905 года получает контроль над Хоккайдо, айнский вопрос становится не декоративной этнографией.

Он становится:

государственным вопросом.
И Россия должна решить:

будет ли она повторять колониальную модель вытеснения;

или создаст систему земельных, культурных и местных прав.

Если этого нет, рассказ о «русском Хоккайдо» превращается просто в смену имперского администратора.

3. Антипин и Шабалин
Особенно интересны экспедиции Ивана Антипина и Дмитрия Шабалина.

В 1770-е годы русские предприниматели и представители сибирской администрации продвигались по Курильской гряде.

Экспедиции выходили к южным островам и вступали в контакт с айнами и японцами.

Русские документы действительно фиксируют походы к так называемому «22-му острову» и Аткису — Аккэси на северо-восточном побережье Хоккайдо. В рапорте Антипина 1780 года описываются путешествия по Курильским островам и контакты с японцами, приходившими из Матмая.

В 1779 году участники экспедиции достигли Хоккайдо и пытались развивать торговые отношения с японцами.

Российские источники того времени также говорили о приведении части айнского населения в российское подданство.

Это интересно.

Это важно.

Это подтверждает:

реальное российское присутствие в регионе.
Но снова:

присутствие —

не суверенитет.

Экспедиция не создала:

российской администрации всего острова;

постоянной системы управления;

общепризнанной границы;

международного договора о передаче Хоккайдо России.

Поэтому Антипин и Шабалин дают России:

историческую связь с Хоккайдо,
но не готовый юридический документ на владение островом.

4. Лаксман
В 1792 году происходит ещё один важнейший эпизод.

Адам Лаксман прибывает в Японию.

Его миссия возвращает японских потерпевших кораблекрушение и одновременно пытается открыть торговые отношения между Россией и Японией.

Он приходит в Немуро.

Японские власти принимают решение вступить с ним в переговоры.

Сёгунат не открывает свободную торговлю, но даёт понять, что дальнейшее обсуждение возможно через Нагасаки.

Этот эпизод имеет огромное историческое значение.

Россия одной из первых европейских держав системно пытается установить отношения с Японией именно через северное направление.

Хоккайдо становится:

воротами русско-японского контакта.
Но Лаксман тоже не захватывает остров.

Не создаёт там русскую администрацию.

Не получает от японского правительства территориальной уступки.

Его миссия —

дипломатическая.

Поэтому использовать Лаксмана как доказательство:

Хоккайдо должен принадлежать России,

нельзя.

Использовать его как доказательство:

Россия имела ранний и серьёзный исторический интерес к северной Японии,

можно.

5. Почему русское присутствие не создаёт бесспорного юридического титула
А затем наступает 1855 год.

Россия и Япония заключают Симодский трактат.

И вот здесь историческая неопределённость резко уменьшается.

Граница между двумя государствами устанавливается между Итурупом и Урупом.

Итуруп остаётся японским.

Уруп и острова севернее —

российскими.

Сахалин остаётся без окончательной границы между двумя государствами.

Совместный российско-японский сборник дипломатических документов прямо фиксирует эту границу как юридически установленную договором 1855 года.

Хоккайдо находится значительно южнее Итурупа.

Следовательно:

Россия в 1855 году не рассматривает Хоккайдо как собственную территорию.
Это очень сильный аргумент.

Даже если в XVIII веке существовали:

контакты;

карты;

подданнические отношения с частью айнов;

экспедиции;

торговля,

последующее официальное межгосударственное соглашение не оформило российского суверенитета над Хоккайдо.

Затем Петербургский договор 1875 года ещё раз изменил территориальное устройство:

Россия получила весь Сахалин.

Япония —

Курильские острова.

Следовательно, к 1904 году юридическое положение совершенно ясно.

Хоккайдо —

Япония.
Поэтому в альтернативном Портсмуте Россия не может сказать:

верните наше.

Она может сказать только:

уступите нам ваш остров как условие мира.

Это совершенно другая юридическая конструкция.

6. Хоккайдо как цена полного поражения Японии
Вот теперь можно ставить контрфактический вопрос честно.

Не:

могла ли Россия вернуть Хоккайдо?

А:

могла ли полностью победившая Россия заставить Японию уступить Хоккайдо?

Теоретически —

да.

В международной системе начала XX века победители действительно могли получать территории побеждённых государств.

Но масштаб военной победы должен быть огромным.

Недостаточно выиграть Мукден.

Недостаточно удержать Порт-Артур.

Недостаточно победить в одном морском сражении.

Для уступки одного из четырёх главных японских островов Япония должна оказаться в положении, близком к военной катастрофе.

Например:

разгром материковых армий;

тяжёлое поражение основного флота;

невозможность продолжать эффективную войну;

угроза высадки;

финансовый кризис;

отсутствие возможности получить достаточную внешнюю поддержку.

Только тогда вопрос Хоккайдо может появиться на переговорах.

Но даже тогда существует ещё один участник:

Великобритания.
Англо-японский союз 1902 года делает полное территориальное расчленение Японии чрезвычайно опасным дипломатическим сценарием. Договор не обязывал Британию автоматически вступать в любую русско-японскую войну один на один, но британские интересы в балансе сил на Дальнем Востоке никуда не исчезали.

Если Россия пытается превратить победу в уничтожение Японии как великой державы, Лондон может решить:

это уже угроза британским интересам.

То же самое может подумать Вашингтон.

Поэтому Хоккайдо —

возможная цена только:

действительно полного японского поражения,
и одновременно —

чрезвычайно дорогая дипломатическая цена для России.

7. Военно-морское положение острова
Но понятно, почему российский стратег вообще посмотрит на Хоккайдо.

Достаточно взглянуть на карту.

На север —

Сахалин.

На северо-восток —

Курильская гряда.

На запад —

Японское море.

На юг —

Хонсю.

Хоккайдо является узлом между:

Охотским морем;

Японским морем;

северной частью Тихого океана.

В российской системе Владивосток — Сахалин — Камчатка его положение было бы исключительно важным.

Россия получала бы:

незамерзающие или значительно более удобные южные порты северотихоокеанской системы;

угольную и ремонтную базу;

более сильное положение у проливов;

опору для торгового и военного судоходства;

связку между Сахалином и Курилами.

Географически это выглядит чрезвычайно привлекательно.

Но каждая новая база требует:

гарнизона;

флота;

железной дороги;

администрации;

денег.

Стратегическое положение острова одновременно делает его:

активом
и

обязательством.
8. Сахалин — Хоккайдо — Курилы
Если Россия получает Хоккайдо и значительную часть Курильской гряды, возникает совершенно новая географическая система.

Сахалин.

Хоккайдо.

Курилы.

Камчатка.

Материковое Приморье.

Охотское море оказывается окружено главным образом российскими владениями.

Северная Япония отодвигается значительно южнее.

Русский Тихоокеанский флот получает сеть баз.

Рыболовство, уголь, торговля и железные дороги связываются в единую северотихоокеанскую экономику.

На карте это выглядит почти идеально.

Но карта скрывает людей.

К 1903 году население Эдзо/Хоккайдо уже составляло порядка сотен тысяч человек и быстро росло; японское государство десятилетиями вело активное заселение и экономическое освоение острова. Современное ему описание приводило около 844 тысяч жителей к концу 1903 года.

Это уже не пустая северная окраина.

Это крупная часть Японии.

С городами.

Железными дорогами.

Портами.

Шахтами.

Сельским хозяйством.

Японским населением.

Следовательно, Россия получает не просто остров.

Она получает:

почти миллион новых подданных, подавляющее большинство которых не просило становиться русскими.
Это радикально меняет задачу.

9. Экономическая интеграция
Если Хоккайдо всё-таки передан России, политика должна быть исключительно осторожной.

Нельзя относиться к нему как к захваченной военной базе.

Это большая экономика.

Уголь.

Лес.

Рыба.

Сельское хозяйство.

Порты.

Железные дороги.

К началу XX века на острове уже существовала развивающаяся железнодорожная сеть, значительная часть которой была связана с угольными районами и портами.

Следовательно, России не нужно разрушать японскую инфраструктуру.

Нужно:

встроить её.
Железные дороги сохраняются.

Частная собственность максимально защищается.

Японские предприниматели получают возможность продолжать работу при лояльности новому режиму.

Местное самоуправление сохраняется в широком объёме.

Японский язык остаётся языком образования и местной администрации на переходный период.

Русский вводится постепенно как государственный.

Айны получают отдельные гарантии земельных и культурных прав.

Религиозная жизнь защищается.

Массовая насильственная русификация —

катастрофическая ошибка.

Нельзя заставить почти миллион человек полюбить Россию указом.

Можно только создать систему, при которой новое управление оказывается:

более предсказуемым;

правовым;

экономически выгодным;

чем ожидает побеждённое население.

Это уже не военная задача.

Это задача:

имперского управления XXI века до наступления XXI века.
Именно здесь альтернативная Российская империя должна отличаться от реальной традиционной имперской политики.

Не:

захватить ; подавить ; русифицировать.

А:

присоединить ; предоставить право ; инвестировать ; интегрировать.

Иначе Хоккайдо будет не опорой России.

А постоянным очагом сопротивления.

10. Политическая цена аннексии
И теперь необходимо задать последний вопрос.

Стоит ли Хоккайдо этой цены?
Военная ценность огромна.

Экономическая —

значительна.

Географическая —

исключительна.

Но политические последствия могут оказаться ещё больше.

Первое.

Япония получает национальную цель:

вернуть Хоккайдо.

Не дипломатический спор.

Не вопрос удалённого острова.

А потерю одного из четырёх главных островов страны.

Это создаёт чрезвычайно сильный реваншизм.

Второе.

Великобритания начинает смотреть на Россию как на значительно более опасную тихоокеанскую державу.

Третье.

Соединённые Штаты получают причину опасаться дальнейшего русского продвижения в северной части Тихого океана.

Четвёртое.

Китай видит, что Россия после победы не ограничилась защитой собственных интересов, а начала территориальное расширение за счёт Японии.

Пятое.

Россия получает почти миллион японских подданных.

Шестое.

Необходимо постоянно защищать новый остров.

Седьмое.

Военные расходы резко возрастают.

То есть Хоккайдо может оказаться:

самой дорогой территорией русской победы.
И поэтому Николай II должен принять решение не как коллекционер земель.

А как государственный стратег.

Если Япония полностью разгромлена и сама предлагает Хоккайдо вместо огромной контрибуции —

вопрос можно рассматривать.

Если остров необходим для устойчивой северотихоокеанской системы —

можно рассматривать.

Если дипломатическая обстановка позволяет —

можно рассматривать.

Но требовать Хоккайдо просто потому, что Россия победила, —

ошибка.

Иногда величайшая мудрость победителя состоит не в том, чтобы взять максимум.

А в том, чтобы:

остановиться на максимуме, который можно удержать.
И здесь возникает окончательная архитектура русской победы над Японией.

Она состоит не в русском флаге над Токио.

Не в уничтожении японского государства.

Не в превращении Японии в колонию.

Настоящая победа выглядит иначе.

Россия сохраняет Сахалин.

Сохраняет Порт-Артур.

Не теряет флот.

Создаёт сильный Владивосток.

Удерживает позиции в Маньчжурии до международного урегулирования.

Не позволяет Японии подчинить Корею.

Обеспечивает независимую корейскую буферную систему.

Получает время для дальнейшего развития Дальнего Востока.

И главное —

разрушает японскую стратегическую формулу:

быстро победить Россию на удалённом театре раньше, чем Россия успеет использовать собственную силу.

Именно эту формулу необходимо уничтожить.

Не Японию.

Потому что Россия значительно больше.

Богаче ресурсами.

Имеет больше населения.

Огромную промышленную перспективу.

Но всё это бесполезно, если огромная держава приходит на войну:

позже собственного противника.
Поэтому победа над Японией начинается с одного простого принципа:

Россия должна оказаться на Дальнем Востоке до того, как там начнётся война.

Не только флагом.

Не только губернатором.

Не только несколькими полками.

А:

железной дорогой;

складами;

промышленностью;

разведкой;

дипломатией;

флотом;

подводными лодками;

минами;

связью;

штабами;

запасами;

обученными людьми.

Тогда нападение Японии перестаёт быть ударом по далёкой окраине огромной, но неповоротливой империи.

Оно становится нападением на:

подготовленный военный театр.
Порт-Артур не застигнут врасплох.

Владивосток действует.

Флот не заперт.

Японские транспорты не чувствуют себя безопасно.

Транссиб работает на пределе заранее рассчитанной мощности.

Армия не бросается спасать каждый километр.

Она отступает там, где необходимо.

Укрепляется.

Получает подкрепления.

Растёт.

И ждёт момента, когда главный русский союзник наконец прибывает на поле боя.

Этот союзник —

масштаб Российской империи.
В реальной войне Россия не сумела вовремя превратить масштаб в силу.

В альтернативной —

именно это и становится главной задачей Николая II.

И тогда русско-японская война перестаёт быть рассказом о том, как маленькая современная держава победила огромную неповоротливую империю.

Она становится другим уроком:

государство может быть огромным только на карте.

Великой державой оно становится тогда, когда умеет перемещать собственную мощь туда, где решается его судьба.

И именно такую войну Японии выиграть было бы значительно труднее.

*******

Часть XVII. 1905–1914: десятилетие сверхускорения
Победа бывает не менее опасна, чем поражение.

Поражение заставляет искать ошибки. Победа позволяет убедить себя, что ошибок не было. Побеждённая армия требует реформ. Победившая армия значительно легче начинает считать собственную организацию правильной просто потому, что результат оказался благоприятным.

Именно этой ловушки Россия после победы над Японией должна избежать.

Победа означает не то, что русская государственная система достигла совершенства. Она означает только, что система оказалась достаточно сильной, чтобы решить конкретную задачу на конкретном театре войны. Всё, что было выявлено кампанией — медленная мобилизация, перегруженная железная дорога, слабость части промышленного тыла, недостатки связи, артиллерийского управления, флота, штабной работы, медицинского обеспечения, — должно рассматриваться не как перечень неприятных подробностей успешно законченной войны, а как программа следующего десятилетия.

В реальной истории Русско-японская война действительно стала мощным толчком к преобразованиям армии. Между 1905 и 1912 годами последовали две волны военных реформ: создавались новые органы стратегического планирования, усиливались инспекции, менялась система подготовки резервов, ускорялось железнодорожное строительство, совершенствовались мобилизационные планы. Но значительная часть важнейших решений пришла поздно; «Большая программа усиления армии» была окончательно утверждена только летом 1914 года, когда времени для её реализации уже практически не осталось.

В нашей России всё должно происходить иначе.

Победа над Японией не завершает реформу государства.

Она открывает её второй этап.

Первый этап позволил России выиграть дальневосточную войну.

Второй должен подготовить её к войне значительно более страшной.



Глава 61. Победа над Японией должна изменить Россию
С 1905 по 1914 год Россия получает чрезвычайно редкий исторический ресурс — время.

Девять лет.

Для человеческой жизни это немного. Для технологической революции начала XX века — огромный срок.

За девять лет ребёнок может закончить начальную школу и поступить в техническое училище. Студент — превратиться в инженера. Инженер — создать конструкторское бюро. Лабораторная разработка — стать заводской технологией. Железнодорожная линия — изменить экономику целого региона. Первый экспериментальный самолёт — превратиться в самостоятельный род военной техники.

Поэтому 1905–1914 годы не должны быть для России временем возвращения к нормальности.

Нормальность уже недостаточна.

Это должно стать десятилетием сверхускорения.

Но сверхускорение не означает попытку заставить страну развиваться административным криком. Нельзя приказом создать инженера, двигатель, научную школу или политическое доверие. Настоящее ускорение возникает тогда, когда несколько процессов начинают усиливать друг друга.

Школа даёт грамотного ученика.

Техническое училище превращает его в специалиста.

Университет — в инженера или исследователя.

Электрифицированный завод даёт ему современное производство.

Химическая промышленность — новые материалы.

Банк — капитал.

Государственный заказ — рынок.

Железная дорога — возможность доставить продукцию.

Армия или флот — сложную задачу.

Научная лаборатория — следующее поколение технологии.

Если этот цикл повторяется тысячи раз, возникает уже не отдельная реформа.

Возникает ускоряющаяся страна.

1. Военные уроки
Первое, что должен сделать Николай II после окончания войны, — запретить армии праздновать победу как доказательство собственной безошибочности.

Необходимо провести полное исследование войны.

Не парадный отчёт.

Не сборник наградных представлений.

Не историю подвигов.

Нужен государственный анализ.

Почему Япония смогла добиться первоначального превосходства на отдельных направлениях? Сколько реально занимала перевозка дивизии из европейской России в Маньчжурию? Какие станции Транссиба становились узкими местами? Сколько снарядов требовала современная артиллерийская операция? Где связь разрушалась быстрее всего? Какие командиры хорошо действовали в условиях неполной информации, а какие теряли управление? Какие укрепления оказались эффективными? Как работала санитарная эвакуация? Какой процент техники выходил из строя без воздействия противника? Какие корабли действительно были полезны, а какие существовали главным образом в корабельных списках?

Армия должна получить собственную систему институциональной памяти.

После каждой крупной операции собираются документы, донесения, карты, расход боеприпасов, санитарная статистика, данные транспорта и связи. Затем война проигрывается заново на штабных играх.

Не для того, чтобы найти виновного.

Для того, чтобы понять систему.

В реальной России после 1905 года действительно появились Государственный совет обороны и Главное управление Генерального штаба; реформы затронули мобилизационную готовность, инспекционную систему, подготовку резервов и стратегическое планирование. Но структура оставалась раздробленной, а соперничество ведомств продолжало мешать координации.

Альтернативная Россия должна сделать следующий шаг.

Генеральный штаб должен стать настоящим мозгом будущей войны.

Он не снабжает сапогами.

Не ведает военными тюрьмами.

Не занимается всей текущей армейской бухгалтерией.

Его задача — война.

Мобилизация.

Развёртывание.

Разведка.

Оперативные планы.

Железнодорожные расчёты.

Военные игры.

Анализ иностранных армий.

Разработка требований к вооружению.

Подготовка штабных офицеров.

При этом Генеральный штаб не должен превращаться во второе военное министерство. Министерство строит и содержит армию. Генеральный штаб готовит её применение.

Разделение функций должно быть ясным.

Потому что организация, где все отвечают за всё, в момент кризиса обнаруживает, что никто не отвечает ни за что.

2. Промышленная мобилизация
Война с Японией должна дать России ещё один урок: современная армия состоит из заводов не меньше, чем из полков.

Пушка без снаряда — металл.

Паровоз без запасных частей — недвижимость.

Корабль без ремонта — будущая потеря.

Самолёт без двигателя — планер.

Поэтому после заключения мира военные производственные мощности нельзя просто распустить.

Но столь же бессмысленно девять лет держать огромную промышленность в режиме военного заказа.

Нужна новая модель:

мобилизационная промышленность мирного времени.
Государство составляет перечень критически важных производств. Не конкретных заводов, а компетенций.

Станки.

Подшипники.

Оптика.

Электротехническое оборудование.

Двигатели.

Качественная сталь.

Цветные металлы.

Взрывчатые вещества.

Кислоты.

Порох.

Медицинские препараты.

Резина.

Средства связи.

Железнодорожное оборудование.

Если Россия зависит от импорта по критическому продукту, правительство должно знать не только объём импорта, но и время, необходимое для создания собственного производства.

Затем вводится понятие мобилизационного контракта.

В мирное время предприятие производит локомотивы, сельскохозяйственные машины, электрическое оборудование или химическую продукцию. Но его оборудование, чертежи, квалификация рабочих и система снабжения заранее рассчитываются так, чтобы при чрезвычайной ситуации часть мощности могла быстро перейти на военный заказ.

Это намного дешевле, чем строить отдельную промышленность, которая десять лет ждёт войны.

И намного надёжнее, чем после начала войны обнаружить, что нужного производства в стране вообще нет.

Особое внимание необходимо уделить машиностроительному фундаменту. Даже в 1913 году Российская империя сохраняла серьёзную зависимость от иностранной техники: значительная доля электротехнического оборудования поступала извне, большинство сложных станков также импортировалось, а авиастроение особенно зависело от зарубежных двигателей.

Вот где должна находиться одна из центральных программ десятилетия:

не просто строить больше изделий,

а строить машины, которые позволяют строить изделия.

Станок — это промышленный мультипликатор.

Хороший завод производит продукцию.

Хорошее станкостроение производит способность создавать заводы.

3. Военные реформы
Победившая армия должна реформироваться даже жёстче, чем побеждённая.

Потому что у неё есть главное преимущество — моральный авторитет.

После поражения любое сокращение ненужной части может восприниматься как поиск виновных.

После победы реформатор может сказать:

мы были достаточно хороши, чтобы победить;

теперь станем достаточно хороши, чтобы победить следующего противника.

А следующим противником может оказаться не Япония.

Германия значительно сильнее.

Австро-Венгрия значительно ближе к центральным районам империи.

Европейская война потребует миллионов солдат, огромного количества артиллерии и совершенно другой железнодорожной системы.

Следовательно, дальневосточный опыт нельзя механически переносить на Запад.

Нужна профессионализация офицерского корпуса.

Продвижение по службе должно всё меньше зависеть от происхождения, двора и старшинства и всё больше — от образования, командного опыта и результатов инспекций.

Необходимо укреплять корпус унтер-офицеров.

Массовая армия не может держаться только на офицере.

Хороший сержантский корпус — это повседневная дисциплина, обучение, устойчивость подразделения после потери командира.

Резервисты должны регулярно проходить сборы.

В реальной России именно после 1909 года резервные части начали значительно активнее привлекаться к сборам и манёврам вместе с регулярными войсками.

Здесь нельзя ждать 1909 года.

Урок Японии должен быть внедрён уже в 1906-м.

То же относится к пулемётам, тяжёлой артиллерии, инженерной подготовке и связи. Главное состоит не в том, чтобы заранее угадать точное устройство войны 1914 года. Это невозможно.

Задача государства — иметь организацию, способную быстро менять структуру армии, когда опыт учений и иностранных войн показывает появление нового фактора.

Военная реформа должна создавать не идеальную армию.

Она должна создавать:

обучаемую армию.
4. Флот
Особенно опасна победа на море.

Она способна породить культ корабля-победителя.

Если русские броненосцы успешно выдержали войну с Японией, легко сделать вывод:

нужно просто построить ещё больше броненосцев.

Но военно-морская техника начала XX века меняется слишком быстро.

В 1906 году появляется британский Dreadnought и практически одним кораблём резко меняет стандарт линейного флота.

Подводная лодка развивается.

Торпеда развивается.

Мина развивается.

Радиосвязь развивается.

Появляется авиация.

Следовательно, корабль, который сегодня является вершиной флота, через десять лет может оказаться технически второстепенным.

Россия должна строить не коллекцию броненосцев.

Она должна строить:

морскую систему.
Линейные корабли.

Крейсера.

Эсминцы.

Подводные лодки.

Минные заградители.

Тральщики.

Разведывательные силы.

Береговые батареи.

Радиостанции.

Ремонтные базы.

Документы мобилизации торгового флота.

Позднее — морская авиация.

Особенно важны верфи.

Если линкор строится из импортного оборудования и иностранной технической помощи, Россия получает корабль.

Если Россия одновременно получает металлургию, турбиностроение, артиллерию, оптику, проектные бюро, доки и квалифицированных рабочих, она получает:

способность строить флот.
Реальная послевоенная Россия постепенно именно к этому и двигалась. К 1914 году строились новые балтийские и черноморские линейные корабли, развивались базы и кораблестроительные программы; военно-морской министр Иван Григорович сумел наладить рабочие отношения с Думой и проводить через парламент крупные программы строительства и реформ.

Это важный урок не только для флота.

Парламент и вооружённые силы вовсе не обязаны быть врагами.

При прозрачной программе парламент может стать механизмом долгосрочного финансирования военной модернизации.

5. Авиация
В 1905 году самолёт ещё кажется экспериментом.

Именно поэтому 1905 год является идеальным временем для начала большой авиационной программы.

Когда технология стала очевидно необходимой, начинать её развитие уже поздно.

Россия должна использовать следующие девять лет для создания целой авиационной экосистемы.

Не купить сто иностранных самолётов.

Не устроить несколько красивых перелётов.

А создать:

аэродинамическую науку;

испытательные лаборатории;

лётные школы;

военные авиационные подразделения;

самолётостроительные заводы;

приборостроение;

воздушную разведку;

авиационную картографию;

систему подготовки механиков;

и, прежде всего, собственное моторостроение.

В реальной истории Россия начала быстро двигаться именно в этом направлении после 1909 года. После перелёта Блерио через Ла-Манш Николай II выделил значительные средства на военную авиацию; к лету 1914 года Россия имела одну из крупнейших авиационных группировок мира. При этом значительная часть самолётов оставалась иностранной конструкции или производилась по лицензиям, а зависимость от импортных двигателей стала серьёзной технологической слабостью.

Одновременно Россия показала, что способна создавать решения мирового уровня. Сикорский в 1913 году построил многомоторный самолёт, а «Илья Муромец» стал первым серийно производившимся многомоторным самолётом такого класса.

Следовательно, вопрос не в наличии таланта.

Талант есть.

Вопрос в масштабе системы вокруг таланта.

Если государственная программа начинается не после 1909 года, а сразу после войны с Японией, к 1914 году разница может быть огромной.

Не обязательно по числу самолётов.

По качеству компетенции.

В 1906 году создаётся программа авиационных двигателей.

В 1907-м — армейская лётная школа.

В 1908-м — регулярные манёвры с воздушной разведкой.

В 1909-м — испытания корректировки артиллерии с воздуха.

В 1910-м — морская авиационная программа.

В 1911-м — стандартизация типов машин и запасных частей.

В 1912-м — самостоятельные авиационные отряды при армейских корпусах.

В 1913-м — тяжёлая авиационная часть.

Тогда к 1914 году самолёт уже не новинка.

Он является штатным элементом армии.

6. Химия
Химическая программа должна развиваться одновременно с авиацией, артиллерией и сельским хозяйством.

Здесь действует тот же принцип.

Необходимо строить не «военную химию».

Необходимо строить сильную химическую державу.

Азотная промышленность одновременно касается удобрений и военного производства.

Нефтехимия — топлива, масел и транспорта.

Органическая химия — красителей, лекарств и множества промышленных материалов.

Фармацевтика — общественного здоровья и военной медицины.

Химическая защита — армии, шахт, пожарных и опасных производств.

После войны с Японией государство уже должно хорошо понимать значение мобилизационного запаса.

Теперь эта логика переносится на химическую промышленность.

Россия составляет перечень критических химических продуктов и ежегодно проверяет:

что производится внутри страны;

что импортируется;

каков запас;

какова возможность быстрого расширения производства.

Особенно важно, чтобы химические предприятия были связаны с университетами.

Не профессор отдельно.

Не завод отдельно.

А постоянная система перехода:

исследование ; опытная установка ; заводской процесс ; серийное производство.

Тогда к 1914 году химия становится не аварийным ответом на войну.

Она уже встроена в русскую промышленность.

7. Образование
Но всё перечисленное невозможно без людей.

Можно построить завод.

Но кто будет работать на нём через десять лет?

Можно купить турбину.

Но кто её спроектирует следующую?

Можно создать исследовательский институт.

Но откуда придут его студенты?

Вот почему самый важный инвестиционный проект десятилетия может оказаться самым невпечатляющим:

начальная школа.
Государство должно поставить цель:

каждый ребёнок Российской империи должен получить доступ к начальному образованию.

Не из благотворительности.

Не только ради культуры.

А потому что неграмотное государство не может массово освоить электричество, двигатель, телефон, современную артиллерию и сложную промышленность.

Грамотность становится частью военной мощи.

Солдат читает инструкцию.

Рабочий понимает чертёж.

Механик ведёт журнал обслуживания.

Железнодорожник работает с расписанием.

Фельдшер использует медицинское руководство.

Унтер-офицер пишет донесение.

В реальной России после 1908 года финансирование начального образования начало расти особенно быстро. Законодательные решения 1908–1909 годов ускорили строительство школ; государственные ассигнования на образование выросли с примерно 15 миллионов рублей в 1903 году до 117 миллионов в 1912-м и 147 миллионов в 1913-м.

То есть Россия уже продемонстрировала способность резко наращивать образовательную систему.

В альтернативной истории этот рывок начинается раньше и становится ещё шире.

Но начальной школы недостаточно.

Нужна пирамида.

Начальная школа.

Высшее начальное училище.

Техническое училище.

Реальное училище.

Политехнический институт.

Университет.

Военно-техническая академия.

На вершине — исследовательская лаборатория.

Государство должно особенно расширять подготовку:

инженеров-механиков;

электротехников;

химиков;

строителей;

железнодорожников;

врачей;

агрономов;

учителей;

статистиков.

Именно здесь проявляется главная особенность сверхускорения.

Школа, открытая в 1905 году, может дать промышленности квалифицированного специалиста к 1914-му.

Школа, которую начинают строить в 1914 году, уже не поможет России в войне 1914 года.

Образование является:

стратегией с длинным временем подлёта.
Поэтому великие державы выигрывают будущие войны частично в школьных классах предыдущего десятилетия.

8. Электрификация
Последним элементом главы должна стать электроэнергия.

Потому что электричество — это не ещё одна отрасль.

Это технология, которая начинает менять почти все отрасли одновременно.

Завод получает электродвигатель.

Город — трамвай.

Шахта — насос.

Мастерская — электрический привод.

Телеграф и телефон получают более развитую инфраструктуру.

Порт — электрические механизмы.

Улица — освещение.

Больница — новое оборудование.

Промышленность получает возможность иначе размещать машины: теперь необязательно соединять каждую группу станков длинными механическими валами с центральной паровой машиной.

В реальной Российской империи электроэнергетика уже развивалась быстрыми темпами. По данным дореволюционной электротехнической статистики, между 1905 и 1913 годами число электростанций выросло примерно в 1,7 раза, а производство электроэнергии — приблизительно в 3,8 раза; при этом всё большая доля электричества использовалась не на освещение, а на технические нужды.

Это означает, что основа для ускорения уже существовала.

Но необходимо изменить масштаб мышления.

Не электрифицировать отдельный завод.

Создавать энергетический район.

Не устанавливать генератор возле каждой мастерской, если несколько предприятий можно связать с общей станцией.

Не ждать хаотического появления разных технических стандартов.

Государство совместно с электротехническим сообществом должно постепенно унифицировать напряжения, частоты, требования безопасности и правила подключения.

Необходимо заранее исследовать гидроэнергетический потенциал империи.

Кавказ.

Северо-Запад.

Сибирь.

Реки европейской части страны.

Это не означает, что Россия к 1914 году должна быть полностью электрифицирована.

Такой контрфактуал нереалистичен.

Даже наиболее развитые государства ещё находятся в начале электрической эпохи.

Цель другая.

К 1914 году Россия должна иметь:

инженерную школу;

производство генераторов и электродвигателей;

крупные городские и промышленные электростанции;

развивающиеся районные системы;

подготовленные проекты новых мощностей;

электрифицированные крупные предприятия;

электротехнические стандарты;

финансовую модель строительства.

То есть страна должна не закончить электрификацию.

Она должна научиться:

электрифицироваться быстро.
И теперь становится виден общий смысл главы.

Победа над Японией даёт России не право успокоиться.

Она даёт ей политический капитал для ускорения.

Армия реформируется.

Флот строится заново на новых принципах.

Авиация превращается из эксперимента в систему.

Химия становится промышленным фундаментом.

Школа создаёт массового грамотного человека.

Техническое образование создаёт специалиста.

Электричество повышает производительность заводов.

Каждая программа поддерживает другую.

И если этот механизм работает девять лет подряд, к 1914 году Россия будет отличаться от России 1905 года не на девять процентов.

Она может отличаться:

качественно.
Но существует ещё одна система, без которой всё это может разрушиться.

Политическая.

Глава 62. Конституционная монархия как стратегическое оружие
Можно построить сильнейшую армию.

Можно проложить железные дороги.

Можно создать авиацию.

Можно иметь огромные заводы.

И всё это потерять, если государство разрушится изнутри.

Именно поэтому внутренняя политика не является отдельной темой рядом с военной стратегией.

Она является её частью.

Государство ведёт войну не только армией.

Оно ведёт её обществом.

Общество платит налоги.

Покупает государственные займы.

Отдаёт сыновей в армию.

Работает на заводах.

Производит хлеб.

Лечит раненых.

Управляет городами.

Поддерживает порядок.

И если миллионы людей воспринимают государство как чужой механизм, который только требует от них денег, труда и подчинения, военный кризис может превратиться в политический.

Победа над Японией уменьшает опасность такого взрыва.

Но не уничтожает её причины.

В реальной истории революция 1905 года была вызвана не одним военным поражением. Она выросла из сочетания аграрного недовольства, рабочего вопроса, отсутствия устойчивых механизмов политического представительства, национальных конфликтов и ограничений гражданской жизни; неудачная война лишь резко усилила кризис.

Следовательно, в альтернативной России нельзя сказать:

мы победили Японию, значит политической проблемы больше нет.

Наоборот.

Победа предоставляет Николаю II исторически редкую возможность.

Провести реформу:

не из слабости,
а

из силы.
Не тогда, когда столица охвачена всеобщей стачкой.

Не тогда, когда власть вынуждена уступать под давлением.

А после победы, имея престиж, армию и политическую инициативу.

Именно так конституционная монархия может стать стратегическим оружием Российской империи.

Не против собственного народа.

А против собственной нестабильности.

1. Почему внутренняя устойчивость является элементом военной мощи
Война индустриальной эпохи требует гораздо большего общественного участия, чем война XVIII века.

Армия становится массовой.

Бюджет — огромным.

Промышленность — мобилизованной.

Информационные потоки — национальными.

Газета за несколько часов сообщает о поражении.

Железная дорога переносит людей вместе с идеями.

Грамотный солдат читает политическую листовку.

Рабочий крупного завода понимает, что остановка его предприятия влияет на государство.

Невозможно создавать современную экономику и одновременно надеяться сохранить общество политически неподвижным.

Индустриализация сама создаёт:

инженера;

предпринимателя;

рабочего;

учителя;

врача;

юриста;

земского деятеля;

журналиста.

Все они обладают знаниями, социальными связями и собственными интересами.

Если государство не даёт им законного политического пространства, оно не уничтожает политику.

Оно выталкивает её:

за пределы закона.
Именно поэтому сильное государство должно отличать оппозицию от революции.

Оппозиционер хочет сменить правительство.

Революционер хочет уничтожить политическую систему.

Если государство запрещает законную возможность сменить правительство, оно само стирает эту границу.

Конституционная система создаёт её заново.

2. Ответственное правительство
Самое важное изменение должно произойти не в названии парламента.

Оно должно произойти в правительстве.

Кабинет министров не может одновременно управлять огромной современной страной и зависеть прежде всего от личного расположения монарха.

Возникает структурная проблема.

Министр финансов отвечает за бюджет.

Военный министр — за армию.

Министр путей сообщения — за железные дороги.

Министр внутренних дел — за администрацию.

Но если каждый из них политически ориентирован прежде всего наверх, правительство легко превращается в собрание отдельных ведомств.

Современной России нужен:

кабинет.
Председатель Совета министров формирует правительство.

Правительство проводит общую программу.

Оно представляет бюджет.

Защищает законы перед Думой.

Отвечает за результаты.

Если правительство устойчиво теряет поддержку представительного большинства и не способно проводить бюджет и законодательную программу, меняется правительство.

Не государь.

Не династия.

Не политический строй.

Кабинет.
В этом содержится огромная стабилизирующая сила парламентской монархии.

Недовольство плохим министром перестаёт автоматически превращаться в недовольство царём.

Ошибка правительства становится ошибкой:

правительства.

Это очень важно для монархии.

В реальной России Октябрьский манифест 1905 года уже обещал гражданские свободы и устанавливал принцип, что закон не должен вступать в силу без одобрения Государственной думы.

Однако Основные государственные законы 1906 года сохранили чрезвычайно сильную роль императора: он назначал и увольнял правительство, сохранял контроль над внешней политикой и вооружёнными силами, мог распускать Думу, а кабинет не стал ответственным перед парламентским большинством.

Вот граница, которую альтернативный Николай II должен перейти.

Не уничтожить монархию.

А отделить:

монархию
от

повседневного управления кабинетом.
Это не является немыслимой идеей для России 1905 года. Даже внутри высших кругов режима в момент реального кризиса обсуждались проекты, предусматривавшие ответственность правительства перед представительными учреждениями именно как способ сохранить монархическую систему.

В нашей истории Николай II делает это раньше, спокойнее и сильнее.

3. Дума
Дума должна быть не местом, где власть терпит разговоры.

Она должна стать работающим элементом государства.

Её функции ясны.

Законодательство.

Бюджет.

Налоги.

Контроль государственных расходов.

Обсуждение крупных инфраструктурных программ.

Парламентские расследования административных провалов.

Участие в долгосрочных программах армии, флота, образования и промышленности.

При этом Дума не командует армиями.

Она не назначает полковых командиров.

Не определяет курс эскадры.

Не ведёт дипломатические переговоры.

Но она имеет право спросить:

почему на программу строительства флота требуется именно эта сумма?

почему завод уже три года не закончен?

почему импортируется критическое оборудование?

почему железнодорожный проект подорожал в два раза?

Это не слабость государства.

Это:

контроль качества.
Реальная российская история уже показала, что парламент и модернизация способны работать вместе. Думское законодательство участвовало в расширении финансирования начального образования, а военно-морское ведомство при Григоровиче добивалось через парламент кредитов на масштабные программы флота.

Следовательно, проблема не в существовании Думы.

Проблема в неопределённости её положения.

Если парламенту говорят:

вы представляете страну, но правительство перед вами не отвечает;

вы утверждаете законы, но исполнительная власть может обходиться без вас;

вы обсуждаете государственную политику, но реальное решение принимается в другом месте,

конфликт становится встроенным в саму конструкцию.

Нужна ясность.

Дума должна иметь настоящие права.

Монарх — настоящие конституционные полномочия.

Правительство — настоящую ответственность.

Тогда спор возникает:

внутри системы,
а не

о существовании системы.
4. Законная оппозиция
Одним из наиболее важных достижений конституционной монархии должна стать легализация политического поражения.

Это звучит странно.

Но именно способность проиграть выборы и не потерять свободу, имущество и возможность вернуться к власти через несколько лет является одним из фундаментальных механизмов устойчивого государства.

Если политик знает, что поражение означает тюрьму, эмиграцию или уничтожение партии, он будет бороться до конца.

Если поражение означает:

следующие выборы,

он получает совершенно другой набор стимулов.

Поэтому государству нужны законные партии.

Консерваторы.

Либералы.

Умеренные социалисты, признающие конституционный порядок.

Национальные политические организации, действующие в рамках закона.

Профсоюзы.

Пресса.

Общественные союзы.

При этом государство сохраняет право жёстко пресекать:

терроризм;

вооружённые восстания;

политические убийства;

погромы;

насильственные попытки уничтожить конституционный строй.

Но принцип должен быть очень ясным:

критика власти не является преступлением.
Это меняет политическую селекцию.

Если умеренный человек может добиться изменения закона через Думу, ему не нужно идти в подполье.

Если рабочий может создать профсоюз, экономический конфликт не обязательно превращается в революционный.

Если национальная группа может избрать депутатов, часть требований переводится из улицы в законодательный процесс.

Конституционная политика не уничтожает конфликт.

Она делает конфликт:

менее разрушительным.
Это и есть её стратегическое значение.

5. Местное самоуправление
Огромной Россией невозможно эффективно управлять только из Петербурга.

Даже идеальное министерство не знает состояния каждого:

моста;

уездного госпиталя;

школьного здания;

колодца;

дороги;

эпидемического очага.

Для этого существуют местные институты.

Земства уже дали России сеть врачей, учителей, агрономов и статистиков.

Их компетенции включали образование, здравоохранение, дороги, продовольственные вопросы и местное экономическое развитие. Позднее, во время мировой войны, земские и городские организации продемонстрировали способность участвовать в огромной работе по медицинской помощи, снабжению армии, помощи беженцам и организации производства.

Это чрезвычайно важный исторический сигнал.

Государство уже имело готовую инфраструктуру общественной самоорганизации.

Но вместо того чтобы воспринимать её как резерв административной мощности, центральная власть слишком часто видела в земствах возможную политическую угрозу.

Альтернативная Россия должна сделать противоположное.

Расширить земства.

Дать более широкое представительство.

Создать полноценное волостное самоуправление.

Укрепить городские думы.

Передать им больше повседневных хозяйственных функций вместе с устойчивыми источниками доходов.

Правительство устанавливает национальные стандарты.

Местное самоуправление решает местные задачи.

Например, государство определяет цель:

всеобщее начальное образование.

Но где именно строить школу, как обеспечить помещение, как организовать доставку детей, где нужен второй учитель — лучше знает уезд.

То же самое:

с медициной;

дорогами;

агрономией;

санитарией.

Так центральная власть получает не конкурента.

Она получает:

миллионы дополнительных управленческих рук.
6. Монарх как стратегический арбитр
Тогда возникает главный вопрос.

Если правительство ответственно перед Думой, что остаётся императору?

Очень многое.

Но меняется уровень его деятельности.

Николай II больше не должен быть главным кадровиком Российской империи.

Он не должен лично решать судьбу каждого министра на основании придворных влияний.

Не должен вмешиваться в оперативную работу ведомств.

Не должен подменять начальника Генерального штаба.

Не должен становиться последней инстанцией каждого административного конфликта.

Это слишком много даже для гения.

А государство не имеет права строить систему, которая работает только при гениальном монархе.

Император должен подняться:

выше текущего управления.
Он становится хранителем конституционного порядка.

Назначает председателя правительства, способного опираться на парламент.

Представляет государственную преемственность.

Участвует в определении долгосрочной внешней политики.

Сохраняет важную роль в вопросах обороны, но действует через профессиональные институты и ответственный кабинет.

Выступает арбитром в тяжёлых конституционных кризисах.

Может распустить Думу и назначить новые выборы, но как исключительную конституционную процедуру, а не как обычный способ устранения неудобного парламента.

Монарх становится человеком, который задаёт государству длинный горизонт.

Правительство думает о ближайшем бюджете.

Дума — о следующем политическом цикле.

Император может думать:

о десяти годах;

о поколении;

о положении династии;

о месте России в мире.

В этом и находится уникальная функция наследственной монархии, если она правильно встроена в современное государство.

Не управлять каждой деталью.

А обеспечивать:

стратегическую непрерывность.
Например, программа всеобщего образования не должна исчезнуть после смены кабинета.

Программа Транссиба.

Электрификация.

Флот.

Авиация.

Научные институты.

Если парламентское правительство предлагает изменить способ достижения цели — нормально.

Но сама национальная стратегическая линия сохраняется.

Император становится её гарантом.

7. Уступить часть власти, чтобы сохранить монархию
Здесь находится политический парадокс всей главы.

Николаю II необходимо добровольно отказаться от части непосредственной власти именно потому, что он хочет сохранить монархию.

Чем больше государь управляет лично, тем больше государство становится лично его ответственностью.

Плохая железная дорога?

Царь.

Неудачный министр?

Царь.

Высокие цены?

Царь.

Поражение армии?

Царь.

Забастовка?

Царь.

Полицейское насилие?

Царь.

Коррупция губернатора?

В конечном итоге тоже царь, потому что губернатор является частью администрации, которая политически отвечает только вверх.

Такая система кажется монархически сильной.

Но на самом деле она чрезвычайно опасна для монарха.

Потому что между недовольным гражданином и престолом почти нет политических предохранителей.

Конституционная система создаёт их.

Плох министр?

Дума требует его ухода.

Плох кабинет?

Формируется новый.

Плох закон?

Меняется большинство.

Провалилась партия?

Она проигрывает выборы.

Политический конфликт поглощается системой, не разрушая корону.

Вот почему можно сформулировать принцип:

абсолютная власть делает монарха владельцем всех государственных ошибок; конституционная власть позволяет ему стать хранителем самого государства.

Это не капитуляция.

Это изменение технологии власти.

Так же как армия начала XX века должна отказаться от представления, что храбрость заменяет связь и артиллерию, монархия должна отказаться от представления, что личная власть заменяет институты.

Россия после победы над Японией может провести эту реформу значительно легче, чем реальная Россия 1905 года.

В реальной истории Октябрьский манифест появился в условиях всеобщей политической стачки и тяжёлого кризиса. Он обещал гражданские свободы и законодательное участие Думы, но последующие конфликты, роспуски первых Дум и изменение избирательной системы усилили взаимное недоверие власти и значительной части общества.

А теперь представим другую сцену.

Россия победила Японию.

Армия возвращается домой не разгромленной, а победившей.

Император обладает высоким престижем.

Государственный кредит устойчив.

Национального унижения нет.

И именно в этот момент Николай II обращается к стране не потому, что его заставили.

Он говорит:

Россия изменилась.

Новая промышленность требует образованных людей.

Новая армия требует ответственных граждан.

Огромная империя требует сильного местного управления.

Ни один человек не способен лично управлять всеми сложностями современной державы.

Поэтому самодержавие выполнило свою историческую роль и преобразуется в:

конституционную монархию.
Это совершенно другой психологический акт.

Не:

царь уступил революции.

А:

царь реформировал государство после победы.

Монархия не теряет достоинство.

Она приобретает новый источник легитимности.

Условный конституционный порядок 1906–1907 годов мог бы закрепить гражданские права, законодательные полномочия двух палат, полноценный государственный бюджет, ответственное перед Думой правительство, независимый суд, расширенное местное самоуправление и чётко определённые полномочия короны.

Не обязательно сразу вводить политическую систему XXI века.

Россия слишком огромна, социально неоднородна и административно сложна для мгновенного перехода к максимально широкой демократии.

Но направление должно быть необратимым.

Каждые несколько лет расширяется представительство.

Повышается роль местного самоуправления.

Укрепляется правовая система.

Растёт грамотность.

Политические партии привыкают не к подполью, а к парламентской ответственности.

И тогда возникает эффект, который трудно измерить в рублях или количестве дивизий.

Государство начинает принадлежать большему числу людей.
Не в юридическом смысле собственности.

В психологическом.

Депутат считает бюджет своим делом.

Земский врач считает здоровье уезда своим делом.

Предприниматель считает промышленную программу страны своим делом.

Рабочий имеет легальный профсоюз и депутата.

Крестьянин избирает местное самоуправление.

Политическая оппозиция хочет получить министерские портфели, а не взорвать министерство.

Вот что превращает конституционную монархию в стратегическое оружие.

Когда наступит следующий большой международный кризис, Россия мобилизует не только государственный аппарат.

Она получает возможность мобилизовать:

политическую нацию.
И теперь две главы Части XVII соединяются.

С одной стороны:

армия;

флот;

авиация;

химия;

школа;

электричество;

промышленность.

С другой:

ответственное правительство;

Дума;

законная оппозиция;

земства;

местное самоуправление;

конституционная монархия.

На первый взгляд это разные программы.

На самом деле это одна программа.

Потому что современная держава состоит не только из машин.

Она состоит из:

способности общества организовывать сложность.
Для двигателя нужна инженерная культура.

Для массовой школы — административная.

Для парламента — политическая.

Для армии — организационная.

Для научной лаборатории — интеллектуальная.

Для промышленной мобилизации — доверие между государством и предпринимателем.

Для военной мобилизации — доверие между государством и гражданином.

Именно поэтому 1905–1914 годы становятся решающим десятилетием.

Не надо ждать мировой войны, чтобы в панике строить тяжёлую артиллерию.

Не надо ждать нехватки двигателей, чтобы создавать моторостроение.

Не надо ждать химической атаки, чтобы изучать защиту.

Не надо ждать промышленного кризиса, чтобы расширять техническое образование.

И не надо ждать революции, чтобы создать конституцию.

В этом заключается единый принцип всей политики Николая II:

государство должно платить небольшую цену реформы до кризиса, чтобы не платить огромную цену разрушения во время кризиса.

К 1914 году такая Россия ещё не будет совершенной.

Она всё ещё будет иметь бедные районы.

Неграмотность ещё не исчезнет полностью.

Не все заводы будут современными.

Часть оборудования всё ещё придётся импортировать.

Политические конфликты сохранятся.

Национальный вопрос останется сложным.

Крестьянин и помещик продолжат спорить о земле.

Рабочий и предприниматель — о заработной плате.

Дума и правительство — о бюджете.

Именно это нормально.

Сильное государство отличается от слабого не отсутствием конфликтов.

Оно отличается:

способностью переживать конфликт, не разрушаясь.
И если за девять лет Россия научится этому одновременно в промышленности, армии, науке и политике, к лету 1914 года Европа увидит совершенно другую империю.

Не медленного гиганта, который обладает огромными ресурсами, но с трудом превращает их в действие.

А государство, которое ускоряется.

С каждым годом выпускает больше инженеров.

Больше электроэнергии.

Больше современных станков.

Больше двигателей.

Больше химической продукции.

Больше самолётов.

Быстрее перемещает армии.

Лучше управляет артиллерией.

Быстрее принимает технические решения.

И одновременно имеет парламент, который спорит, но утверждает бюджет; правительство, которое можно заменить без революции; местное самоуправление, которое умеет решать реальные задачи; монарха, который больше не вынужден лично отвечать за каждый сбой огромной административной машины.

Тогда десятилетие 1905–1914 годов становится не передышкой между двумя войнами.

Оно становится:

десятилетием сверхускорения.
И если в 1905 году победа над Японией доказала, что Россия научилась правильно использовать собственный масштаб на Дальнем Востоке, то к 1914 году она должна доказать нечто гораздо более важное:

Российская империя научилась изменяться быстрее, чем меняется мир.

********

Часть XVIII. 1914: Россия должна воевать свою войну
У союза есть одна опасная особенность.

Он способен превратить интерес союзника в собственную обязанность.

Франции необходимо, чтобы русская армия как можно быстрее ударила по Германии.

Британии необходимо не допустить германского господства в Европе и на море.

Сербии необходимо выжить под ударом Австро-Венгрии.

Все эти задачи имеют для России значение.

Но ни одна из них не является полной формулой русской войны.

Россия должна задать собственный вопрос:

какой результат мировой войны делает Российскую империю сильнее, а не просто спасает её союзников?

Это вовсе не призыв отказаться от обязательств.

Франция жизненно необходима России. Разгром Франции оставляет Российскую империю практически один на один с сильнейшей сухопутной державой Европы.

Поражение Сербии означает резкое усиление Австро-Венгрии на Балканах.

Германское господство в Центральной Европе угрожает России непосредственно.

Следовательно, война Центральных держав против Франции, России и Сербии действительно затрагивает фундаментальные русские интересы.

Но из этого не следует, что французский Генеральный штаб должен определять направление движения русских армий.

Союз определяет:

общую стратегическую цель.
Национальный Генеральный штаб определяет:

способ её достижения.
В реальности эта граница оказалась опасно размыта.

Франко-русская военная конвенция 1892 года была чрезвычайно конкретна: при нападении Германии на Францию Россия должна была использовать против Германии все доступные силы; русская сторона принимала на себя обязательство выставить против Германии 700–800 тысяч человек, а обе армии должны были вступить в действие с максимальной быстротой, чтобы заставить Германию одновременно воевать на Востоке и Западе.

Это серьёзное обязательство.

Его нельзя подписать в мирное время, а в августе 1914 года сделать вид, что его не существует.

Но из текста конвенции не следует, что Россия обязана уничтожить две свои армии в глубине Восточной Пруссии.

Именно здесь должна начинаться русская стратегическая самостоятельность.



Россия должна помочь Франции.

Но помочь ей наиболее выгодным для России способом.

Россия должна спасти Сербию.

Но не превращаться в инструмент сербской политики.

Россия должна сотрудничать с Британией.

Но не отдавать Лондону определение русского послевоенного устройства Черноморского региона.

И Россия должна уничтожить способность Центральных держав выиграть войну.

Но вовсе не обязательно начинать с того противника, который:

лучше организован;

обладает великолепной железнодорожной сетью;

воюет на собственной территории;

и именно там ожидает русского наступления.

В 1914 году Россия должна воевать:

свою войну.
Глава 63. Союзник — не хозяин русской стратегии
Великая держава отличается от зависимого государства не отсутствием союзников.

Наоборот.

Сильная держава умеет создавать сильные союзы.

Но она входит в союз, точно понимая:

что отдаёт;

что получает;

какие интересы являются общими;

и где общность заканчивается.

Россия 1914 года находится в чрезвычайно выгодной и одновременно чрезвычайно опасной международной конструкции.

С одной стороны —

Франция.

С другой —

Британия.

На Балканах —

Сербия.

Против них —

Германия и Австро-Венгрия.

Позднее к войне присоединится Османская империя.

Возможно участие других государств.

Это означает, что война практически сразу перестаёт быть столкновением двух армий.

Она становится системой взаимозависимых театров.

Именно поэтому Россия обязана заранее определить собственную стратегическую и политическую цену участия.

1. Франция
Франция — важнейший русский союзник.

Это необходимо сказать без всяких оговорок.

Для России существование сильной Франции является стратегическим преимуществом огромного масштаба.

Пока Франция существует как великая континентальная держава, Германия вынуждена учитывать западную границу.

Если Франция разгромлена, возникает совершенно иная Европа.

Германия получает возможность сосредоточить значительно большую часть армии против России.

Её промышленность.

Железные дороги.

Военная организация.

Австро-Венгрия как союзник.

Возможно экономическое подчинение других европейских стран.

Россия оказывается перед блоком, который потенциально намного опаснее любого конфликта на Дальнем Востоке.

Поэтому русское участие в войне на стороне Франции —

не благотворительность.

Это:

собственный русский интерес.
Но интерес Франции более узок.

Летом 1914 года Парижу необходимо одно:

как можно быстрее заставить Германию снять войска с Западного фронта.

И это совершенно рациональная французская позиция.

Германия направляет основную массу сил на запад. На Востоке первоначально остаётся сравнительно небольшая германская группировка, тогда как германский стратегический замысел рассчитывает сначала решить войну против Франции, а затем перебросить основные силы против России. Исторически русское командование понимало эту логику, однако под французским давлением согласилось на раннюю Восточно-Прусскую операцию одновременно с наступлением против Австро-Венгрии.

Париж хочет русскую атаку.

Петербург должен спросить:

какую атаку?
Если Россия уничтожит двести тысяч собственных солдат ради того, чтобы Германия задержала на Востоке несколько корпусов, это может оказаться плохим обменом.

Если Россия теми же силами разгромит значительную часть австро-венгерской армии и заставит Германию спасать собственного союзника —

результат для Франции может оказаться не хуже.

А для России —

намного лучше.

Следовательно, ещё до войны русско-французские штабные переговоры должны закрепить принцип:

Россия гарантирует активные действия против Германии.

Но направление, глубина и темп этих действий определяются русским Верховным командованием исходя из реальной обстановки.

Франция покупает:

германское стратегическое отвлечение.
Она не покупает:

оперативное командование русской армией.
2. Британия
Отношения с Британией ещё интереснее.

Англо-русская конвенция 1907 года урегулировала прежде всего столкновение интересов двух империй в Персии, Афганистане и Тибете. Это не была франко-русская военная конвенция с обязательством немедленно выставить определённое количество армий против Германии.

Это принципиально.

Британия чрезвычайно ценна для России как союзник.

Но по другим причинам.

Британский флот способен:

блокировать Германию;

защищать океанские коммуникации;

ограничивать германскую внешнюю торговлю;

поддерживать перевозки союзников.

Лондон является мировым финансовым центром.

Британская и связанная с ней промышленная система способна давать:

кредиты;

оборудование;

сырьё;

военную продукцию;

технологии.

То есть британский вклад в войну может быть огромным даже без миллионной британской армии в первые недели.

Поэтому русская дипломатия должна ещё до общего конфликта договориться:

какие морские маршруты обеспечиваются;

какой кредит получает Россия;

какие поставки являются приоритетными;

что происходит с торговлей через северные порты;

какие действия предпринимаются против германского торгового флота;

как обеспечивается взаимодействие разведок.

Но существует и обратная сторона.

Британские интересы не равны русским.

Особенно:

на Ближнем Востоке;

в Персии;

в вопросе Проливов;

в будущем Османской империи.

Следовательно, дружба с Лондоном необходима.

Но русский министр иностранных дел должен каждое утро помнить:

Великобритания является союзником России потому, что это выгодно Великобритании.

И это нормально.

Россия должна вести себя точно так же.

3. Сербия
С Сербией ситуация ещё сложнее.

Россия не может позволить Австро-Венгрии уничтожить Сербию.

Если Вена превращает Белград в зависимое государство, баланс на Балканах резко меняется.

Австрийское влияние продвигается к юго-востоку.

Российский авторитет среди балканских государств рушится.

В Петербурге возникает впечатление, что Россия способна произносить речи о славянской солидарности, но не способна защитить государство, на которое опирается её политика.

Поэтому уничтожение Сербии для России неприемлемо.

Но отсюда совершенно не следует:

Сербия может распоряжаться русской силой.
Это особенно важно после Сараева.

В реальности русская поддержка Сербии была серьёзной, однако Петербург одновременно пытался добиться международного посредничества и советовал Белграду проявлять максимальную уступчивость в пределах, совместимых с его государственным суверенитетом.

Именно такая линия и нужна альтернативной России.

Россия говорит Сербии:

мы не позволим уничтожить ваше государство.

Но взамен Сербия обязана:

расследовать деятельность террористических и заговорщических организаций;

контролировать собственные спецслужбы;

не вести без согласования политику, способную втянуть Россию в большую европейскую войну;

не считать русский союз лицензией на любую балканскую экспансию.

Союз маленького и большого государства особенно опасен, когда маленькое уверено:

большой всё равно придёт.

Так появляется моральный риск.

Сербия должна знать:

Россия защищает её независимость.

Но русская армия существует:

для России.
4. Совпадающие интересы
Теперь можно определить область настоящего союза.

Россия, Франция и Британия объективно заинтересованы в том, чтобы Германия не установила гегемонию в Европе.

Россия и Франция заинтересованы в существовании второго континентального фронта против Германии.

Россия и Британия заинтересованы в ограничении германского усиления на Ближнем Востоке и в недопущении полного германского политического контроля над Османской империей.

Россия и Сербия заинтересованы в ограничении австро-венгерского продвижения на Балканах.

У всех союзников существует общий интерес:

Центральные державы не должны получить возможность поочерёдно разбить противников.
Это и есть фундамент коалиционной стратегии.

Германия хочет:

сначала Францию,

затем Россию.

Россия должна сделать этот план невозможным.

Но сделать его невозможным можно несколькими способами.

И далеко не все требуют глубокого наступления на Кёнигсберг.

5. Несовпадающие интересы
Теперь начинается настоящая стратегия.

Франции выгодно, чтобы Россия максимально быстро бросила огромные силы непосредственно против Германии.

России выгодно сохранить эти силы и одновременно разгромить более уязвимого австро-венгерского противника.

Британии выгодно сохранить баланс на Ближнем Востоке и свободу мировых коммуникаций.

России необходимо решить вековую проблему собственного выхода из Чёрного моря.

Сербия может стремиться к объединению южнославянских территорий Австро-Венгрии.

Россия совершенно не обязана автоматически поддерживать каждую возможную сербскую границу.

Более того, даже вопрос о судьбе Австро-Венгрии требует осторожности.

Разрушение империи Габсбургов кажется чрезвычайно выгодным.

Но что появляется вместо неё?

Большая Германия?

Несколько слабых государств?

Усиленная Венгрия?

Усиленная Сербия?

Новая зона постоянных конфликтов?

Великая держава должна думать не только:

кого победить,
но и:

что будет стоять на его месте.
Поэтому союзническая конференция ещё до войны должна определить не только военное взаимодействие.

Она должна определить хотя бы основные принципы мира.

6. Условия российского участия
Здесь необходимо быть особенно точным.

Если Россия подписала военный союз с Францией, она не может 1 августа сказать:

мы передумали.

Так не строится государственная репутация.

Следовательно, условия должны быть согласованы:

до кризиса.
Россия подтверждает Франции:

при германском нападении она мобилизует армию;

создаёт непосредственную угрозу германской восточной границе;

не позволяет Берлину оставить Восточную Пруссию практически без войск;

начинает активные боевые действия в согласованный срок.

Но Россия оставляет за собой право определить масштаб наступления.

Главный русский удар направляется туда, где коалиция может получить наибольший стратегический результат.

То есть:

против Австро-Венгрии.
Британия, в свою очередь, должна подтвердить:

морскую блокаду;

финансовое сотрудничество;

доступ России к военным закупкам;

защиту союзных морских коммуникаций.

Франция —

координацию операций и финансирования.

Сербия —

военное взаимодействие против Австро-Венгрии и отказ от несогласованных политических авантюр.

Это уже настоящая коалиция.

Не система:

Россия даёт солдат.

А система:

каждый союзник предоставляет то, в чём обладает наибольшим преимуществом.

7. Что Россия должна получить после победы
И наконец —

самый неприятный вопрос.

Если Россия собирается потерять сотни тысяч людей, потратить миллиарды рублей и мобилизовать значительную часть экономики, то фраза:

после победы разберёмся,

недопустима.

Цели войны должны быть сформулированы заранее.

Не обязательно публично.

Но государь, правительство, Дума и высшее командование должны знать:

зачем Россия воюет.
Первое.

Сохранение независимой Сербии и прекращение австро-венгерской возможности диктовать Балканам свою волю.

Второе.

Устранение непосредственной германской угрозы западным границам России.

Третье.

Такое устройство Центральной Европы, которое не превращает проигравшую Австро-Венгрию просто в пространство германского поглощения.

Четвёртое.

Проливы.

Но здесь необходима принципиальная оговорка.

Если Османская империя сохраняет нейтралитет, Россия не должна сама превращать её во врага требованием Константинополя.

Нейтральная Турция — огромный стратегический выигрыш.

Если же Османская империя входит в войну на стороне Германии, вопрос меняется.

Тогда после победы Россия имеет право поставить проблему Босфора и Дарданелл как вопрос собственной национальной безопасности.

Это не фантазия задним числом. В реальной войне уже весной 1915 года Великобритания и Франция согласились — при успешном завершении войны и удовлетворении собственных требований — с передачей России Константинополя, западного берега Босфора, части Фракии, берегов Дарданелл и ряда островов.

Следовательно, альтернативная Россия должна добиться подобного соглашения:

раньше.
Не после миллионов потерь.

А как только Турция выбирает сторону Центральных держав.

Но Россия должна одновременно гарантировать:

свободное торговое судоходство;

свободный транзит;

защиту международных экономических интересов.

Потому что русский интерес состоит не в том, чтобы задушить мировую торговлю через Проливы.

Он состоит в том, чтобы:

русская внешняя торговля и безопасность Черноморского побережья больше никогда не зависели от решения враждебного государства закрыть морские ворота.

Это конкретная цена войны.

Вот так союз превращается из эмоционального обязательства в стратегический контракт.

Глава 64. Против Германии: активная стратегическая оборона
Теперь можно перейти к войне.

Главный парадокс германского фронта состоит в следующем.

Россия должна быть там:

достаточно опасной,
чтобы Германия не могла снять войска.

Но ей совершенно необязательно быть там:

достаточно безрассудной,
чтобы уничтожить собственные армии.

Именно поэтому против Германии нужна:

активная стратегическая оборона.
Не пассивность.

Не сидение в крепостях.

Не отказ от операций.

А система, в которой оборона используется для создания выгодного соотношения потерь, а ограниченное наступление — для постоянного давления на германское командование.

1. Почему глубокое наступление в Восточную Пруссию не должно быть главным планом
Восточная Пруссия выглядит соблазнительно.

Она выступает на восток.

Её защищает первоначально относительно небольшая германская армия.

Главные немецкие силы находятся во Франции.

Кажется:

нужно быстро войти, взять Кёнигсберг и угрожать Берлину.

На карте это выглядит разумно.

Но война происходит не на карте.

Восточная Пруссия имеет:

развитую железнодорожную сеть;

озёрные районы;

удобные оборонительные пространства;

подготовленные укрепления;

внутренние коммуникации.

Русские армии, двигаясь вперёд, наоборот, всё сильнее удаляются от собственных железнодорожных узлов.

Возникает страшная асимметрия:

русский наступающий идёт ногами;
германский обороняющийся перебрасывает корпуса поездами.
Именно это произошло в 1914 году.

После первоначального русского успеха под Гумбинненом германское командование сумело быстро маневрировать внутренними железными дорогами, сосредоточить силы против армии Самсонова и уничтожить её при Танненберге. Потери 2-й армии составили около 120 тысяч человек, причём примерно 95 тысяч попали в плен.

Это не доказательство того, что Россия вообще не должна была входить в Восточную Пруссию.

Это доказательство другого:

нельзя отправлять две армии в оперативную глубину, если между ними нет устойчивого управления, снабжения и взаимной поддержки.

Следовательно, задача альтернативной России ограниченнее.

Перейти границу.

Создать угрозу.

Заставить германское командование держать Восточную Пруссию.

При благоприятной возможности —

нанести локальное поражение.

Но не превращать Кёнигсберг в политический фетиш первых недель войны.

2. Укреплённые районы
Оборона России должна начинаться не в момент германского наступления.

Она должна быть построена до войны.

Северо-западное направление имеет мощную естественную и искусственную систему:

Неман;

Нарев;

Бобр;

крепости;

железнодорожные узлы;

болотистые и лесистые районы.

Ковно.

Гродно.

Осовец.

Новогеоргиевск.

Ивангород.

Но крепость сама по себе не является стратегией.

Крепость должна стать:

узлом полевой армии.
Современные бетонные сооружения.

Тяжёлая артиллерия.

Подземные склады.

Телефонная сеть.

Наблюдательные пункты.

Подготовленные запасные позиции.

Железнодорожный доступ.

Полевые укрепления между крепостями.

Тогда германское наступление сталкивается не с отдельными каменными островами.

Оно сталкивается с:

укреплённым пространством.
При этом гарнизоны нельзя раздувать до такой степени, чтобы сотни тысяч хороших солдат оказались заперты внутри крепостей и потеряли оперативную подвижность.

Фортификация экономит полевые силы.

А не пожирает их.

3. Манёвренные резервы
Главный элемент активной обороны —

резерв.

Не линия окопов.

Именно резерв превращает оборону в оружие.

Если Германия атакует севернее —

корпус идёт туда.

Если появляется прорыв —

резерв контратакует.

Если противник ослабляет участок —

резерв сам превращается в ударную группировку.

То есть Россия не распределяет всю армию равномерно по границе.

Она оставляет мощные группы:

за Неманом;

за Наревом;

в районе Варшавского железнодорожного узла;

глубже в тылу.

Главное требование:

они должны перемещаться быстрее германского оперативного замысла.
Именно здесь всё десятилетие железнодорожного строительства 1905–1914 годов начинает превращаться в военную силу.

4. Железнодорожные переброски
Германия имеет огромное преимущество:

плотность железных дорог.

Россия не способна за девять лет полностью устранить географический и экономический разрыв.

Но она может изменить ситуацию на главных направлениях.

Не нужно покрывать рельсами каждую губернию.

С военной точки зрения необходимы:

рокадные дороги вдоль фронта;

дублирующие линии к армейским районам;

крупные разгрузочные станции;

запасные мосты;

военные платформы;

резерв паровозов;

точные мобилизационные графики.

В реальном Танненберге германская способность быстро перебрасывать силы внутри Восточной Пруссии стала одним из важнейших оперативных преимуществ, тогда как русские армии испытывали тяжёлые проблемы снабжения и управления.

Альтернативная Россия должна создать собственную способность:

маневрировать по внутреннему контуру.
Тогда германский генерал не знает:

русский корпус находится здесь потому, что он привязан к этому участку,

или завтра он окажется в ста километрах южнее?

Вот когда железная дорога становится оружием.

5. Ограниченное давление
Но Франции нужен русский удар.

И Россия его даёт.

Первая армия может вести активные действия на Гумбинненском направлении.

Разведка проверяет германскую группировку.

Кавалерия и авиация следят за железными дорогами.

Артиллерия работает по обнаруженным позициям.

Русские части занимают выгодные приграничные районы.

При очевидном германском ослаблении операция развивается.

Но существует заранее определённая:

граница риска.
Русская армия не уходит настолько далеко, чтобы тыл исчез.

Вторая армия не бросается в глубокий обход через трудные районы без устойчивой связи с первой.

Между армиями остаются:

резерв;

связь;

разведывательная зона.

Цель:

не обязательно захватить Восточную Пруссию.

Цель:

заставить Германию считать потерю Восточной Пруссии реальной возможностью.

Стратегическая угроза иногда почти столь же ценна, как её реализация.

6. Не позволить Германии полностью освободить Восточный фронт
Вот главная обязанность России перед Францией.

Германия не должна иметь возможность сказать:

на Востоке безопасно.

Если там остаётся только символическая германская группировка —

Россия немедленно усиливает давление.

Если Германия снимает корпус —

русская операция становится активнее.

Если Германия перебрасывает подкрепления —

Россия достигает части союзной цели:

немецкие солдаты не находятся во Франции.
Это механизм регулируемого давления.

Не обязательно каждый день наступать.

Нужно постоянно поддерживать уровень угрозы, при котором германский Генеральный штаб вынужден держать значительные силы на Востоке.

Историческая Восточно-Прусская операция действительно заставила немецкое руководство всерьёз отреагировать на угрозу провинции и перебрасывать силы; вопрос о точном влиянии этих перебросок на исход кампании во Франции остаётся дискуссионным, но само стратегическое отвлечение было реальным.

Альтернативная Россия должна получить тот же стратегический эффект:

без Танненберга.
7. Экономия российских ресурсов
Пехотинец —

ресурс.

Офицер —

ресурс.

Снаряд —

ресурс.

Пушка —

ресурс.

Лошадь —

ресурс.

Паровоз —

ресурс.

В большой войне государство, которое бессмысленно расходует эти ресурсы в августе, может обнаружить их отсутствие в декабре.

Россия особенно не должна путать численное преимущество с правом на расточительство.

Фраза:

людей много,

является одной из наиболее опасных фраз военной истории.

Потому что обученного солдата нельзя заменить статистическим жителем империи.

Убитый кадровый офицер не восстанавливается за три недели.

Потерянная артиллерийская батарея требует завода.

Пленный корпус —

это не только люди.

Это:

винтовки;

пулемёты;

пушки;

телефоны;

обоз;

лошади;

штаб.

Поэтому активная оборона против Германии преследует экономическую цель:

сделать каждый германский километр максимально дорогим, а каждый русский километр — сознательно выбранным.

Россия должна расходовать силы там, где существует возможность получить:

непропорциональный стратегический результат.
И такая возможность находится южнее.

В Галиции.

Глава 65. Точный огонь и разведывательный фронт против Германии
Активная оборона легко превращается в пассивную.

Солдаты сидят в окопах.

Командиры ждут.

Противник выбирает место удара.

Это плохая оборона.

Правильная активная оборона требует, чтобы противник постоянно ощущал:

его наблюдают;

его слушают;

его передвижения фиксируют;

его офицеры находятся под угрозой;

его батареи обнаруживаются;

его железные дороги контролируются;

его атака встречается огнём ещё до того, как достигает главной позиции.

То есть оборонительный фронт должен стать:

разведывательно-огневой машиной.
1. Подготовленные позиции
Начинается всё с земли.

Окоп должен быть построен не тогда, когда германская артиллерия уже стреляет.

Главные оборонительные районы заранее рекогносцируются.

Создаются карты.

Определяются направления возможного наступления.

Подготавливаются:

полевые позиции;

запасные рубежи;

укрытия;

ходы сообщения;

наблюдательные пункты;

места батарей;

склады;

телефонные линии.

Но самое главное —

не привязываться навечно к первой траншее.

Оборонительная система должна иметь глубину.

Первая позиция предупреждает и задерживает.

Главная —

наносит потери.

Резервная —

позволяет пережить прорыв.

Манёвренные части —

контратакуют.

Это уже не крепостная логика XIX века.

Это логика будущей позиционно-манёвренной войны.

2. Снайперские и наблюдательные школы
Русско-японская война уже дала огромный опыт окопной стрельбы и наблюдения.

Значит после 1905 года армия обязана системно готовить:

лучших стрелков;

наблюдателей;

разведчиков.

Не каждый солдат должен стать снайпером.

Но в каждом полку должны существовать люди, которые умеют:

точно стрелять на больших для пехотного боя дистанциях;

определять расстояние;

маскироваться;

вести длительное наблюдение;

делать схему местности;

распознавать офицеров и наблюдательные пункты;

корректировать огонь.

Оптика особенно важна.

Бинокль.

Стереотруба.

Телескопический прицел там, где он технически оправдан.

Дальномер.

Это маленькие изделия по сравнению с линкором.

Но именно они увеличивают эффективность тысяч винтовок и орудий.

Особенно ценна подготовка:

наблюдателя.
Потому что тот, кто увидел батарею раньше противника, часто выигрывает артиллерийскую дуэль ещё до первого выстрела.

3. Радиоразведка
Вот место, где реальная Россия 1914 года дала противнику подарок огромной ценности.

Радио было новой технологией.

Командиры ещё не до конца понимали, что беспроводное сообщение слышит не только адресат.

Во время Восточно-Прусской операции русские подразделения передавали часть важнейших сообщений открытым текстом. Немцы их перехватывали и получали сведения о положении и намерениях русских армий. Американское Агентство национальной безопасности в историческом исследовании радиоразведки прямо отмечает решающее значение содержания ряда русских радиограмм для германского командования под Танненбергом.

Для России, которая с 1905 года системно готовится к большой войне, подобное просто недопустимо.

Правило первое:

никакого оперативного приказа открытым текстом.
Если нет шифра —

приказ передаётся другим способом.

Правило второе:

шифровальные таблицы и ключи должны существовать заранее.

Правило третье:

радиооператор не решает вопрос секретности самостоятельно.

Существуют строгие инструкции.

Но этого недостаточно.

Россия должна делать с германским эфиром то, что исторически Германия делала с русским.

Создаются:

приёмные станции;

подготовленные операторы;

картотека позывных;

пеленгаторные возможности по мере технического развития;

криптографические группы;

служба анализа радиодисциплины противника.

Даже если сообщение не удалось расшифровать, сам факт:

кто передаёт;

откуда;

как часто;

кому

может быть разведывательной информацией.

Так возникает:

радиоразведывательный фронт.
4. Воздушное наблюдение
Над фронтом появляется ещё один глаз.

Самолёт.

В 1914 году он ещё не бомбардировщик будущей войны.

Но как разведчик он уже способен изменить управление армией.

Наблюдатель видит:

колонны;

железнодорожные станции;

лагеря;

артиллерийские позиции;

движение обозов;

следы крупных перегруппировок.

Особенно в Восточной Пруссии, где германская сила во многом зависит от быстрых железнодорожных перебросок, воздушная разведка становится критической.

Самолёт должен искать не вражеского солдата.

Он должен искать:

изменение системы.
Вчера на станции пять составов.

Сегодня двадцать.

Вчера дорога пустая.

Сегодня идёт колонна.

Вчера батареи не было.

Сегодня появился свежий земляной след.

Вот стратегическая разведка с воздуха.

В реальных боях 1914 года авиационная разведка уже использовалась как важный источник информации; германское командование под Танненбергом сочетало данные воздушной разведки с другими сведениями при оценке русских перемещений.

Значит альтернативная Россия обязана заранее выработать правило:

авиационный отчёт должен попадать не в архив авиационного отряда, а на стол оперативного офицера в течение часов.

Технология ценна только скоростью превращения наблюдения в решение.

5. Артиллерийская разведка
Современная артиллерия стреляет далеко.

Это преимущество.

Но оно создаёт проблему:

орудие уже не всегда видит собственную цель.

Следовательно, требуется отдельная система обнаружения.

Передовые наблюдатели.

Высокие пункты.

Привязные аэростаты.

Самолёты.

Оптические станции.

Наблюдение за вспышками.

Изучение звука выстрелов — пока в ранней, экспериментальной форме.

Точная топографическая привязка.

Связь батареи с наблюдателем.

Главное изменение культуры:

артиллерист больше не обязан стрелять только туда, что видит сам.

Он становится частью цепочки:

разведчик ; координата ; связь ; батарея ; корректировка.
Именно это позволяет активной обороне наносить поражение германской концентрации ещё до начала атаки.

Если разведка обнаружила скопление артиллерии —

она становится целью.

Если заметила инженерные работы —

цель.

Если обнаружила штаб —

цель.

Так оборона начинает действовать первой.

6. Манёвренные разведывательные подразделения
Воздушная разведка не отменяет наземную.

Кавалерия в 1914 году ещё имеет огромную ценность.

Но не как романтическая масса сабель, бросающаяся на пулемёты.

Её важнейшая задача:

информация.
Конные патрули.

Разведывательные эскадроны.

Велосипедисты.

Мотоциклисты.

Небольшие автомобильные отряды.

По мере появления —

бронеавтомобили.

Они должны действовать впереди и между крупными соединениями.

Проверять дороги.

Захватывать пленных.

Наблюдать станции.

Выяснять состояние мостов.

Поддерживать связь там, где телефон разрушен.

И главное —

не исчезать после первого контакта с противником.

Разведка должна продолжаться всю кампанию.

Потому что армия, которая перестала искать противника после начала боя, очень скоро начинает воевать:

с собственными предположениями.
7. Активная оборона вместо пассивного ожидания
Теперь собираем систему.

Перед германской армией находится русский фронт.

Но он не молчит.

Ночью работают разведывательные патрули.

Радиостанции слушают эфир.

Самолёты наблюдают железные дороги.

Наблюдатели следят за передним краем.

Артиллерия получает координаты.

Снайперы заставляют германских офицеров и наблюдателей скрываться.

Инженеры постоянно улучшают позиции.

Резерв готов двигаться по железной дороге.

Если германская группировка усиливается —

русский штаб узнаёт об этом.

Если ослабевает —

русские начинают локальную операцию.

Если противник атакует —

он входит в заранее изученное пространство.

Это и есть:

активная стратегическая оборона.
Её цель не в том, чтобы вечно обороняться.

Её цель —

покупать время и силы для другого фронта.

Пока Германия тратит людей, артиллерию, внимание и эшелоны на Восточную Пруссию и Польшу,

русский главный удар идёт туда, где Центральные державы значительно уязвимее.

Глава 66. Главный удар по Австро-Венгрии
У коалиции противников почти всегда существует слабое звено.

Ошибка состоит в том, чтобы понимать слово «слабое» как:

слабое вообще.
Австро-Венгрия не была слабым государством.

Это огромная европейская империя.

Почти пятьдесят миллионов жителей.

Крупная промышленность.

Железные дороги.

Артиллерийская школа.

Миллионная армия.

Сильные офицерские традиции.

Она способна наносить России чрезвычайно тяжёлые поражения.

Но по сравнению с Германией она обладает значительно меньшей способностью выдерживать длительный удар русской армии.

И это реальная история продемонстрировала почти немедленно.

1. Слабое звено Центральных держав
В 1914 году Германия концентрирует основную массу собственной силы против Франции.

Австро-Венгрия должна выполнять другую функцию:

удерживать Россию и одновременно вести войну против Сербии.

Уже в самой конструкции Центральных держав скрыта перегрузка.

Германия рассчитывает:

Австрия выдержит.

Австрия рассчитывает:

Германия поможет.

Но если Россия вместо распыления сил создаёт подавляющее превосходство на Юго-Западном фронте, происходит стратегический эффект.

Австро-Венгрия начинает рушиться быстрее, чем Германия успевает закончить западную кампанию.

И теперь Берлин оказывается перед выбором:

Париж
или

спасение Вены.
Именно такой выбор выгоден России и Франции одновременно.

Довоенное австро-германское планирование действительно предполагало, что армия Габсбургов будет сдерживать и связывать значительные русские силы, пока Германия наносит главный удар Франции.

Значит наиболее опасное, что Россия может сделать германскому плану, —

не просто атаковать Германию.

А:

сломать союзника, на способность которого Германия рассчитывает.

2. Галиция
География указывает направление.

Галиция является огромным выступом Австро-Венгрии к российской территории.

Львов.

Перемышль.

Карпатские проходы.

За ними —

Венгерская равнина.

Если Россия достигает крупной победы в Галиции, она получает сразу несколько результатов.

Австро-венгерская армия теряет людей и вооружение.

Львов потерян.

Перемышль изолируется.

Русские армии подходят к Карпатам.

В Венгрии возникает непосредственное ощущение угрозы.

Румыния начинает внимательнее смотреть на соотношение сил.

Италия тоже делает выводы.

Словакия, Чехия, южнославянские земли видят, что империя Габсбургов уязвима.

И это не гипотеза.

В реальной кампании 1914 года русские армии одержали в Галиции крупную победу. Львов был занят 3 сентября, австро-венгерские армии отступили, а их потери превысили 300 тысяч человек — примерно треть эффективной силы, задействованной на этом направлении.

То есть Россия исторически почти нашла правильную дверь.

Но одновременно потеряла огромные силы в Восточной Пруссии и не имела достаточной материальной устойчивости, чтобы превратить Галицийскую победу в быстрый стратегический крах Австро-Венгрии.

Альтернативная Россия должна именно это изменить.

3. Национальные противоречия
Здесь необходимо отказаться от очень удобного мифа.

Австро-Венгрия многонациональна.

Следовательно —

достаточно русской армии появиться в Галиции, и славяне массово перейдут на её сторону.

Нет.

История так не работает.

Современные исследования показывают, что многоязычность австро-венгерской армии сама по себе не делала её небоеспособной. В 1914 году большинство национальных групп мобилизовалось и воевало; распространённые позднее рассказы о массовой изначальной нелояльности, например чешских частей, во многом преувеличены. Главные катастрофы армии Габсбургов объяснялись прежде всего ошибками командования, мобилизации, снабжения и оперативного планирования.

Это очень важный вывод.

Россия не может строить план войны на предположении:

они разбегутся.

Но существует другой механизм.

Военное поражение меняет политическую лояльность.
Пока империя сильна, умеренный чешский политик может хотеть автономии внутри неё.

Когда армия терпит катастрофу, Вена теряет территории, экономика разрушается, а императорское правительство отвечает репрессиями, идея независимости начинает выглядеть реальной.

Именно поэтому национальный вопрос —

не замена военной победе.

Он:

множитель военной победы.
Русская политика должна быть чрезвычайно умной.

Не говорить полякам:

теперь вами будет управлять русский губернатор.

Не говорить украинцам Галиции:

ваше движение запрещается.

Не обещать сербам всё Адриатическое побережье.

Россия должна обратиться к народам империи Габсбургов с другим предложением:

автономия;

национальные права;

представительство;

возможность собственного государственного устройства после войны.

То есть Россия должна использовать против Австро-Венгрии ту самую политическую модель, которую она создала у себя после 1905 года.

Федерализм и конституционность становятся оружием внешней политики.
Это намного сильнее грубой русификации.

4. Российская концентрация
Но политическая война имеет смысл только вслед за армией.

Главное требование —

концентрация.

Не четыре сильные армии против Австрии и две армии, которые одновременно пытаются завоевать Восточную Пруссию любой ценой.

А:

Германия сдерживается.
Австро-Венгрия ломается.
Лучшие ударные соединения направляются на Юго-Западный фронт.

Туда же идут:

значительная тяжёлая артиллерия;

инженерные части;

дополнительные боеприпасы;

авиационные отряды;

железнодорожные войска.

При этом необходимо избегать зеркальной ошибки.

Нельзя наступать сразу:

на Краков;

на Львов;

на Карпаты;

на Буковину;

на Венгрию

с одинаковой силой.

Главный удар должен иметь оперативную цель:

уничтожение полевых армий противника.
Территория вторична.

Если австро-венгерская армия отступает из Львова —

нужно не праздновать взятие города.

Нужно спросить:

где её корпуса?

куда они отходят?

можно ли отрезать железную дорогу?

где резерв?

можно ли окружить группировку?

Потому что город можно вернуть.

Уничтоженную кадровую армию —

намного труднее.

Австро-Венгерская армия уже в реальной кампании понесла такие потери, от которых полностью не оправилась; в последующие годы зависимость Вены от германской военной поддержки постоянно возрастала.

Если альтернативная Россия усиливает этот результат в августе–октябре 1914 года, стратегическая ситуация Центральных держав резко ухудшается.

5. Военное и политическое давление
После разгрома в Галиции нельзя просто продолжать наступление по инерции.

Начинается второй этап.

Вене предлагается:

выход.
Это важнейшая часть стратегии.

Цель России —

не обязательно уничтожить империю Габсбургов.

Цель —

вывести её из германского союза.
Предложение может быть жёстким.

Эвакуация Сербии.

Признание её независимости.

Отказ от агрессивного балканского курса.

Политическая реформа славянских областей.

Пересмотр положения Галиции.

Гарантии национальных прав.

Возможно территориальные уступки там, где это действительно необходимо.

Но одновременно Россия может предложить:

сохранение Габсбургской династии;

отсутствие оккупации собственно австрийских и венгерских земель после заключения мира;

отказ от расчленения государства при немедленном выходе из войны.

Почему это важно?

Потому что противнику нужно оставить:

рациональный выбор капитуляции.
Если Вена знает:

даже если мы выйдем из войны, Россия всё равно уничтожит империю,

у неё нет причины выходить.

Она будет воевать вместе с Германией до конца.

Если же выбор выглядит так:

продолжать войну и рисковать крахом

или

сохранить монархию ценой выхода из германского блока,

внутри австрийской элиты может начаться совершенно другой спор.

Это политическая стратегия.

Война ведётся не только для уничтожения войск.

Она ведётся для изменения:

решения противника.
6. Выведение Австро-Венгрии из войны
Может ли Россия сделать это уже в 1914 году?

Гарантии нет.

Их вообще не бывает.

Карпаты трудны.

Австро-Венгрия всё ещё обладает большими резервами.

Германия способна прислать помощь.

Венгрия не капитулирует автоматически при появлении русского казака на карпатском перевале.

Но вероятность возникает.

В реальности положение армии Габсбургов уже после первых месяцев войны оказалось крайне тяжёлым. В Галиции были потеряны огромные силы; отдельные оценки первых недель дают сотни тысяч убитых, раненых и пленных.

Теперь изменим несколько факторов.

Нет Танненбергской катастрофы.

Русские резервы не расходуются на попытку немедленно завоевать Восточную Пруссию.

Транссиб не имеет отношения к этому театру, зато западная железнодорожная система после десятилетия ускоренного строительства значительно сильнее.

Снарядное производство заранее мобилизовано.

Есть тяжёлая артиллерия.

Есть воздушная разведка.

Есть более качественная штабная связь.

Есть подготовленные запасы.

И главное —

в Петербурге существует единая политическая цель:

Австрия должна выйти из войны раньше, чем Германия закончит войну с Францией.
Тогда после победы в Галиции русские армии не останавливаются из-за общего административного истощения.

Они перегруппировываются.

Берут Перемышль или блокируют его достаточными силами, не поглощая всю ударную мощь.

Выходят к Карпатам.

Захватывают важнейшие проходы.

Создают угрозу венгерской равнине.

Одновременно начинается дипломатическая операция.

Румынии предлагается решить вопрос Трансильвании.

Италии демонстрируется, что победитель в войне уже начинает определяться.

Сербия усиливает давление с юга.

Вена понимает:

если Германия не придёт сейчас, позже спасать может быть уже нечего.

И Германия вынуждена:

прийти.
Вот величайший эффект русского удара.

Даже если Австро-Венгрия не выходит из войны сразу, Германия вынуждена перебрасывать на восток всё больше собственных сил.

Значит русская стратегия одновременно:

помогает Франции;

разрушает австро-венгерскую армию;

сохраняет собственные силы на германском фронте;

и заставляет Германию действовать в неудобном направлении.

Это намного эффективнее, чем просто доказывать союзническую верность количеством русских трупов под Алленштайном.

7. Освобождение русских сил для борьбы с Германией
А теперь представим главную цель достигнутой.

Австро-Венгрия заключает перемирие.

Или её армия настолько разрушена, что больше не способна вести самостоятельную крупную кампанию.

Что меняется?

Россия освобождает огромную часть Юго-Западного фронта.

Германия теряет союзную армию.

Сербия освобождается от главной угрозы.

Румыния получает возможность присоединиться к победителям.

Балканские коммуникации Центральных держав начинают разрушаться.

Если Османская империя ещё не вступила в войну, её решение становится намного осторожнее.

Если вступила —

её положение резко ухудшается.

А Россия получает возможность начать то, чего до этого сознательно избегала:

концентрацию против Германии.
Но теперь это совершенно другая война.

Не август 1914 года.

Не две русские армии, далеко вошедшие в Восточную Пруссию.

А огромная русская группировка, опирающаяся на:

собственные железные дороги;

укреплённую систему;

мобилизованную промышленность;

сохранённый кадровый состав;

авиационную разведку;

радиоразведку;

тяжёлую артиллерию.

И Германия тоже находится в другом состоянии.

Она уже несколько месяцев воюет против Франции и Британии.

Британская блокада начинает воздействовать на экономику.

Потери растут.

Австрийского союзника больше нет или он почти бесполезен.

Значительную часть германской восточной границы необходимо защищать собственными войсками.

Теперь Россия может перейти:

от активной стратегической обороны
к

стратегическому наступлению.
Но уже не ради выполнения чужого календаря.

А потому, что:

условия созданы.
Вот принципиальная разница.

Сильная армия не спрашивает:

можем ли мы наступать?

Она спрашивает:

наступление сейчас является самым выгодным способом достижения политической цели?

В августе 1914 года против Германии ответ:

нет.
Нужно давить.

Связывать.

Разведывать.

Укрепляться.

Наносить локальные удары.

Не позволять снять войска.

Но главную русскую силу направить против Австро-Венгрии.

После её поражения ответ меняется.

Да.
Теперь Германия остаётся главным противником.

И теперь русская армия идёт против неё не потому, что французский генерал попросил начать наступление на пятнадцатый день мобилизации.

Она идёт потому, что стратегическая конструкция противника уже сломана.

В этом заключается смысл всей Части XVIII.

Россия не должна отказаться от союзников.

Наоборот.

Она должна стать:

лучшим союзником.
Но лучший союзник —

не тот, кто выполняет чужое пожелание независимо от цены.

Лучший союзник —

тот, кто понимает общую войну настолько хорошо, что наносит противнику самый опасный удар.

Франции нужно, чтобы Германия ослабила Западный фронт.

Разгром Австро-Венгрии заставляет Германию это сделать.

Сербии нужно выжить.

Разгром Австро-Венгрии спасает её.

Британии нужно разрушить германскую систему европейской гегемонии.

Потеря Германией главного союзника делает именно это.

России нужно сохранить армию и выиграть войну.

Та же стратегия решает и эту задачу.

Значит возникает редкий случай, когда национальный интерес и союзнический интерес не противоречат друг другу.

Противоречит только:

способ.
В реальности Россия начала войну двумя расходящимися крупными наступлениями. Две армии пошли в Восточную Пруссию, четыре — против Австро-Венгрии. Исход оказался почти символическим: катастрофа под Танненбергом на одном направлении и большая победа в Галиции на другом.

История словно провела эксперимент.

Она показала России две двери.

За одной —

германские железные дороги, Масурские озёра, разорванная связь и армия Самсонова.

За другой —

Львов, разгромленные австро-венгерские армии и дорога к Карпатам.

Контрфактический Николай II не должен знать будущее.

Ему достаточно правильно прочитать:

географию;

экономику;

железные дороги;

состав коалиций;

качество противников;

русские мобилизационные возможности.

И сделать вывод до войны:

Германия является главным противником России.

Но главный противник не обязательно является первой целью главного удара.

Сначала необходимо выбить опору из-под германской системы.

Австро-Венгрию.

Одновременно германский Восточный фронт должен оставаться:

опасным;

активным;

разведанным;

укреплённым;

непредсказуемым.

Тогда Германия не может уйти с Востока.

Но Россия не платит за это уничтожением собственных армий.

Это и означает:

воевать свою войну.
Не французскую.

Не сербскую.

Не британскую.

Но и не войну против союзников ради абстрактного эгоизма.

Свою войну —

значит найти такую стратегию, при которой русская кровь, русская промышленность и русское время расходуются там, где каждый их рубль, каждый снаряд и каждый солдат дают максимальный эффект для общей победы.

Великая держава обязана именно так относиться к войне.

Потому что союзники могут советовать.

Могут просить.

Могут давить.

Но ответственность перед Россией остаётся:

у русского государства.
********

Часть XIX. Проливы вместо Танненберга
Название этой части легко понять неправильно.

«Проливы вместо Танненберга» не означает, что в августе 1914 года армия Самсонова должна была каким-то чудом оказаться на кораблях Черноморского флота и через несколько недель высадиться у Константинополя.

Такой операции Россия в августе 1914 года провести не могла.

Босфор нельзя взять перестановкой стрелок на штабной карте.

Речь о другом.

Если Россия не уничтожает огромную часть кадровой армии в глубине Восточной Пруссии, если ей не приходится срочно латать германский фронт после катастрофы, если она заранее рассматривает Чёрное море и проливы как самостоятельное стратегическое направление, то осенью 1914 года возникает совершенно другая последовательность решений.

Против Германии Россия ведёт активную стратегическую оборону.

Против Австро-Венгрии наносит главный сухопутный удар.

А когда Османская империя сама вступает в войну, Россия получает возможность постепенно перенести часть высвобождаемого стратегического ресурса туда, где победа способна изменить всю структуру войны:

на Чёрное море.
Это принципиально.

Потому что Константинополь — не просто ещё один вражеский город.

Босфор — не просто ещё один пролив.

Через него проходит дверь между Российской империей и Средиземным морем.

Османская империя, контролирующая эту дверь, может её закрыть.

Германия, получившая политическое и военное влияние в Константинополе, превращает закрытую дверь в элемент войны против России.

А Россия, получившая контроль над проливами, меняет собственное географическое положение.

Она перестаёт быть державой, огромная южная морская система которой в любой момент может быть закупорена чужим решением.

Поэтому вступление Турции в войну должно восприниматься Петербургом не только как появление нового противника.

Оно создаёт:

новую стратегическую возможность.
Но воспользоваться ею можно только при одном условии.

Россия должна была готовиться к Босфору задолго до того, как первый турецкий снаряд упал на российский берег.



Глава 67. Турция вступает в войну
В начале августа 1914 года Османская империя ещё не воюет с Россией.

Это чрезвычайно важно.

Россия не должна заранее превращать Турцию во врага только потому, что считает столкновение вероятным.

Нейтральная Османская империя России выгоднее воюющей.

Открытые проливы означают торговлю.

Связь с союзниками.

Возможность морских поставок.

Отсутствие Кавказского фронта.

Отсутствие необходимости расходовать силы на защиту огромного южного пространства.

Поэтому до того момента, пока Константинополь сохраняет реальный нейтралитет, российская политика должна быть предельно ясной:

Россия не начинает войну за проливы.

Но одновременно Россия должна быть полностью готова к тому, что Турция этот нейтралитет нарушит.

Именно это произошло в реальной истории.

Германские Goeben и Breslau прибыли в Дарданеллы 10 августа 1914 года, формально вошли в состав османского флота как Yavuz Sultan Selim и Midilli, сохранив при этом немецкие экипажи и германское командование. В конце октября соединение под руководством адмирала Вильгельма Сушона вышло в Чёрное море и атаковало российские порты. После рейдов 29–31 октября Россия объявила Османской империи войну.

С этого момента вопрос меняется.

Теперь Россия не нападает на нейтральное государство ради старой геополитической мечты.

Теперь османская власть сама открыла войну на Чёрном море.

И Петербург имеет право сформулировать собственную военную цель:

результат этой войны должен сделать невозможным повторение подобной угрозы.

1. Черноморская угроза
Появление Goeben резко изменило военно-морской баланс.

Османский флот сам по себе значительно уступал российскому Черноморскому флоту. Но современный германский линейный крейсер обладал скоростью и тяжёлой артиллерией, которые позволяли ему выбирать момент столкновения и угрожать российским берегам и коммуникациям. До вступления в строй российских черноморских дредноутов Петербург не имел простого решения этой проблемы. В конце 1915 года появление линкоров типа «Императрица Мария» уже изменило соотношение сил в пользу России, хотя скорость Goeben по-прежнему позволяла ему избегать невыгодного боя.

Следовательно, задача России состоит не в том, чтобы немедленно найти Goeben и обязательно потопить его в генеральном сражении.

Задача шире.

Необходимо лишить противника возможности свободно использовать Чёрное море.

Одесса должна продолжать работать.

Севастополь должен оставаться базой флота, а не осаждённой гаванью.

Кавказское побережье должно получать снабжение.

Воинские транспорты должны ходить.

Торговое судоходство, насколько позволяет война, должно сохраняться.

А каждый выход германо-турецких кораблей должен становиться рискованной операцией.

Это уже не борьба двух кораблей.

Это борьба:

за режим моря.
2. Кавказ
Вступление Турции автоматически создаёт новый сухопутный фронт.

И здесь особенно хорошо видно, какую цену Россия исторически заплатила за катастрофу в Восточной Пруссии.

К началу кампании русская Кавказская армия насчитывала около ста тысяч человек. Однако после поражений против Германии значительную часть сил пришлось перебрасывать на главный европейский театр, и численность группировки сократилась примерно до шестидесяти тысяч. Именно в этот момент против неё находилась крупная османская 3-я армия.

В нашей России этого принудительного ослабления нет.

Нет Танненберга.

Нет необходимости срочно компенсировать гибель целой армии.

Германский фронт построен иначе.

Следовательно, Кавказ сохраняет значительно более сильную первоначальную группировку.

Но это не означает приказа:

немедленно идти на Эрзерум.

Снова действует общий принцип.

Россия не должна начинать каждую войну глубоким наступлением только потому, что имеет больше людей.

Первоначальная задача Кавказского фронта:

защитить русскую территорию;

не позволить туркам перенести войну в Закавказье;

поддержать Черноморский флот;

связать значительные турецкие силы;

создать угрозу Восточной Анатолии.

Если противник сам начинает плохо подготовленную наступательную операцию — Россия использует его ошибку.

Но не обязана создавать собственную.

Кавказский фронт должен работать на главную стратегическую цель:

Турция не должна иметь возможность сосредоточить все силы для защиты Константинополя.
3. Российские цели
После турецкого нападения Петербург должен немедленно определить, чего именно хочет добиться.

Не лозунг.

Не «крест над Святой Софией».

Не эмоциональное «решение Восточного вопроса».

Военная политика требует более точной формулировки.

У России появляются четыре последовательные цели.

Первая — безопасность российского Черноморского побережья.

Вторая — уничтожение способности османского флота свободно действовать в Чёрном море.

Третья — военное поражение Османской империи как союзника Германии.

Четвёртая — такое послевоенное устройство проливов, при котором Чёрное море больше нельзя закрыть для России решением враждебного правительства.

И только из четвёртой цели возникает вопрос Константинополя.

Не наоборот.

Россия должна стремиться к Константинополю не потому, что город красив, исторически значим или религиозно символичен.

Она должна стремиться установить контроль над системой проливов потому, что:

география сделала их частью русской национальной безопасности.
Закрытие Балтики германской военно-морской мощью и закрытие черноморского пути после вступления Турции резко ударили по внешней торговле России. К 1915 году российский экспорт сократился примерно на 75 процентов по сравнению с довоенным уровнем, тогда как потребность в иностранных военных поставках, напротив, возрастала.

Проливы поэтому являются одновременно:

военной;

торговой;

финансовой;

логистической

проблемой.

4. Почему Босфор нельзя брать импровизацией
Именно здесь Николай II должен остановить самых восторженных генералов.

Константинополь расположен близко.

От Севастополя до Босфора морской путь сравнительно короток.

На карте возникает соблазн:

посадим несколько дивизий на пароходы, флот подавит береговые батареи, высадимся — и столица наша.

Так не работает морская десантная операция.

Пролив является одним из сложнейших объектов для нападения.

У него узкий вход.

Береговые укрепления.

Минные поля.

Сильные течения.

Ограниченное количество пригодных для массовой выгрузки районов.

Дороги, по которым защитник может перебрасывать резервы.

Батареи, которые необходимо не просто временно заставить молчать, а лишить возможности снова открыть огонь.

Мины, которые необходимо обнаружить и убрать.

Войска, которым после высадки ежедневно нужны боеприпасы, продовольствие, медицинское имущество и подкрепления.

Неудачная англо-французская попытка форсировать Дарданеллы в 1915 году впоследствии даст исключительно дорогой урок именно этого характера: сначала провалится чисто военно-морская попытка пробить пролив, затем чрезвычайно тяжёлой окажется сухопутная кампания на Галлиполи.

Россия не должна ждать Галлиполи, чтобы понять очевидный принцип:

пролив нельзя взять флотом отдельно и армией отдельно.

Нужна единая операция.

И готовить её необходимо годами.

Это тем более важно, что идеи активных действий против Босфора вовсе не были чужды российскому военно-морскому планированию. До войны Морской генеральный штаб рассматривал блокирование Босфора, возможные десантные операции на турецком побережье и борьбу за коммуникации, но полноценный черноморский оперативный план к началу войны так и не получил окончательного утверждения.

Вот что должна изменить альтернативная Россия.

В 1914 году план Босфорской операции не создаётся.

Он:

достаётся из сейфа.
И начинает корректироваться под реальную войну.

Глава 68. Русское господство на Чёрном море
Перед высадкой нужно выиграть море.

Но «выиграть море» не значит уничтожить до последнего вражеского корабля.

Такое понимание слишком примитивно.

Морское господство существует тогда, когда одна сторона может выполнять свои основные задачи, а другая — не может выполнять свои без чрезмерного риска.

Русские транспорты идут вдоль Кавказского побережья.

Турецкие — вынуждены скрываться.

Русские корабли обстреливают коммуникации противника.

Goeben выходит только после сложной подготовки и постоянно рискует попасть на минное заграждение или встретить превосходящие силы.

Российская разведка наблюдает Босфор.

Османская разведка не знает, где именно находится ударная группа русского флота.

Вот морское господство.

Оно создаётся не одним линкором.

А:

системой.
1. Черноморский флот
Россия после победы над Японией должна относиться к Черноморскому флоту совершенно иначе.

В реальной истории российская кораблестроительная программа уже создала новые дредноуты, но война началась раньше, чем они вошли в строй. Поэтому в первые месяцы Черноморский флот имел численное преимущество, однако не имел современного корабля, способного одновременно превосходить Goeben по боевой мощи и навязать ему бой. После появления «Императрицы Марии» и её однотипных кораблей ситуация существенно изменилась.

В России десятилетия сверхускорения черноморская программа начинается раньше.

Это не означает фантастического флота из десяти сверхдредноутов.

Нужны реалистичные цели.

Несколько современных линейных кораблей.

Достаточное количество быстроходных эсминцев.

Минные силы.

Тральщики.

Подводные лодки.

Крейсерские и разведывательные корабли.

Транспорты.

Ремонт.

Радиосвязь.

Авиация.

Главное преимущество России состоит в географии.

Турция может получить из Средиземного моря корабль только через проливы.

Россия строит свои корабли непосредственно внутри Черноморского бассейна.

Николаев становится поэтому не просто верфью.

Он становится:

фабрикой русского морского превосходства.
2. Минные силы
Русско-японская война уже показала, что мина способна изменить соотношение сил значительно дешевле линкора.

Следовательно, к 1914 году Черноморский флот должен обладать профессиональной минной службой.

Но особенно важно изменить само понимание минного оружия.

Мина нужна не только перед Севастополем.

Не только как последняя защита собственной гавани.

Она может быть:

наступательным средством контроля пространства.
Подходы к Босфору.

Возможные маршруты выхода противника.

Подступы к его портам.

При этом наступательное минирование требует не меньше профессионализма, чем строительство линкора.

Нужно точно знать собственные поля.

Иметь траление.

Наблюдать, не уничтожает ли противник заграждение.

Возобновлять его.

Связывать с действиями надводных кораблей и подводных лодок.

Реальная история позднее показала эффективность именно такой системы: Черноморский флот активно минировал районы у турецкого и болгарского побережья, а борьба против морских коммуникаций серьёзно ограничивала свободу османского судоходства.

Альтернативная Россия начинает эту культуру не в 1916-м.

Она имеет её в 1914-м.

3. Подводные лодки
Подводная лодка снова не является чудо-оружием.

Техника несовершенна.

Дальность невелика.

Под водой лодка медленна.

Надёжность механизмов ограничена.

Но у Босфора ей не требуется пересекать Атлантический океан.

Географический район сравнительно компактен.

Подводные силы могут вести разведку, угрожать транспортам и заставлять противника считать любой выход в море потенциально опасным.

Особенно важно не переоценивать их.

Главная ошибка нового рода оружия — попытка поручить ему всю войну.

Подводная лодка 1914 года должна дополнять:

мины;

эсминцы;

разведку;

линейный флот.

Вместе они создают пространство, в котором османский капитан уже не может считать море безопасным только потому, что русские линкоры не видны на горизонте.

4. Малые торпедные силы
Эсминец является одним из ключевых кораблей такой войны.

Он быстрее линкора.

Дешевле.

Может действовать группами.

Ставить мины.

Охранять собственные силы.

Атаковать транспорт.

Вести разведку.

Сопровождать подводные лодки в организационном смысле.

Работать ночью.

Поэтому Россия должна перестать считать малый корабль младшим и менее престижным родственником броненосца.

Линейный корабль создаёт центр силы.

Эсминцы превращают эту силу:

в постоянное присутствие.
Черноморская война особенно подходит для этого.

Расстояния позволяют использовать многочисленные небольшие корабли значительно активнее, чем на океанском театре.

5. Морская разведка
Нельзя контролировать море, не зная, что на нём происходит.

Где Goeben?

Где Breslau?

Какие корабли стоят в Босфоре?

Какие транспорты пришли в Константинополь?

Какие суда возят уголь из Зонгулдака?

Где выставлены новые минные поля?

Какие батареи построены?

Что происходит на верфях?

Эта информация должна поступать постоянно.

Нужна агентура в портах.

Радиоперехват.

Наблюдение торгового судоходства.

Опрос экипажей нейтральных судов в пределах закона.

Воздушная разведка.

Наблюдение с подводных лодок.

Флот не должен каждый раз выходить искать противника.

Он должен стремиться:

уже знать, где тот находится.
Именно здесь соединяются радио, авиация и классическая морская разведка.

6. Береговая инфраструктура
Флот существует столько, сколько существует его берег.

Севастополь должен иметь:

доки;

ремонтные мастерские;

запасы боеприпасов;

торпедную и минную базу;

топливо;

радиостанции;

госпитали;

склады.

Николаев —

кораблестроение и тяжёлый ремонт.

Одесса —

транспорт и промышленный тыл.

Новороссийск —

снабжение и дополнительную портовую устойчивость.

Батум —

опору Кавказского фронта.

Но особенно важно создавать резерв.

Один повреждённый док не должен парализовать ремонт флота.

Один подорванный склад не должен лишить эскадру мин.

Один разрушенный железнодорожный узел не должен остановить снабжение базы.

Морское господство начинается:

на суше.
7. Лишить Османскую империю оперативной свободы
После этого русская морская стратегия становится ясной.

Не искать каждый день генеральное сражение.

Систематически сжимать пространство противника.

Особенно важны угольные перевозки.

Константинополь и османский флот зависели от морской доставки угля из черноморских районов Анатолии. В реальной войне Черноморский флот атаковал эти коммуникации, а позднейшая блокада и минирование заметно ограничили возможности османского судоходства.

Для России это почти идеальная задача.

Не обязательно потопить Goeben.

Можно сделать так, чтобы каждый его выход требовал дефицитного топлива, сопровождения, траления и риска.

Не обязательно уничтожить все турецкие транспорты.

Можно заставить их перевозить меньше, медленнее и дороже.

Не обязательно занять весь турецкий берег.

Можно лишить его возможности быть надёжной коммуникацией.

Тогда наступает момент, когда русский флот способен перейти от задачи:

защитить Чёрное море
к задаче:

использовать Чёрное море как операционную базу.
Именно тогда начинается Босфорская программа.

Глава 69. Босфорская программа
Босфорская операция не должна быть придумана во время войны.

Во время войны она должна быть:

запущена.
Это принципиальная разница.

Ещё до 1914 года необходимо создать штабную папку, которая ежегодно обновляется.

В ней находятся:

гидрографические данные;

карты;

сведения о батареях;

характеристики берегов;

дорожная сеть;

возможные районы высадки;

османские гарнизоны;

система мобилизации флота;

перечень транспортов;

планы связи;

медицинское обеспечение;

материальные нормы;

организация взаимодействия армии и флота.

Не потому, что Россия обязательно нападёт на Турцию.

А потому, что великая держава обязана иметь план действий в отношении одного из важнейших стратегических объектов собственной безопасности.

1. Многолетняя подготовка
Каждый год проводятся учения.

Не обязательно демонстративно у самого Босфора.

На русском побережье можно тренировать погрузку.

Высадку.

Перевозку артиллерии.

Связь кораблей с береговыми подразделениями.

Работу санитарной службы.

Действия сапёров.

Разминирование.

Управление транспортным соединением.

Именно в таких упражнениях обнаруживаются вещи, которые невозможно увидеть на штабной карте.

Оказывается, что одна лошадь грузится вдвое дольше, чем предполагалось.

Что пирс не выдерживает тяжёлого орудия.

Что подразделение выгружается без части патронов.

Что радиостанция армии не может нормально работать с флотской.

Что госпитальное судно имеет неправильную организацию приёма раненых.

Так мирное учение за несколько тысяч рублей может предотвратить военную катастрофу стоимостью в десятки тысяч жизней.

К 1914 году Россия должна не знать точно, где высадится.

Она должна знать:

как высаживаться.
2. Морское превосходство
Никакой большой десант не отправляется через море, если вражеский линейный крейсер способен внезапно появиться среди транспортов.

Поэтому первый этап Босфорской программы вообще не выглядит как десантная операция.

Это морская кампания.

Нейтрализовать способность Goeben воздействовать на район операции.

Создать минное давление.

Обеспечить траление.

Установить постоянную разведку.

Добиться устойчивой свободы действий основных сил флота.

Историческая Россия к 1916 году приблизилась именно к такому положению: Черноморский флот усиливал блокаду Босфора, применял мины, надводные корабли и подводные силы, а подготовка Босфорской десантной операции стала реальной штабной задачей.

В альтернативной России этот результат достигается раньше.

Не обязательно в ноябре 1914 года.

Но 1915 год уже становится реалистичным горизонтом.

3. Транспорт
Одна из главных ошибок морского десанта состоит в убеждении:

у нас много торговых пароходов, значит транспорт есть.

Нет.

Торговый пароход создан для работы в порту.

Для крана.

Для причала.

Для относительно спокойной погрузки.

Военная высадка требует совершенно иной организации.

Необходимо заранее определить суда, которые в случае мобилизации входят в транспортный флот.

Подготовить их переоборудование.

Создать стандарт размещения войск.

Отдельно решить перевозку:

артиллерии;

лошадей;

боеприпасов;

полевых кухонь;

автомобилей;

сапёрного имущества;

медицинского оборудования.

Нужны буксиры.

Баржи.

Шаланды.

Катера.

Средства выгрузки там, где нет полноценной гавани.

Особенно важно стандартизировать погрузку.

Подразделение не должно прибыть на берег и обнаружить, что его пулемёты находятся на другом пароходе, а боеприпасы к ним — на третьем.

Военная логистика требует:

боевой комплектности.
4. Снабжение
Высадиться легче, чем остаться.

Это один из главных законов морской войны.

Первый эшелон может проявить исключительный героизм.

Но через несколько дней ему потребуются:

снаряды;

патроны;

продовольствие;

вода;

медикаменты;

инженерное имущество;

подкрепления.

Поэтому Босфорская операция — это прежде всего операция по созданию и поддержанию морской линии снабжения.

Россия обладает здесь огромным преимуществом:

Севастополь и Одесса сравнительно близки.

Это не британская экспедиция на другом конце Средиземноморья.

Но географическое преимущество действует только при наличии организации.

Необходимо заранее создавать запасы именно для этой операции.

Не изымать их в последний момент у Кавказской армии.

Не забирать боеприпасы с германского фронта после начала высадки.

Босфорская программа имеет:

собственный мобилизационный резерв.
5. Специализированные соединения
Обычная пехотная дивизия способна воевать после высадки.

Но она не обязана хорошо уметь высаживаться.

Это отдельный навык.

Поэтому ещё до войны Россия должна создать небольшое ядро морских десантных частей.

Не огромную морскую армию.

Но соединения, которые регулярно работают с флотом.

Пехота.

Сапёры.

Пулемётные подразделения.

Связисты.

Полевая артиллерия.

Медицинская служба.

Офицеры, знающие организацию морской перевозки.

Во время войны это ядро можно быстро расширить фронтовиками.

Реальная Россия пришла к похожему решению значительно позднее: при подготовке операции 1916–1917 годов формировалась отдельная Черноморская морская дивизия, предназначенная для десантных действий, а сама Босфорская операция рассматривалась как совместная задача армии и флота.

Следовательно, идея вполне принадлежит технологическому уровню эпохи.

Нужно только принять её:

раньше.
6. Разведка
Самая дорогая ошибка при десанте —

оказаться на неправильном берегу перед неизвестным противником.

Поэтому Босфорская разведка должна работать постоянно.

Где появились новые батареи?

Какие орудия?

Какие районы минированы?

Как изменилась численность гарнизона?

Где размещены резервы?

Какие дороги пригодны для тяжёлой артиллерии?

Где проходит телеграф?

Какие участки побережья позволяют сравнительно быстро развернуть войска?

Какие высоты господствуют над районом?

Что изменилось после прибытия германских военных специалистов?

Необходимы данные не только о противнике.

Нужна:

география.
Течения.

Глубины.

Погода.

Берег.

Причалы.

Дороги.

Источники воды.

Хорошая разведка не гарантирует успех операции.

Она убирает из неё часть неизвестности.

А при морском десанте неизвестность особенно дорога.

7. Морская авиация
Здесь авиационная программа Части XIV неожиданно соединяется с Восточным вопросом.

Самолёт и гидросамолёт дают флоту то, чего никогда не имел адмирал парусной эпохи:

возможность заглянуть за горизонт и за береговую линию.
Разведать подходы.

Сфотографировать укрепления.

Наблюдать корабли в проливе.

Контролировать движение по дорогам.

Корректировать корабельный огонь.

Проверять результаты предыдущей атаки.

Реальный Черноморский флот во время войны уже применял гидроавиацию и авиатранспорты, а весной 1917 года русская эскадра использовала корабли-носители гидросамолётов для воздушной разведки района Константинополя и Босфора.

Следовательно, для альтернативной России это не фантастика.

Если морская авиационная школа развивается с 1908–1910 годов, к 1915 году воздушная разведка Босфора становится штатным элементом операции.

Не экспериментом.

8. Кавказский фронт
Кавказ и Босфор нельзя планировать отдельно.

Каждый турецкий корпус, который находится под Эрзерумом, не находится у Константинополя.

Каждая русская победа на Кавказе заставляет османское командование выбирать:

защищать восточную границу

или

перебрасывать войска к столице.

Особенно важен черноморский берег Анатолии.

Флот способен поддерживать сухопутную армию, перевозить грузы, воздействовать на прибрежные коммуникации. В реальной войне Черноморский флот действительно снабжал Кавказский фронт морем и участвовал в действиях против турецких прибрежных коммуникаций.

В нашей стратегии Кавказский фронт должен создавать:

стратегическое растяжение.
Россия не обязана завоёвывать всю Анатолию.

Ей достаточно не позволить Турции защищать Босфор всей армией.

9. Единая межвидовая операция
Именно здесь решается всё.

Босфор нельзя брать:

армией;

флотом;

авиацией

по отдельности.

Нужна единая операция.

Не так, что адмирал отвечает за море до линии берега, а генерал начинает отвечать через метр после неё.

Они решают одну задачу.

Флот обеспечивает господство на море, перевозку, огневую поддержку и морское снабжение.

Сухопутные войска захватывают и удерживают территорию.

Инженеры обеспечивают движение и работу захваченных портовых объектов.

Авиация ведёт разведку.

Связь соединяет всё это в единую систему.

Разведка создаёт общую картину.

Тыл обеспечивает непрерывность.

И над ними должно существовать:

единое оперативное руководство.
Именно отсутствие целостности способно превратить технически сильную операцию в Галлиполи.

Россия должна строить противоположную модель.

Сначала создать превосходство.

Потом разведать.

Потом подготовить транспорт.

Потом определить момент, когда турецкие силы максимально растянуты между Кавказом, Балканами и обороной столицы.

И только тогда начинать операцию.

Проливы должны быть не наградой за храбрость.

Они должны стать:

результатом организации.
Глава 70. Константинополь и проливы
Но допустим, операция удалась.

Русские войска установили контроль над Босфором.

Константинополь больше не способен закрыть Чёрное море для России.

Что дальше?

Вот здесь начинается проблема ещё сложнее самой высадки.

Потому что город можно занять за несколько дней или недель.

А политический режим проливов должен работать:

десятилетиями.
Россия должна заранее знать, что именно собирается делать с победой.

1. Экономическое значение
Для Российской империи проливы — прежде всего экономическая артерия.

Юг России производит зерно.

Черноморские порты связаны с огромным аграрным пространством.

Через них проходит торговля.

Во время мировой войны России необходим и обратный поток:

станки;

оружие;

боеприпасы;

цветные металлы;

оборудование;

медицинские материалы;

продукты химической промышленности.

Когда закрыты Балтика и Чёрное море, союзнические поставки приходится направлять через значительно менее удобные маршруты.

Архангельск.

Позднее Мурманск.

Дальний Восток.

Затем тысячи километров железной дороги.

Закрытие проливов было не второстепенной неприятностью, а одним из важнейших факторов экономической изоляции России; современные исследования связывают контроль над Дарданеллами как с проблемой снабжения России, так и с возможностью восстановления русского зернового экспорта и получения валютных поступлений.

Поэтому контроль над Босфором означает:

изменение экономической географии Российской империи.
Одесса становится намного ближе к Марселю.

Николаев —

к британской промышленности.

Новороссийск —

к мировому рынку.

Это эффект, который продолжается после войны.

2. Военное значение
Но торговля — только половина проблемы.

Вторая половина:

кто может войти в Чёрное море с оружием?
Если проливы находятся под контролем потенциально враждебной державы, Россия постоянно зависит от её внешней политики.

Она может закрыть пролив.

Может открыть его для другого государства.

Может предоставить базу чужому флоту.

Может превратить Константинополь в элемент германской или другой военно-морской системы.

Для Петербурга это стратегическая уязвимость особого рода.

Огромное российское побережье:

Крым;

Кавказ;

Одесса;

Николаев;

Новороссийск

оказывается за одной узкой дверью.

Следовательно, основная русская послевоенная цель должна звучать не:

получить красивый город.

А:

ни одна враждебная великая держава больше не должна получить военно-морской контроль над дверью в Чёрное море.

3. Историческая русская проблема проливов
Проблема эта намного старше мировой войны.

В течение XIX века статус проливов постоянно находился в центре дипломатических столкновений России, Османской империи, Британии и других европейских держав.

Причина понятна.

Для Британии появление русского военного флота в Средиземном море долго воспринималось как угроза балансу сил.

Для России возможность появления британского или другого сильного флота непосредственно в Чёрном море была не менее опасна.

Таким образом, спор о проливах никогда не был только русско-турецким.

Это европейская проблема.

Именно поэтому Россия после победы не может просто сказать союзникам:

город наш, а дальше вас это не касается.

Такое решение почти немедленно начнёт создавать новую коалицию.

Нужна система, которая одновременно обеспечивает:

русскую безопасность

и

приемлемую международную торговлю.

Причём исторически возможность такой сделки реально существовала.

В марте 1915 года британское и французское правительства согласились удовлетворить российские притязания на Константинополь и проливы при условии победоносного окончания войны и согласования собственных требований союзников. Русские требования включали Константинополь, берега Босфора, часть побережья Мраморного моря и Дарданелл, а также ряд прилегающих территорий и островов.

Это принципиальный факт.

Контроль России над проливами был не фантазией, которую Великобритания и Франция в принципе никогда не могли принять.

В определённых обстоятельствах они:

его приняли.
4. Статус Константинополя
Но согласие союзников на российское приобретение ещё не отвечает на вопрос:

как управлять самим городом?

Константинополь — не русская провинциальная крепость.

Это огромный имперский город.

Столица Османской державы.

Религиозный центр.

Место, имеющее исключительное значение для мусульманского мира.

Православная святыня.

Центр международной торговли.

Город с очень сложным этническим, конфессиональным и экономическим составом населения.

Превратить его обычным указом в губернский город Российской империи означало бы создать огромное количество новых проблем.

Войска могут установить порядок.

Но армейский гарнизон не является моделью управления миллионным мегаполисом.

Поэтому Россия должна заранее разделить:

стратегический контроль над территорией
и

внутренний режим города.
Это не одно и то же.

5. Прямая аннексия
Самая простая на карте модель:

Константинополь и территория проливов прямо входят в состав Российской империи.

Есть несомненные преимущества.

Единое военное управление.

Российские фортификации.

Российский флот.

Никакого иностранного суверена между Россией и Средиземным морем.

Максимальная стратегическая определённость.

Но одновременно возникает огромная цена.

Россия принимает на себя управление многочисленным нерусским и преимущественно нероссийским населением.

Получает религиозный вопрос мирового масштаба.

Вызывает тревогу союзников.

Даёт противникам возможность представить результат войны как обычный русский империалистический захват.

Получает необходимость постоянно содержать крупный гарнизон.

И создаёт вопрос:

где заканчивается новая русская территория?

У Босфора?

У Дарданелл?

Во Фракии?

На азиатском берегу?

Каждая дополнительная линия порождает следующую.

Прямая аннексия поэтому даёт:

максимальный контроль
ценой

максимальной политической ответственности.
И главное — её нельзя оправдывать формулой:

это наша историческая земля.

К 1914 году Константинополь является столицей Османской империи. Его приобретение Россией в результате войны было бы именно территориальным результатом победы.

Это необходимо называть честно.

6. Особая имперская территория
Возможно более тонкое решение.

Не обычная губерния.

А:

особая территория Константинополя и проливов под российской короной.
Она может иметь собственное гражданское управление.

Муниципальный совет.

Гарантированные права религиозных общин.

Сохранение частной собственности.

Особый торговый режим.

Несколько официально используемых языков в местной администрации.

Собственную систему городского бюджета.

Российский император является верховным сувереном.

Военная безопасность, внешняя политика проливов и фортификационный режим находятся под российским контролем.

Но повседневная жизнь города не превращается в попытку за десять лет сделать Константинополь русским Петербургом.

Это принцип управления имперской сложностью:

стратегическое пространство интегрируется быстрее, чем общество.

Насильственная русификация здесь была бы особенно бессмысленной.

Россия должна заинтересовать жителей в стабильности нового режима.

Право.

Торговля.

Безопасность.

Инвестиции.

Сохранение религиозных святынь.

Муниципальная автономия.

Тогда российский контроль над проливами перестаёт выглядеть для населения исключительно как военная оккупация.

7. Международная свобода торговли под российским стратегическим контролем
Вот ключ к соглашению с союзниками.

Россия должна контролировать:

военный режим проливов.
Но ей совершенно не нужно контролировать каждую тонну французского, британского, итальянского или нейтрального товара.

Более того.

Чем больше торговли проходит через Константинополь, тем выгоднее России экономическая стабильность региона.

Поэтому режим может быть сформулирован очень просто:

торговые суда всех мирных государств имеют право свободного прохода;

транзит не дискриминируется по национальности;

порт Константинополя имеет международный торговый режим;

военные корабли проходят по отдельным правилам, определяемым российской безопасностью и международными соглашениями.

У этого решения есть важнейшее историческое основание.

В реальном соглашении 1915 года Британия и Франция согласились с российскими притязаниями при условии сохранения свободы прохода коммерческих судов; Россия, со своей стороны, соглашалась на свободный транзит через Константинополь товаров, не направлявшихся в Россию и не происходивших из неё.

То есть формула уже существовала:

русский стратегический контроль
плюс

международная коммерческая свобода.
Именно её необходимо превратить в долгосрочную конструкцию.

8. Британия, Франция и реакция союзников
Главная ошибка России — считать, что военная победа уничтожает интересы союзников.

Нет.

После падения Константинополя Британия станет думать о Средиземном море ещё больше, чем до него.

Франция — о своих интересах на Ближнем Востоке.

Италия — о собственном положении.

Греция — о византийском и национальном наследии.

Балканские государства — о новом соотношении сил.

Поэтому дипломатическая работа должна идти:

одновременно с военной.
Не занять Константинополь, а потом вызвать британского посла.

А ещё до операции получить подтверждение:

какой статус союзники признают;

какие торговые гарантии требуются;

какие собственные компенсации они считают необходимыми;

как распределяется ответственность за Дарданеллы и Средиземноморские подходы.

Историческое соглашение 1915 года как раз показывает эту логику: британское и французское согласие было связано с удовлетворением их собственных требований в других частях Османской империи и с гарантиями экономических интересов.

Следовательно, Россия покупает проливы не только русской кровью.

Она покупает их:

дипломатическим компромиссом.
Но это гораздо дешевле, чем выиграть войну, войти в Константинополь и затем обнаружить, что против нового российского порядка формируется коалиция собственных союзников.

Глава 71. Русское Чёрное море
После победы возникает новая карта.

Но её необходимо правильно понимать.

«Русское Чёрное море» не означает, что Россия должна аннексировать всё побережье.

Не означает присоединения Румынии.

Болгарии.

Анатолии.

Не означает уничтожения торгового флота других государств.

Такая политика очень быстро превратила бы победителя в общего врага региона.

Речь о другом.

Русским становится:

стратегический режим Чёрного моря.
Россия является крупнейшей черноморской державой.

Обладает сильнейшим региональным флотом.

Контролирует северную дверь Босфора и имеет гарантированное влияние на всю систему проливов.

Её побережье невозможно морски блокировать, закрыв единственный выход.

Враждебный линейный флот не может неожиданно войти в Чёрное море.

Русский торговый флот, напротив, получает гарантированный выход в мировой океан.

Именно это меняет географию империи.

1. Босфор
Босфор становится главным замком системы.

Здесь нужны:

военно-морская база;

береговая оборона;

минная и противоминная служба;

наблюдение;

радиосвязь;

ремонтная инфраструктура.

Но режим должен строиться так, чтобы военная безопасность не душила торговлю.

Русскому государству не нужен пролив, через который никто не ходит.

Ему нужен:

безопасный и открытый пролив.
Это различие фундаментально.

Петербург должен контролировать, кто способен провести через Босфор военную эскадру.

Но не определять, имеет ли право итальянский торговый пароход отвезти товар в Одессу.

2. Дарданеллы
Босфор сам по себе не решает проблему.

За ним находится Мраморное море.

Затем Дарданеллы.

И только потом —

Средиземное море.

Следовательно, невозможно заявить:

Босфор русский, а всё остальное нас не интересует.

Если Дарданеллы находятся под контролем враждебной державы, Россия просто переносит пробку на несколько сотен километров южнее.

Именно поэтому реальные российские требования 1915 года относились не к одному Босфору, а к более широкой системе Константинополя, Мраморного моря и Дарданелл.

Но здесь особенно важна дипломатическая умеренность.

Россия может установить непосредственный контроль над северной частью системы, тогда как южный режим может включать международные гарантии и союзническое участие.

Главное условие:

никто не может закрыть весь маршрут России.
3. Черноморское побережье
Следующая задача —

не владеть побережьем.

А сделать его:

предсказуемым.
Румыния.

Болгария.

Оставшаяся турецкая территория.

Новые государства, если война изменит Балканы.

Россия заинтересована в том, чтобы на их берегах не появлялись крупные базы враждебных великих держав.

Это можно обеспечить не аннексией.

Договорами.

Ограничениями военно-морского базирования.

Экономическими связями.

Железными дорогами.

Торговлей.

Дипломатией.

Сильная Россия не должна автоматически превращать каждого маленького соседа в протекторат.

Намного дешевле, если он самостоятельно считает выгодным:

не становиться плацдармом против России.
4. Кавказ
Контроль над проливами резко усиливает безопасность Кавказа.

Теперь враждебная держава не может свободно перебросить крупный флот из Средиземного моря к Батуму или Новороссийску.

Русский флот, напротив, способен поддерживать собственные силы вдоль побережья.

Черноморская коммуникация становится внутренней стратегической линией.

Но Кавказ должен получить ещё одно преимущество:

экономическое.
Батум.

Нефть.

Марганец.

Закавказские железные дороги.

Торговля.

Если Босфор открыт, Кавказ становится ближе не только к Петербургу, но и к мировому рынку.

То есть военно-морская победа способна ускорить гражданское развитие региона.

Вот как должна работать хорошая геополитика:

приобретённая безопасность должна снижать экономические издержки, а не только создавать новые гарнизоны.

5. Российские военно-морские базы
После войны Черноморский флот получает совершенно новую систему опорных пунктов.

Севастополь остаётся главным историческим центром.

Николаев —

кораблестроительным.

Одесса —

транспортным и торговым.

Новороссийск —

важным восточным портом.

Батум —

кавказской базой.

Константинопольский район —

передовой базой системы проливов.

Но нельзя повторять ошибку Порт-Артура.

Передовая база не должна превратиться в клетку для флота.

Главный ремонт, кораблестроение и основная промышленная глубина должны оставаться там, где они лучше защищены.

Константинопольская база нужна прежде всего для:

наблюдения;

быстрого реагирования;

поддержания режима проливов;

связи со Средиземным морем.

Это внешний замок.

Не единственное сердце флота.

6. Выход в Средиземноморье
Теперь происходит изменение, которого Россия добивалась столетиями.

Русский корабль выходит из Севастополя.

Проходит Босфор.

Мраморное море.

Дарданеллы.

И оказывается в Средиземном море не потому, что чужое государство:

разрешило.
А потому, что Россия имеет гарантированное право и стратегическую возможность этого выхода.

Это меняет российскую военно-морскую политику.

Черноморский флот больше не является изолированной эскадрой закрытого бассейна.

Он способен взаимодействовать с французским и британским флотами.

Действовать в Восточном Средиземноморье.

Защищать собственное торговое судоходство.

Поддерживать дипломатическое присутствие.

Но особенно важно другое.

Россия больше не обязана строить черноморский флот исключительно как инструмент:

обороны от того, кто войдёт через пролив.
Она может строить его ещё и как инструмент:

выхода наружу.
Это совершенно другая морская психология.

7. Чёрное море как внутреннее море русской системы
И вот теперь можно объяснить формулу.

«Внутреннее море» здесь не является юридическим понятием.

Румынское побережье остаётся румынским.

Болгарское —

болгарским.

Турецкое —

турецким там, где оно сохраняется.

Международное торговое судоходство свободно.

Но стратегически положение изменилось.

Противник не может ввести значительный флот в Чёрное море без столкновения с системой российского контроля проливов.

Россия может свободно перемещать силы между собственными черноморскими базами.

Русская торговля имеет гарантированный выход.

Черноморские порты связаны со Средиземноморьем.

Кавказ связан морем с югом России.

Флот господствует в собственном бассейне.

Поэтому Чёрное море становится внутренним морем:

русской стратегической системы,
а не

Российской империи как территории.
Это важное различие.

Потому что лучший стратегический контроль — тот, при котором другие государства способны жить и торговать, не испытывая постоянной необходимости объединяться против контролирующей державы.

Россия должна получить не море без соседей.

Она должна получить:

море без смертельной уязвимости.
И теперь становится окончательно понятен смысл названия всей Части XIX.

«Проливы вместо Танненберга» —

это не выбор на карте между двумя направлениями наступления.

Это выбор между двумя типами стратегии.

Первый тип говорит:

союзнику трудно;

немедленно отправим армии вперёд;

войска как-нибудь снабдим;

связь наладится;

если будет нужно — проявим героизм;

если проиграем — сформируем новые дивизии.

И результатом становится Танненберг.

Второй тип говорит:

сначала определим собственную цель;

против сильнейшего противника будем действовать так, чтобы не расходовать силы бессмысленно;

слабое звено коалиции противника постараемся сломать;

новый фронт превратим не только в угрозу, но и в возможность;

морскую операцию подготовим промышленностью, разведкой, авиацией, транспортом и специальными войсками;

а политическую цену победы согласуем до того, как начнётся финальное сражение.

И результатом может стать:

Босфор.
Причём существует ещё один важный исторический парадокс.

Реальная Россия в 1914–1917 годах постепенно приблизилась почти ко всем элементам этой конструкции.

Черноморский флот усилился.

Он поддерживал Кавказский фронт.

Развивал минную войну.

Использовал подводные лодки.

Применял авиацию.

Ограничивал турецкие морские коммуникации.

Началась серьёзная подготовка Босфорской десантной операции. Весной 1917 года комбинированная операция армии и флота уже рассматривалась как реальный план, но революция и распад управляемости государства не позволили довести его до исполнения.

А одновременно русская дипломатия получила то, что ещё недавно казалось почти невозможным.

Великобритания и Франция признали российские притязания на Константинополь и проливы при условии общей победы.

То есть в реальной истории Россия подошла к цели:

дипломатически
и

частично военно.
Но слишком поздно.

Страна начала серьёзно готовить инструмент тогда, когда сама государственная система уже приближалась к разрушению.

В альтернативной истории Николая II необходимо изменить именно последовательность.

Не ждать 1916 года, чтобы понять возможности минной блокады Босфора.

Не ждать 1917-го, чтобы создать специализированное десантное соединение.

Не ждать войны, чтобы выяснить, какие транспорты нужны армии.

Не ждать Галлиполи, чтобы понять сложность совместной операции.

Не ждать 1915 года, чтобы начать политический разговор с союзниками о будущем проливов.

Всё это должно быть частью государственного планирования:

до кризиса.
И тогда вступление Османской империи в войну осенью 1914 года действительно меняет русский стратегический календарь.

Но не вызывает паники.

Россия удерживает Кавказ.

Черноморский флот начинает систематическую борьбу за господство.

Германо-турецкие коммуникации постепенно сжимаются.

Разведка работает по Босфору.

Транспортный флот мобилизуется.

Специализированные войска заканчивают подготовку.

Союзники получают российскую позицию по послевоенному устройству проливов.

И только после достижения необходимых условий начинается операция.

Не обязательно в 1914 году.

Возможно, в 1915-м.

Возможно, позднее.

Стратегия не должна становиться рабом красивой даты.

Но когда Россия начинает эту операцию, она идёт не за символом.

Она идёт за изменением собственной географии.

И если Босфор и система проливов оказываются под устойчивым российским стратегическим контролем, последствия превосходят значение одной выигранной кампании.

Открывается южный канал союзнических поставок.

Восстанавливается важнейшая торговая артерия.

Османская империя оказывается перед угрозой выхода из войны.

Германия теряет южного союзника.

Кавказский фронт высвобождается.

Положение Центральных держав на Балканах ухудшается.

Болгария вынуждена иначе оценивать перспективы вступления в войну.

Румыния иначе оценивает вероятность победы Антанты.

Российская армия получает новые стратегические возможности.

А после войны страна получает то, чего её география не давала ей веками:

гарантированную дверь из собственного южного моря в мировой океан.

Именно поэтому сохранённая армия важнее эффектного наступления.

Именно поэтому организация важнее героической импровизации.

Именно поэтому Босфор может оказаться для Российской империи стратегически ценнее нескольких недель русского присутствия в Восточной Пруссии.

Танненберг был местом, где Россия исторически потеряла армию.

Босфор мог стать местом, где она:

изменила своё положение в мире.
********

Часть XX. Разгром Германии и Центральной Европы
Поражение Австро-Венгрии не заканчивает войну.

Оно меняет её геометрию.

До этого Германия воюет внутри коалиции.

Австро-Венгрия держит огромный участок Восточного фронта.

Она связывает русские армии в Галиции и Польше.

Угрожает Сербии.

Прикрывает Венгрию.

Даёт Германии стратегическую глубину на юго-востоке.

Позволяет Берлину распределять силы между двумя главными фронтами, не принимая на себя всю тяжесть войны против России.

Если эта система рушится, Германия остаётся перед совершенно другой задачей.

На западе —

Франция и Британия.

На востоке —

Россия.

На море —

британская блокада.

С юго-востока больше нет сильной армии Габсбургов, которая принимает на себя сотни километров фронта.

И главное:

Германия теперь вынуждена собственными солдатами решать задачи, которые прежде выполнял союзник.

Именно в этот момент Россия не должна повторить старую ошибку.

Необходимо избежать соблазна сказать:

Австрия разбита. Теперь все армии — прямо на Берлин.

Германия значительно опаснее Австро-Венгрии.

Её армия лучше организована.

Железнодорожная сеть плотнее.

Промышленность мощнее.

Командование профессиональнее.

Её территория значительно удобнее для обороны.

А главное — германская армия уже доказала, что умеет быстро перебрасывать силы между направлениями и использовать ошибки противника.

Следовательно, последняя фаза войны должна быть не эмоциональным преследованием побеждённого противника.

Она должна стать:

системным удушением Германии.
Франция давит с запада.

Британия закрывает море.

Россия давит с востока.

Промышленность Антанты производит больше.

Германия теряет союзников.

Её импорт сокращается.

Её армия вынуждена защищать всё большую границу собственными силами.

И тогда задача России состоит не в том, чтобы обязательно первой войти в Берлин.

Задача —

создать положение, при котором германское государство больше не может продолжать войну на приемлемых условиях.

После этого возникает второй вопрос.

Что делать с Германией после победы?

И особенно:

что делать с Восточной Пруссией?

Потому что именно здесь находится один из самых трудных выборов всей альтернативной стратегии Николая II.

Можно победить Германию.

Но затем так устроить мир, что через двадцать лет Германия будет мечтать только о реванше.

Можно, наоборот, оставить ей слишком многое и получить почти прежнюю стратегическую угрозу.

Поэтому Кёнигсберг нельзя брать только потому, что русская армия способна туда войти.

Как и Константинополь, он должен быть:

элементом системы.
А не трофеем.

Глава 72. После поражения Австро-Венгрии
Предположим, российская стратегия предыдущей части достигла главной цели.

Австро-Венгерская армия тяжело разгромлена.

Галиция потеряна.

Русские войска вышли к Карпатам и создали непосредственную угрозу венгерской равнине.

Сербия удержалась.

Внутри монархии Габсбургов начинается политический кризис.

Вена либо заключает отдельное перемирие, либо её военная сила оказывается настолько разрушена, что дальнейшее участие в войне возможно только при огромной германской помощи.

Исторический опыт показывает, что такая конструкция не является фантастической.

Уже в реальной кампании 1914 года Австро-Венгрия потеряла в Галиции свыше 300 тысяч человек, примерно треть задействованной эффективной силы. В дальнейшем её зависимость от германской поддержки только усиливалась; фактически германские соединения всё чаще становились каркасом, удерживающим австро-венгерский фронт.

Если Россия изначально концентрирует против Австро-Венгрии больше ресурсов и не теряет армию Самсонова, этот кризис способен наступить раньше и оказаться значительно глубже.

Но после австрийского поражения русская армия сталкивается не с пустотой.

Она сталкивается:

с Германией.
И теперь начинается настоящая война великих индустриальных систем.

1. Перераспределение сил
Первое правило после победы:

не двигать армии только потому, что они освободились.
Каждая дивизия должна получить новую задачу только после расчёта всей войны.

Юго-Западный фронт нельзя просто снять с Карпат и погрузить в эшелоны целиком.

Часть войск должна остаться.

Почему?

Потому что отдельный мир Австро-Венгрии ещё не означает мгновенного исчезновения всех рисков.

Необходимо:

контролировать выполнение соглашения;

обеспечивать занятые территории;

прикрывать коммуникации;

предотвращать германскую попытку вернуть Австрию в войну;

учитывать политическую нестабильность на территории бывшей или реформирующейся монархии.

Если Австро-Венгрия не заключила мир, а только потеряла способность проводить крупные операции, тем более необходимо оставить достаточный заслон.

Но это уже не четыре или пять русских армий.

Значительная часть соединений действительно освобождается.

И теперь начинается одна из крупнейших железнодорожных операций войны.

Корпуса снимаются с Галиции.

Идут через русские узлы на северо-запад.

Артиллерия.

Боеприпасы.

Инженеры.

Авиационные части.

Резервы.

Госпитальные мощности.

Но передвигать всё одновременно нельзя.

Железная дорога имеет предел.

Поэтому переброска должна идти:

эшелонами стратегического приоритета.
Сначала штабы и разведывательные структуры будущих армий.

Затем пехотные соединения.

Затем тяжёлая артиллерия.

Потом дополнительные тыловые части.

Боеприпасы движутся параллельно.

Новый фронт не должен получить двести тысяч солдат и через неделю обнаружить, что для них нет достаточного количества снарядов и продовольствия.

То есть Россия осуществляет не:

перемещение людей,
а:

перемещение боеспособности.
Именно для этого в течение предыдущего десятилетия строились:

рокадные железные дороги;

двойные пути;

станции;

резерв локомотивов;

армейская связь;

склады.

В 1905 году они были инвестициями.

Теперь они становятся:

временем.
А время в мировой войне превращается в жизнь.

2. Усиление Восточного фронта
До поражения Австро-Венгрии германский Восточный фронт должен был выполнять для России главным образом одну функцию:

связывать Германию.
Теперь функция меняется.

Россия больше не обязана ограничиваться угрозой.

Она получает возможность создавать:

решающее давление.
Но необходимо выбрать направление.

У германской восточной системы несколько крупных зон.

Восточная Пруссия.

Познань.

Силезия.

Германская часть Польского направления.

Балтийское побережье.

Каждая имеет разные свойства.

Восточная Пруссия сильно укреплена географией, озёрными районами, железнодорожной сетью и подготовленной обороной.

Силезия значительно важнее промышленно.

Через Польшу проходит стратегическое пространство между Германией и востоком.

Поэтому основной русский план не должен называться:

наступление на Берлин.

Это политическая фраза.

Военный план должен задавать другой вопрос:

где германская армия может быть поставлена перед наибольшим количеством одновременно неразрешимых задач?

На севере Россия угрожает Восточной Пруссии.

В центре —

Познанскому направлению.

Южнее —

Силезии.

Франция одновременно давит на германский Западный фронт.

Если Берлин перебрасывает силы против России —

ослабляется запад.

Если против Франции —

усиливается русский нажим.

Это и есть стратегический механизм войны на два фронта, которого германские военные планировщики опасались ещё до 1914 года. В реальной войне, когда Германия всё глубже втягивалась в восточные операции и одновременно сохраняла огромный Западный фронт, преимущества двухфронтовой войны для Антанты становились всё очевиднее.

Россия должна сделать невозможным главное германское желание:

снова получить один фронт.
Австрия вышла?

Хорошо.

Но для Германии это не уменьшение фронта.

Это означает, что теперь всю восточную войну она обязана вести:

сама.
3. Экономическое давление на Германию
Здесь появляется ещё один русский союзник.

Он не имеет формы.

Не носит погон.

Не стреляет.

Его имя:

дефицит.
Германия является великой индустриальной державой.

Именно поэтому её невозможно победить простым ожиданием, что через несколько месяцев у неё закончится всё необходимое.

У неё огромная химическая промышленность.

Уголь.

Сталь.

Машиностроение.

Высокая производительность.

Квалифицированное население.

Сильная государственная организация.

Но индустриальная держава особенно зависит от потоков.

Сырья.

Продовольствия.

Кормов.

Металлов.

Импорта.

Кредитов.

Транспорта.

До войны Германия импортировала значительные объёмы продовольствия и сырья; морем поступали, в частности, хлопок, шерсть, медь, каучук, корма и нитраты. Союзническое господство на море с начала войны резко ограничило германскую внешнюю торговлю.

Особенно интересно положение России.

До войны Россия сама являлась одним из поставщиков германской экономики.

Германская продовольственная система получала из Российской империи зерно и значительное количество кормов. Например, Россия давала заметную долю германского импорта пшеницы и почти половину импортировавшихся Германией отрубей.

После начала войны этот поток исчезает.

С моря давит Британия.

С востока Россия прекращает поставки.

Если Австро-Венгрия разгромлена, Германия дополнительно теряет устойчивость юго-восточного хозяйственного пространства.

Следовательно, задача Антанты должна быть не только военной.

Необходимо вести:

экономическую осаду.
Британия ограничивает морской импорт.

Франция и Россия работают с нейтральными государствами.

Контролируется реэкспорт через Скандинавию, Нидерланды и другие рынки.

Россия не допускает утечки собственного стратегического сырья через нейтральных посредников.

Одновременно русская промышленность должна продолжать расширяться.

Это принципиально.

Экономическая война выигрывается не тем, кто первым создал противнику дефицит.

Она выигрывается тем, кто:

сам способен прожить дольше.
В реальности британская блокада не была единственной причиной германского экономического кризиса, но она серьёзно усиливала нехватку продовольствия и сырья. К концу войны германская промышленность и сельское хозяйство заметно сократили производство; сама военная экономика всё сильнее конкурировала с гражданским сектором за ограниченные ресурсы.

Альтернативная Россия должна ускорить этот процесс.

Не голодом как самостоятельной стратегией.

Не надеждой, что немецкий рабочий завтра свергнет кайзера.

А созданием простой системы:

Германия должна ежедневно тратить больше, чем способна восполнять.
Людей.

Медь.

Топливо.

Снаряды.

Локомотивы.

Деньги.

Политическую устойчивость.

Так индустриальная война постепенно превращает численное и ресурсное превосходство Антанты:

в результат.
4. Координация с Францией
Теперь особенно важно не вернуться к ошибке августа 1914 года.

Россия уже доказала союзникам, что является активной воюющей державой.

Она разгромила Австро-Венгрию.

Связала германские силы.

Развивает Черноморскую операцию.

Следовательно, координация с Францией теперь может строиться:

между равными стратегиями.
Не:

когда вы хотите, чтобы мы начали наступление?

А:

когда совместный удар создаст Германии наибольшую проблему?

Французский и русский Генеральные штабы должны обмениваться:

сведениями о германских резервах;

данными о перебросках;

разведывательной информацией;

оценками германского производства;

сроками подготовки операций.

Главная цель —

синхронизация давления.
Если русская разведка обнаруживает массовый уход германских корпусов на запад, Россия ускоряет подготовленное наступление.

Если германские резервы направляются на Восток, Франция усиливает давление.

Если Германия снимает тяжёлую артиллерию с одного фронта, второй использует окно.

Но синхронизация не означает одинаковую дату атаки любой ценой.

Это важно.

Мировая война слишком сложна для принципа:

третьего мая в шесть часов утра все идут вперёд.

Погода различается.

Железнодорожная готовность различается.

Боеприпасы различаются.

Состояние войск различается.

Коалиционная стратегия должна синхронизировать:

эффект,
а не обязательно:

часы.
Россия начинает операцию тогда, когда Германия вынуждена принять решение:

кого спасать?

Франция делает то же самое.

И если оба фронта работают правильно, у германского Генерального штаба исчезает самый ценный ресурс:

свободный резерв.
Каждый корпус уже кому-то нужен.

Каждая дивизия имеет направление.

Каждый поезд, идущий на запад, ослабляет восток.

Каждый поезд, идущий на восток, ослабляет запад.

Так союз превращается в единый стратегический механизм.

5. Россия не как вспомогательная, а как равноправная победившая держава
И здесь необходимо решить политическую проблему.

Коалиционные войны создают странный эффект.

Государство может понести огромные потери и затем обнаружить за столом переговоров, что основные решения принимаются теми союзниками, которые обладают:

большим финансовым влиянием;

сильнейшим флотом;

лучшей дипломатической организацией.

Россия не должна допустить этого.

Но равноправие не получается декларацией:

мы великая держава.

Оно создаётся вкладом.

Если к моменту решающего этапа войны Россия:

разгромила Австро-Венгрию;

удержала германский Восточный фронт;

сломала Османскую империю или лишила её возможности эффективно продолжать войну;

контролирует Босфорскую систему;

имеет многомиллионную боеспособную армию;

занимает германскую территорию,

то её положение на мирной конференции совершенно иное.

Россия становится не страной, которую союзники:

спасли.
Она становится страной, которая:

выиграла значительную часть войны.
Это различие колоссально.

Франция имеет свои цели.

Эльзас и Лотарингия.

Безопасность Рейна.

Ослабление Германии.

Британия имеет свои.

Баланс сил.

Флот.

Колониальные и торговые интересы.

Россия должна иметь собственные.

Проливы.

Устройство Польши.

Безопасность Балтики.

Будущее Австро-Венгрии.

Границы в Восточной Европе.

Статус Восточной Пруссии.

Но теперь возникает очень важная проблема.

Россия уже получила или претендует на:

Константинополь;

Босфор;

Дарданеллы;

возможно изменения на Кавказе;

влияние на устройство бывшей Австро-Венгрии.

Если она одновременно потребует:

всю Восточную Пруссию;

огромную часть германской Польши;

особый режим Балтики;

новые территории на Балканах,

союзники могут начать задавать вопрос:

Германия проиграна — но не создаём ли мы вместо германской гегемонии российскую?

Это не означает отказаться от русских интересов.

Это означает:

расставлять приоритеты.
Великая держава должна знать не только, что ей полезно.

Она должна знать:

что ей полезнее.
Проливы могут быть важнее случайного участка германской территории.

Безопасная Польша может быть важнее дополнительных немецких губерний.

Устойчивая система Центральной Европы может быть важнее контрибуции.

А Восточная Пруссия —

это именно тот вопрос, где карта и стратегия легко вступают в конфликт.

Потому что на карте решение кажется очевидным.

Русская армия победила.

Кёнигсберг рядом.

Почему не взять?

Но хороший государь должен спросить:

что Россия получает вместе с Кёнигсбергом?
И:

что Кёнигсберг приносит с собой в Россию?
Глава 73. Кёнигсберг и Восточная Пруссия
Восточная Пруссия занимает особое место.

Это не просто германская пограничная провинция.

Это историческое ядро Пруссии.

Пространство, из которого выросла прусская монархия.

Кёнигсберг был городом коронации прусских королей.

Восточнопрусские полки занимали особое место в германской военной традиции.

Для России эта территория одновременно являлась:

угрозой;

возможным плацдармом;

барьером;

и соблазном.

В 1914 году русская армия уже входила в Восточную Пруссию.

И именно угроза провинции заставила германское командование реагировать чрезвычайно болезненно. После русского наступления германское руководство перебросило часть сил на Восток, а победа при Танненберге впоследствии превратилась в один из центральных германских национальных мифов.

То есть Восточная Пруссия имеет значение не только военное.

Она имеет:

психологическое значение.
И именно поэтому вопрос о её аннексии особенно опасен.

Потому что территория, которая кажется России прекрасной стратегической компенсацией, для Германии может стать:

национальной раной.
Это не аргумент автоматически оставить её Германии.

Но это цена, которую необходимо включить в расчёт.

1. География
Сначала уберём эмоции.

Посмотрим на карту.

Восточная Пруссия выступает далеко на восток от основной территории Германии.

С севера и востока она соседствует с российским балтийским пространством.

Южнее находится русская Польша.

На западе провинция связывается с остальной Германией через Западную Пруссию.

Внутри —

система озёр.

Лесов.

Рек.

Железных дорог.

Укреплённых районов.

В центре северной части —

Кёнигсберг.

На побережье —

Пиллау.

На северо-востоке —

Тильзит.

Южнее —

Алленштайн и Мазурский озёрный район.

Это пространство исторически очень удобно для обороны.

И реальная кампания 1914 года показала почему.

Русские армии вошли с востока и юга.

Но между ними находился сложный район Мазурских озёр.

Германская армия использовала внутреннюю железнодорожную сеть, чтобы быстро перемещаться между направлениями.

В результате территориально небольшой театр позволял германскому командованию маневрировать значительно быстрее наступающих русских армий.

Следовательно, пока Восточная Пруссия германская, она является:

готовым германским военным выступом на восток.
Из неё можно угрожать:

Литве;

Польше;

балтийскому направлению.

Она заставляет Россию держать силы вокруг неудобного географического угла.

Если эта территория перестаёт быть германской, русская западная стратегическая геометрия резко упрощается.

Это главный аргумент в пользу изменения её статуса.

Не древняя история.

Не месть за Танненберг.

География.
2. Балтийская безопасность
Но здесь нельзя преувеличивать.

Взятие Восточной Пруссии не превращает Балтийское море в русское.

Балтика имеет другой замок.

Датские проливы.

Пока они не контролируются Россией, русский флот всё равно не получает свободного военно-морского выхода в Северное море.

Германия сохраняет базы западнее.

Киль.

Балтийские порты.

Канал между Северным и Балтийским морями.

Следовательно, утверждение:

Россия берёт Восточную Пруссию и получает господство на Балтике,

неверно.

Но она получает другое.

Германская сухопутная граница отодвигается от важнейших русских балтийских районов.

Исчезает германский выступ.

Улучшается защита Литвы.

Упрощается положение Польши.

Появляется возможность создать новую передовую систему баз и наблюдения.

И главное —

Германия теряет удобный плацдарм для операции непосредственно против северо-западных районов России.

Это:

региональная безопасность.
Не абсолютное балтийское господство.

И именно так её следует оценивать.

3. Военно-морское значение
Кёнигсберг сам по себе не является океанской военно-морской базой масштаба Киля.

Но восточнопрусское побережье имеет серьёзное значение.

Особенно Пиллау.

Кёнигсберг связан с Балтикой через залив и морской подход в районе Пиллау.

В военной системе эта территория способна дать России:

морскую базу;

ремонтный пункт;

минную позицию;

наблюдение за юго-восточной частью Балтики;

опору для подводных и лёгких сил.

Для российского флота это намного удобнее, чем пытаться решать все балтийские задачи только из Кронштадта и баз Финского залива.

Возникает потенциальная система:

Кронштадт — Ревель — Моонзунд — Либава — Кёнигсберг/Пиллау.
Если Литва и Польша находятся внутри устойчивой российской или союзной системы, Россия получает гораздо более выгодное положение на всём восточном побережье Балтики.

Но снова:

это преимущество имеет цену.

Передовая база ближе к Германии одновременно:

ближе к германской армии.
Её необходимо укреплять.

Снабжать.

Соединять железными дорогами.

Защищать с моря и суши.

Кёнигсберг может стать новой опорой.

Но может стать:

новым Порт-Артуром,
если Россия превращает стратегическую ценность в территориальный фетиш.

Следовательно, военно-морское значение Восточной Пруссии действительно велико.

Но оно не требует автоматически присоединения всей провинции.

И вот здесь появляются варианты.

4. Варианты границ
Существует несколько принципиально разных решений.

Первый вариант — Восточная Пруссия остаётся Германии
Это наиболее умеренный мир.

Россия получает другие стратегические компенсации.

Возможно создаётся независимая или автономная Польша в тесном союзе с Россией.

Германия сохраняет довоенную восточнопрусскую территорию.

Но соглашение может включать:

демилитаризацию отдельных пограничных районов;

ограничение крепостей;

запрет на концентрацию крупных сил;

международные гарантии польской и русской границы.

Преимущество очевидно.

Россия не получает двух миллионов в основном германских жителей.

Не создаёт максимальный германский реваншизм.

Не тревожит Британию чрезмерным продвижением к Центральной Европе.

Недостаток тоже очевиден.

Стратегический выступ сохраняется.

Через десять или двадцать лет восстановившаяся Германия снова может превратить Восточную Пруссию в:

вооружённый кулак.
Второй вариант — демилитаризованная Восточная Пруссия
Формально территория остаётся германской.

Но:

тяжёлые укрепления ликвидируются;

постоянные крупные гарнизоны запрещаются;

определённые виды военно-морской инфраструктуры ограничиваются;

союзники получают механизмы контроля.

Это уменьшает непосредственную угрозу.

Но имеет фундаментальную слабость.

Любой режим демилитаризации существует:

пока существует политическая система, способная его заставить соблюдать.
Если через пятнадцать лет Германия решит отказаться от договора, Россия снова окажется перед старой географией.

То есть демилитаризация покупает время.

Не решает вопрос навечно.

Третий вариант — территориальное разделение
Россия получает наиболее стратегически значимую северную часть.

Например:

Кёнигсберг;

Самбийский полуостров;

Пиллау;

часть прилегающей территории, необходимой для сухопутной обороны базы.

Южные и западные районы Восточной Пруссии получают другое устройство.

Остаются Германии.

Передаются Польше.

Или получают автономный статус.

Преимущество:

Россия получает морскую базу и убирает часть непосредственной угрозы, но не принимает на себя управление всей провинцией.

Недостаток:

граница становится сложной.

Кёнигсберг может превратиться в российский выступ внутри чужого пространства.

Для его защиты потребуется сухопутный коридор.

А затем возникает вопрос:

какой ширины?

Именно так географическая логика начинает сама требовать всё новых территорий.

Сначала порт.

Потом подступы к порту.

Потом железная дорога.

Потом стратегическая глубина.

В итоге ограниченная аннексия способна постепенно превратиться:

почти в полную.
Четвёртый вариант — вся Восточная Пруссия входит в российскую систему
Это максимально радикальное решение.

Германия полностью лишается восточнопрусского плацдарма.

Россия получает Кёнигсберг и Пиллау.

Стратегическая граница выпрямляется.

Германская армия отодвигается далеко на запад.

С военной карты исчезает один из наиболее неудобных для России выступов.

Это очень серьёзное преимущество.

Но теперь Россия получает всё остальное:

население.
И вот здесь начинается настоящая проблема.

5. Население
Восточная Пруссия —

не пустой кусок карты.

По переписи 1910 года в провинции проживало более двух миллионов человек — 2 064 175 жителей.

Кёнигсберг к 1910 году был большим городом примерно с четвертью миллиона жителей — около 246 тысяч человек.

Это университет.

Торговля.

Промышленность.

Гарнизон.

Портовая экономика.

Городская культура.

И подавляющее большинство населения города является германским по языку и политико-культурной идентичности.

В самой провинции картина сложнее.

Есть германоязычное большинство.

Есть мазуры.

Польскоязычные группы.

Литовское население на северо-востоке.

Есть еврейские общины.

Но крайне опасно сделать из этого вывод:

значительная часть Восточной Пруссии ждёт русскую армию как освободителя.

Нет.

Язык не равен автоматически государственной лояльности.

Особенно показательна последующая история.

На плебисците 1920 года в южной, мазурской части Восточной Пруссии, где существовало значительное польскоязычное население, подавляющее большинство проголосовало за сохранение принадлежности Германии. В Алленштайнском районе доля голосов против перехода к Польше составила около 98 процентов.

Конечно, переносить результат 1920 года механически в альтернативный 1915 или 1916 год нельзя.

На настроение повлияли:

война;

русская оккупация;

германская мобилизация национальной идентичности;

политическая ситуация после войны.

Но этот пример разрушает удобную иллюзию:

негерманский язык автоматически означает желание выйти из Германии.

Следовательно, если Россия аннексирует всю Восточную Пруссию, она должна честно признать:

это не национальное объединение.
Это:

стратегическая аннексия территории побеждённого противника.
И тогда государство обязано решить, как обращаться с двумя миллионами новых подданных.

Выселить?

Катастрофа.

Насильственно русифицировать?

Будущий мятеж.

Лишить политических прав?

Постоянный очаг сопротивления.

Разрушить немецкую систему собственности?

Получить экономический коллапс и международный скандал.

Следовательно, если Россия хочет Кёнигсберг, она должна быть способна предложить Кёнигсбергу:

правовой режим.
6. Управление
Именно конституционная реформа России после 1905 года теперь приобретает совершенно неожиданное стратегическое значение.

Самодержавная централизованная Россия имела бы огромные трудности с включением Восточной Пруссии.

Конституционная империя может создать значительно более гибкую модель.

Восточная Пруссия становится:

особой автономной землёй Российской империи.
Не губернией обычного типа.

Она сохраняет:

немецкий язык местной администрации;

местное самоуправление;

муниципальные институты;

университет;

значительную часть существующего гражданского права на переходный период;

частную собственность;

религиозную свободу.

Немецкий язык может использоваться в школах и судах.

Русский становится обязательным государственным языком для взаимодействия с центральными институтами, но не заменяет немецкий указом в повседневной жизни.

Жители получают представительство в Государственной думе.

Платят российские налоги.

Подчиняются российской внешней политике и обороне.

Но сохраняют внутреннюю культурную жизнь.

Это звучит необычно для имперской России.

Именно поэтому её необходимо было реформировать раньше.

Современная империя не может управлять каждой территорией одинаково.

Финляндия отличается от Кавказа.

Польша от Сибири.

Туркестан от Прибалтики.

Константинополь от Москвы.

Кёнигсберг тоже должен получить свой режим.

Особенно важно:

не проводить массового наказания населения.
В реальной войне русские вторжения в Восточную Пруссию 1914–1915 годов стали важнейшим элементом германской военной пропаганды. Сотни тысяч жителей покидали районы боёв, существовали случаи насилия, реквизиций и депортаций; память об этом впоследствии сильно укрепляла германскую национальную солидарность вокруг Восточной Пруссии.

Альтернативная Россия должна действовать совершенно иначе.

Армия входит как армия.

Военная полиция жёстко запрещает мародёрство.

Гражданская собственность охраняется.

Население не депортируется по национальному признаку.

Местные чиновники, не связанные с военными преступлениями или саботажем, временно продолжают работу.

Продовольствие закупается, а не бесконтрольно реквизируется.

Это не гуманитарная сентиментальность.

Это:

стратегия.
Каждый немецкий крестьянин, у которого русская армия украла корову, становится аргументом германского реваншизма.

Каждый немецкий мэр, которому позволили сохранить порядок в городе, становится элементом:

переходной устойчивости.
Россия должна выиграть не любовь Восточной Пруссии.

Это почти невозможно за одно поколение.

Она должна добиться более скромного результата:

население считает сопротивление менее выгодным, чем законная жизнь внутри нового режима.

Для империи этого достаточно.

7. Международная цена
Но существует ещё один вопрос.

Франция может положительно относиться к потере Германией Восточной Пруссии.

Чем слабее Германия, тем безопаснее французская восточная граница.

Польские политики будут иметь собственные требования.

Часть польского движения может претендовать на южные и западные районы.

Литва будет заинтересована в территориях с литовским населением.

Но Британия может посмотреть на ситуацию иначе.

Россия уже:

доминирует в Восточной Европе;

разбила Австро-Венгрию;

получила огромное влияние на Балканах;

возможно контролирует Константинополь и проливы;

имеет сильнейшую сухопутную армию коалиции;

и теперь хочет выйти непосредственно к центральной части южной Балтики.

Для британской дипломатии возникает знакомый вопрос:

не стал ли вчерашний союзник завтрашним нарушителем баланса?
Это необходимо учитывать.

Внешняя политика Британии столетиями строилась не на любви или ненависти к конкретному государству.

Её фундаментальная логика —

не позволять одной континентальной державе получить чрезмерное господство.

Если Германия разгромлена, вес России в европейском балансе автоматически возрастает.

Значит требования России начинают оцениваться уже не только как:

справедливая награда союзнику.

Но и как:

будущая европейская конструкция.

Поэтому Петербург должен заранее решить:

что для него действительно незаменимо.
Если союзники готовы признать русский контроль над проливами, но в обмен требуют умеренности в Восточной Пруссии —

что важнее?

Ответ не обязательно очевиден.

Босфор решает многовековую проблему всей южной торговли и безопасности России.

Кёнигсберг решает региональную проблему северо-западной границы.

Следовательно, если приходится выбирать:

Проливы стратегически ценнее.
Это не означает отказаться от Восточной Пруссии.

Но означает не разрушать коалиционное согласие ради максималистской карты.

Особенно если германская угроза может быть уменьшена другими средствами.

8. Аннексия как стратегический, а не символический вопрос
И здесь Николай II должен принять одно из самых зрелых решений своего царствования.

Кёнигсберг очень легко превратить в символ.

Русская армия, не пережившая Танненбергской катастрофы, входит в Восточную Пруссию уже после общего перелома войны.

Прусская земля.

Старинный Кёнигсберг.

Германское военное сердце Востока.

Победный парад.

Газеты.

Картины.

Речи.

Возникает эмоциональная формула:

после всех войн с Пруссией Россия наконец получила Кёнигсберг.

Вот именно в этот момент государь должен сказать:

остановитесь.
Не существует стратегического смысла брать территорию только потому, что это красиво выглядит на карте победителя.

Нужно провести расчёт.

Что Россия получает?

Первое —

ликвидацию германского восточнопрусского плацдарма.

Второе —

лучшее положение на Балтике.

Третье —

Кёнигсберг и Пиллау как военные и торговые опорные пункты.

Четвёртое —

значительно более удобную стратегическую конфигурацию северо-западной границы.

Что Россия приобретает как проблему?

Более двух миллионов новых жителей.

В основном германскую политическую идентичность.

Необходимость автономного режима.

Сильный германский реваншизм.

Дополнительные гарнизоны.

Новые фортификационные расходы.

Конфликт с польскими и литовскими претензиями.

Опасение Британии и части других союзников.

Именно поэтому окончательное решение должно зависеть:

от масштаба германского поражения.
Если Германия сама заключает сравнительно ранний мир, её армия сохраняет большую часть боеспособности, а союзники хотят быстро закончить войну —

полная аннексия Восточной Пруссии может оказаться слишком дорогой.

Тогда разумнее:

демилитаризация;

изменение отдельных границ;

польские территориальные решения;

международные гарантии;

возможно получение Россией ограниченных военно-морских прав.

Если же Германия полностью разгромлена;

её армия отступает;

Россия занимает Восточную Пруссию;

Франция входит глубоко в германскую систему с запада;

Берлин просит мира;

союзники согласны на крупное территориальное переустройство,

тогда вопрос полной передачи Восточной Пруссии России действительно может быть поставлен.

Но даже тогда он должен звучать не:

Кёнигсберг наш по праву победы.

А:

создаёт ли это решение более устойчивую Европу?

И здесь возможен наиболее интересный вариант.

Не обычная аннексия.

А:

Кёнигсбергская автономная земля Российской короны.
Граница проходит так, чтобы Россия получает основное стратегическое пространство Восточной Пруссии.

При этом польские районы, где это обосновано политически и демографически, могут войти в польскую систему.

Литовские вопросы решаются отдельно.

Сам Кёнигсберг сохраняет германский культурный характер, но перестаёт быть германской военной базой.

Пиллау становится российской военно-морской базой.

Тяжёлые германские укрепления переходят России или демонтируются.

Немецкое население получает права.

Не депортацию.

Не коллективную ответственность.

Не запрет языка.

А:

смену суверенитета.
Такой режим не уничтожает германского недовольства.

Это невозможно.

Но уменьшает главный аргумент реваншизма:

наших людей уничтожают и лишают права существовать.

Очень важно понимать разницу.

Германия всё равно будет хотеть вернуть Восточную Пруссию.

Потому что территория имеет огромное историческое значение.

Но интенсивность этого желания зависит и от того, что происходит с населением.

Если Россия превращает Кёнигсберг в угнетённую оккупированную провинцию, реваншизм становится массовым национальным движением.

Если Кёнигсберг остаётся немецким по культуре, богатым, автономным, имеет университет, парламентскую жизнь и экономическую связь с огромным российским рынком, через поколение ситуация может стать сложнее для германской пропаганды.

Не:

население полюбило Россию.

Это слишком сильное предположение.

Но:

возвращение в Германию перестаёт быть единственным мыслимым будущим.

В политике этого иногда достаточно.

И здесь появляется ещё один принцип.

Побеждённую Германию нельзя пытаться:

уничтожить как нацию.
Это невозможно.

В центре Европы останутся десятки миллионов немцев.

Высокообразованных.

Индустриальных.

Организованных.

С огромной научной и технической культурой.

Если мир превращает каждому германскому ребёнку карту Европы в доказательство национального унижения, государство уже начинает подготовку следующей войны.

Но из этого не следует оставить Германии прежнюю способность угрожать соседям.

Задача сложнее.

Необходимо отделить:

германскую нацию
от

германской военно-стратегической конструкции.
Германия может существовать.

Развивать промышленность.

Торговать.

Иметь университеты.

Жить национальной жизнью.

Но она не должна снова получить возможность использовать географические выступы, огромную армию и коалиционную систему для попытки установить европейскую гегемонию.

Поэтому Восточная Пруссия —

не наказание.

Она является вопросом:

географического разоружения Германии.
И если Россия может добиться того же результата меньшими политическими средствами —

следует рассмотреть их.

Если не может —

аннексия становится рациональной.

Вот где проходит граница между:

победителем
и

завоевателем.
Завоеватель спрашивает:

сколько я могу взять?

Победитель-государственник спрашивает:

сколько мне необходимо взять, чтобы следующий мир оказался устойчивее предыдущего?

Именно этим принципом должна руководствоваться Россия.

После разгрома Австро-Венгрии война перестаёт быть для Петербурга борьбой за выживание.

После поражения Германии она перестаёт быть даже борьбой за победу.

Она становится борьбой:

за устройство Европы после победы.
И это может оказаться сложнее самого наступления.

Потому что германскую дивизию можно разгромить артиллерией.

Германское государство можно заставить подписать мир.

Но страх, реваншизм, национальное унижение и географическую угрозу нельзя уничтожить одной битвой.

Именно поэтому Россия должна войти в Кёнигсберг, если этого потребует война.

Но оставить его себе —

только если этого потребует:

мир.
Это главный вывод Части XX.

Разгром Германии должен означать не русский поход ради знамени над Берлином.

Он должен означать уничтожение германской способности диктовать Европе войну на собственных условиях.

Австро-Венгрия выведена из конфликта.

Германия лишена союзной стратегической глубины.

Британская блокада сжимает внешнюю торговлю.

Франция удерживает Западный фронт.

Россия концентрирует армии с востока.

Германская промышленность продолжает работать, но каждый месяц войны стоит ей всё дороже.

Германская армия остаётся чрезвычайно опасной, но теперь каждый её резерв нужен одновременно в нескольких местах.

И постепенно становится понятно:

Германия может выиграть сражение.

Она ещё способна нанести России тяжёлое поражение на отдельном участке.

Способна остановить французское наступление.

Способна организовать контрудар.

Но она больше не имеет рационального пути:

выиграть всю войну.
Вот момент настоящего стратегического разгрома.

Не тогда, когда русский солдат стоит у Бранденбургских ворот.

А тогда, когда германский Генеральный штаб смотрит на карту и понимает:

на западе нет решения;

на востоке нет решения;

морская блокада не снимается;

Австрии больше нет как полноценной военной силы;

ресурсы Антанты растут быстрее германских;

а продолжение войны только ухудшает соотношение.

Тогда война проиграна ещё до последней битвы.

И Россия должна прийти к этому моменту не истощённой страной, ожидающей помощи союзников.

Она должна прийти:

с армией;

с промышленностью;

с устойчивой конституционной системой;

с работающими железными дорогами;

с Черноморским флотом;

с Босфором;

с влиянием в Центральной Европе;

и с русскими войсками на германской территории.

Тогда за мирным столом невозможно сказать:

Россия выполнила вспомогательную роль.

Нет.

Она разгромила одного из двух главных противников.

Связала и затем давила второго.

Изменила положение на Балканах.

Вывела из войны Османскую империю.

Обеспечила себе проливы.

И стала одной из держав, без подписи которой:

новая Европа просто не существует.
Но именно поэтому на Россию ложится дополнительная ответственность.

Она должна уметь победить Германию так, чтобы через двадцать лет ей не пришлось:

побеждать её снова.
**********

Часть XXI. Балтийское море как внутреннее море российской системы
Есть две совершенно разные вещи.

Владеть морским побережьем.

И иметь выход из моря.

Российская империя к началу XX века обладала огромным балтийским побережьем.

Петербург.

Кронштадт.

Ревель.

Рига.

Либава.

Финляндские порты.

Моонзундский архипелаг.

Военно-морские базы.

Верфи.

Торговые гавани.

Миллионы людей жили в экономическом пространстве, непосредственно связанном с Балтийским морем.

Но сама Балтика оставалась почти закрытым бассейном.

Чтобы русский корабль вышел из неё в Северное море, ему необходимо было пройти через систему узких скандинавских проливов:

Зунд.

Большой Бельт.

Малый Бельт.

А затем —

Каттегат.

Скагеррак.

И только после этого начинался путь в Атлантику.

То есть существовал географический парадокс.

Россия была одной из крупнейших балтийских держав.

Но ключ от выхода из Балтики находился:

не у России.
Причём проблема была значительно глубже простой географии.

В мирное время международные договоры и свобода торгового судоходства делали её почти незаметной.

Копенгагенский договор 1857 года отменил Зундские пошлины и закрепил режим, при котором проход через Зунд и Бельты не должен был подвергаться задержкам и препятствиям; сама Россия была одной из сторон этого соглашения.

Но мировая война показала предел юридической конструкции.

5 августа 1914 года Германия потребовала от нейтральной Дании поставить минные заграждения в Бельтах. В Копенгагене это восприняли фактически как ультиматум. Датское правительство, опасавшееся германского нападения и понимавшее собственную военную слабость, согласилось. В результате формально нейтральная страна начала создавать систему, объективно ограничивавшую доступ противников Германии в Балтийское море.

Вот настоящий урок.

Международный договор говорит:

проход свободен.

География говорит:

проход контролирует маленькое государство.

А большая соседняя военная держава говорит этому государству:

закрой его.

И маленькое государство вынуждено выбирать между буквой международного права и угрозой собственного уничтожения.

Поэтому для России после победы над Германией недостаточно получить Кёнигсберг.

Недостаточно построить сильный Балтийский флот.

Недостаточно укрепить Финский залив.

Необходимо решить более фундаментальную задачу:

никакая третья держава больше не должна иметь возможность политическим или военным давлением закрыть российский выход из Балтийского моря.

Это не обязательно требует захвата Скандинавии.

Наоборот.

Лучшее решение должно стремиться избежать этого.

Потому что пространство северной Европы уже обладает:

собственными государствами;

монархиями;

парламентами;

армиями;

флотами;

национальными культурами;

экономическими интересами.

Швеция не является территорией, ожидающей русского губернатора.

Норвегия только в 1905 году добилась полной государственной самостоятельности.

Дания прекрасно помнит войны за Шлезвиг и знает цену соседства с великой державой.

Поэтому русская задача должна формулироваться не как:

завоевать Скандинавию.
А как:

сделать Скандинавии настолько выгодной связь с российской системой, чтобы закрытие Балтики против России стало противоречить собственным скандинавским интересам.
Вот где начинается настоящая северная стратегия.

Она строится сначала:

торговлей;

кредитом;

инфраструктурой;

гарантиями;

военно-морскими соглашениями.

И только в самой крайней ветви контрфактики возникает вопрос принуждения.

Потому что внутренняя морская система сильной державы вовсе не обязана совпадать с её государственной границей.

Средиземное море не принадлежало Британии.

Но британская система баз и проливов позволяла Лондону десятилетиями играть там огромную стратегическую роль.

Так и Балтика после победы России должна стать не российской территорией.

Она должна стать:

внутренним морем российской системы безопасности.
Глава 74. Балтийская ловушка
Самая опасная географическая ошибка —

смотреть только на собственную береговую линию.

Россия может иметь сотни километров побережья и всё равно оставаться морски изолированной.

Для этого достаточно одного узкого места.

На юге таким местом были Босфор и Дарданеллы.

На северо-западе —

Датские проливы.

Поэтому проблема Балтики почти зеркально повторяет проблему Чёрного моря.

Разница только в политической структуре.

Босфором управляла одна держава.

Балтийский выход зависел сразу от нескольких государств и от общего военно-морского баланса Северной Европы.

Следовательно, здесь нужно более сложное решение.

1. Финский залив
Столица Российской империи расположена в глубине Финского залива.

Это одновременно преимущество и уязвимость.

Преимущество очевидно.

Чтобы непосредственно угрожать Петербургу с моря, противнику необходимо пройти длинный и относительно узкий залив.

Россия может построить там:

минные заграждения;

береговые батареи;

наблюдательные пункты;

военно-морские базы;

позиции лёгких сил.

Кронштадт исторически являлся главным морским щитом столицы.

Ревель и финляндское побережье позволяли выдвигать оборону дальше на запад.

Моонзундская островная система закрывала часть подходов к Рижскому и Финскому заливам.

В реальной предвоенной стратегии российский Балтийский флот во многом именно так и рассматривался — как сила прежде всего оборонительная. Причиной было огромное германское превосходство и естественная географическая изолированность Балтики.

Но есть обратная сторона.

Флот, великолепно защищающий Финский залив, может превратиться в:

флот закрытого залива.
Он обеспечивает Петербург.

Но не обеспечивает России выход в океан.

Именно поэтому вся балтийская стратегия не должна заканчиваться линией Ревель — Порккала — Кронштадт.

За ней находится ещё одно пространство.

Собственно Балтика.

Потом Датские проливы.

Потом Северное море.

И только тогда Россия становится полноценной морской державой северо-западного направления.

2. Российские порты
К 1914 году Российская империя имеет несколько важных балтийских портовых систем.

Петербург — огромный столичный и торговый центр.

Кронштадт — военно-морскую базу.

Ревель — важнейшую передовую гавань Финского залива.

Рига — мощный промышленно-торговый центр.

Либава — незамерзающий или значительно более удобный для круглогодичной эксплуатации порт, расположенный гораздо западнее Петербурга.

Финляндия добавляет собственную сеть портов.

На карте всё это выглядит как мощная морская система.

Но в мировой войне возникает простой вопрос:

куда именно должен идти русский торговый корабль после выхода из Либавы?

Если ему нужно в Британию —

через проливы.

Если во Францию —

через проливы.

Если русский линейный корабль должен соединиться с британским союзником —

через проливы.

Если союзный флот хочет войти в Балтику —

опять через проливы.

Следовательно, чем больше Россия инвестирует в собственную балтийскую промышленность и флот, тем важнее становится не только гавань.

Важнее становится:

маршрут после гавани.
Это тот же принцип, который уже применялся к железным дорогам.

Нет смысла создать прекрасный завод, если сырьё не может до него доехать.

Нет смысла построить современный порт, если море за портом может быть политически закупорено.

3. Дания
На карте Дания выглядит маленькой.

Стратегически —

огромной.

Причина проста.

Она расположена там, где Балтийское море встречается с Северным.

Дания исторически могла контролировать значительную часть движения через Бельты.

Зунд разделён между датским и шведским берегами.

Копенгаген находится непосредственно у одного из важнейших морских проходов.

Это превращает небольшое государство в объект постоянного интереса великих держав.

Для России ошибка состояла бы в том, чтобы сказать:

если Дания маленькая, мы заставим её обеспечить нам проход.

Малые государства обычно особенно чувствительны к собственной независимости.

И чем сильнее великая держава демонстрирует им, что рассматривает их лишь как географический объект, тем быстрее они ищут другого покровителя.

Дания к тому же имела вполне рациональную причину бояться Германии.

В 1864 году она уже потеряла Шлезвиг и Гольштейн после войны с Пруссией и Австрией.

В 1914 году огромная германская армия находилась непосредственно у её сухопутной границы.

Британский флот был сильнее германского, но британская армия не могла мгновенно защитить Копенгаген от германского сухопутного вторжения.

Следовательно, датское правительство неизбежно должно было учитывать:

кто способен оказаться в Копенгагене быстрее.
Это и объясняет значительную часть датского поведения в мировой войне.

Не германская любовь.

Страх.

А страх является чрезвычайно сильным инструментом внешней политики.

Российская послевоенная система должна заменить его:

выгодой и гарантией.
4. Зунд и Бельты
География выхода из Балтики устроена так, что существует несколько путей.

Зунд —

между Зеландией и шведским берегом.

Большой Бельт —

между крупнейшими датскими островами.

Малый Бельт —

ближе к Ютландии.

Дальше морские пути сходятся в Каттегате и через Скагеррак выходят в Северное море.

В мирное время множественность маршрутов выглядит преимуществом.

Но военно-морская эпоха мин, береговой артиллерии и подводных лодок резко меняет ситуацию.

Узкий пролив можно:

минировать;

перекрыть сетями;

контролировать батареями;

наблюдать;

патрулировать малыми кораблями.

То есть несколько десятков километров узких вод способны иметь для огромной России значение, несоразмерное их размеру.

Особенно важно, что германская военно-морская система имела собственный внутренний путь между Балтикой и Северным морем через Кильский канал. Основные германские базы находились одновременно в Киле и на Северном море, а канал позволял германскому флоту использовать эту связку как часть единой системы.

Получался тяжёлый для России дисбаланс.

Германия может передвигать часть флота между морями через собственную территорию.

Россия для выхода из Балтики зависит:

от иностранных проливов.
Это уже стратегическая асимметрия.

5. Германское давление на Данию в 1914 году
5 августа 1914 года произошло событие, которое должно войти во все будущие российские учебники стратегии.

Германия потребовала от Дании поставить минные заграждения в Бельтах.

Дания ранее провозглашала иной режим нейтралитета и понимала, что такое решение объективно направлено прежде всего против британского флота.

Но в Копенгагене германское требование восприняли как угрозу, которую практически невозможно игнорировать.

Правительство согласилось.

Датский флот начал масштабное минирование.

Причём в дальнейшем датская военно-морская политика всё больше приспосабливалась к германским опасениям относительно проникновения британских сил в Балтику.

Швеция тоже испытывала германское давление. В ходе войны германская и скандинавская системы заграждений постепенно затрудняли проникновение британских подводных лодок в Балтийское море, а шведская нейтральная политика постоянно балансировала между требованиями воюющих держав.

Вот что должен увидеть Николай II.

Формально:

Дания нейтральна.
Практически:

германская географическая близость способна изменить режим проливов.
Следовательно, российская безопасность не может основываться только на обещании:

Дания останется нейтральной.

Потому что нейтральное государство всё равно существует внутри системы сил.

6. Почему формальный нейтралитет не гарантирует свободу русских коммуникаций
Нейтралитет — юридическое положение.

Но война является ещё и:

географией;

экономикой;

страхом;

военной силой.

Представим формально нейтральную Данию.

Германия говорит:

закройте пролив.

Россия говорит:

оставьте открытым.

Кто находится непосредственно у датской границы?

Германия.

Кто способен в течение нескольких часов бомбардировать или атаковать датскую территорию?

Германские силы.

Кто обещает защитить датский нейтралитет?

Россия, находящаяся далеко за Балтикой.

У Копенгагена возникает рациональное решение:

выполнить германское требование и сохранить государство.

Можно возмущаться.

Но великая держава не имеет права строить стратегию на моральном возмущении поведением маленькой страны, поставленной перед угрозой уничтожения.

Она должна создать такие условия, при которых расчёт маленького государства меняется.

Вот задача послевоенной России.

Дания должна знать:

если Германия или любая другая держава требует закрыть проливы, Россия не просто пришлёт дипломатическую ноту.

Существует:

международный договор;

британская гарантия;

французская гарантия;

российская гарантия;

экономическая система;

военно-морской механизм;

заранее согласованная помощь.

Тогда баланс риска становится другим.

Именно поэтому Балтийскую ловушку невозможно решить одним линкором.

Она требует:

политической архитектуры Севера.
Глава 75. Суперусловия Скандинавии
После разгрома Германии у России появляется огромный соблазн.

Она сильнейшая сухопутная держава региона.

Германское давление временно исчезло.

Русские войска находятся в Восточной Пруссии.

Балтийский флот усилен.

Почему просто не потребовать от Дании и Швеции всё необходимое?

Потому что это самый быстрый способ превратить:

побеждённую Германию
в

будущего естественного союзника Скандинавии против России.
Стратегически это бессмысленно.

Россия должна сделать противоположное.

Она должна предложить северным государствам условия, которые германское влияние не способно превзойти.

Не ультиматум.

Суперусловия.
Их смысл прост:

сохранение независимости Скандинавии становится для России выгоднее её завоевания, а союз с Россией становится для Скандинавии выгоднее попытки балансировать против неё.

1. Свободная торговля
Первое условие —

экономика.

Россия имеет огромный рынок.

Десятки миллионов потребителей.

Растущие города.

Железнодорожное строительство.

Электрификация.

Промышленность.

Сельское хозяйство.

Военно-морские программы.

Скандинавские экономики значительно меньше.

Но технологически во многих областях чрезвычайно интересны.

Швеция имеет:

рудную промышленность;

металлургию;

машиностроение;

электротехнику;

подшипниковую промышленность;

лес;

целлюлозу.

Норвегия —

морской транспорт;

гидроэнергетический потенциал;

рыболовство;

порты;

химические и электрохимические производства.

Дания —

сильное сельское хозяйство;

пищевую промышленность;

торговлю;

судоходство;

выгоднейшее географическое положение.

Следовательно, Россия может предложить:

пониженные взаимные тарифы;

долгосрочные торговые договоры;

защиту инвестиций;

упрощённый транзит;

взаимное признание части технических стандартов.

Цель —

не поглотить скандинавскую экономику.

А создать положение:

Россия становится крупнейшим и наиболее выгодным рынком северной Европы.

Тогда любой политик в Стокгольме, Копенгагене или Христиании знает:

разрыв отношений с Россией —

это не дипломатический жест.

Это:

огромная экономическая потеря.
2. Доступ к российскому рынку
Особенно важно создать асимметричную привлекательность.

Малому государству трудно конкурировать на огромном рынке, если оно опасается внезапного изменения тарифов.

Россия должна дать долгосрочность.

Например:

десятилетние тарифные соглашения;

гарантированные государственные закупки;

доступ скандинавских компаний к российским инфраструктурным проектам;

право открывать предприятия внутри Российской империи;

защиту патентов;

возможность участвовать в электрификации, портовом строительстве, судостроении и машиностроении.

Для шведского промышленника российский заказ должен стать:

коммерческой возможностью поколения.
Необходим подшипник?

Пусть российский завод учится его производить.

Но пока учится —

шведская фирма получает большой контракт и совместное предприятие.

Нужна турбина?

Русская промышленность развивает собственную школу.

Но одновременно использует шведский инженерный опыт.

Это отличается от прежней модели:

импортируем готовое и остаёмся зависимыми.

Новая модель:

покупаем, учимся, локализуем, создаём совместный рынок.

Так экономическая интеграция усиливает обе стороны.

3. Российские кредиты
После победной мировой войны российская финансовая система, если она прошла войну без революции и государственного распада, получает совершенно иной международный статус.

Россия всё ещё может быть должником Франции и Британии.

Но огромная растущая экономика способна постепенно становиться:

источником капитала для собственного региона.
Скандинавским проектам предлагаются российские кредиты.

Порт.

Железная дорога.

Электростанция.

Верфь.

Городской транспорт.

Гидроэнергетика.

При этом кредит не должен выглядеть как механизм скрытого захвата собственности.

Если после каждого русского займа появляется требование передать порт русскому адмиралу, северные страны быстро закроют дверь.

Капитал должен создавать:

взаимную зависимость.
Российский банк заинтересован в шведской стабильности.

Шведская промышленность заинтересована в российском рынке.

Норвежский порт заинтересован в русском грузе.

Датская судоходная компания заинтересована в свободных проливах.

Вот намного более надёжный фундамент влияния, чем оккупационный корпус.

4. Инфраструктурные инвестиции
Экономический блок становится настоящим только тогда, когда появляется инфраструктура.

Не меморандум.

Не торжественный договор.

Железо.
Порты.

Рельсы.

Кабели.

Электрические сети.

Почтовые и телеграфные соглашения.

Паромные линии.

Регулярное судоходство.

России особенно выгодны проекты, которые связывают Балтийское и Северное моря не через Германию.

Финляндия — Швеция.

Швеция — Норвегия.

Российские балтийские порты — датские порты.

Норвежские атлантические гавани — российский рынок через Швецию и Финляндию.

Это создаёт альтернативные маршруты.

Если один узел закрывается, система продолжает работать.

Именно здесь инфраструктура превращается:

из экономики
в

стратегическую устойчивость.
5. Гарантированный торговый проход
Первое обязательное политическое условие России:

торговое судоходство через Скандинавские проливы не может прекращаться по требованию третьей державы.

Это должно быть оформлено многосторонней конвенцией.

Россия.

Дания.

Швеция.

Норвегия.

Британия.

Франция.

Возможно другие заинтересованные морские державы.

Торговое судно не должно становиться заложником чужого военно-политического давления.

В определённом смысле это развитие логики Копенгагенского договора 1857 года, который уже сделал свободу прохода торговых судов международным вопросом, а не исключительно внутренним датским делом.

Но теперь России нужна ещё одна гарантия:

не просто отсутствие пошлины.

А:

невозможность политически закрыть маршрут.
6. Гарантированный военно-морской проход
С военными кораблями всё намного сложнее.

Нельзя одновременно сказать:

Дания полностью нейтральна

и

она обязана пропустить русский боевой флот в войне против любого государства.

Это противоречие.

Гарантированный военно-морской проход означает уже не обычный нейтралитет.

Он означает:

договор безопасности.
Следовательно, Россия должна говорить честно.

Скандинавским государствам предлагается не просто торговое соглашение.

Им предлагается северная система безопасности.

В мирное время военные корабли проходят в соответствии с заранее установленными правилами.

Во время войны стран-участниц действует отдельный режим союзнического прохода.

Если третья держава требует закрыть пролив для одной из сторон системы, это рассматривается как давление на всю систему.

Вот что действительно нужно России.

Не право внезапно провести линейный флот через территориальные воды Дании без разрешения.

А:

заранее данное разрешение внутри союзной архитектуры.
Тогда исчезает главная опасность 1914 года.

7. Невозможность закрытия проливов по требованию третьей державы
Это должно стать фундаментальной статьёй договора.

Не:

Дания обещает никогда не минировать проливы.

Такая формула может быть опасна самой Дании.

При угрозе вторжения мины являются естественным элементом обороны.

Правильнее:

ни одна сторона не изменяет режим международного прохода по требованию государства, не являющегося участником системы, без коллективного решения сторон.

Если Германия угрожает Дании —

это уже не германо-датский спор.

Россия.

Британия.

Франция.

Швеция.

Норвегия

автоматически начинают совместную консультацию.

Возможно действует заранее утверждённая военная гарантия.

Так давление великой державы перестаёт быть двусторонним.

И маленькая Дания получает то, чего ей не хватало в августе 1914 года:

стратегическую страховку.
8. Недопущение враждебных военно-морских баз
Последнее условие особенно важно.

Россия не обязана владеть Копенгагеном.

Не обязана владеть Стокгольмом.

Не обязана владеть Бергеном.

Но она должна добиться:

территория северного блока не может использоваться как постоянная база флота державы, враждебной одному из участников системы.

Это должно действовать взаимно.

Россия тоже не должна без согласия государства создавать русскую базу на его территории.

Иначе союз превращается в протекторат.

Но Дания не предоставляет германский военно-морской порт.

Норвегия —

германскую подводную базу.

Швеция —

германскую базу на Готланде.

Взамен Россия гарантирует:

то же самое в отношении иностранного использования собственных северных баз против партнёров.

Это уже не русский диктат.

Это:

коллективная зона недопущения внешней военно-морской гегемонии.
Вот суперусловия.

Торговля.

Деньги.

Инфраструктура.

Безопасность.

Суверенитет.

Именно такое предложение Россия должна положить перед Скандинавией после разгрома Германии.

Не карту аннексий.

Глава 76. Северный экономический блок
На первый взгляд Россия и Скандинавия слишком различны.

Россия —

континентальная империя с огромным населением и территорией.

Швеция —

средняя индустриализирующаяся монархия.

Норвегия —

новое независимое государство с мощной морской традицией.

Дания —

небольшая аграрно-торговая страна у входа в Балтику.

Финляндия —

автономная часть Российской империи с собственной правовой и административной традицией.

Но экономически различия могут стать преимуществом.

Потому что экономики способны:

дополнять друг друга.
Северная система не должна строиться как уменьшенная копия Российской империи.

Она должна работать как сеть.

Историческая Скандинавия уже имела опыт глубокой экономической координации. Швеция и Дания создали Скандинавский монетный союз в 1873 году, Норвегия присоединилась в 1875-м; монеты стран обращались друг у друга на равных основаниях. Система фактически работала до кризиса Первой мировой войны.

Следовательно, идея северной экономической интеграции вовсе не является фантастикой.

Она уже существует.

Россия должна:

подключиться к ней.
Но не поглотить её.

1. Россия
Россия даёт системе то, чего не способна дать ни одна скандинавская страна:

масштаб.
Огромный рынок.

Сырьё.

Зерно.

Лес.

Нефть.

Уголь.

Металлы.

Трудовые ресурсы.

Государственные заказы.

Железнодорожное строительство.

Армия.

Флот.

Для небольшой высокотехнологичной компании северной Европы Россия может стать рынком, позволяющим увеличить производство в несколько раз.

Для российского производителя Скандинавия одновременно становится источником:

технологий;

судоходной компетенции;

инженерного опыта;

специализированного оборудования.

Главное —

не создать отношения колонии и метрополии.

Россия слишком велика, чтобы бояться экономической конкуренции трёх небольших северных государств.

Наоборот.

Ей выгодно, чтобы рядом находились:

богатые соседи.
Богатый сосед покупает.

Инвестирует.

Строит корабли.

Создаёт технологии.

Бедный сосед чаще становится источником кризиса.

2. Финляндия
Финляндия способна стать важнейшим мостом между Россией и Скандинавией.

Географически.

Культурно.

Экономически.

Она находится непосредственно напротив Швеции.

Имеет балтийские порты.

Собственные торговые связи.

Высокий для империи уровень образования.

Развитое местное управление.

В конституционной Российской империи после реформ 1905 года Финляндия не должна рассматриваться как территория, которую необходимо максимально быстро административно унифицировать.

Это было бы стратегической ошибкой.

Наоборот.

Её особый статус способен стать:

демонстрационным окном России в Северную Европу.
Швед видит:

Финляндия находится под российской короной, но сохраняет язык, право, парламентские институты и хозяйственную жизнь.

Тогда идея тесного союза с Россией выглядит менее опасной.

Если же Россия уничтожает финляндскую автономию, русифицирует администрацию и подавляет местные институты, любой шведский политик получает идеальный аргумент:

посмотрите, что Россия делает со всеми, кто попадает в её сферу.

Таким образом, финляндская автономия становится не внутренней слабостью.

Она становится:

инструментом северной внешней политики.
3. Швеция
Швеция является центральным элементом всей конструкции.

Не Дания.

Потому что именно Швеция обладает:

территорией;

населением;

промышленностью;

флотом;

рудой;

географией, проходящей практически вдоль большей части западного побережья Балтики.

Швеция способна быть либо:

ключевым партнёром России,

либо

постоянным балансирующим государством между Россией и её противниками.

Исторический опыт мировой войны показывает экономическую ценность Швеции особенно ярко.

Германская промышленность чрезвычайно интересовалась шведской железной рудой. К 1917 году из 5,8 миллиона тонн шведского рудного экспорта около 4,9 миллиона тонн направлялось в Германию.

Это важно не только потому, что Германия получает металл.

Это показывает:

экономическая ориентация нейтральной Швеции имеет стратегическое значение для всей Европы.
Россия должна изменить эту ориентацию не запретом.

А рынком.

Покупать больше шведской руды.

Привлекать шведскую металлургию к русским заказам.

Создавать совместные производства.

Связывать электротехнические компании с русской электрификацией.

Связывать машиностроение с русскими железными дорогами.

Тогда вопрос:

Германия или Россия?

становится для Стокгольма не выбором идеологии.

Он становится:

вопросом портфеля заказов.
И чем сильнее российский рынок, тем весомее русский аргумент.

4. Норвегия
Норвегия даёт системе то, чего нет у самой Балтики:

прямой выход в Атлантику.
Её побережье обращено к Северному морю и океану.

Она обладает огромной морской традицией и торговым флотом.

У неё есть незамерзающие гавани.

Есть гидроэнергетический потенциал.

Есть возможность связать шведские и российские северные коммуникации с океанскими маршрутами.

Норвегия в мировой войне сохраняла нейтралитет, но оказалась тесно зависима от международной морской торговли и особенно от отношений с Британией. Именно экономическая зависимость серьёзно ограничивала реальную свободу норвежской нейтральной политики.

Для России это урок.

Нельзя требовать от Норвегии:

ориентируйтесь только на нас.

Британия является естественным для неё морским партнёром.

Следовательно, северный экономический блок должен быть:

совместим с Британией.
Это очень важно.

Если Россия пытается вытеснить Британию из Норвегии, Лондон мгновенно начинает рассматривать российскую северную систему как угрозу.

Если же Британия получает:

свободную торговлю;

открытые норвежские порты;

отсутствие германских военно-морских баз;

предсказуемый режим проливов,

она может увидеть в такой системе:

элемент европейской стабильности.
Именно поэтому северная политика должна быть трёхсторонне совместимой:

Россия — Скандинавия — Британия.

5. Дания
Дания даёт северному блоку:

ворота.
Но именно поэтому с ней необходимо обращаться особенно осторожно.

Если Россия превращает датскую территорию в собственную военную заставу, Копенгаген живёт в постоянном страхе.

Если Россия гарантирует датскую независимость и платит за функционирование общей инфраструктуры безопасности, ситуация иная.

Дания должна получать экономическую выгоду от собственного географического положения.

Портовое развитие.

Транзит.

Судоходство.

Российские грузы.

Страхование.

Складское хозяйство.

Пассажирское сообщение.

Тогда свободный пролив приносит Дании:

деньги.
Закрытый пролив —

убыток.

Вот лучшая стратегическая конструкция.

Не заставлять государство поступать против собственной выгоды.

А сделать собственный интерес государства совпадающим с русским.

6. Шведская руда
Железная руда является хорошим примером того, как экономика становится геополитикой.

В мирное время это просто товар.

В большой войне —

сталь.

Орудие.

Рельс.

Снаряд.

Корабль.

Машина.

Германия хорошо понимала значение шведских поставок.

Россия тоже должна понимать.

Но отсюда не следует:

запретить Швеции продавать руду другим.

Так Россия только создаст враждебную Швецию.

Правильнее:

стать лучшим покупателем.
Долгосрочные контракты.

Совместное металлургическое производство.

Российские инвестиции в рудные предприятия на коммерческой основе.

Льготные перевозки.

Гарантированные объёмы.

И самое важное —

связь шведской руды не только с российским сырьевым потреблением, но с российской:

индустриализацией.
Шведский металл не просто пересекает границу.

Он становится частью русского станка, электростанции, корабля и железной дороги.

Так возникает настоящая интеграция.

7. Норвежские порты
Здесь появляется ещё один маршрут огромного значения.

Северная Швеция связана железной дорогой с незамерзающим Нарвиком.

Уже к началу XX века Нарвик развивался именно как порт вывоза шведской руды.

В дальнейшем история ещё ярче покажет его стратегическую ценность, но сама транспортная география существует задолго до Второй мировой войны.

Для России это означает возможность создать северный резервный путь:

Россия —

Финляндия —

Швеция —

норвежское побережье —

Атлантика.

Он не заменит Датские проливы.

Но уменьшит зависимость от них.

Великая держава не должна иметь:

единственную дверь.
Чем больше независимых маршрутов, тем меньше любой пролив способен превратиться в удавку.

8. Датские проливы
Но основной товарный поток Балтики всё равно требует свободного морского выхода.

Поэтому Датские проливы превращаются в экономическое сердце блока.

Не военную границу.

А:

транзитный узел.
Российская торговля.

Финляндская.

Шведская.

Датская.

Часть норвежской.

Британские и французские суда.

Все заинтересованы в одном:

проход работает.

Мины используются только в рамках коллективно согласованной обороны.

Лоцманские службы модернизируются.

Фарватеры углубляются.

Навигация улучшается.

Связь развивается.

Порты расширяются.

То есть Россия не просто получает договор о проходе.

Она участвует в создании:

самой эффективной системы прохода.
Тогда география, которая была русской уязвимостью, становится общим экономическим активом.

9. Российский рынок
Всё держится на одном условии.

Российский рынок должен действительно быть:

привлекательным.
Если экономика России остаётся бедной, медленной и бюрократически закрытой, никакие красивые дипломатические проекты не помогут.

Шведский предприниматель всё равно пойдёт туда, где лучше платят.

Норвежский судовладелец —

где больше грузов.

Датский фермер —

где выгоднее покупатель.

Следовательно, северный блок является прямым продолжением всех предыдущих частей книги.

Школа.

Промышленность.

Электрификация.

Станкостроение.

Химия.

Железные дороги.

Банки.

Конституционная система.

Всё это теперь превращается:

во внешнеполитическую силу.
Богатая Россия способна покупать союз.

Бедная Россия вынуждена требовать подчинения.

Именно поэтому экономическая модернизация является формой геополитики.

10. Балтийско-североморская торговая система
В идеальном варианте к концу войны или сразу после неё Россия предлагает создание постоянного Северного экономического совета.

Не наднационального правительства.

Не нового государства.

А механизма координации.

Россия.

Финляндия в составе российской системы.

Швеция.

Норвегия.

Дания.

Обсуждаются:

тарифы;

транзит;

железные дороги;

судоходство;

технические стандарты;

электроэнергия;

банковские расчёты;

инфраструктурные инвестиции.

Скандинавские государства уже продемонстрировали способность к совместным экономическим механизмам через монетный союз, а в годы мировой войны их правительства пытались координировать нейтральную политику; в декабре 1914 года короли Швеции, Норвегии и Дании встретились в Мальмё как демонстрация скандинавской солидарности.

Россия должна не разрушить этот скандинавский механизм.

Она должна стать:

его крупнейшим внешним партнёром.
Тогда возникает пространство:

Балтика —

Каттегат —

Скагеррак —

Северное море —

Атлантика.

И русский товар движется внутри него без стратегического страха.

Вот настоящий северный экономический блок.

Не карта, закрашенная одним цветом.

А:

система взаимной выгоды, которую слишком дорого разрушать.
Глава 77. Если Скандинавия отказывается
Но хорошая стратегия обязана рассматривать не только желаемый вариант.

Допустим, Швеция отказывается.

Дания боится России.

Норвегия ориентируется исключительно на Британию.

Скандинавские элиты воспринимают победившую Российскую империю как нового потенциального гегемона.

Это вполне возможно.

Более того —

это рационально.

Россия после победы над:

Японией;

Австро-Венгрией;

Османской империей;

Германией

выглядит чрезвычайно сильной державой.

Она получает влияние в Центральной Европе.

Проливы на юге.

Возможно Восточную Пруссию.

Её армия огромна.

На этом фоне предложение:

создадим северную систему безопасности,

может быть прочитано иначе:

Россия собирается установить контроль над Скандинавией.

Следовательно, отказ не должен автоматически считаться враждебным актом.

Необходимо понять:

почему отказались.
И только после этого выбирать давление.

1. Дипломатическое давление
Первый уровень —

дипломатия.

Россия объясняет, что её минимальные требования не касаются внутренней политики Скандинавских государств.

Не требуется:

смена монарха;

российский министр;

русский гарнизон;

присоединение территории.

Требуются конкретные вещи:

свободный проход;

невозможность его закрытия под внешним давлением;

отсутствие враждебных баз.

Если Стокгольм боится российской военно-морской мощи —

предлагается взаимное ограничение.

Если Копенгаген боится Германии —

международная гарантия.

Если Норвегия боится конфликта с Британией —

Лондон включается в договор как гарант.

То есть давление начинается:

с устранения причин отказа.
Это значительно дешевле принуждения.

2. Экономические рычаги
Если договориться не удаётся, Россия способна использовать экономическое влияние.

Но здесь чрезвычайно легко перейти границу.

Есть нормальный экономический рычаг:

тариф.

Кредит.

Государственный контракт.

Инвестиция.

Есть другой инструмент:

экономическое удушение.

Второй почти неизбежно создаёт политическую ненависть.

Поэтому Россия может сказать Швеции:

российские государственные заказы получают страны северного договора.

Это законный выбор покупателя.

Может предоставить лучшую кредитную ставку участникам системы.

Может устанавливать взаимные тарифные преференции.

Но превращать продовольствие или жизненно важные поставки в инструмент давления на население —

плохая политика.

Цель экономического рычага:

показать цену отсутствия интеграции.
Не:

наказать народ за решение правительства.
Особенно важно не заставлять Скандинавию чувствовать, что российский рынок является ловушкой.

Иначе все северные государства будут стремиться диверсифицировать экономику именно для защиты от России.

3. Международные гарантии
Самый сильный вариант —

интернационализация конкретной проблемы.

Проливы имеют значение не только для России.

Для Британии тоже важно, чтобы Германия не превращала Данию в продолжение собственной военно-морской системы.

Франция заинтересована в стабильном европейском балансе.

Нидерланды и другие торговые державы заинтересованы в свободном судоходстве.

Следовательно, можно заключить новый международный договор.

Он развивает принципы 1857 года.

Свобода торговли.

Невозможность одностороннего закрытия проливов под внешним принуждением.

Запрет постоянного размещения крупных сил третьей державы.

Гарантия независимости Дании.

Возможно аналогичные гарантии для Швеции и Норвегии.

Это существенно меняет восприятие.

Уже не:

Россия требует.
А:

Европа гарантирует.
Для российской стратегии результат может быть почти тем же.

И это хороший пример зрелой политики.

Не обязательно владеть механизмом, если можно надёжно:

контролировать его правило.
4. Система протекторатов
Слово «протекторат» выглядит очень соблазнительно на карте.

Государство формально независимо.

Внешнюю безопасность обеспечивает Россия.

Взамен Россия получает стратегические гарантии.

Но применительно к Скандинавии это чрезвычайно опасная модель.

Почему?

Потому что Швеция, Дания и Норвегия —

не политические пустоты.

Это сложившиеся национальные государства с сильными традициями собственной государственности.

Протекторат, установленный против их воли, будет восприниматься просто как:

замаскированное завоевание.
Следовательно, рациональный протекторат возможен только в одном случае:

само государство ищет российскую защиту от более опасной угрозы.

Например, после полного германского разгрома в Северной Европе возникает кризис, при котором небольшое государство добровольно заключает договор:

Россия гарантирует территориальную целостность;

государство обязуется не вступать во враждебные союзы и не предоставлять иностранные базы.

Это уже похоже не на колониальный протекторат.

А на:

ограниченный оборонительный союз.
Именно такой вариант предпочтителен.

Само название неважно.

Важно содержание.

Если Россия управляет внешней политикой Дании приказами —

это подчинение.

Если Дания самостоятельно ведёт политику, но имеет договор о безопасности и базах —

это союз.

Между ними огромная разница.

5. Военный сценарий как крайняя ветвь контрфактики
Теперь самая крайняя ситуация.

Допустим, дипломатия провалена.

Экономический договор отвергнут.

Международная гарантия не работает.

И одно из скандинавских государств принимает решение, которое создаёт прямую угрозу России.

Например:

предоставляет территорию для постоянной военно-морской базы восстановившейся враждебной Германии;

закрывает пролив для российского флота под германским военным давлением;

позволяет превратить собственную территорию в плацдарм непосредственного нападения на российскую балтийскую систему.

Только тогда возникает вопрос:

допустима ли война?
Контрфактически —

да.

Но исключительно как крайняя ветвь.

И именно здесь необходимо избегать обычной имперской ошибки.

Если проблема называется:

враждебная база,

решением не обязательно является:

аннексировать всю страну.

Если проблема:

закрытый пролив,

решение не обязательно:

завоевать всю Скандинавию.

Военная цель должна соответствовать:

конкретной стратегической проблеме.
Например, обеспечить нейтрализацию определённого побережья.

Ликвидировать иностранную базу.

Обеспечить режим проливов.

Получить договорную гарантию.

И после достижения цели остановить войну.

В противном случае средство становится значительно дороже самой проблемы.

6. Почему война допустима только как решение конкретной стратегической проблемы
Это центральный принцип главы.

Великая держава особенно легко начинает войны из-за абстракций.

Престиж.

Историческая миссия.

Естественные границы.

Защита славы.

Стратегическая полнота.

Такие слова способны оправдать почти любое расширение.

Но государственная стратегия должна задавать более неприятный вопрос:

какую точно проблему решает эта война?

Если Россия нападает на Данию —

что ей нужно?

Проливы?

Тогда почему необходимо занимать всю Ютландию?

Если Россия воюет со Швецией —

что является целью?

Готланд?

Запрет германской базы?

Свобода коммуникаций?

Почему тогда необходим русский гарнизон в Стокгольме?

Если ответа нет, война уже перестаёт быть стратегической.

Она становится:

экспансией ради экспансии.
И здесь появляется ещё один важный фактор.

Британия.

Российское сухопутное превосходство в Северной Европе не означает военно-морского превосходства над Британией.

Если Петербург начинает захватывать Данию, Норвегию и Швецию без очевидной необходимости, Лондон почти неизбежно начинает пересматривать союз.

Потому что Россия тогда получает:

Балтийское море;

Датские проливы;

часть Северного моря;

норвежское атлантическое побережье.

То есть превращается из континентальной великой державы в потенциальную силу, непосредственно выходящую к основным морским маршрутам Северной Европы.

Для Британии это уже совершенно другой баланс.

Поэтому военная операция, которая должна была сделать Россию безопаснее, способна закончиться:

созданием новой антироссийской коалиции.
Это худший возможный результат победы над Германией.

Глава 78. Швеция, Норвегия и Дания в максималистской модели
Но альтернативная история обязана рассмотреть и предельный вариант.

Допустим, Германия полностью разгромлена.

Австро-Венгерской системы больше нет.

Османская империя выведена из войны.

Россия контролирует проливы на юге.

Русская армия занимает Восточную Пруссию.

Политический и военный вес Российской империи достигает уровня, которого она никогда ранее не имела.

Может ли она пойти дальше?

Не просто союз со Скандинавией.

А:

политическая интеграция Севера.
Теоретически —

да.

Практически цена будет огромна.

И здесь особенно важно различить две модели.

Интеграцию.

И аннексию.

1. Полная политическая интеграция
Представим не завоевание.

А создание огромной Северной федеративной системы.

Российский император одновременно является гарантом общего оборонительного пространства.

Швеция сохраняет собственного монарха и парламент.

Норвегия —

своего.

Дания —

своего.

Создаётся общий совет внешней и военно-морской безопасности.

Общие правила проливов.

Общая торговая зона.

Согласованная внешняя политика по вопросам великих держав.

Военно-морские штабы координируют действия.

Формально это не Российская империя, расширенная до Атлантики.

Это:

Северная конфедерационная система под российским стратегическим лидерством.
Подобная конструкция значительно реалистичнее прямой аннексии.

Почему?

Потому что государственные элиты Скандинавии сохраняют:

власть;

монархии;

парламенты;

армию;

символы.

Они не должны объяснять населению:

отныне нами управляет Петербург.

Они объясняют:

мы вошли в систему, которая гарантирует безопасность и экономическое развитие.

Даже это будет вызывать сопротивление.

Но его масштаб несопоставим с прямым завоеванием.

2. Прямая аннексия
Теперь максимальный вариант.

Швеция.

Норвегия.

Дания

включаются в Российскую империю.

На карте возникает фантастически мощная северная конструкция.

От Тихого океана до Северного моря.

От Кавказа до Норвежского моря.

Российская территория контролирует почти всё восточное побережье Балтики.

Датские проливы.

Скагеррак.

Норвежское побережье.

Незамерзающие атлантические порты.

Огромные ресурсы.

Шведскую руду.

Норвежскую гидроэнергетику.

Датское сельское хозяйство.

Скандинавское судоходство.

На бумаге это выглядит великолепно.

И именно поэтому необходимо немедленно отложить карту.

Потому что карта не показывает:

людей.
3. Стратегические выгоды
Сначала всё-таки посчитаем преимущества.

Первое.

Россия полностью решает проблему Балтийского выхода.

Не договором.

Не гарантией.

Собственным суверенитетом.

Второе.

Она получает Датские проливы.

Третье.

Приобретает огромное норвежское побережье и прямой выход к Северной Атлантике.

Четвёртое.

Получает шведскую промышленную и сырьевую систему.

Пятое.

Балтийский флот соединяется с севером через собственные территории.

Шестое.

Германия практически полностью вытесняется из североевропейской морской системы.

Седьмое.

Россия получает потенциально великолепную сеть баз:

Кронштадт;

Ревель;

Либава;

Кёнигсберг;

Карлскруна;

Копенгагенский район;

норвежские порты.

Восьмое.

Северные транспортные маршруты перестают зависеть от иностранных правительств.

Если читать только этот список, аннексия кажется почти идеальной.

Но теперь начинает работать вторая колонка государственного баланса.

4. Национальное сопротивление
Швеция существует как самостоятельная государственная традиция столетиями.

Дания —

ещё дольше.

Норвежский национальный проект к 1914 году особенно молод и потому особенно чувствителен: страна только в 1905 году мирно разорвала унию со Швецией и получила полную независимость. В 1907 году Россия вместе с Германией, Францией и Британией сама участвовала в международной гарантии независимости Норвегии.

Представим теперь, что через десять-пятнадцать лет Петербург говорит:

независимость закончилась.

Это политически взрывоопасно.

Причём речь идёт не о малочисленном населении удалённой колонии.

Скандинавские государства обладают:

высокой грамотностью;

прессой;

парламентами;

политическими партиями;

университетами;

собственным офицерским корпусом;

национальной историей.

Это почти идеальная среда для создания:

устойчивого национального сопротивления.
Не обязательно партизанской войны.

Намного опаснее может оказаться другое.

Постоянная политическая нелояльность.

Саботаж государственной интеграции.

Эмиграционная деятельность.

Союз с любой будущей антироссийской державой.

Каждый международный кризис превращается в возможность:

восстановить независимость.

То есть Россия получает стратегические базы.

Но одновременно получает:

несколько миллионов политически ненадёжных подданных на собственном военно-морском фронтире.
Это очень сомнительный обмен.

5. Административная цена
Аннексия требует управления.

Полиции.

Суда.

Налоговой системы.

Армейского присутствия.

Школьной политики.

Языкового законодательства.

Вопроса собственности.

Вопроса монархий.

Что делать с шведским королём?

С датским?

С норвежским?

Лишить престолов?

Оставить как местных монархов?

Создать унию корон?

Что делать с парламентами?

Распустить?

Сохранить?

Если сохранить —

зачем тогда аннексия?

Если распустить —

получить немедленный политический кризис.

Та же проблема возникает с языком.

Невозможно сделать русский государственным языком повседневной жизни Скандинавии указом.

Можно потребовать от чиновников изучать его.

Но попытка вытеснить:

шведский;

норвежский;

датский

создаст сопротивление, которое Россия сама будет финансировать своей неразумной политикой.

Следовательно, даже в максималистской модели разумная интеграция всё равно будет вынуждена создать:

автономию;

местные парламенты;

языковые права;

собственное законодательство.

И вот возникает парадокс.

После всех затрат на завоевание Россия приходит почти к той же структуре, которую могла получить:

договором.
Только теперь северные народы её ненавидят.

6. Британская реакция
Вот главный внешний ограничитель.

Пока Россия действует внутри Балтики, Британия может относиться к её усилению сравнительно спокойно.

Особенно если это усиливает давление на Германию.

Русский Кёнигсберг?

Можно обсуждать.

Русский контроль Босфора?

При определённых компенсациях Лондон исторически был готов его признать.

Союз России со Швецией?

Возможен.

Но Россия, которая аннексировала:

Данию;

Норвегию;

Швецию,

становится совершенно другой державой.

Она выходит собственным берегом к:

Северному морю;

Норвежскому морю;

Северной Атлантике.

Получает норвежские гавани.

Контролирует вход в Балтику.

Приобретает значительную торговую флотскую инфраструктуру.

И теперь британский Адмиралтейский штаб вынужден спросить:

против кого через двадцать лет может работать эта система?

Ответ:

потенциально против Британии.
Это совершенно естественный вопрос.

Британская политика великодержавного баланса не исчезает потому, что вчера Россия была союзником.

В Первую мировую войну сама Британия обладала военно-морским превосходством и использовала дальнюю блокаду для ограничения германской торговли; именно контроль морских коммуникаций был одним из главных инструментов британской стратегии.

Лондон не захочет добровольно видеть появление другой континентальной державы с базами вдоль значительной части североевропейского побережья.

Следовательно, максимальная скандинавская аннексия почти автоматически создаёт риск:

англо-русского стратегического соперничества.
И здесь цена становится огромной.

Россия выиграла мировую войну вместе с Британией.

А затем собственными территориальными аппетитами начинает строить следующую коалицию:

против себя.

Это именно тот вид победы, который содержит в себе будущее поражение.

7. Когда союз выгоднее территории
Ответ почти всегда:

когда стратегическую функцию можно надёжно получить без аннексии.
Что России действительно нужно от Швеции?

Не Стокгольмский дворец.

Ей нужны:

отсутствие вражеских баз;

торговля;

дружественный Балтийский режим;

экономическая связь;

военная предсказуемость.

Всё это можно получить союзом.

Что нужно от Норвегии?

Доступ к портам в рамках торговых и союзных соглашений.

Отсутствие германских баз.

Северный маршрут.

Это тоже можно получить договором.

Что нужно от Дании?

Свободные проливы.

Недопущение иностранного военно-морского контроля.

Гарантии прохода.

И это тоже можно получить договором.

Тогда зачем брать:

Копенгаген;

Стокгольм;

Христианию?

Прямое владение имеет смысл только тогда, когда договор:

структурно ненадёжен.
Если же договор подкреплён:

экономической взаимозависимостью;

международными гарантиями;

совместным военным планированием;

сильной Россией;

сильной Британией;

то союз способен дать почти всю стратегическую пользу территории при гораздо меньшей цене.

И это особенно верно в XX веке.

Индустриальная эпоха делает население, образование и национальную политику слишком важными.

Завоевать землю становится легче, чем:

управлять обществом.
8. Когда территория даёт незаменимое стратегическое преимущество
Но существует предел.

Иногда география настолько жёсткая, что никакой договор полностью её не заменяет.

И именно поэтому вопрос территории нельзя объявить морально или стратегически невозможным заранее.

Представим, что Дания систематически не способна сопротивляться внешнему давлению.

Любая сильная Германия снова заставляет её закрыть проливы.

Международные гарантии дважды проваливаются.

Северная система рушится при каждом европейском кризисе.

Тогда Россия получает основания поставить вопрос:

можно ли иначе устроить сам режим проливов?

Но даже здесь существуют решения между:

ничего
и

аннексировать всю Данию.
Например:

международная зона проливов;

особый гарантированный статус островов;

долгосрочная аренда военно-морских объектов;

совместные российско-британско-датские комиссии;

демилитаризация части зоны;

коллективное управление минным режимом.

То есть даже там, где территориальный контроль действительно даёт незаменимое преимущество, необходимо искать:

минимальную территорию, решающую максимальную стратегическую проблему.
Это тот же принцип, который применялся к Восточной Пруссии.

Не:

сколько можно взять?

А:

сколько действительно необходимо?

Именно здесь заканчивается максималистская модель.

Потому что максимализм хорош как способ проверить пределы стратегии.

Но он редко оказывается лучшей стратегией.

Россия способна теоретически захватить Север.

Но если она может получить почти всё необходимое:

без войны;

без оккупации;

без миллионов враждебных подданных;

без конфликта с Британией,

то отказ от аннексии является не слабостью.

Это:

эффективность.
И теперь можно определить, что означает название всей Части XXI.

Балтийское море становится внутренним морем российской системы не тогда, когда на каждом его берегу стоит русский пограничный столб.

Это было бы не системой.

Это была бы огромная и чрезвычайно дорогая территория.

Настоящая конструкция выглядит иначе.

На востоке —

Россия.

Финляндия сохраняет широкую автономию внутри конституционной империи и становится мостом к Скандинавии.

Балтийские порты России соединены железными дорогами с промышленным центром страны.

Кёнигсберг и Восточная Пруссия либо включены в российскую систему, либо лишены возможности быть германским наступательным плацдармом.

Германия не имеет больше свободы использовать Балтику как собственное внутреннее море.

Швеция связана с Россией торговлей, промышленностью и системой безопасности.

Норвегия обеспечивает северный выход к Атлантике и одновременно остаётся экономически связанной с Британией.

Дания сохраняет независимость.

Но режим проливов больше не может быть изменён германским ультиматумом, подобным тому, который Копенгаген получил 5 августа 1914 года.

Торговые суда проходят свободно.

Российские военные корабли имеют заранее согласованный режим выхода в рамках северного союза.

Ни одно скандинавское государство не предоставляет территорию для враждебной России крупной военно-морской базы.

Взамен Россия:

гарантирует независимость;

открывает рынок;

даёт кредиты;

строит инфраструктуру;

не вмешивается во внутренний политический строй.

Британия получает гарантии торговой свободы и отсутствия русского монопольного закрытия Северного моря.

Франция получает устойчивую европейскую систему.

Скандинавия —

защиту от новой германской гегемонии без потери государственности.

А Россия получает главное.

Не Швецию.

Не Данию.

Не Норвегию.

Она получает:

выход.
И именно выход является настоящим стратегическим активом.

После Босфора Россия больше не заперта на Чёрном море.

После Северного соглашения она больше не заперта на Балтике.

Тогда происходит фундаментальное изменение российской географии.

Империя, которая веками имела два огромных, но потенциально закрываемых морских бассейна, получает устойчивую связь:

Черноморских портов —

со Средиземным морем;

Балтийских портов —

с Северным морем;

северных российских территорий —

с Атлантикой;

Дальнего Востока —

с Тихим океаном.

Россия становится не только:

континентальной империей с флотами.
Она становится:

континентально-морской мировой державой.
Именно здесь особенно ясно, зачем Николаю II были нужны предыдущие десятилетия реформ.

Чтобы получить Балтику, недостаточно флота.

Нужна богатая экономика.

Чтобы Швеция хотела союза —

нужен привлекательный русский рынок.

Чтобы Дания поверила гарантиям —

нужна военная и дипломатическая репутация.

Чтобы Норвегия не боялась российского присутствия —

нужна конституционная Россия, способная уважать чужой суверенитет.

Чтобы Британия согласилась на северную русскую систему —

нужно доказать, что цель России:

не вытеснить британский флот из Северного моря,

а предотвратить появление новой германской гегемонии.

То есть военная сила достигает максимальной эффективности только тогда, когда государству:

не приходится её применять.
Если русскому флоту гарантирован проход без выстрела —

это лучше захваченного Копенгагена.

Если шведская руда идёт на русские заводы по коммерческому контракту —

это лучше оккупированной шведской шахты.

Если норвежский порт добровольно обслуживает русский груз —

это лучше русского гарнизона в Норвегии.

Если Дания сама заинтересована не закрывать пролив —

это надёжнее, чем постоянно держать возле неё эскадру.

В этом и состоит высшая форма имперской стратегии:

превратить собственный интерес в интерес соседей.

Тогда Балтика действительно становится внутренним морем российской системы.

Не потому, что вокруг неё больше нет независимых государств.

А потому, что ни одно враждебное государство больше не способно:

закрыть России море.
***********

Часть XXII. Британия, Америка и русская глобальная стратегия
После победы над Германией перед Россией возникает новая опасность.

Она больше не заключается в недостатке силы.

Она заключается:

в избытке силы.
Россия контролирует огромную часть Евразии.

Австро-Венгерская система разрушена или радикально преобразована.

Германия разгромлена.

Османская империя потерпела поражение.

Русское положение на Чёрном море принципиально изменилось.

Проливы больше не являются внешней удавкой.

На Балтике германская угроза ослаблена.

Скандинавская система может открыть устойчивый выход в Северное море.

На Дальнем Востоке Япония после проигранной войны уже не имеет прежней свободы действий.

Российская промышленность значительно сильнее, чем двадцать лет назад.

Армия модернизирована.

Флот развивается.

Железные дороги связывают европейскую Россию, Сибирь и Тихий океан.

В такой ситуации появляется чрезвычайно опасная мысль:

теперь Россия настолько сильна, что союзники ей больше не нужны.

Это ошибка.

Чем сильнее государство, тем шире становится пространство его интересов.

А значит —

тем больше появляется точек соприкосновения с другими великими державами.

После победы над Германией Россия неизбежно сталкивается с двумя центрами силы, которые невозможно ни игнорировать, ни подчинить.

Первый —

Британская империя.
Величайшая морская система мира.

Флот.

Лондонский финансовый рынок.

Индия.

Средиземноморье.

Суэц.

Атлантика.

Огромная сеть баз.

Второй —

Соединённые Штаты Америки.
Страна, которая ещё недавно воспринималась европейцами как далёкая республика за океаном, к началу XX века превращается в промышленного гиганта.

Машины.

Сталь.

Нефть.

Электротехника.

Сельскохозяйственная техника.

Автомобиль.

Массовое производство.

Огромный внутренний рынок.

Тихоокеанское побережье.

Филиппины.

Гавайи.

Растущий военно-морской флот.

Америка пока не управляет мировой системой так, как Британия.

Но уже невозможно строить долгосрочную стратегию, предполагая, что Вашингтон останется второстепенным наблюдателем.

Россия должна научиться совершенно новой дипломатии.

Не искать:

вечного друга.
Не искать:

вечного врага.
А строить такую систему отношений, при которой ни одна внешняя держава не становится незаменимой для России.

Британия нужна.

Но Россия не должна зависеть от Британии.

Америка нужна.

Но Россия не должна превращать американский капитал и технологию в новую форму зависимости.

Франция нужна.

Но российская стратегия не должна писаться в Париже.

Скандинавия нужна.

Но её не обязательно присоединять.

Япония может снова стать партнёром.

Но только если перестанет представлять непосредственную угрозу русскому Дальнему Востоку.

Главный принцип глобальной стратегии должен звучать так:

Россия должна иметь несколько внешних опор одновременно, чтобы потеря одной из них никогда не становилась национальной катастрофой.

Два морских выхода.

Несколько кредитных рынков.

Несколько источников технологии.

Несколько торговых направлений.

Несколько политических партнёров.

Это тот же принцип, который уже использовался для железной дороги, флота и промышленности.

Никакой единственной двери.
Теперь он переносится:

на внешнюю политику.
Глава 79. Британия: сотрудничать без иллюзий
Отношения России и Британии — почти идеальный учебник великодержавной политики.

За сто лет две империи успели быть:

союзниками;

противниками;

военными врагами;

геополитическими конкурентами;

и снова союзниками.

И каждый раз обе стороны находили прекрасные нравственные объяснения собственному поведению.

Но под ними почти всегда находилась:

география.
Россия — огромная континентальная держава.

Британия — огромная морская держава.

Россия стремится получить безопасные морские выходы.

Британия стремится не позволить одной континентальной силе установить контроль над ключевыми морскими коммуникациями.

Россия движется в Центральную Азию.

Британия защищает Индию.

Россия усиливается на Чёрном море.

Лондон думает о Средиземном море и Суэце.

Россия выходит к Тихому океану.

Британия думает о Китае, Японии и собственных азиатских владениях.

Из этого не следует вечная вражда.

Из этого следует другое:

российско-британская дружба всегда должна быть основана на совпадении конкретных интересов.

Не на иллюзии особых отношений.

1. Наполеоновские войны
Начало XIX века даёт великолепный пример.

Россия и Британия неоднократно оказываются в одной коалиции против Наполеона.

Почему?

Не потому, что Лондон особенно любит Петербург.

И не потому, что русский император является естественным другом британской монархии.

Наполеоновская Франция создаёт угрозу европейскому балансу.

Для Британии это означает потенциальное появление континентального гегемона, способного объединить ресурсы Европы против британской морской и торговой системы.

Для России —

появление державы, способной подчинить Центральную и Восточную Европу и в конечном итоге угрожать самой Российской империи.

Интересы совпадают.

Возникает союз.

Но затем Александр I заключает Тильзитский мир с Наполеоном.

Россия присоединяется к континентальной блокаде.

Отношения с Британией рушатся.

Начинается формально существовавшая англо-русская война 1807–1812 годов.

Больших сухопутных русско-британских сражений нет.

Но союз исчезает.

Почему?

Изменился:

расчёт.
А в 1812 году Наполеон вторгается в Россию.

И Британия снова становится русским союзником.

Уже в ходе кампании 1812 года британские и русские морские силы взаимодействовали в Балтийском регионе.

За несколько лет две державы проходят цикл:

союзники;

противники;

снова союзники.

Это не дипломатическая шизофрения.

Это нормальное поведение великих держав.

Именно поэтому Николай II должен изучать Наполеоновские войны не только как историю Кутузова и Бородина.

Они дают политический урок:

вчерашний союз не является обязательством будущей географии.
2. Крымская война
Через сорок лет Британия уже стреляет в Россию.

1854 год.

Британские и французские войска высаживаются в Крыму.

Севастополь оказывается в осаде.

Британский флот действует против Российской империи.

Почему?

Потому что в Лондоне растущее русское влияние на Османскую империю и в Восточном Средиземноморье воспринимают как угрозу британским интересам и европейскому балансу. Британия и Франция вступают в Крымскую войну на стороне Османской империи именно против России.

Это особенно важный пример.

Во время войн против Наполеона Россия помогала спасать Европу от французской гегемонии.

Но это не даёт ей никакого британского кредита навечно.

Когда Лондон решает, что теперь опасность для баланса исходит от Петербурга, британский флот идёт:

против Петербурга.
Следовательно, фраза:

Британия была нашим союзником,

вообще ничего не говорит о том, кем Британия будет через двадцать лет.

Это определяется не памятью.

Это определяется:

соотношением сил.
3. Большая игра
Во второй половине XIX века прямой большой войны между Россией и Британией нет.

Но существует длительное стратегическое соперничество.

Российская империя продвигается в Центральную Азию.

Хива.

Бухара.

Коканд.

Туркестан.

Русская граница приближается к Афганистану.

Для Петербурга это естественное продолжение имперской экспансии и стремление стабилизировать южную периферию.

Для Лондона карта выглядит иначе.

За Афганистаном находится:

Индия.
Главное владение Британской империи.

Поэтому каждый русский километр к югу британские военные рассматривают через вопрос:

насколько ближе стала русская армия к индийской границе?

К концу XIX века британское военное планирование действительно считало Россию одним из главных потенциальных противников. Значительная часть британских расчётов для армии была связана с возможной защитой северо-западной границы Индии от русского продвижения.

Это и есть Большая игра.

Не постоянная война.

А:

постоянный взаимный расчёт угрозы.
Россия смотрит на Британскую империю в Азии.

Британия —

на русские железные дороги, гарнизоны и дипломатию.

Каждая сторона подозревает другую.

При этом обе торгуют.

Обмениваются послами.

Заключают соглашения.

То есть соперничество вовсе не исключает сотрудничества.

Но заставляет сотрудничать:

с открытыми глазами.
4. Англо-японский союз
1902 год должен стать для Николая II особенно сильным предупреждением.

Великобритания заключает союз с Японией.

Это принципиальный перелом.

Долгое время Лондон избегал постоянных союзных обязательств на континенте.

Теперь он выбирает азиатского партнёра.

Почему?

Потому что британским интересам на Дальнем Востоке угрожает изменение баланса сил.

Япония оказывается удобным противовесом прежде всего русскому и другим континентальным давлениям в Восточной Азии.

Договор 1902 года предусматривал крайне важную конструкцию.

Если один союзник вступает в войну с одной державой ради предусмотренных договором интересов, второй мог сохранять нейтралитет.

Но если к противнику присоединялась другая держава, союзное обязательство резко усиливалось. Британские парламентские дебаты прямо обсуждали возможность применения соглашения в случае войны Японии с Россией и присоединения к конфликту дополнительных держав.

Для России эффект огромен.

Во время войны с Японией Петербург должен понимать:

если конфликт расширится, существует риск столкновения ещё и с величайшей морской державой мира.

Это ограничивает дипломатическое пространство России.

И одновременно защищает Японию от возможности создания против неё большой европейской коалиции.

Вот реальная цена британского договора.

Не обязательно британский солдат, стреляющий в русского солдата.

Иногда союз действует уже тем, что:

изменяет расчёт третьих держав.
Именно поэтому стратегия не может оценивать государства только по вопросу:

вступят они в войну или нет?

Иногда гораздо важнее:

какие действия они делают невозможными самим существованием своих обязательств?

5. Антанта
А через пять лет Россия и Британия договариваются.

31 августа 1907 года подписывается англо-русская конвенция.

Персия.

Афганистан.

Тибет.

Регионы, где десятилетиями сталкивались русские и британские интересы.

Конвенция распределяет и ограничивает сферы активности, закрепляет особые зоны интересов в Персии, признаёт Афганистан вне российской политической сферы и устанавливает взаимные ограничения в Тибете.

В учебнике потом можно написать:

Россия и Британия стали партнёрами по Антанте.

Но для государственного деятеля важнее другое.

Почему они договорились именно теперь?

Потому что изменилась Германия.

Германская промышленность растёт.

Флот растёт.

Политические амбиции Берлина усиливаются.

Франция уже связана союзом с Россией и соглашением с Британией.

Для Лондона старое соперничество с Петербургом становится менее опасным, чем возможность германской гегемонии.

Следовательно:

Британия не перестала иметь интересы против России.
Она решила, что существует более важный общий противник.

Это принципиальное различие.

Антанта не отменяет географию.

Она:

меняет приоритет угроз.
6. Балтика
После разгрома Германии Россия резко усиливается на Балтике.

И здесь начинается новое возможное трение.

До войны Британии выгодно, чтобы Германия не господствовала на Балтийском море.

Германский флот, Кильский канал и германская береговая система связывают силы Royal Navy и создают военно-морскую угрозу.

Следовательно, ослабление германского флота России и Британии выгодно одновременно.

Но что происходит, если Россия заменяет германское господство:

собственным?
Получает Кёнигсберг.

Строит мощные базы.

Создаёт тесный блок со Швецией.

Добивается гарантированного военного прохода через Датские проливы.

Получает возможность выводить Балтийский флот в Северное море.

Теперь британский Адмиралтейский штаб обязан считать уже русские корабли.

Это не означает немедленной вражды.

Но возникает новая британская задача:

не позволить российскому усилению превратить Северную Европу в пространство одной державы.

Поэтому северная политика России должна иметь предел.

России нужен:

выход из Балтики.
Ей не нужно:

господство над Северным морем.
Эти две задачи нельзя путать.

Если русский Балтийский флот может свободно выходить к союзным портам —

российская проблема решена.

Если Россия начинает требовать Копенгаген, Норвегию и собственные базы напротив британского побережья —

возникает уже британская проблема.

Мудрая русская стратегия должна остановиться:

до этой точки.
7. Проливы
Ещё сложнее Босфор.

На протяжении XIX века Британия неоднократно сопротивлялась такому усилению России, которое позволяло бы русской военно-морской силе напрямую выйти в Восточное Средиземноморье.

Это было одной из причин Крымской войны.

Но в 1915 году происходит поразительный поворот.

Британия и Франция соглашаются при победоносном окончании мировой войны с российскими требованиями на Константинополь и систему проливов.

Британское правительство письменно согласилось на российскую аннексию в пределах заявленных Россией требований при условии защиты британских интересов и встречного учёта британских притязаний в других районах Османской империи. При этом оговаривалась свобода коммерческого судоходства и транзита.

Это почти идеальная демонстрация природы британской внешней политики.

В 1854 году Британия идёт на войну, чтобы остановить чрезмерное русское усиление в османском пространстве.

В 1915 году она готова признать русское приобретение Константинополя.

Не потому, что изменилась британская любовь к России.

Изменилась:

стратегическая цена сделки.
Германия стала главной угрозой.

Россия стала жизненно важным союзником.

Британии нужны собственные компенсации на Ближнем Востоке.

Свобода торговли можно гарантировать договором.

И то, что прежде казалось неприемлемым, становится:

предметом обмена.
Вот как работает великая дипломатия.

Почти ничего не бывает абсолютно невозможным.

Вопрос:

сколько это стоит другим сторонам?
8. Где российские и британские интересы совпадают
После победы Россия должна очень точно определить область долгосрочного сотрудничества.

Первая —

отсутствие европейского гегемона.
Британии не нужна Германия, контролирующая континент.

России тоже.

Но Британии столь же не нужна Франция или Россия, контролирующая практически всю Европу.

Следовательно, российский интерес состоит не в том, чтобы заменить Берлин в роли континентального хозяина.

А создать:

систему равновесия, выгодную России.
Вторая область —

морская торговля.

Россия заинтересована в открытом мировом рынке.

Британия —

тем более.

Русскому зерну нужны моря.

Русской нефти нужны рынки.

Российской промышленности нужны машины и сырьё.

Британской торговле нужен огромный российский рынок.

Третья —

Германия после войны.

Ни Лондону, ни Петербургу не нужна немедленная германская военная реваншистская экспансия.

Четвёртая —

недопущение хаоса на Ближнем Востоке, который разрушит торговые маршруты и создаст вакуум для новой германской политики.

Пятая —

определённая стабильность в Персии и Центральной Азии.

После соглашения 1907 года Россия и Британия уже доказали, что способны договориться о разграничении там интересов вместо постоянного риска конфликта.

Шестая —

Япония.

Здесь интересы сложнее, но Британия тоже не обязана хотеть превращения Японии в безусловного хозяина Восточной Азии.

В долгой перспективе чрезмерно сильная Япония способна стать проблемой уже для:

Британии;

Соединённых Штатов;

России.

Следовательно, возможны новые комбинации.

Именно поэтому внешняя политика не заканчивается после подписания мирного договора.

Она просто получает:

новую карту.
9. Где они неизбежно сталкиваются
Но существуют зоны, где конкуренция практически неизбежна.

Первая —

Средняя Азия и пространство к Индии.
Даже дружественная Россия останется огромной державой к северу от британской Индии.

Лондон не перестанет это учитывать.

Вторая —

Персия.
России естественно стремиться к экономическому влиянию на севере.

Британия думает о Персидском заливе и Индии.

Третья —

Восточное Средиземноморье.
Русский флот после получения проливов впервые получает постоянную возможность выходить туда.

Британское Адмиралтейство обязано следить за этим.

Четвёртая —

Балтика и Северная Европа.
Лондону выгодна открытая Балтика.

Но российская монополизация Датских проливов была бы уже другой проблемой.

Пятая —

Китай.
Россия имеет территориальную границу, КВЖД и дальневосточные интересы.

Британия — торговые и колониальные интересы.

Америка — принцип открытых дверей.

Япония — собственную программу.

То есть именно Китай способен стать местом, где пересекутся сразу четыре великие стратегии.

Вывод отсюда не:

Британии нельзя доверять.

Это слишком примитивно.

Правильный вывод:

Британии нельзя поручать определение русского интереса.

Сотрудничать —

да.

Заключать договоры —

да.

Воевать вместе против общего противника —

да.

Создавать совместную систему морской безопасности —

да.

Но каждый русский министр должен помнить:

Лондон работает на Британию.
И лучший способ иметь надёжные отношения с Лондоном —

сделать так, чтобы сотрудничество с Россией:

было выгодно Британии.
Тогда британская рациональность становится не угрозой.

Она становится:

русским ресурсом.
Глава 80. У государства нет кузенов
В начале XX века европейская монархическая дипломатия иногда производит странное впечатление семейного собрания.

Британские.

Русские.

Германские.

Датские.

Греческие.

Румынские.

Испанские династии.

Все связаны браками.

Кто-то кузен.

Кто-то дядя.

Кто-то племянник.

Они приезжают друг к другу.

Носят иностранные мундиры.

Получают полковые шефства.

Обмениваются орденами.

Посылают поздравительные телеграммы.

В семейной переписке используют домашние имена.

И легко возникает опаснейшая иллюзия:

если короли родственники, войны между ними менее вероятны.

1914 год уничтожит эту иллюзию.

Германский кайзер Вильгельм II и британский король Георг V связаны родством.

Николай II и Георг V —

близкие родственники.

Императорские и королевские дома Европы буквально переплетены.

И тем не менее континент идёт в мировую войну.

Потому что:

государство не является семьёй монарха.
И внешняя политика не является продолжением семейного обеда.

1. Династическая дипломатия
Это не означает, что личные отношения монархов бесполезны.

Наоборот.

Они могут быть чрезвычайно ценными.

Монарх способен написать другому монарху напрямую.

Снять недоразумение.

Создать неформальный канал.

Понять настроение другой столицы.

Сделать публичный жест примирения.

Смягчить кризис.

Династическая связь иногда создаёт дополнительный слой доверия.

Но именно здесь проходит предел.

Она является:

каналом дипломатии.
Не:

заменой дипломатии.
Британский король не может гарантировать действия британского кабинета только потому, что ему лично нравится русский император.

Российский император не должен менять стратегию русского флота потому, что кузен попросил его об одолжении.

Парламент.

Министры.

Общественное мнение.

Армия.

Флот.

Финансы.

Имперские интересы.

Все эти структуры сильнее личной симпатии.

Чем современнее государство, тем меньше внешний курс способен определяться:

одним человеком.
Это особенно важно для Николая II, который вырос внутри мира династических отношений.

Ему необходимо сознательно разделять:

родственника
и

иностранного главу государства.
2. Георг V и Николай II
Отношения Николая II и Георга V создают почти идеальный исторический символ.

Они были двоюродными братьями: матери Георга и Николая — Александра Датская и Мария Фёдоровна, урождённая датская принцесса Дагмар, — были сёстрами.

Их внешнее сходство стало знаменитым.

Сохранились многочисленные совместные фотографии; Библиотека Конгресса, например, хранит снимок Николая II и Георга V, датируемый примерно 1913 годом.

Они действительно могли испытывать друг к другу личную привязанность.

Но перед ними находились разные карты.

Перед Георгом —

Британская империя.

Перед Николаем —

Российская.

И если интерес этих двух империй расходится, родство способно лишь смягчить форму разговора.

Не изменить:

предмет разговора.
Именно поэтому русская дипломатия должна использовать хорошие отношения монархов там, где они помогают.

Но никогда не учитывать их как стратегическую гарантию.

На карте Генерального штаба не должно быть условного обозначения:

«здесь находится кузен».
3. Фельдмаршальские реверансы
Особенно наглядны военные почести.

Иностранные монархи получают звания друг друга.

Полковые шефства.

Ордена.

Мундиры.

Это должно символизировать дружбу.

Николай II был кавалером британского ордена Подвязки, шефом Royal Scots Greys, получил чин британского адмирала флота в 1908 году, а в 1916 году Георг V пожаловал ему высший британский армейский чин — фельдмаршала. Официальное вручение сопровождалось словами о личной дружбе и совместной борьбе русской и британской армий.

Всё это красиво.

Но история даёт почти саркастическую деталь.

Высший британский чин фельдмаршала ранее имели также германский и австро-венгерский императоры — те самые монархи, чьи армии в 1914 году начали убивать британских солдат.

Вот что такое символ без стратегической гарантии.

Вчера иностранный государь носит твой мундир.

Сегодня его артиллерия стреляет по твоей армии.

Значит любой орден должен восприниматься именно как:

орден.
Не как статья договора.

И тем более не как страховой полис государства.

4. Британское убежище 1917 года
Реальная история даст ещё более жестокий пример.

После Февральской революции Николай II отрекается.

Бывший император и его семья оказываются фактически пленниками новой власти.

Возникает вопрос об их выезде за границу.

Куда?

Наиболее очевидный вариант:

Британия.
Там король Георг V.

Кузен.

Семья.

Союзная страна.

22 марта 1917 года британский Foreign Office действительно передал предложение предоставить Николаю и Александре убежище в Англии.

Но затем ситуация изменилась.

В Британии опасались, что присутствие свергнутого русского императора и особенно Александры, имевшей германское происхождение, вызовет сильную политическую реакцию в условиях мировой войны и роста антимонархических настроений.

6 апреля личный секретарь Георга V лорд Стэмфордэм написал министру иностранных дел Бальфуру, что король считает пребывание бывших императора и императрицы в стране политически опасным и просит добиться от правительства отказа от ранее данного согласия.

Документы британского Национального архива прямо показывают первоначальное предложение убежища и последующее давление с целью его отозвать.

Не нужно превращать этот эпизод в примитивную легенду:

Георг V лично обрёк Николая на смерть.

Между решением весны 1917 года и убийством семьи в Екатеринбурге летом 1918 года существовала огромная цепь политических событий.

Ответственность за убийство лежит на тех, кто принял решение об убийстве и осуществил его.

Кроме того, вопрос эвакуации зависел не только от Лондона, но и от положения в России, действий Временного правительства, войны и последующих революционных событий.

Но политический урок остаётся чрезвычайно жёстким.

Когда британское правительство и корона решили, что пребывание Николая создаёт риск для:

британской внутренней политики,
семейное родство перестало быть решающим аргументом.

Именно так государство и действует.

Не обязательно благородно.

Не обязательно красиво.

Но:

в собственном интересе.
5. Государственный интерес выше родства
Из этого не следует осуждать Британию как особый пример цинизма.

Россия должна действовать по тому же принципу.

Представим обратную ситуацию.

Британская монархия рушится.

Георг V просит убежища в России.

Но российское правительство докладывает Николаю II:

его приезд способен вызвать внутренний кризис;

сорвать переговоры;

спровоцировать войну;

создать угрозу российскому государству.

Как должен поступить Николай?

Не как кузен.

Как:

император России.
Можно искать другую страну.

Дать деньги.

Корабль.

Дипломатическую помощь.

Но невозможно поставить судьбу государства ниже семейного чувства.

В этом и заключается особенность высшей власти.

Частный человек имеет право рисковать собой ради родственника.

Государь распоряжается:

не только собой.
Он распоряжается безопасностью миллионов людей.

Следовательно, фраза:

я обещал кузену,

не является достаточным основанием для:

войны;

территориальной уступки;

мобилизации;

огромного кредита;

изменения национальной стратегии.

У государства:

нет кузенов.
У него есть:

договоры;

обязательства;

интересы;

возможности;

риски.

6. Каким должен был быть российский урок
Главный урок не в том, что родственникам нельзя доверять.

Это слишком мелко.

Главный урок:

никакая личная связь не должна выполнять функцию государственного института.

Если России нужен британский военный проход —

он должен быть записан в договоре.

Если нужна британская финансовая помощь —

должны существовать кредитные соглашения.

Если нужен союз против Германии —

военные штабы должны иметь согласованные планы.

Если необходимо британское признание русских прав на проливы —

нужен документ.

В реальной истории именно так и произошло в 1915 году: вопрос Константинополя был решён не семейной перепиской Георга и Николая, а межгосударственным соглашением с конкретными британскими и французскими условиями.

Это и есть правильный уровень.

Личная дружба помогает создать договор.

Но после подписания договор должен работать:

даже если монархи поссорились.
И наоборот.

Хорошие отношения без договора не должны считаться гарантией.

Из этого вытекает ещё более широкий принцип российской стратегии:

государство должно строить резервирование не только техники, но и дипломатии.
Есть французский капитал?

Нужен британский.

Есть британский?

Нужен американский.

Есть южный торговый путь?

Нужен северный.

Есть союзник в Европе?

Нужен партнёр в Тихом океане.

Есть тесные отношения с одной мировой финансовой системой?

Нужен доступ к другой.

Тогда внешний кризис не способен поставить Россию перед выбором:

согласиться на чужие условия или рухнуть.

Именно здесь появляется Америка.

Глава 81. Соединённые Штаты как самостоятельный центр силы
В начале царствования Николая II Соединённые Штаты легко недооценить.

Они находятся далеко.

У них нет огромной постоянной армии европейского типа.

Они не участвуют в европейской системе союзов так, как Франция, Германия, Россия или Австро-Венгрия.

В Петербурге можно смотреть на Вашингтон как на важную, но периферийную державу.

Это будет серьёзной ошибкой.

Потому что к началу XX века Соединённые Штаты уже становятся:

промышленной сверхдержавой.
А промышленная сила неизбежно превращается:

в финансовую;

торговую;

морскую;

политическую.

Испано-американская война 1898 года показывает, что США уже способны действовать далеко от своих континентальных границ.

Гавайи становятся американской территорией.

Филиппины —

американским владением.

Американский флот появляется в западной части Тихого океана.

Вашингтон начинает активнее формулировать политику в отношении Китая.

Следовательно, Россия получает в Тихоокеанском регионе нового великого игрока.

И это не обязательно плохо.

Напротив.

Правильно построенные отношения с Соединёнными Штатами способны стать одним из важнейших элементов:

русской стратегической автономии.
1. История русско-американских отношений
У России и США существует хороший исторический фундамент.

Американская республика долгое время не имела с Российской империей таких острых прямых территориальных конфликтов, какие Россия имела с Британией или Османской империей.

Во время американской Гражданской войны русские эскадры пришли в Нью-Йорк и Сан-Франциско в 1863 году.

Причины отправки флота были связаны прежде всего с собственными российскими стратегическими расчётами на случай возможной европейской войны, и превращать визит в легенду о безусловном военном союзе России с Севером не следует.

Но в США русское присутствие действительно воспринималось как дружеское. Библиотека Конгресса отмечает, что федеральное правительство воспринимало визит российских моряков как поддержку Союза.

Затем —

Аляска.

1867 год.

Россия продаёт Соединённым Штатам огромную североамериканскую территорию.

Сделку от американской стороны ведёт государственный секретарь Уильям Сьюард.

Это создаёт ещё одну историческую связь.

Но и здесь нельзя создавать миф:

Россия и Америка всегда были естественными друзьями.

Нет.

К началу XX века появляются серьёзные противоречия.

Американская политика «открытых дверей» в Китае требует равных торговых возможностей и сохранения китайской территориальной и административной целостности. В 1899–1900 годах государственный секретарь Джон Хэй направляет соответствующие ноты России, Британии, Германии, Франции, Японии и другим державам.

Российские особые позиции в Маньчжурии неизбежно вызывают в Вашингтоне вопросы.

Во время Русско-японской войны значительная часть американского общественного мнения симпатизирует Японии, а президент Теодор Рузвельт стремится сохранить баланс, при котором ни Россия, ни Япония не получат полного господства в Северо-Восточной Азии. Именно Соединённые Штаты становятся площадкой Портсмутского мира.

В 1911 году возникает ещё один серьёзный конфликт — США прекращают действие русско-американского договора 1832 года на фоне долгого спора о дискриминации американских граждан еврейского происхождения и признании американских паспортов Российской империей. Официальные американские дипломатические документы прямо фиксируют прекращение договора.

То есть отношения не являются безоблачными.

И это хорошо для нашей аналитической задачи.

Потому что России не нужен миф о:

вековой дружбе.
Ей нужен:

рациональный партнёр.
2. Американский капитал
До мировой войны важнейшим финансовым партнёром России остаётся прежде всего Европа.

Французский капитал играет огромную роль.

Британский.

Германский.

Бельгийский.

Иностранные инвестиции вообще были критически важным элементом российской индустриализации; по одной из широко используемых оценок, к 1914 году иностранцам принадлежало почти треть капитала промышленных акционерных обществ России.

Это одновременно даёт России огромный ресурс и создаёт проблему.

Если большая доля внешнего финансирования сосредоточена в одном политическом направлении, появляется зависимость.

Особенно опасно, если французский финансовый рынок начинает восприниматься как естественный и почти единственный источник больших русских займов.

Николаю II необходимо расширить:

финансовую географию.
Нью-Йорк должен постепенно стать для России вторым крупным внешним финансовым окном.

Не заменить Париж.

Дополнить его.

Российские железнодорожные облигации.

Муниципальные займы.

Электрификация.

Порты.

Промышленные компании.

Совместные предприятия.

Американский капитал должен получить понятные правила доступа.

Для этого сама Россия должна измениться.

Независимый суд.

Защита собственности.

Прозрачное корпоративное законодательство.

Предсказуемые налоги.

Конвертируемый рубль.

Нормальные процедуры регистрации компании.

В реальной дореволюционной России иностранный бизнес уже мог создавать крупные предприятия: к 1914 году среди иностранных компаний действовали, например, International Harvester и New York Life, а американская Singer построила крупный завод в Подольске.

Следовательно, дверь уже приоткрыта.

Нужно сделать её:

системой.
Но опять —

без зависимости.

Американский инвестор получает прибыль.

Россия получает:

капитал;

завод;

рынок;

технологию;

обученных рабочих.

Лучший иностранный капитал —

тот, после работы которого в России остаётся:

способность производить самим.
3. Промышленные технологии
Здесь США могут быть даже важнее как технологический партнёр, чем как кредитор.

Германия учит Россию химической индустрии.

Британия —

многим элементам морской и финансовой организации.

Франция —

целому ряду военных и инженерных решений.

Америка даёт ещё одну школу:

масштаб.
Её промышленный опыт особенно интересен России именно потому, что американская экономика тоже работает с огромными расстояниями и огромным внутренним рынком.

Железная дорога.

Сельскохозяйственная техника.

Нефть.

Сталь.

Электротехника.

Машиностроение.

Стандартизированные изделия.

Организация большого предприятия.

Россия не должна просто покупать американский станок.

Необходимо отправлять:

инженера.

Технолога.

Организатора производства.

Специалиста по качеству.

Экономиста.

Задача делегации:

не узнать цену машины.

А понять:

почему американский завод производит её дешевле и быстрее?

Сколько операций?

Как организован поток материала?

Как стандартизированы детали?

Какие станки?

Какая система контроля?

Как устроена ремонтная служба?

Как оплачивается труд?

Как организован склад?

Как производится закупка?

Вот где находится настоящая промышленная разведка мирного времени.

Не украсть чертёж.

А:

понять производственную систему.
4. Машины и массовое производство
1913 год должен стать ещё одним технологическим предупреждением для Петербурга.

Ford начинает использовать движущуюся сборочную линию в автомобильном производстве.

Это не просто новая разновидность конвейера.

Это изменение логики завода.

Вместо того чтобы рабочий или изделие хаотично двигались между операциями, производство разбивается на стандартизированные последовательные стадии.

В 1913 году Ford внедряет движущуюся сборочную линию; дальнейшее совершенствование методов в 1908–1914 годах позволило резко снизить стоимость Model T.

Россия не должна сделать ошибочный вывод:

построим фордовский автомобильный завод — и станем Америкой.

Конвейер работает только тогда, когда существует:

стандартизация;

взаимозаменяемость деталей;

устойчивый поток комплектующих;

контроль качества;

массовый спрос;

достаточно точные станки;

организованная логистика.

То есть сборочная линия является вершиной огромной промышленной пирамиды.

Но именно поэтому её надо изучать.

Для России массовое производство особенно важно в:

сельскохозяйственной технике;

грузовиках;

локомотивных деталях;

боеприпасах;

телефонах;

электромоторах;

простых станках;

военной униформе;

стандартизированном оборудовании.

Не каждый продукт должен быть уникальным произведением мастера.

Империи требуется:

миллион одинаково работающих изделий.
Америка умеет двигаться именно в эту сторону.

И Россия должна учиться.

Американская сельскохозяйственная техника уже присутствовала на российском рынке; британский правительственный обзор хозяйства Кавказа позднее отмечал, что значительная часть сельскохозяйственных машин в регион поступала именно из Соединённых Штатов.

Следовательно, технологический обмен не нужно выдумывать.

Его нужно:

масштабировать.
5. Тихий океан
Самая большая геополитическая причина для тесных отношений с США находится не в Нью-Йорке.

Она находится:

в Тихом океане.
Россия имеет Владивосток.

Камчатку.

Чукотку.

Сахалин.

В нашей альтернативной конструкции —

сильную северотихоокеанскую систему и, возможно, существенно изменённое положение Курил и Японии.

Соединённые Штаты имеют западное побережье.

Аляску.

Гавайи.

Филиппины после 1898 года.

То есть Россия и США фактически находятся:

напротив друг друга через океан.
Между ними —

Япония.

Китай.

Корея.

И огромная система морских коммуникаций.

Это делает конфликт возможным.

Но одновременно создаёт огромную область совпадения интересов.

России не нужна Япония, безраздельно господствующая в Северо-Восточной Азии.

Америке тоже постепенно становится всё менее выгодна такая перспектива.

России не нужен Китай, полностью разделённый на закрытые колониальные зоны, из которых русская торговля будет исключена.

Американская доктрина «открытых дверей» также направлена против закрытых исключительных сфер и за равные коммерческие возможности.

Но одновременно Россия должна понимать:

Вашингтон не поддержит её, если Россия сама пытается превратить Маньчжурию в закрытую российскую собственность.

То есть американское партнёрство требует:

ограничить собственный максимализм.
И возможно это выгодно самой России.

Ей нужен безопасный Дальний Восток.

Железные дороги.

Порты.

Торговля.

Доступ к китайскому рынку.

Для этого совершенно необязательно:

владеть Китаем.
6. Торговля
Россия и Америка чрезвычайно хорошо дополняют друг друга.

Россия имеет:

сырьё;

зерно;

нефть;

лес;

марганец;

огромный потенциальный рынок;

быстро растущую промышленность.

США имеют:

машины;

производственные технологии;

капитал;

электротехнику;

сельскохозяйственное оборудование;

организацию массового производства.

Но торговля должна строиться не по модели:

Россия продаёт сырьё, Америка продаёт всё сложное.
Это путь к технологической зависимости.

Нужна другая модель.

Сначала Россия импортирует американскую машину.

Потом —

лицензирует производство.

Потом —

создаёт совместный завод.

Потом —

локализует детали.

Потом —

русское конструкторское бюро создаёт собственную модификацию.

Тогда импорт превращается:

в школу.
Точно так же американская компания получает выгоду.

Она входит на огромный рынок, который иначе мог бы быть закрыт германским или французским конкурентом.

Вот что должно стать основой торгового соглашения:

взаимная выгода плюс:

технологическое усложнение России.
7. Баланс против Британии и Японии
Здесь особенно важно не ошибиться в формулировке.

Соединённые Штаты не должны стать:

русским союзником против Британии.
Это разрушит всю глобальную конструкцию.

К началу XX века отношения Лондона и Вашингтона, несмотря на существующие споры, сами становятся всё теснее.

Россия не должна пытаться создать англосаксонский раскол как основу собственной безопасности.

Это слишком рискованно.

Америка нужна России иначе.

Как:

независимый третий центр силы.
Если существует только российско-британская финансовая связь, Лондон получает огромное влияние.

Если существует ещё Нью-Йорк —

пространство манёвра шире.

Если на Тихом океане есть только Россия и Япония —

каждый конфликт становится почти двусторонним.

Если существует сильный американский интерес к региональному балансу —

система сложнее.

Показательна позиция Теодора Рузвельта в 1905 году.

Американская дипломатия не хотела полного устранения ни России, ни Японии из Северо-Восточной Азии. Рузвельт предпочитал баланс, при котором обе державы ограничивают друг друга; официальная американская историческая оценка Портсмутской конференции прямо отмечает его стремление оставить и России, и Японии роль в регионе.

Вот что Россия должна использовать.

Не просить Вашингтон:

помогите нам уничтожить Японию.

А сказать:

ни одна держава не должна получить монополию в Восточной Азии.

Для Америки это значительно привлекательнее.

То же самое с Британией.

Если возникает конкретный русско-британский спор, сам факт существования альтернативного американского капитала, рынка и дипломатического канала уменьшает зависимость России.

Не нужно угрожать Лондону Вашингтоном.

Достаточно:

иметь Вашингтон.
Это уже увеличивает свободу действий.

8. Союз без зависимости
С Соединёнными Штатами особенно опасно использовать слово:

союз
в европейском смысле.

Американская политическая традиция начала XX века крайне осторожна в отношении постоянных военных союзов и автоматических обязательств.

Даже позднее, когда обсуждалось устройство Тихого океана после Первой мировой войны, американская сторона специально подчёркивала нежелание брать автоматическое обязательство применять силу.

Следовательно, Россия не должна пытаться сделать США:

второй Францией.
Модель должна быть иной.

Стратегическое партнёрство.

Регулярные дипломатические консультации.

Торговый договор.

Инвестиционное соглашение.

Техническое сотрудничество.

Морские договорённости на Тихом океане.

Принцип открытой торговли в Китае.

Взаимное уважение территориальных владений.

Механизм урегулирования конфликтов.

Обмен офицерами и инженерами.

Научное сотрудничество.

Участие американских компаний в российской промышленности при обязательной локализации компетенций.

Российские банки и предприятия на американском рынке.

То есть отношения должны быть:

широкими
и одновременно:

необязательными там, где интересы не совпадают.
Вашингтон не должен решать, с кем Россия воюет в Европе.

Петербург не должен обещать Америке автоматически защищать Филиппины.

Америка не обязана поддерживать каждую русскую позицию в Персии.

Россия не обязана поддерживать каждую американскую позицию в Латинской Америке.

Вот зрелые отношения.

Именно потому они могут оказаться:

долговечнее формального союза.
Теперь можно собрать всю глобальную систему России.

На западе —

Франция.

Не хозяин русской стратегии.

Но важнейший континентальный партнёр.

На море —

Британия.

Не вечный друг.

Но ключевой партнёр там, где совпадает баланс сил.

На севере —

Скандинавская система.

Не территория России.

Но пространство, через которое русский Балтийский флот и торговля получают свободу.

На юге —

контролируемый режим Проливов.

Не средство закрыть море другим.

А средство гарантировать, что море больше не закроют России.

На востоке —

сильный Владивосток и Тихоокеанский флот.

Япония ограничена, но не обязательно превращена в вечного врага.

А через Тихий океан —

Соединённые Штаты.

Капитал.

Технология.

Рынок.

Самостоятельная политическая сила.

Именно такая конструкция даёт России то, чего ей хронически не хватало:

стратегическую избыточность.
Франция отказала?

Есть Лондон и Нью-Йорк.

Британский рынок стал политически сложным?

Есть Америка.

Балтийский путь временно затруднён?

Есть Босфор.

Южное направление нарушено?

Есть Север и Тихий океан.

Европейский капитал стал дорог?

Есть российский внутренний рынок капитала, который государство развивает два десятилетия, плюс несколько внешних центров.

Одна технология иностранного производства стала недоступна?

Есть собственная промышленная школа и альтернативный поставщик.

Так выглядит действительно суверенная великая держава.

Не та, которая:

ничего не покупает.
Это невозможно и глупо.

А та, которую невозможно шантажировать словами:

без нас вы не сможете.

Россия должна уметь ответить:

с вами выгоднее.

Но без вас — сможем.

Это принцип совершенно другого порядка.

И здесь Британия и Америка дают Николаю II два разных урока.

Британия учит:

великие державы меняют друзей, когда меняются интересы.

Америка учит:

новая великая держава может возникнуть намного быстрее, чем старая дипломатия успеет это признать.

Оба урока сходятся в одном.

Нельзя строить внешнюю политику на памяти.

Ни о прошлой дружбе.

Ни о прошлой вражде.

Россия и Британия вместе победили Наполеона.

Потом воевали в Крыму.

Потом десятилетиями соперничали в Азии.

Потом стали партнёрами против Германии.

Великобритания заключила союз с Японией, направленный на сохранение выгодного ей азиатского баланса.

А затем согласилась признать русские притязания на Константинополь, когда это стало выгодно общей войне.

Россия и Америка имели долгую традицию взаимной симпатии.

Русские моряки торжественно принимались в США.

Америка купила Аляску.

Но американское общественное мнение симпатизировало Японии в 1904–1905 годах.

Американская политика открытых дверей сталкивалась с русскими особыми интересами в Маньчжурии.

А в 1911 году Вашингтон прекратил старый торговый договор с Петербургом.

То есть даже сравнительно хорошие исторические отношения:

не отменяют конфликта интересов.
Именно поэтому государственная стратегия не должна строиться на вопросе:

кто нас любит?

У великих держав это почти бессмысленный вопрос.

Нужно спрашивать:

кому выгодно то же устройство мира, которое выгодно России?

Если сегодня ответ:

Британии —

работаем с Британией.

Если завтра:

Соединённым Штатам —

работаем с Америкой.

Если по конкретному вопросу выгодно договориться с Японией —

договариваемся с Японией.

Если французские интересы расходятся с русскими —

ведём переговоры с Францией как с союзником, а не подчиняемся ей.

Это и есть:

глобальная стратегия.
Она начинается с очень простого признания:

Россия не является центром мира.

Британия не является центром мира.

Америка не является центром мира.

Каждая из них является:

центром силы.
И устойчивый международный порядок возникает там, где эти центры понимают пределы друг друга.

Для России задача Николая II состоит не в создании всемирной империи.

Не в русском флаге над каждым проливом.

Не в присоединении каждого стратегически интересного острова.

Такая Россия очень быстро создаст против себя коалицию всех остальных.

Задача значительно сложнее.

Создать мир, в котором:

российские границы безопасны;

главные морские выходы не могут быть закрыты;

торговля имеет несколько маршрутов;

промышленность имеет несколько источников технологии;

российский капитал развивается внутри страны;

иностранный капитал конкурирует за право работать в России;

ни одна держава не контролирует русскую внешнюю торговлю;

ни один союзник не определяет русскую войну;

ни один кузен не заменяет договор;

ни один договор не заменяет собственную силу.

Тогда Николай II получает государство, способное проводить действительно самостоятельную внешнюю политику.

Не политику:

изоляции.
А политику:

свободы выбора.
И именно она должна стать высшим результатом всех предыдущих реформ.

Россия двадцать лет строила:

станки;

заводы;

школы;

железные дороги;

электростанции;

флот;

авиацию;

химию;

конституционные институты.

Всё это необходимо было не только для того, чтобы выиграть войну.

Всё это нужно для того, чтобы после победы Россия могла сказать любому партнёру:

мы хотим сотрудничать.

Но условия сотрудничества должны быть выгодны обеим сторонам.

В этом и заключается различие между сильным союзником и зависимым союзником.

Зависимый спрашивает:

что вы от нас хотите?

Великая держава спрашивает:

что мы можем сделать вместе?
И именно на таком языке Россия должна разговаривать:

с Лондоном;

Вашингтоном;

Парижем;

Стокгольмом;

Токио;

Пекином.

Потому что после разгрома Германии российская задача больше не состоит в том, чтобы войти в клуб великих держав.

Россия там уже находится.

Теперь её задача —

не позволить собственной победе сделать весь мир её противником.
**********

Часть XXIII. Превратить победу в мировое господство
Войну можно выиграть дважды.

Первый раз —

на поле боя.

Второй —

после него.

И вторую победу одержать труднее.

Пока существует противник, государственная задача относительно ясна.

Мобилизовать.

Произвести.

Перевезти.

Снабдить.

Разгромить.

Заставить противника прекратить сопротивление.

Но наступает день, когда последний крупный противник просит перемирия.

Германия проиграла.

Австро-Венгерская военная система разрушена или преобразована.

Османская империя выведена из войны.

Российская армия стоит далеко западнее довоенных границ.

Проливы открыты.

Балтика больше не является германским морским пространством.

Россия входит в число главных государств-победителей.

И именно теперь появляется самый опасный вопрос:

что делать со всей силой, которую государство создало для войны?

Несколько миллионов людей находятся под ружьём.

Сотни предприятий работают на военный заказ.

Заводы выпускают снаряды.

Верфи строят корабли.

Химическая промышленность производит вещества, необходимые армии.

Железные дороги работают по мобилизационным графикам.

Государственный бюджет приспособлен к чрезвычайным расходам.

Банковская система обслуживает войну.

Если всё это просто выключить —

возникнет кризис.

Солдаты вернутся домой одновременно.

Военные заказы исчезнут.

Предприятия останутся без рынка.

Рабочие —

без работы.

Цены будут перестраиваться.

Земля получит миллионы бывших военнослужащих.

Государственные финансы окажутся под давлением военного долга.

Транспорт должен будет перейти от перевозки армий к перевозке товаров.

То есть конец войны сам по себе способен создать:

послевоенную катастрофу.
Победа ещё не означает процветания.

Она только даёт государству:

возможность его построить.
Именно здесь определяется настоящий исторический масштаб Николая II.

Если двадцать предыдущих лет были использованы для подготовки России к великой войне, следующие двадцать должны использовать результаты победы для превращения Российской империи в:

главный центр евразийской экономики.
Не в государство, которое захватило как можно больше земель.

Это примитивное понимание мирового господства.

XX век будет устроен иначе.

Господствует не тот, чей цвет занимает больше места на карте.

Господствует тот, через чью систему проходят:

деньги;

кредиты;

железные дороги;

машины;

стандарты;

порты;

технологии;

страхование;

международная торговля.

Лондон владеет далеко не всей мировой территорией.

Но огромная часть мировой торговли зависит от британских банков, судоходства, страхования и фунта.

Соединённые Штаты ещё не владеют мировой империей британского масштаба.

Но их промышленная мощь уже превращает американские машины, капитал и технологии в фактор мирового значения.

Россия должна сделать следующий шаг.

Она уже огромна территориально.

Теперь ей необходимо стать:

огромной функционально.
Чтобы Варшава, Стокгольм, Белград, Бухарест, Тегеран, Константинополь, Пекин или даже германский промышленник задавали вопрос:

как получить доступ к российскому рынку?

Чтобы строительство новой железной дороги в Персии обсуждалось прежде всего с русскими банками и инженерами.

Чтобы балканское государство покупало русский локомотив не потому, что Петербург заставил его, а потому, что русский локомотив хорош и кредит выгоден.

Чтобы русский рубль принимали не потому, что за торговцем стоит казачий полк.

А потому, что:

рублю доверяют.
И чтобы главным предметом русского экспорта постепенно становилась не тонна зерна.

А:

машина, которая позволяет производить тысячи тонн продукта.
Тогда победа действительно превращается:

в систему силы.
Глава 82. Победа — только начало
Война заставляет государство делать то, что в мирное время казалось невозможным.

За несколько месяцев расширяются заводы.

Создаются новые производства.

Меняется логистика.

Тысячи людей получают технические специальности.

Женщины входят в новые отрасли производства.

Инженеры решают задачи, на которые раньше не давали денег.

Научные лаборатории получают государственные заказы.

Стандартизируются изделия.

Ускоряется строительство железных дорог.

Возникают новые химические производства.

Осваиваются новые материалы.

Улучшаются моторы.

Телефон, радио и авиация проходят за несколько лет путь, который в мирном темпе мог бы занять значительно больше времени.

Реальная Российская империя уже продемонстрировала подобный мобилизационный эффект. После первоначального кризиса производство вооружений и боеприпасов в 1915–1916 годах резко росло; увеличивался выпуск станков, локомотивов, вагонов, химической продукции и других промышленных изделий. Военная мобилизация показала, что российская индустрия способна быстро расширяться, хотя слабость координации, инфраструктуры и технической базы серьёзно ограничивала результат.

В альтернативной России исходные условия значительно лучше.

Следовательно, победа оставляет после себя не разрушенную промышленную систему.

Она оставляет:

гигантский накопленный технологический капитал.
Главная послевоенная задача —

не растратить его.

1. Демобилизация
Первая ошибка победителя —

слишком быстро отправить армию домой.

Вторая —

слишком долго держать её под ружьём.

Обе опасны.

Несколько миллионов мобилизованных людей невозможно мгновенно вернуть в гражданскую экономику.

Представим солдата.

До войны он был:

крестьянином;

слесарем;

железнодорожником;

учителем;

студентом.

Прошло несколько лет.

Хозяйство изменилось.

Его прежнее рабочее место занято.

Семья жила без него.

Цены изменились.

Во время службы он получил новую квалификацию.

Возможно стал:

телефонистом;

механиком;

водителем;

сапёром;

мотористом;

фельдшером.

Просто выдать ему билет до дома —

значит потерять огромную часть накопленного человеческого капитала.

Поэтому демобилизация должна происходить:

волнами.
В первую очередь —

старшие возраста и люди, необходимые сельскому хозяйству к определённому сезону.

Следом —

квалифицированные работники предприятий и железных дорог.

Часть технических специалистов получает предложение перейти непосредственно:

из армии —

на завод;

с аэродрома —

в гражданскую авиацию;

из железнодорожного батальона —

в Министерство путей сообщения;

из автомобильной части —

в транспортную компанию.

Создаётся государственная служба трудоустройства демобилизованных.

Военный билет становится ещё и:

документом квалификации.
В нём указано:

водитель;

радиотелеграфист;

механик;

электрик;

санитар;

инженерный специалист.

Человек не просто возвращается.

Государство знает:

что он умеет.
Особое значение имеет офицерский корпус.

Сотни тысяч людей получили опыт:

управления;

логистики;

учёта;

строительства;

связи;

медицины;

транспорта.

Не все останутся в армии.

Но их организационный опыт нужен экономике.

Часть офицеров может переходить в:

железнодорожные администрации;

местное самоуправление;

инженерные компании;

государственные строительные проекты;

колонизационные и переселенческие структуры Сибири;

гражданскую авиацию.

Так военный человеческий капитал возвращается:

в государство.
2. Восстановление
Победившая Россия тоже имеет разрушения.

Польша.

Приграничные районы.

Балтика.

Возможно части Галиции.

Железные дороги.

Мосты.

Жилые дома.

Промышленность.

Сельское хозяйство.

Даже если война закончилась значительно раньше реального 1918 года, её экономическая цена огромна.

Но восстановление можно воспринимать двумя способами.

Первый:

вернуть всё как было.
Второй:

построить лучше, чем было.
Россия должна выбрать второй.

Разрушенный однопутный железнодорожный участок не обязательно восстанавливать однопутным.

Строим двухпутный, если грузопоток оправдан.

Старую маленькую электростанцию —

не обязательно реконструировать в прежнем виде.

Создаём районную.

Разрушенную мастерскую —

превращаем в современный завод.

Городскую телефонную сеть —

строим по новым стандартам.

Старый деревянный мост —

заменяем капитальным сооружением, рассчитанным на более тяжёлые составы.

Таким образом, разрушение превращается, насколько это возможно, в:

принудительную модернизацию.
Необходимо создать Национальный фонд восстановления.

Его источники:

государственный бюджет;

военные репарации;

долгосрочные облигации;

частный капитал;

иностранные инвестиции;

местные бюджеты.

Но деньги выдаются не хаотично.

Каждый крупный проект оценивается:

что он даст через десять лет?

Восстановление должно быть:

инвестиционным.
А не только компенсационным.

3. Репарации
После победы возникает естественное желание:

пусть проигравшие заплатят.

Это справедливо.

Россия понесла огромные расходы.

Погибли люди.

Разрушена инфраструктура.

Государство занимало деньги.

Предприятия переходили на военный режим.

Но репарации являются одним из наиболее опасных инструментов послевоенной политики.

Если потребовать сумму, которую противник физически не способен выплатить, возникает странный результат.

Победитель получает:

не деньги,

а

хронически нестабильного должника.
Германия должна платить.

Но платить прежде всего:

производительно.
Не только золотом.

Машинами.

Промышленным оборудованием.

Локомотивами.

Станками.

Химическим оборудованием.

Лицензиями.

Патентными правами в согласованном объёме.

Торговыми судами.

Инженерными услугами.

Поставками продукции.

Долгосрочными облигациями.

Россия особенно заинтересована не в том, чтобы выкачать из Германии последний золотой запас.

Она заинтересована:

ускорить собственное развитие.
Допустим, германский завод может передать России тысячу станков.

Для России это может быть полезнее, чем эквивалентная сумма золотом.

Потому что станки завтра начинают производить:

машины.

А машины —

новое богатство.

Особенно важно не уничтожить германскую промышленность.

Германия должна потерять способность быстро создать новую военно-гегемонистскую систему.

Но германский промышленник, продающий России химическое оборудование и платящий репарационный налог, значительно полезнее Европы, чем:

безработный германский рабочий, мечтающий о реванше.
Следовательно, репарации должны решать три задачи:

компенсировать ущерб;

передавать технологии и производственный капитал;

не уничтожать способность побеждённой экономики участвовать в международной торговле.

Это значительно труднее лозунга:

Германия заплатит за всё.

Но государственная стратегия именно поэтому сложнее лозунга.

4. Военные технологии в гражданскую промышленность
Вот где победа начинает приносить настоящий дивиденд.

Во время войны были созданы:

моторы;

радиостанции;

самолёты;

автомобили;

оптические приборы;

химические процессы;

новые медицинские технологии;

системы массового производства;

новые методы организации железнодорожного движения.

После войны огромная часть этого может потерять военный заказ.

Задача государства —

немедленно найти:

гражданский рынок.
Авиационный завод не закрывается.

Он начинает строить:

почтовые самолёты;

пассажирские машины;

грузовые самолёты;

машины для геологической разведки и картографии.

Автомобильный завод перестаёт выпускать только армейские грузовики.

Он производит:

грузовик для сельского хозяйства;

автобус;

почтовый автомобиль;

городскую машину.

Химический завод, создававший военные вещества, расширяет производство:

удобрений;

красителей;

лекарств;

промышленных реагентов.

Оптический завод выпускает:

геодезические приборы;

микроскопы;

медицинскую оптику;

оборудование для промышленности.

Верфь строит:

торговые суда;

танкеры;

ледоколы;

рыболовные корабли.

Радиопромышленность получает:

судоходство;

железную дорогу;

почту;

газеты;

международную связь.

Так военный заказ становится:

школой массовой индустрии.
Именно это особенно важно для станкостроения.

Реальная военная мобилизация заставила российскую промышленность резко увеличить выпуск станков и оборудования.

Альтернативная Россия не должна позволить этой отрасли снова сжаться после мира.

Наоборот.

Миллионы новых гражданских заказов должны заменить военные.

Потому что станок, созданный для производства снаряда, завтра может производить:

трактор;

двигатель;

насос;

станок следующего поколения.

Именно так военный капитал превращается в:

экономический капитал.
5. Новые рынки
Победа меняет торговую карту.

Центральная Европа разрушена войной и нуждается в восстановлении.

Балканы нуждаются в железных дорогах.

Османское пространство перестраивается.

Персия модернизируется.

Китай остаётся огромным потенциальным рынком.

Скандинавский блок создаёт северное торговое пространство.

Россия имеет два принципиальных варианта.

Первый:

мы победили, поэтому заставим всех покупать русское.

Это плохая система.

Второй:

мы создадим предложение, которое будет трудно превзойти.

Русская компания приходит в Сербию.

Предлагает:

железнодорожный проект;

русские рельсы;

русские локомотивы;

русское сигнализационное оборудование;

российский кредит;

русских инженеров;

обучение сербского персонала.

То есть продаётся не локомотив.

Продаётся:

инфраструктурная система.
И она оплачивается двадцать лет.

Россия получает:

экспорт;

проценты;

политическое влияние;

долгосрочное присутствие российских компаний.

Сербия получает:

железную дорогу.

Это намного сильнее прямой дотации союзнику.

То же самое возможно:

в Румынии;

Болгарии;

Персии;

Китае;

на территории новых центральноевропейских государств.

Российская сфера влияния должна расширяться:

контрактом.
Не только гарнизоном.

6. Международный кредит
Кто финансирует восстановление Европы, тот частично определяет:

её политическое будущее.
До войны Россия сама была крупным заёмщиком иностранного капитала. После перехода к золотому стандарту приток иностранного капитала стал существенным фактором российского роста; исследования показывают заметный положительный вклад иностранных инвестиций в развитие дореволюционной экономики.

После победы задача меняется.

Россия не должна мгновенно превратиться из должника в крупнейшего кредитора мира.

Это нереалистично.

Но она должна начать переход.

Сначала российские банки финансируют:

внутреннее восстановление;

русские экспортные предприятия;

соседние государства.

Затем появляются:

российские международные займы;

экспортные кредиты;

банковские отделения за границей.

Например, российский консорциум финансирует железную дорогу в Персии.

Условия:

часть оборудования закупается в России;

проценты выплачиваются в рублях или валютной корзине;

российские банки получают право проводить расчёты;

местные инженеры обучаются в русских институтах.

Через двадцать лет получается не колония.

Получается:

финансово-инфраструктурная зона.
Именно так выглядит влияние индустриальной эпохи.

7. Технологический дивиденд победы
Вот главный итог.

Победа должна оставить России не только:

территории;

репарации;

новые границы.

Она должна оставить:

более высокую производительность.
Если война закончилась, а через пять лет Россия производит технологии так же, как до неё, огромная часть победы потеряна.

Настоящий дивиденд выглядит иначе.

Военная авиация породила гражданскую авиацию.

Военное радио —

массовую радиопромышленность.

Военные химические заводы —

современную химию.

Мобилизационное станкостроение —

мощную машиностроительную индустрию.

Армейские грузовики —

автомобильный рынок.

Военная медицина —

новую больничную систему.

Железнодорожная мобилизация —

более эффективное управление транспортом.

Массовое производство вооружения —

культуру стандартизации.

Тогда государство выходит из войны:

технологически сильнее, чем вошло.
Это и есть настоящая победа.

Глава 83. Российская Евразия
Российская империя имеет один фундаментальный актив, которого нет ни у Британии, ни у Франции, ни у Германии.

Пространство.
От Балтики до Тихого океана.

От Арктики до Кавказа и Средней Азии.

Но пространство само по себе не является силой.

Огромная территория без транспорта может быть:

огромной слабостью.
Сибирский уголь бесполезен петербургскому заводу, если его невозможно экономично доставить.

Тихоокеанский порт не помогает европейской торговле, если железная дорога перегружена.

Среднеазиатский хлопок не становится промышленной силой, если отсутствует эффективная логистика и переработка.

Поэтому задача XXIII части —

превратить географическую Российскую империю:

в экономическую Евразию.
Не просто соединить территории политически.

Они уже находятся под одной короной.

Соединить их:

временем перевозки;

ценой перевозки;

энергией;

банками;

телеграфом;

телефоном;

позднее радио;

стандартами;

рынком.

Тогда Москва становится ближе к Владивостоку не потому, что расстояние уменьшилось.

А потому, что:

стоимость расстояния уменьшилась.
1. Балтика
Балтийская система является западными морскими воротами России.

Петербург.

Ревель.

Рига.

Либава.

Финляндские порты.

Возможно Кёнигсберг.

Северная скандинавская система.

Датские проливы.

Отсюда товары идут:

в Британию;

Францию;

Нидерланды;

Скандинавию;

Америку.

Но Балтика не должна быть только экспортным каналом зерна и леса.

Это:

промышленная витрина России.
Судостроение.

Электротехника.

Машиностроение.

Оптика.

Точная механика.

Финансовые центры.

Университеты.

Петербург должен стать одним из крупнейших научно-промышленных центров мира.

Рига —

машиностроительным и электротехническим.

Ревель —

морским и промышленным.

Финляндия —

северным технологическим мостом.

Балтика обеспечивает России постоянный контакт:

с наиболее промышленной частью Европы.
2. Центральная Европа
После разгрома Германии и преобразования Австро-Венгрии Россия получает огромную возможность.

Но здесь особенно нельзя перепутать влияние с территорией.

России не нужен русский губернатор в Праге.

Не нужен казачий корпус в Будапеште на постоянной основе.

Нужны:

железнодорожные договоры;

рынки;

банки;

тарифы;

военно-политические соглашения;

устойчивые дружественные государства.

Польская система.

Чешские земли.

Словакия.

Венгрия.

Балканы.

Румыния.

Их экономики должны видеть в России:

огромный восточный рынок.
А Россия в них —

транзит к Западной Европе и Средиземноморью.

Особенно важно не создавать закрытого русского экономического блока, который немедленно заставит Британию, Францию и Соединённые Штаты создавать:

антиблок.
Российская Евразия должна быть открыта внешней торговле.

Но иметь:

российский центр тяжести.
3. Кавказ
Кавказ становится одним из важнейших узлов империи.

Баку —

нефть.

Батум —

порт.

Тифлис —

административный и транспортный центр.

Железные дороги связывают Чёрное и Каспийское моря.

После открытия устойчивого режима проливов значение Кавказа растёт ещё сильнее.

Бакинская нефть может двигаться:

на запад;

к Чёрному морю;

в Средиземноморье;

внутрь России.

Но Россия не должна оставаться только экспортером сырой нефти.

На Кавказе развиваются:

переработка;

нефтехимия;

масла;

топливо;

химические продукты.

То есть стоимость создаётся:

рядом с месторождением
и

внутри империи.
Кавказ также становится мостом:

к Персии;

Анатолии;

Ближнему Востоку.

Это уже не периферия.

Это:

перекрёсток.
4. Черноморский регион
После решения проблемы проливов Чёрное море перестаёт быть закрытым российским бассейном.

Оно становится прямой частью средиземноморской экономики.

Одесса.

Николаев.

Севастополь.

Новороссийск.

Батум.

Константинопольская система.

Вокруг них формируется пространство:

зерна;

нефти;

судостроения;

металлургии;

торговли.

Донбасс и южная металлургия получают морской выход.

Украинское зернопроизводство —

рынки.

Кавказ —

короткий путь к Средиземноморью.

При этом сама система проливов становится огромным торговым узлом.

Константинополь может превратиться не просто в:

русскую военно-морскую заставу.
А в:

один из главных торгово-финансовых центров российской системы.
Именно тогда приобретение стратегической территории начинает окупаться экономически.

5. Средняя Азия
Средняя Азия не должна оставаться пространством:

хлопка;

гарнизонов;

административных границ.

Её необходимо включить в общую экономическую систему.

Хлопок перерабатывается ближе к источнику.

Развивается ирригация.

Строятся железные дороги.

Города получают электричество.

Создаются агрономические станции.

Развивается горнодобывающая промышленность.

Но особенно важно положение региона между Россией, Китаем, Персией и Афганистаном.

Средняя Азия становится:

сухопутным торговым мостом.
Россия может строить пути:

в Персию;

к западному Китаю;

к будущим трансконтинентальным маршрутам.

И опять задача не в обязательном присоединении новых территорий.

Лучше построить железную дорогу, которой пользуется сосед, чем получить ещё тысячу километров плохо управляемой границы.

6. Сибирь
Сибирь является главным пространственным резервом России.

Но она слишком долго воспринималась как:

дальняя территория.
После Транссиба так быть не должно.

Сибирь должна стать:

промышленным;

сырьевым;

аграрным;

энергетическим

вторым ядром империи.

Не копией европейской России.

Собственной системой.

Урал —

металлургический мост.

Западная Сибирь —

сельское хозяйство, уголь, промышленность.

Кузбасс —

будущий огромный угольный центр.

Восточная Сибирь —

лес, минералы, гидроэнергетические перспективы.

Для этого необходимо не только переселение.

Нужно:

строить города;

университеты;

технические училища;

банки;

электростанции;

машиностроительные предприятия.

И самое важное:

второй железнодорожный каркас.
Транссиб не должен оставаться единственным позвоночником.

Строятся параллельные и соединительные линии.

Северные ответвления.

Южные.

Подходы к сырьевым районам.

Тогда Сибирь перестаёт быть территорией вдоль железной дороги.

Железная дорога становится:

сетью внутри Сибири.
7. Дальний Восток
Здесь победа над Японией даёт самый большой исторический дивиденд.

Владивосток.

Хабаровск.

Приморье.

Сахалин.

Камчатка.

Возможно изменённая Курильская система.

Дальний Восток должен стать:

тихоокеанской Россией.
Не военной окраиной.

Здесь строятся:

верфи;

рыбопромышленность;

угольные предприятия;

морской транспорт;

железнодорожные мастерские;

университет;

технический институт.

Владивосток должен быть способен торговать:

с Китаем;

Кореей;

Японией;

США;

Канадой.

То есть экономика региона не должна зависеть только от эшелонов из Москвы.

Она должна иметь:

собственную тихоокеанскую жизнь.
При этом Транссиб связывает её с внутренней Россией.

Получается двойная ориентация:

к Евразии

и

к Тихому океану.

Это исключительно сильное положение.

8. Средиземноморье
После Проливов Россия впервые получает постоянное экономическое присутствие в Средиземном море.

Это не означает создание русского средиземноморского имперского пояса.

Но появляются:

русские торговые линии;

банковские отделения;

склады;

ремонтные соглашения;

консульские сети.

Константинополь становится входом.

Дальше:

Пирей;

Александрия;

Марсель;

итальянские порты;

Левант.

Русская торговля перестаёт быть посетителем Средиземного моря.

Она становится:

постоянным участником.
Особенно важна Александрия и восточное Средиземноморье как торговая связь с Суэцким направлением и далее с Индийским океаном.

Таким образом, южная российская экономика получает доступ не только к Европе.

Но и к:

глобальному морскому маршруту.
9. Тихий океан
На другом конце Евразии находится второй мировой океан.

Здесь Россия взаимодействует уже с:

Америкой;

Японией;

Китаем;

Британской системой;

Канадой.

Владивосток и северотихоокеанские базы становятся не концом Российской империи.

Они становятся:

началом тихоокеанской системы.
Россия может отправлять:

лес;

нефть;

металл;

машины;

железнодорожную технику.

И покупать:

оборудование;

технологии;

товары азиатского рынка.

Главная задача —

сократить стоимость внутреннего транспорта настолько, чтобы товар из Сибири было выгодно отправлять:

не обязательно через Петербург,

а через:

Владивосток.
Тогда Россия действительно становится двухокеанской державой.

10. Единая инфраструктурная система
И вот главное.

Все эти районы не должны существовать как отдельные проекты.

Балтика отдельно.

Кавказ отдельно.

Сибирь отдельно.

Дальний Восток отдельно.

Нужен единый инфраструктурный план.

Железные дороги.

Порты.

Электроэнергетика.

Телеграф.

Телефон.

Радио.

Почтовая система.

Банковские расчёты.

Стандарты.

Но единая система не означает:

одинаковая система.
Например, невозможно и бессмысленно мгновенно перевести всю Центральную Европу на российскую железнодорожную колею.

Разница колеи существует.

Значит создаются:

перегрузочные узлы;

сменные тележки по мере развития технологии;

пограничные терминалы;

в отдельных стратегических коридорах — двойная колея или специальные решения.

Цель:

уменьшить трение границы.
То же самое с техническими стандартами.

Россия создаёт институт стандартизации.

Размер резьбы.

Качество стали.

Напряжение.

Железнодорожная сигнализация.

Промышленные допуски.

Чем больше соседей используют совместимые стандарты, тем легче российским товарам входить на их рынок.

И вот здесь начинается новая форма власти.

Не армия заставляет покупать русский двигатель.

Просто соседняя железнодорожная система уже рассчитана:

под русскую систему стандартов.
Это власть инфраструктуры.

Она значительно долговечнее военной оккупации.

Глава 84. Рубль как мировая валюта
Есть один вид международной власти, который почти не виден на карте.

Валюта.

Государство может не владеть чужой территорией.

Но если иностранные банки держат его валюту;

если международные контракты заключаются в ней;

если правительства занимают в ней деньги;

если торговцы принимают её без пересчёта;

если центральные банки хранят её активы,

эта страна получает огромное преимущество.

До Первой мировой войны такую роль прежде всего играет:

фунт стерлингов.
Лондон является мировым финансовым центром.

Британская торговля огромна.

Фунт используется в международных расчётах.

Вексель лондонского банка принимают далеко от Британии.

Россия пока находится в другом положении.

Она имеет золотой рубль.

Большой золотой запас.

Быстро растущую экономику.

Но сама остаётся крупным импортёром иностранного капитала.

Поэтому объявить на следующий день после победы:

отныне рубль мировая валюта,

невозможно.

Мировая валюта создаётся не указом.

Она создаётся:

доверием.
Именно поэтому глава о мировом рубле начинается не с печатного станка.

А с:

государственных финансов.
1. Государственные финансы
Первое условие сильной валюты:

государство должно уметь платить собственные долги.

Это кажется очевидным.

Но после огромной войны бюджет испытывает колоссальное давление.

Военные займы.

Пенсии.

Инвалиды.

Восстановление.

Армия.

Флот.

Новые территории.

Государство легко может решить:

напечатаем деньги.

И уничтожить одним решением двадцать лет финансовой репутации.

Этого нельзя допустить.

Военная инфляция постепенно погашается.

Создаётся план консолидации военного долга.

Краткосрочные обязательства заменяются долгосрочными.

Бюджет разделяется на:

текущие расходы

и

капитальные инвестиции.

Железная дорога, которая будет работать пятьдесят лет, может финансироваться долгосрочным займом.

Жалование чиновнику —

нет.

Так государство учится отличать:

долг на развитие
от

долга на существование.
2. Золотой резерв
У России здесь сильная исходная позиция.

До мировой войны Российская империя накопила один из крупнейших золотых резервов среди великих держав. По данным исследований довоенного финансового планирования, золотые резервы России выросли примерно с 903 миллионов рублей в 1906 году до 1,688 миллиарда рублей в 1913 году.

Золотой стандарт существовал с реформы 1897 года, а стабильность рубля и конвертируемость помогали привлекать иностранный капитал.

Это мощный фундамент.

Но нельзя делать из золота религию.

Огромный золотой запас, лежащий без движения, сам по себе не строит завод.

Его функция:

доверие.
Рынок должен знать:

Российская империя не обесценивает рубль произвольно.

Государственный банк способен выполнить обязательства.

Но денежная политика должна иметь достаточно гибкости для кризисов.

Следовательно, золотое обеспечение —

не цепь.

Это:

якорь.
Россия должна сохранять очень высокую финансовую репутацию, но одновременно развивать современные инструменты центрального банковского управления.

3. Российские банки
Мировой рубль невозможен без:

мировых русских банков.
Если сербскому предпринимателю для получения рублёвого кредита необходимо ехать в Петербург, система не работает.

Российские банки должны иметь отделения:

в Константинополе;

Бухаресте;

Белграде;

Софии;

Праге;

Варшаве;

Стокгольме;

Лондоне;

Париже;

Нью-Йорке;

Тегеране;

Пекине;

Шанхае.

Они финансируют:

торговлю;

железные дороги;

промышленность;

экспорт.

Но необходимо создать внутри самой России гораздо более глубокий финансовый рынок.

Петербургская биржа.

Москва.

Коммерческие банки.

Ипотечные банки.

Промышленные облигации.

Муниципальные займы.

Страховые компании.

Пенсионные фонды.

Сберегательные учреждения.

Чем больше внутреннего капитала способно финансировать русское развитие, тем меньше государство зависит:

от одного Парижа.
В XIX веке это было трудно.

В новой индустриальной России —

становится возможно.

4. Международное кредитование
Вот момент превращения рубля из национальной валюты:

в международный инструмент.
Россия предоставляет Сербии кредит.

Не французскими франками.

В рублях.

Румыния выпускает железнодорожный заём.

Часть займа размещается на российском рынке.

Персидская инфраструктурная компания получает рублёвое финансирование.

Китайская железнодорожная компания рассчитывается за российские локомотивы в рублях.

Что происходит?

Иностранному государству или компании теперь необходимо:

зарабатывать рубли.
Либо экспортировать товары в Россию.

Либо получать рублёвые доходы.

Либо покупать рубли на рынке.

Так постепенно формируется:

спрос на валюту.
Вот почему мировая валюта начинается с кредита.

Не с заявления центрального банка.

Особенно выгодны долгосрочные инфраструктурные займы.

Если железная дорога сорок лет платит процент по рублёвому займу, рубль встроен в экономику страны:

на поколение.
5. Экспорт
Но кредит без экспорта опасен.

Если Россия даёт соседу рубли, а купить на них особенно нечего, заёмщик немедленно меняет их на фунты или франки.

Значит мировая валюта требует:

мировой продукции.
Именно поэтому глава 84 неотделима от главы 85.

Рубль становится привлекательным тогда, когда за рубль можно купить:

русский локомотив;

турбину;

электромотор;

трактор;

станок;

химическую продукцию;

самолёт;

корабль.

Тогда иностранный предприниматель начинает думать:

зачем мне сначала покупать фунты, если поставщик принимает рубли?

Это маленькое решение.

Но миллионы таких решений создают:

валютную систему.
6. Расчёты в рублях
Россия должна постепенно стимулировать расчёты в собственной валюте.

Но именно:

стимулировать.
Не запрещать иностранную валюту.

Не заставлять торговца платить рублями под угрозой административного наказания.

Предложить преимущества.

Рублёвый контракт получает:

дешёвое страхование;

экспортный кредит;

государственную гарантию;

льготную ставку;

упрощённый клиринг.

Создаются международные расчётные палаты.

Рублёвые аккредитивы.

Вексельный рынок.

Российский банк в Константинополе может провести расчёт с Петербургом, Парижем и Нью-Йорком.

Рубль должен быть:

удобным.
Валюта становится международной не потому, что государь хочет престижа.

А потому, что бухгалтеру:

проще ею пользоваться.
7. Финансовая зона Российской империи
К какому результату можно прийти?

Не к мгновенному уничтожению фунта.

Это нереалистично.

Британская финансовая система слишком глубока.

Лондон слишком важен.

А Соединённые Штаты будут всё быстрее наращивать собственную финансовую роль.

Задача России разумнее:

сделать рубль одной из нескольких мировых валют.
Внутри Евразии —

возможно ведущей.

Финляндия и основные части империи используют рубль напрямую.

В Центральной Европе рубль является одной из резервных и расчётных валют.

На Балканах значительная часть инфраструктурных кредитов номинирована в нём.

В Персии и Средней Азии рубль широко используется в торговле.

В Северном Китае и Маньчжурии —

одна из главных валют трансграничных операций.

В Константинополе —

крупная банковская и расчётная единица.

При этом иностранные валюты свободно существуют.

Именно свободное существование фунта, франка и доллара рядом с рублём является:

доказательством силы рубля.
Если государству нужно запрещать конкурента, значит собственная валюта недостаточно привлекательна.

Настоящее мировое значение выглядит иначе:

рубль выбирают, хотя можно выбрать другую валюту.

Вот финансовое господство.

Глава 85. Экспортировать машины, а не сырьё
До войны структура российской внешней торговли показывает фундаментальную слабость.

Россия экспортирует прежде всего:

сельскохозяйственную продукцию;

лес;

лён;

нефть;

полуфабрикаты;

другое сырьё.

А значительную долю импорта составляют:

машины;

оборудование;

промышленные товары;

химическая продукция;

новые технологии.

Накануне войны германская зависимость была особенно велика: в 1913 году Германия давала более половины стоимости российского импорта, включая машины и химическую продукцию, и одновременно покупала почти треть российского экспорта.

Это очень опасная модель.

Россия продаёт:

тоннаж.
А покупает:

интеллект, воплощённый в машине.
Тонна зерна выращивается один сезон.

Хороший станок работает десятилетие и производит тысячи изделий.

Поэтому цель индустриальной политики должна быть сформулирована предельно просто:

сырьё можно экспортировать. Но всё большая часть российской экспортной стоимости должна приходиться на переработанное, сложное и технологическое изделие.

Не запретить зерно.

Не запретить нефть.

Не оставить русский лес гнить только потому, что сырьевой экспорт считается унизительным.

А использовать сырьё:

как основание более сложной экономики.
Нефть есть?

Экспортируем топливо, масла, химические продукты и оборудование для нефтяной промышленности.

Есть железо?

Экспортируем рельс.

Потом локомотив.

Потом железнодорожную систему.

Есть лес?

Экспортируем не только бревно.

Бумагу.

Целлюлозу.

Мебель.

Химические продукты древесины.

В этом заключается движение вверх по технологической лестнице.

1. Станки
Станок —

король промышленного экспорта.

Потому что страна, продающая станок, продаёт другой стране:

производственную способность.
Это высший уровень.

Вчера Россия импортировала значительную часть сложных станков.

Завтра она должна научиться экспортировать их сама.

Сначала простые.

Токарные.

Фрезерные.

Сверлильные.

Затем:

автоматические;

прецизионные;

специализированные.

Но нельзя построить конкурентное станкостроение только государственным заказом.

Нужна постоянная конкуренция.

Русский станок должен сравниваться:

с немецким;

американским;

швейцарским;

британским.

По:

цене;

точности;

надёжности;

ремонтопригодности;

производительности.

Экспорт является здесь:

экзаменом промышленности.
Если русский станок покупают только потому, что русское правительство заставляет Сербию его купить, промышленность ничего не доказала.

Если его покупает нейтральная компания в Швеции —

это уже показатель.

2. Железнодорожная техника
Россия имеет идеальные условия для создания мировой железнодорожной промышленности.

Почему?

Потому что сама строит:

огромную сеть.
Русские заводы имеют внутренний рынок для:

локомотивов;

вагонов;

рельсов;

сигнализации;

мостов;

телеграфных систем;

станционного оборудования.

Большой внутренний заказ позволяет увеличить серию и снизить цену.

Затем оборудование идёт:

на Балканы;

в Персию;

Китай;

Среднюю Азию;

в восстановление Центральной Европы.

Особенно выгодно продавать:

не отдельный паровоз,
а:

железную дорогу.
Проектирование.

Финансирование.

Рельсы.

Локомотивы.

Вагоны.

Сигнализация.

Строительство.

Обучение.

Техническое обслуживание.

Это уже экспортная система стоимости.

Один контракт обеспечивает русскую промышленность заказами:

на годы.

3. Электрооборудование
XX век будет электрическим.

Следовательно, одна из важнейших экспортных отраслей России должна создаваться:

до того, как мировой рынок окончательно разделят другие.
Генераторы.

Электромоторы.

Трансформаторы.

Кабель.

Выключатели.

Измерительные приборы.

Турбины.

Комплектные электростанции.

Городские сети.

Трамвайное оборудование.

Российский внутренний рынок электрификации создаёт огромную школу.

Инженер, построивший станцию в Нижнем Новгороде, завтра может строить её:

в Софии.

Русская электротехническая фирма должна учиться продавать не электромотор.

Она продаёт:

электрификацию фабрики.
Проект.

Оборудование.

Монтаж.

Кредит.

Сервис.

Это уже другой уровень бизнеса.

4. Химическая продукция
Химия имеет особенно высокий экспортный потенциал.

Потому что один килограмм сложного химического продукта может стоить во много раз больше килограмма сырья, из которого он создан.

Красители.

Лекарства.

Удобрения.

Промышленные реагенты.

Лаки.

Изоляционные материалы.

Нефтехимические продукты.

Россия должна постепенно перейти от положения покупателя германской химии:

к конкуренту.
Это не произойдёт за пять лет.

Германская научно-промышленная школа слишком сильна.

Но победа даёт России:

репарационное оборудование;

доступ к части технологий;

новые рынки;

собственную расширенную химическую промышленность.

Главное —

не просто копировать германские продукты.

Иметь:

собственную исследовательскую систему.
Потому что копирующая промышленность всегда идёт на одно поколение позади.

5. Судостроение
Россия после открытия Босфора и Балтики получает огромный стимул для торгового флота.

Теперь необходимо решить:

кто строит корабли?

Если большинство русской торговли идёт на британских судах, часть морской силы остаётся у другой державы.

Поэтому государство стимулирует:

торговое судостроение;

танкеры;

сухогрузы;

ледоколы;

рыболовные суда;

пассажирские пароходы.

Военные верфи переходят на часть гражданских заказов.

Судостроение особенно выгодно как системная отрасль.

Один корабль требует:

стали;

машин;

электрики;

оптики;

радио;

насосов;

кабеля;

древесины;

приборов.

То есть заказ верфи кормит:

десятки отраслей.
А затем появляется экспорт.

Русский ледокол особенно интересен северным государствам.

Русский танкер —

нефтяным рынкам.

Русский речной флот —

государствам с большими внутренними водными системами.

Экспорт специализируется там, где сама российская география дала особенно сильную инженерную школу.

6. Авиация
В авиации Россия имеет шанс войти в мировой рынок почти в момент его рождения.

Это уникальная возможность.

В автомобилях конкуренты уже создали огромные отрасли.

В химии Германия ушла далеко.

В станках существуют давние лидеры.

Но самолёт —

новый.

Все только начинают.

Россия имеет:

Жуковского;

Сикорского;

собственные школы;

огромное пространство;

военный опыт.

Значит гражданская авиация после войны должна стать:

национальным проектом.
Почтовые линии.

Москва — Петербург.

Москва — Киев.

Москва — Кавказ.

Позднее —

Сибирь.

Самолёт особенно ценен там, где расстояния огромны.

То есть география, которая была недостатком России для железной дороги, становится:

преимуществом для авиационного рынка.
Если российская промышленность создаёт надёжные моторы, появляется возможность экспорта.

Транспортные самолёты.

Почтовые.

Гидросамолёты.

Военные машины для союзников.

Но экспортироваться должен не только самолёт.

Школа пилотов.

Техническое обслуживание.

Запасные части.

Аэродромное оборудование.

Радиосвязь.

Снова:

система.
7. Точная механика
Самая незаметная отрасль может оказаться одной из самых важных.

Подшипник.

Гироскоп.

Часы.

Измерительный прибор.

Дальномер.

Оптический механизм.

Манометр.

Топливный насос.

Карбюратор.

Высокоточный инструмент.

Именно здесь определяется качество сложной машины.

Страна может научиться производить корпус двигателя.

Но если точный топливный прибор импортируется, технологическая независимость неполна.

Поэтому необходимо создать:

индустрию малой точности.
Она требует:

чистой металлургии;

точных станков;

метрологии;

квалифицированных рабочих;

системы допусков.

Это одна из самых трудных программ.

Именно поэтому её нельзя откладывать.

После военной мобилизации спрос на точные изделия огромен.

Государство сохраняет этот спрос через:

железные дороги;

авиацию;

электротехнику;

судостроение;

научные приборы.

А затем начинается экспорт.

Точная механика является:

паспортом зрелой промышленности.
8. Инженерные услуги
На следующем уровне экспортируется уже не изделие.

Знание.
Русская инженерная компания получает контракт:

построить гидроэлектростанцию в Персии.

Или железнодорожный мост в Сербии.

Или нефтеперерабатывающий завод в Румынии.

Она привозит:

инженеров;

проекты;

оборудование;

финансирование.

Именно так промышленная держава начинает экспортировать:

собственную организационную способность.
Это особенно выгодно.

Потому что инженерный проект обычно тянет за собой русские:

банки;

машины;

материалы;

страховые компании;

транспорт.

То есть один русский инженер способен открыть рынок:

десяткам русских предприятий.
Поэтому техническое образование превращается в экспортную политику.

Чем лучше российский инженер, тем дальше распространяется экономическое влияние России.

9. Военно-промышленный экспорт
И наконец —

оружие.

Россия после победы обладает огромной военной промышленностью.

Полностью закрыть её невозможно и бессмысленно.

Но превратить мир в рынок русских вооружений —

опасно, если делать это без стратегии.

Продажа оружия всегда политическая.

Кому?

Зачем?

Против кого его потенциально применят?

Не создаём ли мы сегодня армию государства, которое завтра станет противником?

Следовательно, военно-промышленный экспорт должен быть связан:

с системой союзов.
Сербия покупает русскую артиллерию.

Потому что её военная система совместима с российской.

Румыния —

возможно.

Персия —

оборонительное вооружение при соответствующем политическом режиме.

Китай —

определённые системы, если это не разрушает баланс на Дальнем Востоке.

Скандинавским союзникам можно продавать морскую и сухопутную технику на взаимной основе.

Но оружие особенно выгодно экспортировать комплектно.

Пушка.

Боеприпас.

Средства связи.

Обучение.

Ремонт.

Запасные части.

Военная академия.

Так возникает:

совместимость армий.
И это уже геополитический ресурс.

Союзник, вооружённый российской техникой, обученный российским методам и использующий российские стандарты, намного легче взаимодействует с русской армией в следующем кризисе.

Следовательно, военно-промышленный экспорт — не просто бизнес.

Это:

архитектура коалиции.
Теперь все четыре главы соединяются.

Победа создаёт промышленный капитал.

Российская Евразия создаёт внутренний масштаб.

Рубль превращает экономическое пространство в финансовую систему.

Экспорт машин превращает производство в мировое влияние.

Получается замкнутый цикл:

российский банк даёт зарубежный кредит;
за кредит строится железная дорога;

железную дорогу проектирует российская компания;

рельсы производит русский завод;

локомотив строит русский завод;

электрическое оборудование поставляет русская фирма;

расчёт идёт в рублях;

местные инженеры учатся в России;

обслуживание требует дальнейших русских поставок;

дорога увеличивает торговлю с Россией;

торговля увеличивает спрос на рубль;

российские банки получают новые депозиты;

капитал финансирует следующий проект.

Вот настоящее мировое господство индустриальной эпохи.

Не:

армия ; захват ; губернатор.
А:

капитал ; машина ; инфраструктура ; рынок ; валюта ; влияние.
При этом армия остаётся.

Флот остаётся.

Они необходимы.

Потому что экономическая система существует только тогда, когда государство способно защитить:

границы;

морские пути;

контракты;

собственных граждан.

Но военная сила становится:

фундаментом,
а не:

повседневным инструментом.
Если Россия вынуждена посылать армию каждый раз, когда хочет продать локомотив, её экономическая модель провалилась.

Высшая форма силы —

когда локомотив продаётся сам.

Рубль принимается сам.

Иностранное государство хочет получить российский кредит.

Компания хочет войти на российский рынок.

Студент хочет учиться в Петербургском политехническом институте.

Инженер хочет получить русский контракт.

Торговец хочет использовать российский порт.

Тогда влияние воспроизводится:

без принуждения.
И именно здесь Россия получает главное преимущество своей географии.

Внутренний рынок огромен.

Европейская часть России связана с Центральной Европой.

Через Балтику —

Северное море.

Через Босфор —

Средиземное.

Через Кавказ —

Персия и Ближний Восток.

Через Среднюю Азию —

глубина Азии.

Через Сибирь —

Тихий океан.

Через Владивосток —

Китай, Япония и Америка.

Ни Британия, ни Германия, ни Соединённые Штаты не имеют точно такой же географической конструкции.

У Британии —

морская сеть.

У Америки —

огромный внутренний рынок и два океана.

У России —

континент размером с мир плюс выходы к мировым морским системам.
Но это преимущество существовало и раньше.

Почему оно не делало Россию автоматически доминирующей державой?

Потому что география даёт:

возможность.
Не результат.

Чтобы Евразия стала единой системой, нужны:

рельсы;

энергия;

станки;

школы;

банки;

право;

доверие;

технология.

Именно поэтому невозможно начать книгу с главы:

как России стать хозяином Евразии.

Сначала необходимо было пройти весь предыдущий путь.

Победить неграмотность.

Создать инженера.

Развить промышленность.

Построить железные дороги.

Создать мотор.

Авиацию.

Химию.

Флот.

Научиться управлять армией.

Научиться управлять государством конституционно.

Выиграть войну.

Открыть проливы.

Обеспечить Балтику.

Выстроить отношения с Британией и Америкой.

И только после этого появляется настоящий шанс:

превратить размер России в мировую систему.
Особенно важно последнее предостережение.

Мировое господство нельзя понимать как желание:

чтобы все подчинялись России.
Такой проект почти гарантированно создаст коалицию:

Британии;

Америки;

Японии;

остаточной Германии;

Скандинавии;

части Центральной Европы.

И тогда Россия собственными руками восстановит против себя ту же проблему, которую только что решила разгромом Германии.

Правильная цель другая:

Россия должна стать настолько важной для мировой экономики, чтобы крупнейшим государствам было выгоднее работать с ней, чем объединяться против неё.

Вот настоящий предел великодержавной стратегии.

Не внушать всему миру страх.

А создать такую комбинацию:

силы;

богатства;

рынка;

технологии;

валюты;

инфраструктуры,

что исключение России из мировой системы станет:

слишком дорогим для самой мировой системы.
Тогда русский рубль лежит в иностранном банке.

Русский локомотив идёт по балканской железной дороге.

Русская турбина работает на персидской электростанции.

Русский самолёт летит над азиатским маршрутом.

Русский инженер проектирует мост.

Русский банк финансирует порт.

Русский торговый корабль проходит Босфор и Зунд.

И одновременно британская компания свободно работает в России.

Американский капитал строит совместный завод.

Шведская фирма продаёт оборудование.

Французский банк участвует в синдикате.

То есть российское мировое господство оказывается парадоксальным.

Чем оно сильнее —

тем меньше оно похоже на:

господство.
Оно выглядит как:

система, через которую выгодно работать.
И именно это делает её устойчивой.

Империя, построенная только на завоевании, существует, пока армия сильнее сопротивления.

Империя, построенная на экономической взаимозависимости, существует, пока выход из неё:

дороже участия.
Вот что должна создать Россия после победы.

Не просто крупнейшую территорию мира.

Она уже имеет её.

Не просто сильнейшую сухопутную армию.

Армия однажды демобилизуется.

Не просто великий флот.

Корабли стареют.

Не просто огромный золотой запас.

Золото можно потратить.

Россия должна создать:

воспроизводящуюся систему силы.
Учитель готовит будущего инженера.

Инженер создаёт машину.

Машина увеличивает производство.

Производство создаёт экспорт.

Экспорт укрепляет рубль.

Рубль финансирует зарубежный проект.

Проект открывает рынок.

Рынок даёт новый заказ российскому заводу.

Налог с завода финансирует университет.

Университет готовит следующего инженера.

Цикл начинается снова.

Вот где заканчивается эпоха государства, которое пытается догнать развитые державы.

И начинается другая эпоха.

Теперь уже другие государства спрашивают:

как догнать Россию?

Это и будет настоящий технологический дивиденд всей альтернативной политики Николая II.

Не одна выигранная война.

Не один захваченный пролив.

Не один новый город на карте.

А момент, когда Российская империя перестаёт быть государством, сила которого определяется:

тем, сколько ресурсов находится под землёй.
И становится государством, сила которого определяется:

тем, сколько стоимости оно способно создать из каждого собственного ресурса.
Тогда тонна железной руды превращается в станок.

Тонна нефти —

в химическую продукцию.

Пуд зерна —

в капитал сельского хозяйства.

Километр железной дороги —

в рынок.

Рубль —

в международный кредит.

Университетский профессор —

в промышленную школу.

Военная победа —

в десятилетия экономического превосходства.

И только тогда можно сказать:

Россия действительно победила.
**********

Часть XXIV. Сверхдержава постоянного превосходства
Есть одна ошибка, которую особенно легко совершает победитель.

Он начинает считать результат доказательством того, что найдено правильное решение:

навсегда.
Россия победила Японию.

Значит её дальневосточная система работает.

Россия разгромила Австро-Венгрию.

Значит её сухопутная армия организована правильно.

Россия победила Германию.

Значит русская промышленность, артиллерия, железные дороги и управление достигли необходимого уровня.

Россия получила проливы.

Создала новую балтийскую систему.

Рубль становится международной валютой.

Русские машины выходят на мировой рынок.

Именно теперь можно совершить величайшую стратегическую ошибку всего проекта:

решить, что задача выполнена.

Нет.

Она только изменилась.

Пока Россия догоняла, направление движения было относительно понятно.

Есть германская химическая промышленность —

нужно создавать собственную.

Есть британский флот —

нужно изучать его организацию.

Есть американское массовое производство —

нужно понимать его технологию.

Есть французская артиллерийская школа —

нужно сравнивать её со своей.

Но когда Россия сама оказывается среди технологических лидеров, исчезает возможность постоянно смотреть:

на того, кто впереди.
Теперь часть технологий впервые может появляться:

в России.
Именно в этот момент государству требуется совершенно новая культура.

Не культура догоняющего.

А культура:

постоянного самообновления.
Потому что любое преимущество начинает стареть:

в день его появления.

Новый двигатель изучат.

Новую пушку исследуют.

Новый способ связи перехватят.

Новую тактику испытают противником.

Новый корабль сфотографируют.

Новый станок купят.

Новый химический процесс попытаются воспроизвести.

Даже если секрет невозможно украсть, противник способен найти:

другое решение той же задачи.
Поэтому настоящая сверхдержава отличается не тем, что однажды получила лучшую технологию.

Она отличается тем, что, когда противник наконец скопировал её сегодняшнее преимущество, у неё уже существует:

следующее.
А когда противник начинает осваивать следующее —

в лаборатории готовится ещё одно.

Это и есть система постоянного превосходства.

Не:

обладать лучшим оружием.
А:

быстрее других превращать знание в следующее поколение возможностей.
И здесь военная стратегия окончательно соединяется с наукой, промышленностью, образованием и политикой.

Потому что нельзя приказать:

изобретать быстрее.

Для этого нужны:

учёные;

университеты;

лаборатории;

испытательные полигоны;

конструкторские бюро;

экспериментальные производства;

станки;

материалы;

финансирование;

свобода научной дискуссии;

механизм признания ошибки;

конкуренция проектов;

быстрая передача результата в производство.

К началу XX века сама идея промышленной исследовательской лаборатории уже превращалась в самостоятельный институт. В 1900 году General Electric создала в Скенектади первую постоянную промышленную исследовательскую лабораторию такого типа в США; американское развитие корпоративных исследований во многом опиралось и на изучение германского опыта связи науки, университетов и промышленности.

В мировой войне этот процесс резко ускорится.

Государство, армия, университет и завод всё чаще будут работать:

вместе.
Германия уже в ходе Первой мировой создала целые организационные механизмы соединения учёных, промышленников и военных для решения технологических задач; война резко ускорила институционализацию крупной прикладной науки.

Россия должна сделать главное:

не распустить эту систему после победы.

Она должна превратить её:

в постоянный институт мирного времени.
Потому что следующая война будет выигрываться не тем оружием, которым закончилась предыдущая.

Она будет выигрываться тем, что:

ещё только создаётся.
Глава 86. Любое преимущество временно
В 1906 году британский Dreadnought выглядел почти революцией в металле.

Однотипная главная артиллерия.

Высокая скорость.

Новая концепция линейного корабля.

Предыдущие броненосцы внезапно начали стремительно устаревать не потому, что перестали плавать или стрелять.

Они устарели потому, что появился:

новый стандарт сравнения.
Но уже через несколько лет сама Британия строила корабли значительно сильнее собственного Dreadnought.

Это исключительно важный пример.

Победитель технологической гонки не останавливает гонку.

Он:

запускает следующий круг.
То же произойдёт с самолётом.

В 1914 году авиация ещё во многом является средством наблюдения.

Через несколько лет существуют:

истребители;

бомбардировщики;

специализированные разведчики;

морская авиация;

радиосвязь;

аэрофотография;

новые двигатели.

Национальный музей авиации и космонавтики США отмечает, что мировая война прошла путь от первых разведывательных полётов к специализированным истребителям, бомбардировщикам, наземной и морской авиации; разведка и наблюдение стали одним из важнейших первоначальных применений самолёта.

То же происходит:

с подводной лодкой;

миной;

радио;

артиллерией;

химией.

Технология не просто развивается.

Она вызывает:

ответную технологию.
Поэтому любое превосходство должно рассматриваться государством как:

расходуемый ресурс времени.
1. Противник учится
Первая ошибка победителя —

представить противника глупым.

Мы разгромили его.

Следовательно, он плохо воюет.

Нет.

Поражение иногда обучает быстрее победы.

Побеждённый начинает изучать:

где ошибся;

почему противник оказался лучше;

какое оружие сработало;

какое командование провалилось;

где нарушилось снабжение;

какие отрасли промышленности оказались недостаточными.

Если Россия после победы над Германией успокаивается, а германский Генеральный штаб десять лет изучает причины поражения, преимущество начинает:

переворачиваться.
Особенно опасно, если победитель превращает собственные методы в догму.

Русская армия выиграла войну активной обороной против Германии и концентрацией против Австро-Венгрии.

Значит ли это, что в следующей войне нужно делать то же самое?

Нет.

Следующего противника может не существовать в такой коалиционной структуре.

Железные дороги изменятся.

Авиация изменится.

Моторизация изменится.

Политическая карта изменится.

Следовательно, военная академия должна изучать не:

как повторить прошлую победу?

А:

почему именно эта стратегия была правильна именно при тех условиях?

Это совершенно другой тип обучения.

Первый создаёт:

ритуал.
Второй —

мышление.
2. Противник копирует
Если русская армия имеет прекрасный противогаз —

его исследуют.

Если русский самолёт имеет хороший двигатель —

двигатель попытаются купить, разобрать или создать аналог.

Если российская система артиллерийской разведки работает лучше —

иностранные офицеры будут её изучать.

Если русская промышленность создала эффективную организацию массового производства —

конкуренты попытаются перенять методы.

Это нормально.

Нельзя построить мировую торговую державу и одновременно ожидать:

полной технологической изоляции.
Если Россия экспортирует локомотив, иностранный инженер увидит локомотив.

Если продаёт самолёт —

увидит самолёт.

Если приглашает иностранных студентов —

они узнают русскую научную школу.

Следовательно, государство должно разделять два понятия:

изделие
и

воспроизводящая система.
Продать двигатель иногда можно.

Но гораздо ценнее сохранить способность:

создать следующий.

Противник способен скопировать изделие.

Намного труднее скопировать:

университет;

конструкторскую школу;

систему испытаний;

культуру завода;

поставщиков;

металлургию;

точное станкостроение;

систему подготовки кадров.

Именно поэтому долгосрочная безопасность лежит не в:

секрете конструкции.
Она находится:

в глубине экосистемы.
3. Противник масштабирует
Но существует ещё более опасный сценарий.

Россия создаёт технологию первой.

Противник её копирует позже.

А затем:

производит больше.
Тогда первенство превращается в поражение.

Представим русскую подводную лодку.

Конструкция великолепна.

Россия построила десять.

Противник через три года создаёт немного хуже.

Но строит:

сто.

Кто имеет превосходство?

Точно так же с:

самолётом;

радиостанцией;

грузовиком;

пулемётом;

оптическим прибором.

XX век всё чаще будет показывать:

технологическая ценность без производственного масштаба недостаточна.
Сикорский может построить великолепный самолёт.

Но авиационную державу определяет не один рекордный самолёт.

Она должна уметь производить:

двигатели;

самолёты;

пропеллеры;

приборы;

радиостанции;

боеприпасы;

готовить лётчиков;

механиков;

строить аэродромы.

То есть изобретение необходимо сразу оценивать по второму вопросу:

можем ли мы произвести это массово?

И по третьему:

можем ли мы производить это дешевле и быстрее, чем противник?

Потому что крупная война превращает:

техническое качество
в

промышленную арифметику.
4. Секретность даёт только временное окно
Секрет нужен.

Разведка противника существует.

Военные планы необходимо защищать.

Шифры должны быть секретными.

Некоторые технологии нельзя публиковать.

Но секретность имеет предел.

Чем больше изделие используется, тем выше вероятность, что противник его увидит.

Самолёт может упасть за линией фронта.

Снаряд —

не разорваться.

Корабль —

быть сфотографированным.

Радиосигнал —

перехвачен.

Пленный специалист —

допрошен.

Технологический образец —

куплен через третью страну.

Поэтому секретность создаёт:

временное окно.
Она может дать:

месяц;

год;

несколько лет.

Но редко поколение.

Особенно в индустриальном мире.

И государство должно планировать эксплуатацию преимущества исходя именно из этого.

Если создано новое средство разведки и оно действительно даёт резкое преимущество, его нельзя держать двадцать лет в арсенале только ради сохранения секрета.

Через двадцать лет оно может:

не представлять ценности.
Нужно использовать окно.

Но одновременно готовить:

следующую систему.
5. Почему победитель прошлого поколения может проиграть следующее
Это один из центральных законов истории великих держав.

Победа создаёт институты.

Институты создают:

карьеры;

бюджеты;

иерархии;

традиции.

А затем начинают защищать:

самих себя.
Адмирал, сделавший карьеру на линейных кораблях, естественно считает линейный корабль центром флота.

Кавалерийский генерал может недооценить автомобиль.

Артиллерист —

авиацию.

Конструктор удачного двигателя —

не хотеть признавать, что новая схема перспективнее его собственной.

Директор огромного завода —

сопротивляться технологии, которая делает часть оборудования устаревшей.

Победившая система особенно опасна именно потому, что она может показать:

у нас есть доказательство, что мы правы.

Доказательство —

прошлая война.

Но следующая война не обязана принимать условия предыдущей.

Перед Первой мировой великие державы вложили огромные средства в линейные флоты. Они были продуктом интенсивной технологической гонки и сложнейшей системой техники, включая всё более совершенное управление огнём. Однако в самой войне решающая роль морской стратегии оказалась гораздо шире генерального сражения линейных флотов: блокада, подводная война и минные системы приобрели огромное значение.

Вот как технология обманывает.

Государство готовится к:

кульминации предыдущей тенденции.
А история создаёт:

новую.
Поэтому после каждой победы Николай II должен проводить не только парад.

Он должен проводить:

ревизию победы.
Какие наши системы сработали?

Какие оказались бесполезны?

Какие победили только потому, что противник ошибся?

Какие уже приближаются к пределу?

Какие новые технологии способны сделать их ненужными?

Самый опасный вопрос для победившего генерала:

что сделает вашу победившую армию устаревшей через десять лет?

Если он не способен обсуждать этот вопрос —

ему нельзя поручать:

следующее поколение армии.
Главный вывод главы 86:

технологическое преимущество не является состоянием. Оно является интервалом времени между собственным открытием и адаптацией противника.

Сверхдержава должна:

постоянно сокращать свой цикл
и

постоянно увеличивать цикл противника.
Исследовать быстрее.

Испытывать быстрее.

Производить быстрее.

Учиться быстрее.

И заставлять противника всё время:

догонять вчерашнюю Россию.
Глава 87. Технологии нескольких поколений
Как практически организовать постоянное превосходство?

Нельзя каждый год менять всё вооружение армии.

Это разорит любое государство.

Нельзя и ждать, пока существующая техника полностью устареет.

Тогда следующий переход окажется:

аварийным.
Следовательно, технологическая политика должна существовать сразу:

в нескольких временах.
Первое время —

сегодня.

Второе —

завтра.

Третье —

послезавтра.

Четвёртое —

то, что пока ещё даже не является готовой машиной.

Из этого возникает принцип:

четырёх поколений.
Он должен действовать не только в армии.

В:

энергетике;

химии;

авиации;

станкостроении;

связи;

судостроении;

железных дорогах.

1. Система, стоящая на вооружении
Первое поколение —

то, что уже используется.

Например, армейская радиостанция.

Она существует в войсках.

Имеет инструкции.

Ремонтную базу.

Запасные части.

Обученный персонал.

Это поколение должно быть:

максимально надёжным.
Потому что война происходит не в лаборатории.

Солдату не нужен прибор, который показывает великолепные характеристики в идеальных условиях, но перестаёт работать:

в мороз;

под дождём;

после трёх дней марша.

Следовательно, эксплуатируемая техника постоянно собирает статистику.

Сколько отказов?

Какая деталь ломается?

Каков ресурс?

Что неудобно солдату?

Какая часть конструкции слишком сложна?

Возникает постоянная обратная связь:

войска ; завод ; конструктор.
Важнейшая ошибка —

считать серийное изделие законченным.

Нет.

Оно живёт.

Модифицируется.

Улучшается.

Но изменение не должно разрушать серийность.

Если каждый завод выпускает собственную версию винта, фильтра или радиостанции, логистика превращается:

в хаос.
Поэтому первое поколение должно сочетать:

надёжность;

стандартизацию;

постепенную модернизацию.

2. Новое поколение в производстве
Пока армия использует первую систему, завод уже осваивает:

вторую.
Она испытана.

Принята.

Начинается серийное производство.

Но ещё не вытеснила предыдущую полностью.

Это позволяет избежать революционного скачка.

Старая техника продолжает служить там, где её возможностей достаточно.

Новая сначала поступает:

в лучшие части;

учебные подразделения;

стратегически важные направления.

Одновременно формируется:

ремонт;

запасные части;

учебные программы;

боеприпасы;

инструкции.

Только после этого начинается массовая замена.

Это принципиально.

Потому что существует огромная разница между:

построить тысячу новых приборов
и

перевооружить на них армию.
Перевооружение является организационной операцией не менее сложной, чем производство.

3. Следующее поколение в испытаниях
А пока второе поколение входит в серию, третье уже должно:

проходить испытания.
Несколько конкурирующих конструкций.

Не одна.

Это очень важно.

Если государство заранее выбирает единственного «любимого» конструктора, появляется технологическая монополия.

Он может быть гением.

Но даже гений ошибается.

Следовательно, существуют:

несколько конструкторских бюро;

несколько заводских школ;

военные лаборатории;

университетские группы.

Они получают одну задачу.

Например:

увеличить дальность радиосвязи в два раза при сохранении массы.

И предлагают разные решения.

Потом испытание.

Не придворное мнение.

Не ранг конструктора.

Не красота проекта.

Эксперимент.
Лучшее решение получает производство.

Но проигравшая группа не уничтожается.

Она может выиграть:

следующую задачу.
Именно конкуренция внутри одной национальной системы помогает избежать ситуации, когда государство оказывается заложником одного технического авторитета.

4. Ещё следующее в лаборатории
Четвёртое поколение может выглядеть абсурдно.

Оно ещё не обязано быть оружием.

Это:

физический эффект;

новый материал;

новый химический процесс;

экспериментальный двигатель;

необычная схема связи;

новый способ обнаружения цели.

Военный может посмотреть и сказать:

зачем армии эта игрушка?

Именно поэтому лаборатория должна иметь:

некоторую защищённость от текущего заказа.
Если вся наука финансируется только по вопросу:

что пригодится дивизии в следующем году?

государство получит улучшение существующих систем.

Но может пропустить:

следующий класс систем.
Когда General Electric в 1900 году создавала постоянную промышленную исследовательскую лабораторию, сама институциональная идея заключалась в систематическом создании и использовании научного знания в интересах будущих продуктов, а не только в устранении текущих производственных дефектов.

Россия должна сделать это национальным принципом.

У каждого крупного технологического направления есть:

фундаментальная наука;

прикладное исследование;

опытная конструкция;

серия;

эксплуатация.

И они не следуют друг за другом как четыре эпохи.

Они существуют:

одновременно.
5. Постоянная смена технологических циклов
Теперь представим авиацию.

Поколение первое
Серийный разведывательный самолёт находится в войсках.

Надёжен.

Механики знают двигатель.

Есть запасные части.

Поколение второе
Более быстрый самолёт уже выпускается заводом.

Первые эскадрильи получают его.

Поколение третье
На испытательном аэродроме сравниваются несколько новых машин.

Один конструктор предлагает более мощный двигатель.

Другой —

новую аэродинамическую схему.

Третий —

двухмоторную машину.

Поколение четвёртое
Жуковский и молодые учёные исследуют явления, которые пока не дают готового самолёта.

Профили крыла.

Устойчивость.

Новые материалы.

Новые силовые установки.

Приборы.

Радиосвязь.

Через несколько лет часть этих исследований станет:

поколением три.
Потом —

два.

Потом —

один.

Именно так технология движется:

конвейером поколений.
Тот же механизм должен существовать в:

подводном флоте;

артиллерии;

оптике;

химической защите;

электротехнике;

двигателях.

Мировая война показала, насколько быстро новая область способна дифференцироваться. Авиация начинала прежде всего с разведки и наблюдения; затем необходимость защищать собственных наблюдателей и уничтожать чужих породила специализированный истребитель, а одновременно развивались бомбардировочная и морская авиация.

Следовательно, государству нужна отдельная структура:

Совет перспективных технологий.
Не министерство чудо-оружия.

Не собрание фантазёров.

А площадка, где:

учёный;

инженер;

промышленник;

военный;

экономист

могут обсуждать технологии, которые ещё не входят в обычные планы ведомств.

Но этот совет не должен решать:

строить ли сто тысяч таких машин.

Его задача раньше:

достойна ли идея серьёзной экспериментальной программы?

Это защищает государство от двух крайностей.

Первая:

бюрократический консерватизм.
«Такого раньше не было, значит не нужно».

Вторая:

технологическая истерия.
«Это новое, значит нужно немедленно построить миллион».

Правильный ответ:

проверить.
Испытать.

Измерить.

Сравнить.

И только потом масштабировать.

Так сверхдержава не угадывает будущее.

Она создаёт систему, которая:

быстро проверяет несколько вариантов будущего.
Это намного сильнее пророчества.

Глава 88. Военная эффективность как отношение результата к ресурсу
Есть очень простой способ проиграть войну, имея огромную промышленность.

Использовать её:

неэффективно.
Построить тысячу орудий, которые требуют слишком много боеприпасов.

Иметь миллион солдат там, где достаточно трёхсот тысяч при лучшем наблюдении и связи.

Построить линкор, который почти всю войну стоит в гавани, когда за те же средства можно было получить десятки малых кораблей, подводных лодок и минных сил.

Производить огромную массу снарядов, но плохо находить цель.

Поэтому сильная Россия не должна измерять военную мощь только:

числом дивизий;

орудий;

самолётов;

кораблей.

Необходимо измерять:

эффект.
Сколько ресурса противника уничтожено?

Сколько его действий сорвано?

Какой участок прикрыт?

Какой тоннаж перевозок остановлен?

Сколько собственных людей и средств потребовалось?

Это не означает превращение войны в одну бухгалтерскую таблицу.

Политическая и моральная реальность сложнее.

Но если государство вообще не считает цену результата, слово «масса» начинает заменять:

мысль.
1. Масса и точность
Россия обладает огромным населением.

Огромной территорией.

Большими ресурсами.

Это создаёт соблазн решать проблему массой.

Противник укрепился?

Больше пехоты.

Не хватает огня?

Больше снарядов.

Сложно найти цель?

Накрыть весь район.

Но технологическая держава должна постепенно двигаться от принципа:

больше воздействия
к принципу:

больше полезного воздействия.
Это не означает отказаться от массы.

Иногда требуется миллион снарядов.

Но вопрос:

сколько из них выполняют военную задачу?

Если точное наблюдение позволяет вместо ста снарядов использовать двадцать —

Россия получает огромный экономический эффект.

Пять батарей способны делать работу десяти.

Железная дорога перевозит меньше боеприпасов.

Завод освобождает мощность.

Тыл работает легче.

Это и есть:

мультипликатор точности.
2. Артиллерия и наблюдение
Первая мировая война особенно ясно показывает связь артиллерии и информации.

Само большое орудие не знает:

куда стрелять.

Нужен:

наблюдатель;

карта;

координата;

связь;

корректировка.

Воздушные наблюдатели и привязные аэростаты использовались для корректировки артиллерийского огня; аэрофотография позволяла выявлять позиции и изменения в расположении противника.

Это означает, что стоимость дополнительного наблюдателя иногда может дать больший результат, чем стоимость дополнительного орудия.

Допустим:

десять батарей стреляют плохо.

Министерство предлагает:

построим ещё пять.

Другой вариант:

улучшим разведку;

телефонную связь;

аэрофотографию;

топографию;

обучение корректировщиков.

И десять существующих батарей начинают работать:

как пятнадцать или двадцать.
Вот что такое военная эффективность.

Не всегда больше металла.

Иногда:

больше информации на единицу металла.
3. Тотальный снайпинг
Термин необходимо понять правильно.

«Тотальный снайпинг» не означает:

вся армия превращается в снайперов.

И не означает культ индивидуального стрелка.

Речь о принципе:

каждое подразделение должно стремиться видеть раньше и поражать точнее.
Во время Первой мировой специализированная снайперская подготовка быстро развивалась. Британская армия с 1915 года организовывала специальные школы, где обучали меткой стрельбе, скрытности, маскировке и наблюдению; типичная снайперская пара сочетала стрелка и наблюдателя.

Для России урок должен быть значительно шире.

В каждом батальоне:

наблюдатели;

лучшие стрелки;

дальномерщики;

карта;

оптика;

маскировка.

В каждом артиллерийском подразделении —

культура точного наблюдения.

В разведке —

умение не только обнаружить противника, но и быстро передать координату.

«Снайпинг» тогда становится не отдельной специальностью.

Он превращается в:

культуру точности.
Солдат не стреляет просто потому, что видит направление.

Артиллерия не расходует снаряд просто потому, что где-то находится противник.

Каждый выстрел должен иметь:

максимально возможную цель.
4. Разведывательный фронт
Именно поэтому разведка должна существовать не только:

перед фронтом.
Она должна быть:

внутри всей армии.
Пехотный наблюдатель.

Кавалерийский патруль.

Самолёт.

Аэростат.

Радиоперехват.

Агентура.

Аэрофотография.

Штабной анализ.

Всё это поступает в общую систему.

Не отдельные ведомственные отчёты.

Одну:

картину противника.
Первая мировая война дала самолёту особенно важную первоначальную роль именно в наблюдении и разведке; воздушные фотографии и беспроводная передача сведений быстро стали частью управления полем боя.

Следующий шаг России —

научиться объединять источники.

Самолёт обнаружил движение.

Радиоразведка фиксирует увеличение активности сети.

Кавалерийский патруль сообщает о новых колоннах.

Железнодорожная разведка видит увеличение движения эшелонов.

По отдельности —

сведения.

Вместе —

наступление.
Вот настоящая разведывательная революция.

Не получить больше сообщений.

А:

раньше понять, что они означают.
5. Мины
Мина является почти идеальным примером отношения результата к ресурсу.

Она сравнительно дешева.

Но способна:

уничтожить дорогой корабль;

заставить противника изменить маршрут;

потребовать тральщиков;

задержать операцию;

связать силы;

создать психологическую неопределённость.

То есть стратегический эффект не равен:

стоимости взрыва.
Главная ценность мины иногда состоит в том, что она:

не взорвалась,
но противник знает, что она может быть.

Поэтому он тралит.

Замедляется.

Высылает охранение.

Отказывается от маршрута.

История Первой мировой показывает именно эту системность: свобода морского движения требовала огромных сил траления и патрулирования, а мины применялись не только оборонительно, но и для ограничения движения кораблей и подводных лодок противника.

Следовательно, мина должна оцениваться:

не количеством потопленных кораблей,

а:

изменением поведения флота противника.
6. Подводные лодки
Подводная лодка даёт тот же эффект в ещё большей степени.

Десять лодок не обязаны потопить десять линкоров, чтобы оправдать существование.

Если из-за них противник вынужден:

создать конвои;

выделить десятки эсминцев;

патрулировать огромные районы;

менять торговые маршруты;

устанавливать сети;

создавать воздушное противолодочное наблюдение,

десять лодок уже воздействуют:

на сотни кораблей.
Первая мировая война показала, насколько масштабной организационной системы потребовала борьба с подводной угрозой: возрастала потребность в эсминцах, патрульных кораблях, авиации и других противолодочных средствах.

Вот стратегическая асимметрия.

Подводная лодка сама по себе мала.

Но заставляет противника:

стать больше.
Сверхдержава должна постоянно искать именно такие инструменты.

Не только:

какое оружие мощнее?

А:

какое оружие заставляет противника расходовать непропорционально большой ресурс на ответ?

7. Малые торпедные силы
То же относится к эсминцам, миноносцам и другим малым силам.

Линкор обладает огромной мощью.

Но его невозможно поставить:

в каждом проливе;

у каждого конвоя;

у каждого побережья.

Малая торпедная сила позволяет распределить угрозу.

Особенно ночью.

У берегов.

В узком море.

Под прикрытием мин.

Её задача не обязательно:

уничтожить линейный флот.
Она может:

ограничить его движение;

защитить базу;

атаковать транспорт;

вынудить крупный корабль держаться дальше.

Следовательно, флот должен оценивать единицу стоимости через:

стратегическую функцию.
Иногда один новый линкор необходим.

Иногда те же деньги лучше разделить между:

подводными лодками;

эсминцами;

минными силами;

разведкой;

авиацией.

Нельзя заранее объявить один ответ вечным.

Нужно считать:

театр.
8. Авиация
Авиация особенно ярко демонстрирует принцип мультипликатора.

Самолёт-разведчик сам может не уничтожить:

ни одного солдата.

Но если он обнаружил перемещение армии и позволил правильно сосредоточить русские корпуса, его стратегический эффект:

огромен.
Самолёт-корректировщик может не нести бомб.

Но если его информация увеличила точность сотни орудий, он фактически умножил:

артиллерийскую систему.
Именно это исторически происходило в Первую мировую: воздушное наблюдение и аэрофотография стали важнейшими способами обнаружения противника и обеспечения артиллерийского огня.

Позже появятся и другие авиационные задачи.

Истребитель.

Бомбардировщик.

Морской самолёт.

Транспорт.

Но Россия должна с самого начала привыкнуть спрашивать:

какой системный эффект создаёт самолёт?

Не:

сколько килограммов бомб он несёт?

Иногда самый ценный самолёт армии —

тот, который:

видит.
9. Почему сверхдержава должна считать не количество оружия, а стратегический эффект
Вот главный принцип главы.

Представим две армии.

Первая имеет:

10 000 орудий.

Вторая:

8 000.

Кто сильнее?

Невозможно ответить.

У второй могут быть:

лучше разведка;

лучше связь;

больше боеприпасов;

лучше подготовка;

быстрее ремонт;

точнее топография;

лучше железнодорожное снабжение.

И её восемь тысяч будут давать больший эффект, чем десять тысяч первой.

То же с самолётами.

Одна страна имеет тысячу самолётов, половина стоит без двигателей.

Другая —

семьсот, но 90 процентов готовы к вылету.

Кто сильнее?

То же с кораблями.

То же с дивизиями.

Поэтому Генеральный штаб должен отказаться от детской арифметики:

у нас 120 дивизий, у них 100, значит мы сильнее.

Военная эффективность должна рассматриваться как цепочка:

обнаружить ; решить ; доставить силу ; поразить ; оценить результат ; восстановить готовность.
Если звено слабое, огромная масса оружия теряет ценность.

Вот почему сверхдержава должна инвестировать не только в:

средство поражения.
Но в:

разведку;

связь;

логистику;

ремонт;

медицину;

обучение;

штаб;

промышленность.

Тогда каждый рубль военных расходов начинает давать:

больше стратегии.
Глава 89. Сверхдержава — это не количество территории
Россия огромна.

Это факт.

Но сама по себе площадь на карте ничего не доказывает.

Можно обладать миллионами квадратных километров:

бедности;

без дорог;

без школы;

без промышленности.

И быть слабее небольшого государства, которое способно:

быстро мобилизовать;

производить;

изобретать;

финансировать;

управлять.

Русско-японская война должна была научить Россию именно этому.

На карте Российская империя была несопоставимо больше Японии.

Но в начале войны значительная часть русского преимущества находилась:

слишком далеко от поля боя.
Следовательно, территория является силой только тогда, когда государство способно:

превращать пространство в доступный ресурс.
Это делается:

дорогой;

образованием;

промышленностью;

энергией;

банком;

связью;

правом.

Именно поэтому вся эта книга в конечном счёте не о Николае II как полководце.

Она о другом.

Может ли глава огромного государства понять:

главным ресурсом России является не её размер.

Главный ресурс —

способность организовать этот размер.
1. Человеческий капитал
Первый показатель сверхдержавы —

человек.

Не население вообще.

Можно иметь двести миллионов жителей.

Но если значительная часть неграмотна, плохо питается и не имеет доступа к медицине, число не превращается автоматически в силу.

Человеческий капитал означает:

грамотность;

здоровье;

квалификацию;

дисциплину;

инициативу;

способность учиться.

Рабочий умеет читать чертёж.

Крестьянин понимает агрономическую рекомендацию.

Солдат знает инструкцию.

Механик способен диагностировать двигатель.

Фельдшер понимает санитарную процедуру.

Офицер умеет работать с картой и связью.

Инженер способен не только копировать иностранную машину, но:

улучшить её.
Именно поэтому начальная школа является не гуманитарным дополнением к великодержавной политике.

Она находится:

в основании сверхдержавы.
2. Производительность
Второй показатель —

не сколько людей работает.

А:

сколько производит один человек.
Если русский завод выпускает двигатель с трудозатратами в три раза выше американского, огромная численность рабочих не является преимуществом.

Она может быть признаком:

низкой эффективности.
Производительность растёт через:

станок;

энергию;

организацию;

стандартизацию;

обучение;

логистику;

специализацию.

Это один из важнейших переходов в мышлении государства.

Не:

построим ещё десять заводов.

А:

почему существующие заводы производят меньше?

Иногда дополнительная электростанция полезнее дополнительного цеха.

Иногда станок —

полезнее сотни дополнительных рабочих.

Иногда хороший мастер —

полезнее нового здания.

Сверхдержава должна считать:

выпуск на ресурс.
И именно это связывает гражданскую экономику с военной эффективностью предыдущей главы.

3. Наука
Наука —

не склад готовых открытий.

Она производит:

ещё неизвестное.
Это очень трудно объяснить бюрократии.

Чиновник спрашивает:

что конкретно получит государство за сто тысяч рублей?

Учёный иногда должен ответить:

пока не знаю.

И это правильный ответ.

Фундаментальная наука существует именно там, где результат ещё неизвестен.

Поэтому государству необходима двухуровневая система.

Первая —

прикладная.

Есть конкретная задача.

Нужен двигатель.

Материал.

Лекарство.

Радиостанция.

Вторая —

свободное фундаментальное исследование.

Физика.

Химия.

Математика.

Биология.

Именно отсюда через годы появляются технологии, которых ведомство:

не могло заказать,
потому что ещё не знало об их возможности.

Мировая война продемонстрировала усиление связи науки, государства и военной промышленности, но также показала важность уже существовавших до войны научных институтов и исследовательских сетей.

Следовательно, Россия должна финансировать науку не только потому, что она:

полезна сегодня.
Но потому, что без неё завтра некому будет создавать:

новое сегодня.
4. Технология
Наука отвечает:

что возможно?

Технология отвечает:

как это сделать?

Это разные способности.

Физик может открыть принцип.

Инженер должен создать машину.

Технолог —

производственный процесс.

Завод —

серию.

Именно поэтому научная сверхдержава не автоматически является:

технологической сверхдержавой.
Между формулой и миллионом изделий находится огромная система.

Конструкторское бюро.

Опытное производство.

Метрология.

Стандарты.

Испытание.

Станки.

Материалы.

Квалифицированный рабочий.

Контроль качества.

Россия должна особенно сильной сделать:

середину цепи.
Потому что именно там исторически часто возникает разрыв:

великий учёный есть;

интересная идея есть;

но промышленный продукт появляется:

в другой стране.
Сверхдержава не должна терять собственные открытия на пути:

из лаборатории на завод.
5. Энергия
Ни одна индустриальная система не работает без энергии.

Уголь.

Нефть.

Гидроэнергия.

Электричество.

В дальнейшем появятся новые источники и новые способы преобразования энергии.

Но уже в начале XX века ясно:

количество доступной полезной энергии определяет масштаб машинной экономики.
Электричество особенно важно потому, что оно позволяет отделить источник энергии от конкретного механического вала.

Энергия производится в одном месте.

Передаётся.

И работает:

на станке;

насосе;

трамвае;

подъёмнике;

освещении;

химическом производстве.

Следовательно, сверхдержава должна считать не просто:

сколько добыто угля?

А:

сколько энергии получила экономика?

Какова эффективность электростанций?

Потери сети?

Стоимость киловатт-часа?

Надёжность?

Где существует дефицит мощности?

Энергетическая система становится:

кровеносной системой промышленности.
А потому —

и военной мощи.

6. Финансы
Можно иметь:

людей;

сырьё;

учёных;

проекты

и ничего не построить.

Потому что капитал распределён плохо.

Финансовая система сверхдержавы должна уметь различать:

расход
и

инвестицию.
Дать деньги предприятию, которое десять лет приносит убыток только потому, что его директор близок к министру, —

не индустриальная политика.

Дать долгосрочный кредит перспективной отрасли, которая требует огромного первоначального капитала, —

может быть ею.

Следовательно, нужны:

банки;

биржа;

государственные фонды развития;

частный капитал;

венчурный по логике, хотя термин другой эпохи, механизм финансирования рискованных технических проектов;

страхование.

Финансы должны делать главное:

перемещать ресурс из места, где он лежит, туда, где он создаёт больший результат.
А мировой рубль, рассмотренный ранее, становится вершиной этой системы.

Когда Россия способна финансировать не только собственное развитие, но и чужое, её экономическое влияние выходит:

за границу.
7. Промышленность
Промышленная сверхдержава отличается не тем, что производит:

всё.
Это невозможно и бессмысленно.

Она отличается тем, что способна производить:

критическое.
И быстро создавать производство нового.

Вот две разные задачи.

Сегодня России нужен двигатель.

Она должна иметь моторостроение.

Завтра появляется новая технология.

Её ещё нет ни в одном списке стратегических отраслей.

Значит важнее самого завода:

способность построить новый завод.
Станкостроение.

Инженеры.

Капитал.

Энергия.

Материалы.

Строительная индустрия.

Промышленная наука.

Именно это делает промышленную систему:

универсальной.
Она не знает заранее, что потребуется через двадцать лет.

Но умеет:

быстро создавать необходимое.
Вот истинный смысл промышленной мобилизации.

Не огромный склад вчерашних изделий.

А:

гибкая производственная способность.
8. Военная эффективность
Армия является концентрированным результатом всего государства.

Винтовка показывает металлургию.

Прицел —

оптику.

Радиостанция —

электротехнику.

Самолёт —

двигатель, материалы и аэродинамику.

Артиллерийский снаряд —

химию и станочную точность.

Офицер —

образование.

Снабжение —

железные дороги.

Военная медицина —

науку и здравоохранение.

Финансирование войны —

банковскую систему.

Поэтому невозможно создать:

превосходную армию внутри слабого государства
надолго.

Можно купить оружие.

Пригласить иностранных инструкторов.

Построить несколько элитных частей.

Но следующую технологическую эпоху государство снова будет покупать:

извне.
Настоящая военная сверхдержава —

это страна, у которой армия постоянно получает следующее поколение возможностей потому, что за армией стоит:

национальная система производства знания.
Вот почему военный бюджет сам по себе не измеряет военную силу.

Можно тратить много плохо.

Можно тратить меньше умнее.

Стратегический вопрос:

сколько безопасности создаёт один рубль?

И этот вопрос государство должно задавать:

постоянно.
9. Политическая устойчивость
Но всё это может исчезнуть за несколько месяцев, если разрушится политическая система.

Именно поэтому конституционная монархия была не отдельной либеральной главой в книге.

Она являлась:

технологией устойчивости государства.
Сверхдержава должна уметь менять:

министра,

не меняя строй.

Правительство,

не меняя государство.

Парламентское большинство,

не устраивая революцию.

Военную доктрину,

не уничтожая офицерский корпус.

Экономическую программу,

не разрушая право собственности.

Это и есть:

адаптивность институтов.
Абсолютно неподвижная система кажется сильной.

Пока окружающий мир тоже неподвижен.

Но мир меняется.

И тогда политическая система сталкивается с выбором:

реформироваться

или

ломаться.

Конституционная Россия имеет огромный ресурс.

Недовольство может пройти через:

выборы;

Думу;

правительство;

суд;

земство;

профсоюз;

прессу.

Не каждый конфликт становится:

конфликтом с государством.
Это снижает стоимость политической ошибки.

А значит позволяет государству:

экспериментировать.
Даже в политике.

10. Способность непрерывно учиться
И вот главный показатель.

Можно потерять:

завод.

Корабль.

Армию.

Золотой запас.

Территорию.

И восстановиться.

Если сохранилась:

способность учиться.
И наоборот.

Можно иметь:

огромную территорию;

золото;

армию;

заводы

и постепенно потерять всё, если государство больше не способно:

признавать новое.
Именно поэтому вершиной всей системы Николая II должен стать не конкретный завод и не конкретный институт.

А культура:

непрерывного государственного обучения.
После каждой войны —

анализ.

После каждого крупного промышленного проекта —

анализ.

После каждой аварии —

анализ.

После каждого иностранного технологического прорыва —

анализ.

После каждого собственного успешного проекта —

тоже анализ.

Почему получилось?

Можно ли сделать лучше?

Можно ли дешевле?

Можно ли масштабировать?

Что произойдёт, если конкурент скопирует?

Что заменит эту систему?

Какая технология сделает её ненужной?

Необходимо институционализировать:

сомнение.
Но не парализующее сомнение.

Проверяемое.

Научное.

Инженерное.

Управленческое.

Государство выдвигает гипотезу.

Проверяет.

Получает данные.

Меняет решение.

Так действует лаборатория.

Так должно учиться:

государство.
Именно здесь становится понятно, что означает название всей Части XXIV.

Сверхдержава постоянного превосходства не обязана всегда иметь:

самую большую армию;

самый большой флот;

самую большую территорию;

самую многочисленную промышленность.

Она должна обладать системой, которая быстрее других обнаруживает:

изменение правил игры.
И быстрее других перестраивается под него.

Вчера главным оружием был линейный корабль.

Сегодня появляется подводная лодка.

Завтра авиация начинает воздействовать на море.

Послезавтра появится технология, о которой нынешний адмирал ещё не способен составить техническое задание.

Что должно оставаться неизменным?

Не корабль.

Система создания следующего корабля.
Вчера поле боя контролировала кавалерийская разведка.

Сегодня самолёт фотографирует тыл противника.

Завтра радиоразведка позволяет видеть движение штабов через эфир.

Что должно оставаться неизменным?

Не конкретный разведывательный прибор.

Система получения лучшей информации.
Вчера промышленность зависит от пара.

Сегодня завод электрифицируется.

Завтра появляется новая энергетическая технология.

Что должно оставаться неизменным?

Не электростанция 1910 года.

Способность быстро освоить более эффективный источник энергии.
Вот настоящее постоянство.

Не постоянство техники.

А:

постоянство обновления.
И тогда все предыдущие главы начинают складываться в одну конструкцию.

Россия создала массовую школу не ради красивой статистики грамотности.

Она создала:

будущего ученика.
Техническое образование —

будущего инженера.

Университет —

будущего исследователя.

Лабораторию —

будущую технологию.

Конструкторское бюро —

будущую машину.

Станкостроение —

будущий завод.

Электроэнергетику —

будущую производительность.

Банки —

будущее финансирование.

Конституцию —

будущую политическую адаптацию.

Армию нового типа —

будущую способность защищать всё остальное.

Так государство перестаёт зависеть от одного поколения великих людей.

Менделеев умрёт.

Жуковский умрёт.

Зелинский умрёт.

Сикорский однажды уйдёт из конструкторского бюро.

Хороший министр сменится другим.

Император тоже не вечен.

Если вся система держится:

на гении,
она исчезнет вместе с ним.

Поэтому настоящая задача Николая II заключается не в том, чтобы лично принимать все правильные решения.

Это невозможно.

Он должен создать государство, которое после него:

продолжает принимать хорошие решения.
В этом и состоит величайшая разница между:

великим правителем
и

великим государственным архитектором.
Первый делает много сам.

Второй строит систему, которой он больше не нужен:

для каждого решения.
Он нужен для правил.

Для направления.

Для назначения сильных людей.

Для защиты институтов.

Для стратегического горизонта.

А внутри системы тысячи людей самостоятельно:

исследуют;

спорят;

испытывают;

ошибаются;

исправляют;

строят;

производят.

Так возникает сверхдержава, которую невозможно обезглавить:

одной кадровой ошибкой.
И невозможно технологически уничтожить:

одним чужим изобретением.
Потому что на чужое изобретение она не отвечает:

этого не может быть.

Она отвечает:

изучить немедленно.
Не:

у нас уже есть хорошая система.

А:

сравнить.
Не:

мы победили прошлую войну.

А:

как выглядит следующая?
Именно эта культура могла стать главным итогом всего альтернативного царствования Николая II.

Не Кёнигсберг.

Не Босфор.

Не Хоккайдо.

Не крупнейший флот.

Не мировой рубль.

Не даже победа над Германией.

Все эти достижения могут быть потеряны следующим поколением.

Главное наследство —

другое:

государство, которое умеет обновлять собственную силу быстрее, чем она устаревает.
Такое государство чрезвычайно трудно победить.

Потому что противник готовится к той России, которую видел вчера.

Изучает её самолёт.

Её артиллерию.

Её железную дорогу.

Её флот.

Её экономическую систему.

Создаёт средства противодействия.

Тратит годы.

И наконец получает ответ.

Но к этому моменту Россия уже другая.

На вооружении —

усовершенствованная система.

В производстве —

следующая.

На испытаниях —

ещё более новая.

В лаборатории —

то, что противник пока:

даже не знает, что ему придётся копировать.
Это и есть постоянное технологическое превосходство.

Но его невозможно купить один раз.

Нельзя построить его одним пятилетним планом.

Нельзя получить военной контрибуцией.

Нельзя украсть у другой страны.

Оно существует только там, где каждый год работают:

школа;

университет;

лаборатория;

конструктор;

завод;

банк;

армия;

парламент;

государственная служба.

И каждый из них понимает:

вчерашнего результата недостаточно.

Потому что мир уже:

изменился.
И тогда последняя формула этой части становится одновременно формулой всей державы:

сверхдержава — это не страна, однажды ставшая сильнее других.

сверхдержава — это страна, которая построила механизм, позволяющий становиться сильнее снова и снова.

Территория может дать ресурс.

Население —

масштаб.

Золото —

финансовый резерв.

Победа —

политический вес.

Но только способность непрерывно учиться превращает всё остальное:

в постоянную силу.
И если Николай II сумел создать именно такую Россию, главный результат его царствования невозможно показать одним цветом на политической карте.

Он находится глубже.

В школьном классе, где ребёнок учится думать.

В университете, где профессор может исследовать неизвестное.

В лаборатории, где неудачный эксперимент не считается преступлением.

На полигоне, где генерал готов признать, что новое оружие меняет его доктрину.

На заводе, где инженер имеет право предложить лучший способ производства.

В парламенте, где правительство можно критиковать, не разрушая государство.

В Генеральном штабе, где поражение на учениях рассматривается не как позор, а как дешёвый способ обнаружить ошибку до настоящей войны.

В министерстве, которое спрашивает не:

сколько построено?

А:

какой получен результат?

И в самом государе, который должен понимать наиболее трудную истину власти:

сильнейшее государство — не то, которое никогда не меняет решений.
Сильнейшее —

то, которое умеет:

вовремя понять, что вчерашнее правильное решение сегодня уже устарело.
Именно такая Россия способна сохранить превосходство не на одну войну.

Не на одно царствование.

Не на одно поколение.

А превратить обновление:

в постоянное свойство государства.
***

Часть XXIII. Превратить победу в мировое господство
Войну можно выиграть дважды.

Первый раз —

на поле боя.

Второй —

после него.

И вторую победу одержать труднее.

Пока существует противник, государственная задача относительно ясна.

Мобилизовать.

Произвести.

Перевезти.

Снабдить.

Разгромить.

Заставить противника прекратить сопротивление.

Но наступает день, когда последний крупный противник просит перемирия.

Германия проиграла.

Австро-Венгерская военная система разрушена или преобразована.

Османская империя выведена из войны.

Российская армия стоит далеко западнее довоенных границ.

Проливы открыты.

Балтика больше не является германским морским пространством.

Россия входит в число главных государств-победителей.

И именно теперь появляется самый опасный вопрос:

что делать со всей силой, которую государство создало для войны?

Несколько миллионов людей находятся под ружьём.

Сотни предприятий работают на военный заказ.

Заводы выпускают снаряды.

Верфи строят корабли.

Химическая промышленность производит вещества, необходимые армии.

Железные дороги работают по мобилизационным графикам.

Государственный бюджет приспособлен к чрезвычайным расходам.

Банковская система обслуживает войну.

Если всё это просто выключить —

возникнет кризис.

Солдаты вернутся домой одновременно.

Военные заказы исчезнут.

Предприятия останутся без рынка.

Рабочие —

без работы.

Цены будут перестраиваться.

Земля получит миллионы бывших военнослужащих.

Государственные финансы окажутся под давлением военного долга.

Транспорт должен будет перейти от перевозки армий к перевозке товаров.

То есть конец войны сам по себе способен создать:

послевоенную катастрофу.
Победа ещё не означает процветания.

Она только даёт государству:

возможность его построить.
Именно здесь определяется настоящий исторический масштаб Николая II.

Если двадцать предыдущих лет были использованы для подготовки России к великой войне, следующие двадцать должны использовать результаты победы для превращения Российской империи в:

главный центр евразийской экономики.
Не в государство, которое захватило как можно больше земель.

Это примитивное понимание мирового господства.

XX век будет устроен иначе.

Господствует не тот, чей цвет занимает больше места на карте.

Господствует тот, через чью систему проходят:

деньги;

кредиты;

железные дороги;

машины;

стандарты;

порты;

технологии;

страхование;

международная торговля.

Лондон владеет далеко не всей мировой территорией.

Но огромная часть мировой торговли зависит от британских банков, судоходства, страхования и фунта.

Соединённые Штаты ещё не владеют мировой империей британского масштаба.

Но их промышленная мощь уже превращает американские машины, капитал и технологии в фактор мирового значения.

Россия должна сделать следующий шаг.

Она уже огромна территориально.

Теперь ей необходимо стать:

огромной функционально.
Чтобы Варшава, Стокгольм, Белград, Бухарест, Тегеран, Константинополь, Пекин или даже германский промышленник задавали вопрос:

как получить доступ к российскому рынку?

Чтобы строительство новой железной дороги в Персии обсуждалось прежде всего с русскими банками и инженерами.

Чтобы балканское государство покупало русский локомотив не потому, что Петербург заставил его, а потому, что русский локомотив хорош и кредит выгоден.

Чтобы русский рубль принимали не потому, что за торговцем стоит казачий полк.

А потому, что:

рублю доверяют.
И чтобы главным предметом русского экспорта постепенно становилась не тонна зерна.

А:

машина, которая позволяет производить тысячи тонн продукта.
Тогда победа действительно превращается:

в систему силы.
Глава 82. Победа — только начало
Война заставляет государство делать то, что в мирное время казалось невозможным.

За несколько месяцев расширяются заводы.

Создаются новые производства.

Меняется логистика.

Тысячи людей получают технические специальности.

Женщины входят в новые отрасли производства.

Инженеры решают задачи, на которые раньше не давали денег.

Научные лаборатории получают государственные заказы.

Стандартизируются изделия.

Ускоряется строительство железных дорог.

Возникают новые химические производства.

Осваиваются новые материалы.

Улучшаются моторы.

Телефон, радио и авиация проходят за несколько лет путь, который в мирном темпе мог бы занять значительно больше времени.

Реальная Российская империя уже продемонстрировала подобный мобилизационный эффект. После первоначального кризиса производство вооружений и боеприпасов в 1915–1916 годах резко росло; увеличивался выпуск станков, локомотивов, вагонов, химической продукции и других промышленных изделий. Военная мобилизация показала, что российская индустрия способна быстро расширяться, хотя слабость координации, инфраструктуры и технической базы серьёзно ограничивала результат.

В альтернативной России исходные условия значительно лучше.

Следовательно, победа оставляет после себя не разрушенную промышленную систему.

Она оставляет:

гигантский накопленный технологический капитал.
Главная послевоенная задача —

не растратить его.

1. Демобилизация
Первая ошибка победителя —

слишком быстро отправить армию домой.

Вторая —

слишком долго держать её под ружьём.

Обе опасны.

Несколько миллионов мобилизованных людей невозможно мгновенно вернуть в гражданскую экономику.

Представим солдата.

До войны он был:

крестьянином;

слесарем;

железнодорожником;

учителем;

студентом.

Прошло несколько лет.

Хозяйство изменилось.

Его прежнее рабочее место занято.

Семья жила без него.

Цены изменились.

Во время службы он получил новую квалификацию.

Возможно стал:

телефонистом;

механиком;

водителем;

сапёром;

мотористом;

фельдшером.

Просто выдать ему билет до дома —

значит потерять огромную часть накопленного человеческого капитала.

Поэтому демобилизация должна происходить:

волнами.
В первую очередь —

старшие возраста и люди, необходимые сельскому хозяйству к определённому сезону.

Следом —

квалифицированные работники предприятий и железных дорог.

Часть технических специалистов получает предложение перейти непосредственно:

из армии —

на завод;

с аэродрома —

в гражданскую авиацию;

из железнодорожного батальона —

в Министерство путей сообщения;

из автомобильной части —

в транспортную компанию.

Создаётся государственная служба трудоустройства демобилизованных.

Военный билет становится ещё и:

документом квалификации.
В нём указано:

водитель;

радиотелеграфист;

механик;

электрик;

санитар;

инженерный специалист.

Человек не просто возвращается.

Государство знает:

что он умеет.
Особое значение имеет офицерский корпус.

Сотни тысяч людей получили опыт:

управления;

логистики;

учёта;

строительства;

связи;

медицины;

транспорта.

Не все останутся в армии.

Но их организационный опыт нужен экономике.

Часть офицеров может переходить в:

железнодорожные администрации;

местное самоуправление;

инженерные компании;

государственные строительные проекты;

колонизационные и переселенческие структуры Сибири;

гражданскую авиацию.

Так военный человеческий капитал возвращается:

в государство.
2. Восстановление
Победившая Россия тоже имеет разрушения.

Польша.

Приграничные районы.

Балтика.

Возможно части Галиции.

Железные дороги.

Мосты.

Жилые дома.

Промышленность.

Сельское хозяйство.

Даже если война закончилась значительно раньше реального 1918 года, её экономическая цена огромна.

Но восстановление можно воспринимать двумя способами.

Первый:

вернуть всё как было.
Второй:

построить лучше, чем было.
Россия должна выбрать второй.

Разрушенный однопутный железнодорожный участок не обязательно восстанавливать однопутным.

Строим двухпутный, если грузопоток оправдан.

Старую маленькую электростанцию —

не обязательно реконструировать в прежнем виде.

Создаём районную.

Разрушенную мастерскую —

превращаем в современный завод.

Городскую телефонную сеть —

строим по новым стандартам.

Старый деревянный мост —

заменяем капитальным сооружением, рассчитанным на более тяжёлые составы.

Таким образом, разрушение превращается, насколько это возможно, в:

принудительную модернизацию.
Необходимо создать Национальный фонд восстановления.

Его источники:

государственный бюджет;

военные репарации;

долгосрочные облигации;

частный капитал;

иностранные инвестиции;

местные бюджеты.

Но деньги выдаются не хаотично.

Каждый крупный проект оценивается:

что он даст через десять лет?

Восстановление должно быть:

инвестиционным.
А не только компенсационным.

3. Репарации
После победы возникает естественное желание:

пусть проигравшие заплатят.

Это справедливо.

Россия понесла огромные расходы.

Погибли люди.

Разрушена инфраструктура.

Государство занимало деньги.

Предприятия переходили на военный режим.

Но репарации являются одним из наиболее опасных инструментов послевоенной политики.

Если потребовать сумму, которую противник физически не способен выплатить, возникает странный результат.

Победитель получает:

не деньги,

а

хронически нестабильного должника.
Германия должна платить.

Но платить прежде всего:

производительно.
Не только золотом.

Машинами.

Промышленным оборудованием.

Локомотивами.

Станками.

Химическим оборудованием.

Лицензиями.

Патентными правами в согласованном объёме.

Торговыми судами.

Инженерными услугами.

Поставками продукции.

Долгосрочными облигациями.

Россия особенно заинтересована не в том, чтобы выкачать из Германии последний золотой запас.

Она заинтересована:

ускорить собственное развитие.
Допустим, германский завод может передать России тысячу станков.

Для России это может быть полезнее, чем эквивалентная сумма золотом.

Потому что станки завтра начинают производить:

машины.

А машины —

новое богатство.

Особенно важно не уничтожить германскую промышленность.

Германия должна потерять способность быстро создать новую военно-гегемонистскую систему.

Но германский промышленник, продающий России химическое оборудование и платящий репарационный налог, значительно полезнее Европы, чем:

безработный германский рабочий, мечтающий о реванше.
Следовательно, репарации должны решать три задачи:

компенсировать ущерб;

передавать технологии и производственный капитал;

не уничтожать способность побеждённой экономики участвовать в международной торговле.

Это значительно труднее лозунга:

Германия заплатит за всё.

Но государственная стратегия именно поэтому сложнее лозунга.

4. Военные технологии в гражданскую промышленность
Вот где победа начинает приносить настоящий дивиденд.

Во время войны были созданы:

моторы;

радиостанции;

самолёты;

автомобили;

оптические приборы;

химические процессы;

новые медицинские технологии;

системы массового производства;

новые методы организации железнодорожного движения.

После войны огромная часть этого может потерять военный заказ.

Задача государства —

немедленно найти:

гражданский рынок.
Авиационный завод не закрывается.

Он начинает строить:

почтовые самолёты;

пассажирские машины;

грузовые самолёты;

машины для геологической разведки и картографии.

Автомобильный завод перестаёт выпускать только армейские грузовики.

Он производит:

грузовик для сельского хозяйства;

автобус;

почтовый автомобиль;

городскую машину.

Химический завод, создававший военные вещества, расширяет производство:

удобрений;

красителей;

лекарств;

промышленных реагентов.

Оптический завод выпускает:

геодезические приборы;

микроскопы;

медицинскую оптику;

оборудование для промышленности.

Верфь строит:

торговые суда;

танкеры;

ледоколы;

рыболовные корабли.

Радиопромышленность получает:

судоходство;

железную дорогу;

почту;

газеты;

международную связь.

Так военный заказ становится:

школой массовой индустрии.
Именно это особенно важно для станкостроения.

Реальная военная мобилизация заставила российскую промышленность резко увеличить выпуск станков и оборудования.

Альтернативная Россия не должна позволить этой отрасли снова сжаться после мира.

Наоборот.

Миллионы новых гражданских заказов должны заменить военные.

Потому что станок, созданный для производства снаряда, завтра может производить:

трактор;

двигатель;

насос;

станок следующего поколения.

Именно так военный капитал превращается в:

экономический капитал.
5. Новые рынки
Победа меняет торговую карту.

Центральная Европа разрушена войной и нуждается в восстановлении.

Балканы нуждаются в железных дорогах.

Османское пространство перестраивается.

Персия модернизируется.

Китай остаётся огромным потенциальным рынком.

Скандинавский блок создаёт северное торговое пространство.

Россия имеет два принципиальных варианта.

Первый:

мы победили, поэтому заставим всех покупать русское.

Это плохая система.

Второй:

мы создадим предложение, которое будет трудно превзойти.

Русская компания приходит в Сербию.

Предлагает:

железнодорожный проект;

русские рельсы;

русские локомотивы;

русское сигнализационное оборудование;

российский кредит;

русских инженеров;

обучение сербского персонала.

То есть продаётся не локомотив.

Продаётся:

инфраструктурная система.
И она оплачивается двадцать лет.

Россия получает:

экспорт;

проценты;

политическое влияние;

долгосрочное присутствие российских компаний.

Сербия получает:

железную дорогу.

Это намного сильнее прямой дотации союзнику.

То же самое возможно:

в Румынии;

Болгарии;

Персии;

Китае;

на территории новых центральноевропейских государств.

Российская сфера влияния должна расширяться:

контрактом.
Не только гарнизоном.

6. Международный кредит
Кто финансирует восстановление Европы, тот частично определяет:

её политическое будущее.
До войны Россия сама была крупным заёмщиком иностранного капитала. После перехода к золотому стандарту приток иностранного капитала стал существенным фактором российского роста; исследования показывают заметный положительный вклад иностранных инвестиций в развитие дореволюционной экономики.

После победы задача меняется.

Россия не должна мгновенно превратиться из должника в крупнейшего кредитора мира.

Это нереалистично.

Но она должна начать переход.

Сначала российские банки финансируют:

внутреннее восстановление;

русские экспортные предприятия;

соседние государства.

Затем появляются:

российские международные займы;

экспортные кредиты;

банковские отделения за границей.

Например, российский консорциум финансирует железную дорогу в Персии.

Условия:

часть оборудования закупается в России;

проценты выплачиваются в рублях или валютной корзине;

российские банки получают право проводить расчёты;

местные инженеры обучаются в русских институтах.

Через двадцать лет получается не колония.

Получается:

финансово-инфраструктурная зона.
Именно так выглядит влияние индустриальной эпохи.

7. Технологический дивиденд победы
Вот главный итог.

Победа должна оставить России не только:

территории;

репарации;

новые границы.

Она должна оставить:

более высокую производительность.
Если война закончилась, а через пять лет Россия производит технологии так же, как до неё, огромная часть победы потеряна.

Настоящий дивиденд выглядит иначе.

Военная авиация породила гражданскую авиацию.

Военное радио —

массовую радиопромышленность.

Военные химические заводы —

современную химию.

Мобилизационное станкостроение —

мощную машиностроительную индустрию.

Армейские грузовики —

автомобильный рынок.

Военная медицина —

новую больничную систему.

Железнодорожная мобилизация —

более эффективное управление транспортом.

Массовое производство вооружения —

культуру стандартизации.

Тогда государство выходит из войны:

технологически сильнее, чем вошло.
Это и есть настоящая победа.

Глава 83. Российская Евразия
Российская империя имеет один фундаментальный актив, которого нет ни у Британии, ни у Франции, ни у Германии.

Пространство.
От Балтики до Тихого океана.

От Арктики до Кавказа и Средней Азии.

Но пространство само по себе не является силой.

Огромная территория без транспорта может быть:

огромной слабостью.
Сибирский уголь бесполезен петербургскому заводу, если его невозможно экономично доставить.

Тихоокеанский порт не помогает европейской торговле, если железная дорога перегружена.

Среднеазиатский хлопок не становится промышленной силой, если отсутствует эффективная логистика и переработка.

Поэтому задача XXIII части —

превратить географическую Российскую империю:

в экономическую Евразию.
Не просто соединить территории политически.

Они уже находятся под одной короной.

Соединить их:

временем перевозки;

ценой перевозки;

энергией;

банками;

телеграфом;

телефоном;

позднее радио;

стандартами;

рынком.

Тогда Москва становится ближе к Владивостоку не потому, что расстояние уменьшилось.

А потому, что:

стоимость расстояния уменьшилась.
1. Балтика
Балтийская система является западными морскими воротами России.

Петербург.

Ревель.

Рига.

Либава.

Финляндские порты.

Возможно Кёнигсберг.

Северная скандинавская система.

Датские проливы.

Отсюда товары идут:

в Британию;

Францию;

Нидерланды;

Скандинавию;

Америку.

Но Балтика не должна быть только экспортным каналом зерна и леса.

Это:

промышленная витрина России.
Судостроение.

Электротехника.

Машиностроение.

Оптика.

Точная механика.

Финансовые центры.

Университеты.

Петербург должен стать одним из крупнейших научно-промышленных центров мира.

Рига —

машиностроительным и электротехническим.

Ревель —

морским и промышленным.

Финляндия —

северным технологическим мостом.

Балтика обеспечивает России постоянный контакт:

с наиболее промышленной частью Европы.
2. Центральная Европа
После разгрома Германии и преобразования Австро-Венгрии Россия получает огромную возможность.

Но здесь особенно нельзя перепутать влияние с территорией.

России не нужен русский губернатор в Праге.

Не нужен казачий корпус в Будапеште на постоянной основе.

Нужны:

железнодорожные договоры;

рынки;

банки;

тарифы;

военно-политические соглашения;

устойчивые дружественные государства.

Польская система.

Чешские земли.

Словакия.

Венгрия.

Балканы.

Румыния.

Их экономики должны видеть в России:

огромный восточный рынок.
А Россия в них —

транзит к Западной Европе и Средиземноморью.

Особенно важно не создавать закрытого русского экономического блока, который немедленно заставит Британию, Францию и Соединённые Штаты создавать:

антиблок.
Российская Евразия должна быть открыта внешней торговле.

Но иметь:

российский центр тяжести.
3. Кавказ
Кавказ становится одним из важнейших узлов империи.

Баку —

нефть.

Батум —

порт.

Тифлис —

административный и транспортный центр.

Железные дороги связывают Чёрное и Каспийское моря.

После открытия устойчивого режима проливов значение Кавказа растёт ещё сильнее.

Бакинская нефть может двигаться:

на запад;

к Чёрному морю;

в Средиземноморье;

внутрь России.

Но Россия не должна оставаться только экспортером сырой нефти.

На Кавказе развиваются:

переработка;

нефтехимия;

масла;

топливо;

химические продукты.

То есть стоимость создаётся:

рядом с месторождением
и

внутри империи.
Кавказ также становится мостом:

к Персии;

Анатолии;

Ближнему Востоку.

Это уже не периферия.

Это:

перекрёсток.
4. Черноморский регион
После решения проблемы проливов Чёрное море перестаёт быть закрытым российским бассейном.

Оно становится прямой частью средиземноморской экономики.

Одесса.

Николаев.

Севастополь.

Новороссийск.

Батум.

Константинопольская система.

Вокруг них формируется пространство:

зерна;

нефти;

судостроения;

металлургии;

торговли.

Донбасс и южная металлургия получают морской выход.

Украинское зернопроизводство —

рынки.

Кавказ —

короткий путь к Средиземноморью.

При этом сама система проливов становится огромным торговым узлом.

Константинополь может превратиться не просто в:

русскую военно-морскую заставу.
А в:

один из главных торгово-финансовых центров российской системы.
Именно тогда приобретение стратегической территории начинает окупаться экономически.

5. Средняя Азия
Средняя Азия не должна оставаться пространством:

хлопка;

гарнизонов;

административных границ.

Её необходимо включить в общую экономическую систему.

Хлопок перерабатывается ближе к источнику.

Развивается ирригация.

Строятся железные дороги.

Города получают электричество.

Создаются агрономические станции.

Развивается горнодобывающая промышленность.

Но особенно важно положение региона между Россией, Китаем, Персией и Афганистаном.

Средняя Азия становится:

сухопутным торговым мостом.
Россия может строить пути:

в Персию;

к западному Китаю;

к будущим трансконтинентальным маршрутам.

И опять задача не в обязательном присоединении новых территорий.

Лучше построить железную дорогу, которой пользуется сосед, чем получить ещё тысячу километров плохо управляемой границы.

6. Сибирь
Сибирь является главным пространственным резервом России.

Но она слишком долго воспринималась как:

дальняя территория.
После Транссиба так быть не должно.

Сибирь должна стать:

промышленным;

сырьевым;

аграрным;

энергетическим

вторым ядром империи.

Не копией европейской России.

Собственной системой.

Урал —

металлургический мост.

Западная Сибирь —

сельское хозяйство, уголь, промышленность.

Кузбасс —

будущий огромный угольный центр.

Восточная Сибирь —

лес, минералы, гидроэнергетические перспективы.

Для этого необходимо не только переселение.

Нужно:

строить города;

университеты;

технические училища;

банки;

электростанции;

машиностроительные предприятия.

И самое важное:

второй железнодорожный каркас.
Транссиб не должен оставаться единственным позвоночником.

Строятся параллельные и соединительные линии.

Северные ответвления.

Южные.

Подходы к сырьевым районам.

Тогда Сибирь перестаёт быть территорией вдоль железной дороги.

Железная дорога становится:

сетью внутри Сибири.
7. Дальний Восток
Здесь победа над Японией даёт самый большой исторический дивиденд.

Владивосток.

Хабаровск.

Приморье.

Сахалин.

Камчатка.

Возможно изменённая Курильская система.

Дальний Восток должен стать:

тихоокеанской Россией.
Не военной окраиной.

Здесь строятся:

верфи;

рыбопромышленность;

угольные предприятия;

морской транспорт;

железнодорожные мастерские;

университет;

технический институт.

Владивосток должен быть способен торговать:

с Китаем;

Кореей;

Японией;

США;

Канадой.

То есть экономика региона не должна зависеть только от эшелонов из Москвы.

Она должна иметь:

собственную тихоокеанскую жизнь.
При этом Транссиб связывает её с внутренней Россией.

Получается двойная ориентация:

к Евразии

и

к Тихому океану.

Это исключительно сильное положение.

8. Средиземноморье
После Проливов Россия впервые получает постоянное экономическое присутствие в Средиземном море.

Это не означает создание русского средиземноморского имперского пояса.

Но появляются:

русские торговые линии;

банковские отделения;

склады;

ремонтные соглашения;

консульские сети.

Константинополь становится входом.

Дальше:

Пирей;

Александрия;

Марсель;

итальянские порты;

Левант.

Русская торговля перестаёт быть посетителем Средиземного моря.

Она становится:

постоянным участником.
Особенно важна Александрия и восточное Средиземноморье как торговая связь с Суэцким направлением и далее с Индийским океаном.

Таким образом, южная российская экономика получает доступ не только к Европе.

Но и к:

глобальному морскому маршруту.
9. Тихий океан
На другом конце Евразии находится второй мировой океан.

Здесь Россия взаимодействует уже с:

Америкой;

Японией;

Китаем;

Британской системой;

Канадой.

Владивосток и северотихоокеанские базы становятся не концом Российской империи.

Они становятся:

началом тихоокеанской системы.
Россия может отправлять:

лес;

нефть;

металл;

машины;

железнодорожную технику.

И покупать:

оборудование;

технологии;

товары азиатского рынка.

Главная задача —

сократить стоимость внутреннего транспорта настолько, чтобы товар из Сибири было выгодно отправлять:

не обязательно через Петербург,

а через:

Владивосток.
Тогда Россия действительно становится двухокеанской державой.

10. Единая инфраструктурная система
И вот главное.

Все эти районы не должны существовать как отдельные проекты.

Балтика отдельно.

Кавказ отдельно.

Сибирь отдельно.

Дальний Восток отдельно.

Нужен единый инфраструктурный план.

Железные дороги.

Порты.

Электроэнергетика.

Телеграф.

Телефон.

Радио.

Почтовая система.

Банковские расчёты.

Стандарты.

Но единая система не означает:

одинаковая система.
Например, невозможно и бессмысленно мгновенно перевести всю Центральную Европу на российскую железнодорожную колею.

Разница колеи существует.

Значит создаются:

перегрузочные узлы;

сменные тележки по мере развития технологии;

пограничные терминалы;

в отдельных стратегических коридорах — двойная колея или специальные решения.

Цель:

уменьшить трение границы.
То же самое с техническими стандартами.

Россия создаёт институт стандартизации.

Размер резьбы.

Качество стали.

Напряжение.

Железнодорожная сигнализация.

Промышленные допуски.

Чем больше соседей используют совместимые стандарты, тем легче российским товарам входить на их рынок.

И вот здесь начинается новая форма власти.

Не армия заставляет покупать русский двигатель.

Просто соседняя железнодорожная система уже рассчитана:

под русскую систему стандартов.
Это власть инфраструктуры.

Она значительно долговечнее военной оккупации.

Глава 84. Рубль как мировая валюта
Есть один вид международной власти, который почти не виден на карте.

Валюта.

Государство может не владеть чужой территорией.

Но если иностранные банки держат его валюту;

если международные контракты заключаются в ней;

если правительства занимают в ней деньги;

если торговцы принимают её без пересчёта;

если центральные банки хранят её активы,

эта страна получает огромное преимущество.

До Первой мировой войны такую роль прежде всего играет:

фунт стерлингов.
Лондон является мировым финансовым центром.

Британская торговля огромна.

Фунт используется в международных расчётах.

Вексель лондонского банка принимают далеко от Британии.

Россия пока находится в другом положении.

Она имеет золотой рубль.

Большой золотой запас.

Быстро растущую экономику.

Но сама остаётся крупным импортёром иностранного капитала.

Поэтому объявить на следующий день после победы:

отныне рубль мировая валюта,

невозможно.

Мировая валюта создаётся не указом.

Она создаётся:

доверием.
Именно поэтому глава о мировом рубле начинается не с печатного станка.

А с:

государственных финансов.
1. Государственные финансы
Первое условие сильной валюты:

государство должно уметь платить собственные долги.

Это кажется очевидным.

Но после огромной войны бюджет испытывает колоссальное давление.

Военные займы.

Пенсии.

Инвалиды.

Восстановление.

Армия.

Флот.

Новые территории.

Государство легко может решить:

напечатаем деньги.

И уничтожить одним решением двадцать лет финансовой репутации.

Этого нельзя допустить.

Военная инфляция постепенно погашается.

Создаётся план консолидации военного долга.

Краткосрочные обязательства заменяются долгосрочными.

Бюджет разделяется на:

текущие расходы

и

капитальные инвестиции.

Железная дорога, которая будет работать пятьдесят лет, может финансироваться долгосрочным займом.

Жалование чиновнику —

нет.

Так государство учится отличать:

долг на развитие
от

долга на существование.
2. Золотой резерв
У России здесь сильная исходная позиция.

До мировой войны Российская империя накопила один из крупнейших золотых резервов среди великих держав. По данным исследований довоенного финансового планирования, золотые резервы России выросли примерно с 903 миллионов рублей в 1906 году до 1,688 миллиарда рублей в 1913 году.

Золотой стандарт существовал с реформы 1897 года, а стабильность рубля и конвертируемость помогали привлекать иностранный капитал.

Это мощный фундамент.

Но нельзя делать из золота религию.

Огромный золотой запас, лежащий без движения, сам по себе не строит завод.

Его функция:

доверие.
Рынок должен знать:

Российская империя не обесценивает рубль произвольно.

Государственный банк способен выполнить обязательства.

Но денежная политика должна иметь достаточно гибкости для кризисов.

Следовательно, золотое обеспечение —

не цепь.

Это:

якорь.
Россия должна сохранять очень высокую финансовую репутацию, но одновременно развивать современные инструменты центрального банковского управления.

3. Российские банки
Мировой рубль невозможен без:

мировых русских банков.
Если сербскому предпринимателю для получения рублёвого кредита необходимо ехать в Петербург, система не работает.

Российские банки должны иметь отделения:

в Константинополе;

Бухаресте;

Белграде;

Софии;

Праге;

Варшаве;

Стокгольме;

Лондоне;

Париже;

Нью-Йорке;

Тегеране;

Пекине;

Шанхае.

Они финансируют:

торговлю;

железные дороги;

промышленность;

экспорт.

Но необходимо создать внутри самой России гораздо более глубокий финансовый рынок.

Петербургская биржа.

Москва.

Коммерческие банки.

Ипотечные банки.

Промышленные облигации.

Муниципальные займы.

Страховые компании.

Пенсионные фонды.

Сберегательные учреждения.

Чем больше внутреннего капитала способно финансировать русское развитие, тем меньше государство зависит:

от одного Парижа.
В XIX веке это было трудно.

В новой индустриальной России —

становится возможно.

4. Международное кредитование
Вот момент превращения рубля из национальной валюты:

в международный инструмент.
Россия предоставляет Сербии кредит.

Не французскими франками.

В рублях.

Румыния выпускает железнодорожный заём.

Часть займа размещается на российском рынке.

Персидская инфраструктурная компания получает рублёвое финансирование.

Китайская железнодорожная компания рассчитывается за российские локомотивы в рублях.

Что происходит?

Иностранному государству или компании теперь необходимо:

зарабатывать рубли.
Либо экспортировать товары в Россию.

Либо получать рублёвые доходы.

Либо покупать рубли на рынке.

Так постепенно формируется:

спрос на валюту.
Вот почему мировая валюта начинается с кредита.

Не с заявления центрального банка.

Особенно выгодны долгосрочные инфраструктурные займы.

Если железная дорога сорок лет платит процент по рублёвому займу, рубль встроен в экономику страны:

на поколение.
5. Экспорт
Но кредит без экспорта опасен.

Если Россия даёт соседу рубли, а купить на них особенно нечего, заёмщик немедленно меняет их на фунты или франки.

Значит мировая валюта требует:

мировой продукции.
Именно поэтому глава 84 неотделима от главы 85.

Рубль становится привлекательным тогда, когда за рубль можно купить:

русский локомотив;

турбину;

электромотор;

трактор;

станок;

химическую продукцию;

самолёт;

корабль.

Тогда иностранный предприниматель начинает думать:

зачем мне сначала покупать фунты, если поставщик принимает рубли?

Это маленькое решение.

Но миллионы таких решений создают:

валютную систему.
6. Расчёты в рублях
Россия должна постепенно стимулировать расчёты в собственной валюте.

Но именно:

стимулировать.
Не запрещать иностранную валюту.

Не заставлять торговца платить рублями под угрозой административного наказания.

Предложить преимущества.

Рублёвый контракт получает:

дешёвое страхование;

экспортный кредит;

государственную гарантию;

льготную ставку;

упрощённый клиринг.

Создаются международные расчётные палаты.

Рублёвые аккредитивы.

Вексельный рынок.

Российский банк в Константинополе может провести расчёт с Петербургом, Парижем и Нью-Йорком.

Рубль должен быть:

удобным.
Валюта становится международной не потому, что государь хочет престижа.

А потому, что бухгалтеру:

проще ею пользоваться.
7. Финансовая зона Российской империи
К какому результату можно прийти?

Не к мгновенному уничтожению фунта.

Это нереалистично.

Британская финансовая система слишком глубока.

Лондон слишком важен.

А Соединённые Штаты будут всё быстрее наращивать собственную финансовую роль.

Задача России разумнее:

сделать рубль одной из нескольких мировых валют.
Внутри Евразии —

возможно ведущей.

Финляндия и основные части империи используют рубль напрямую.

В Центральной Европе рубль является одной из резервных и расчётных валют.

На Балканах значительная часть инфраструктурных кредитов номинирована в нём.

В Персии и Средней Азии рубль широко используется в торговле.

В Северном Китае и Маньчжурии —

одна из главных валют трансграничных операций.

В Константинополе —

крупная банковская и расчётная единица.

При этом иностранные валюты свободно существуют.

Именно свободное существование фунта, франка и доллара рядом с рублём является:

доказательством силы рубля.
Если государству нужно запрещать конкурента, значит собственная валюта недостаточно привлекательна.

Настоящее мировое значение выглядит иначе:

рубль выбирают, хотя можно выбрать другую валюту.

Вот финансовое господство.

Глава 85. Экспортировать машины, а не сырьё
До войны структура российской внешней торговли показывает фундаментальную слабость.

Россия экспортирует прежде всего:

сельскохозяйственную продукцию;

лес;

лён;

нефть;

полуфабрикаты;

другое сырьё.

А значительную долю импорта составляют:

машины;

оборудование;

промышленные товары;

химическая продукция;

новые технологии.

Накануне войны германская зависимость была особенно велика: в 1913 году Германия давала более половины стоимости российского импорта, включая машины и химическую продукцию, и одновременно покупала почти треть российского экспорта.

Это очень опасная модель.

Россия продаёт:

тоннаж.
А покупает:

интеллект, воплощённый в машине.
Тонна зерна выращивается один сезон.

Хороший станок работает десятилетие и производит тысячи изделий.

Поэтому цель индустриальной политики должна быть сформулирована предельно просто:

сырьё можно экспортировать. Но всё большая часть российской экспортной стоимости должна приходиться на переработанное, сложное и технологическое изделие.

Не запретить зерно.

Не запретить нефть.

Не оставить русский лес гнить только потому, что сырьевой экспорт считается унизительным.

А использовать сырьё:

как основание более сложной экономики.
Нефть есть?

Экспортируем топливо, масла, химические продукты и оборудование для нефтяной промышленности.

Есть железо?

Экспортируем рельс.

Потом локомотив.

Потом железнодорожную систему.

Есть лес?

Экспортируем не только бревно.

Бумагу.

Целлюлозу.

Мебель.

Химические продукты древесины.

В этом заключается движение вверх по технологической лестнице.

1. Станки
Станок —

король промышленного экспорта.

Потому что страна, продающая станок, продаёт другой стране:

производственную способность.
Это высший уровень.

Вчера Россия импортировала значительную часть сложных станков.

Завтра она должна научиться экспортировать их сама.

Сначала простые.

Токарные.

Фрезерные.

Сверлильные.

Затем:

автоматические;

прецизионные;

специализированные.

Но нельзя построить конкурентное станкостроение только государственным заказом.

Нужна постоянная конкуренция.

Русский станок должен сравниваться:

с немецким;

американским;

швейцарским;

британским.

По:

цене;

точности;

надёжности;

ремонтопригодности;

производительности.

Экспорт является здесь:

экзаменом промышленности.
Если русский станок покупают только потому, что русское правительство заставляет Сербию его купить, промышленность ничего не доказала.

Если его покупает нейтральная компания в Швеции —

это уже показатель.

2. Железнодорожная техника
Россия имеет идеальные условия для создания мировой железнодорожной промышленности.

Почему?

Потому что сама строит:

огромную сеть.
Русские заводы имеют внутренний рынок для:

локомотивов;

вагонов;

рельсов;

сигнализации;

мостов;

телеграфных систем;

станционного оборудования.

Большой внутренний заказ позволяет увеличить серию и снизить цену.

Затем оборудование идёт:

на Балканы;

в Персию;

Китай;

Среднюю Азию;

в восстановление Центральной Европы.

Особенно выгодно продавать:

не отдельный паровоз,
а:

железную дорогу.
Проектирование.

Финансирование.

Рельсы.

Локомотивы.

Вагоны.

Сигнализация.

Строительство.

Обучение.

Техническое обслуживание.

Это уже экспортная система стоимости.

Один контракт обеспечивает русскую промышленность заказами:

на годы.

3. Электрооборудование
XX век будет электрическим.

Следовательно, одна из важнейших экспортных отраслей России должна создаваться:

до того, как мировой рынок окончательно разделят другие.
Генераторы.

Электромоторы.

Трансформаторы.

Кабель.

Выключатели.

Измерительные приборы.

Турбины.

Комплектные электростанции.

Городские сети.

Трамвайное оборудование.

Российский внутренний рынок электрификации создаёт огромную школу.

Инженер, построивший станцию в Нижнем Новгороде, завтра может строить её:

в Софии.

Русская электротехническая фирма должна учиться продавать не электромотор.

Она продаёт:

электрификацию фабрики.
Проект.

Оборудование.

Монтаж.

Кредит.

Сервис.

Это уже другой уровень бизнеса.

4. Химическая продукция
Химия имеет особенно высокий экспортный потенциал.

Потому что один килограмм сложного химического продукта может стоить во много раз больше килограмма сырья, из которого он создан.

Красители.

Лекарства.

Удобрения.

Промышленные реагенты.

Лаки.

Изоляционные материалы.

Нефтехимические продукты.

Россия должна постепенно перейти от положения покупателя германской химии:

к конкуренту.
Это не произойдёт за пять лет.

Германская научно-промышленная школа слишком сильна.

Но победа даёт России:

репарационное оборудование;

доступ к части технологий;

новые рынки;

собственную расширенную химическую промышленность.

Главное —

не просто копировать германские продукты.

Иметь:

собственную исследовательскую систему.
Потому что копирующая промышленность всегда идёт на одно поколение позади.

5. Судостроение
Россия после открытия Босфора и Балтики получает огромный стимул для торгового флота.

Теперь необходимо решить:

кто строит корабли?

Если большинство русской торговли идёт на британских судах, часть морской силы остаётся у другой державы.

Поэтому государство стимулирует:

торговое судостроение;

танкеры;

сухогрузы;

ледоколы;

рыболовные суда;

пассажирские пароходы.

Военные верфи переходят на часть гражданских заказов.

Судостроение особенно выгодно как системная отрасль.

Один корабль требует:

стали;

машин;

электрики;

оптики;

радио;

насосов;

кабеля;

древесины;

приборов.

То есть заказ верфи кормит:

десятки отраслей.
А затем появляется экспорт.

Русский ледокол особенно интересен северным государствам.

Русский танкер —

нефтяным рынкам.

Русский речной флот —

государствам с большими внутренними водными системами.

Экспорт специализируется там, где сама российская география дала особенно сильную инженерную школу.

6. Авиация
В авиации Россия имеет шанс войти в мировой рынок почти в момент его рождения.

Это уникальная возможность.

В автомобилях конкуренты уже создали огромные отрасли.

В химии Германия ушла далеко.

В станках существуют давние лидеры.

Но самолёт —

новый.

Все только начинают.

Россия имеет:

Жуковского;

Сикорского;

собственные школы;

огромное пространство;

военный опыт.

Значит гражданская авиация после войны должна стать:

национальным проектом.
Почтовые линии.

Москва — Петербург.

Москва — Киев.

Москва — Кавказ.

Позднее —

Сибирь.

Самолёт особенно ценен там, где расстояния огромны.

То есть география, которая была недостатком России для железной дороги, становится:

преимуществом для авиационного рынка.
Если российская промышленность создаёт надёжные моторы, появляется возможность экспорта.

Транспортные самолёты.

Почтовые.

Гидросамолёты.

Военные машины для союзников.

Но экспортироваться должен не только самолёт.

Школа пилотов.

Техническое обслуживание.

Запасные части.

Аэродромное оборудование.

Радиосвязь.

Снова:

система.
7. Точная механика
Самая незаметная отрасль может оказаться одной из самых важных.

Подшипник.

Гироскоп.

Часы.

Измерительный прибор.

Дальномер.

Оптический механизм.

Манометр.

Топливный насос.

Карбюратор.

Высокоточный инструмент.

Именно здесь определяется качество сложной машины.

Страна может научиться производить корпус двигателя.

Но если точный топливный прибор импортируется, технологическая независимость неполна.

Поэтому необходимо создать:

индустрию малой точности.
Она требует:

чистой металлургии;

точных станков;

метрологии;

квалифицированных рабочих;

системы допусков.

Это одна из самых трудных программ.

Именно поэтому её нельзя откладывать.

После военной мобилизации спрос на точные изделия огромен.

Государство сохраняет этот спрос через:

железные дороги;

авиацию;

электротехнику;

судостроение;

научные приборы.

А затем начинается экспорт.

Точная механика является:

паспортом зрелой промышленности.
8. Инженерные услуги
На следующем уровне экспортируется уже не изделие.

Знание.
Русская инженерная компания получает контракт:

построить гидроэлектростанцию в Персии.

Или железнодорожный мост в Сербии.

Или нефтеперерабатывающий завод в Румынии.

Она привозит:

инженеров;

проекты;

оборудование;

финансирование.

Именно так промышленная держава начинает экспортировать:

собственную организационную способность.
Это особенно выгодно.

Потому что инженерный проект обычно тянет за собой русские:

банки;

машины;

материалы;

страховые компании;

транспорт.

То есть один русский инженер способен открыть рынок:

десяткам русских предприятий.
Поэтому техническое образование превращается в экспортную политику.

Чем лучше российский инженер, тем дальше распространяется экономическое влияние России.

9. Военно-промышленный экспорт
И наконец —

оружие.

Россия после победы обладает огромной военной промышленностью.

Полностью закрыть её невозможно и бессмысленно.

Но превратить мир в рынок русских вооружений —

опасно, если делать это без стратегии.

Продажа оружия всегда политическая.

Кому?

Зачем?

Против кого его потенциально применят?

Не создаём ли мы сегодня армию государства, которое завтра станет противником?

Следовательно, военно-промышленный экспорт должен быть связан:

с системой союзов.
Сербия покупает русскую артиллерию.

Потому что её военная система совместима с российской.

Румыния —

возможно.

Персия —

оборонительное вооружение при соответствующем политическом режиме.

Китай —

определённые системы, если это не разрушает баланс на Дальнем Востоке.

Скандинавским союзникам можно продавать морскую и сухопутную технику на взаимной основе.

Но оружие особенно выгодно экспортировать комплектно.

Пушка.

Боеприпас.

Средства связи.

Обучение.

Ремонт.

Запасные части.

Военная академия.

Так возникает:

совместимость армий.
И это уже геополитический ресурс.

Союзник, вооружённый российской техникой, обученный российским методам и использующий российские стандарты, намного легче взаимодействует с русской армией в следующем кризисе.

Следовательно, военно-промышленный экспорт — не просто бизнес.

Это:

архитектура коалиции.
Теперь все четыре главы соединяются.

Победа создаёт промышленный капитал.

Российская Евразия создаёт внутренний масштаб.

Рубль превращает экономическое пространство в финансовую систему.

Экспорт машин превращает производство в мировое влияние.

Получается замкнутый цикл:

российский банк даёт зарубежный кредит;
за кредит строится железная дорога;

железную дорогу проектирует российская компания;

рельсы производит русский завод;

локомотив строит русский завод;

электрическое оборудование поставляет русская фирма;

расчёт идёт в рублях;

местные инженеры учатся в России;

обслуживание требует дальнейших русских поставок;

дорога увеличивает торговлю с Россией;

торговля увеличивает спрос на рубль;

российские банки получают новые депозиты;

капитал финансирует следующий проект.

Вот настоящее мировое господство индустриальной эпохи.

Не:

армия ; захват ; губернатор.
А:

капитал ; машина ; инфраструктура ; рынок ; валюта ; влияние.
При этом армия остаётся.

Флот остаётся.

Они необходимы.

Потому что экономическая система существует только тогда, когда государство способно защитить:

границы;

морские пути;

контракты;

собственных граждан.

Но военная сила становится:

фундаментом,
а не:

повседневным инструментом.
Если Россия вынуждена посылать армию каждый раз, когда хочет продать локомотив, её экономическая модель провалилась.

Высшая форма силы —

когда локомотив продаётся сам.

Рубль принимается сам.

Иностранное государство хочет получить российский кредит.

Компания хочет войти на российский рынок.

Студент хочет учиться в Петербургском политехническом институте.

Инженер хочет получить русский контракт.

Торговец хочет использовать российский порт.

Тогда влияние воспроизводится:

без принуждения.
И именно здесь Россия получает главное преимущество своей географии.

Внутренний рынок огромен.

Европейская часть России связана с Центральной Европой.

Через Балтику —

Северное море.

Через Босфор —

Средиземное.

Через Кавказ —

Персия и Ближний Восток.

Через Среднюю Азию —

глубина Азии.

Через Сибирь —

Тихий океан.

Через Владивосток —

Китай, Япония и Америка.

Ни Британия, ни Германия, ни Соединённые Штаты не имеют точно такой же географической конструкции.

У Британии —

морская сеть.

У Америки —

огромный внутренний рынок и два океана.

У России —

континент размером с мир плюс выходы к мировым морским системам.
Но это преимущество существовало и раньше.

Почему оно не делало Россию автоматически доминирующей державой?

Потому что география даёт:

возможность.
Не результат.

Чтобы Евразия стала единой системой, нужны:

рельсы;

энергия;

станки;

школы;

банки;

право;

доверие;

технология.

Именно поэтому невозможно начать книгу с главы:

как России стать хозяином Евразии.

Сначала необходимо было пройти весь предыдущий путь.

Победить неграмотность.

Создать инженера.

Развить промышленность.

Построить железные дороги.

Создать мотор.

Авиацию.

Химию.

Флот.

Научиться управлять армией.

Научиться управлять государством конституционно.

Выиграть войну.

Открыть проливы.

Обеспечить Балтику.

Выстроить отношения с Британией и Америкой.

И только после этого появляется настоящий шанс:

превратить размер России в мировую систему.
Особенно важно последнее предостережение.

Мировое господство нельзя понимать как желание:

чтобы все подчинялись России.
Такой проект почти гарантированно создаст коалицию:

Британии;

Америки;

Японии;

остаточной Германии;

Скандинавии;

части Центральной Европы.

И тогда Россия собственными руками восстановит против себя ту же проблему, которую только что решила разгромом Германии.

Правильная цель другая:

Россия должна стать настолько важной для мировой экономики, чтобы крупнейшим государствам было выгоднее работать с ней, чем объединяться против неё.

Вот настоящий предел великодержавной стратегии.

Не внушать всему миру страх.

А создать такую комбинацию:

силы;

богатства;

рынка;

технологии;

валюты;

инфраструктуры,

что исключение России из мировой системы станет:

слишком дорогим для самой мировой системы.
Тогда русский рубль лежит в иностранном банке.

Русский локомотив идёт по балканской железной дороге.

Русская турбина работает на персидской электростанции.

Русский самолёт летит над азиатским маршрутом.

Русский инженер проектирует мост.

Русский банк финансирует порт.

Русский торговый корабль проходит Босфор и Зунд.

И одновременно британская компания свободно работает в России.

Американский капитал строит совместный завод.

Шведская фирма продаёт оборудование.

Французский банк участвует в синдикате.

То есть российское мировое господство оказывается парадоксальным.

Чем оно сильнее —

тем меньше оно похоже на:

господство.
Оно выглядит как:

система, через которую выгодно работать.
И именно это делает её устойчивой.

Империя, построенная только на завоевании, существует, пока армия сильнее сопротивления.

Империя, построенная на экономической взаимозависимости, существует, пока выход из неё:

дороже участия.
Вот что должна создать Россия после победы.

Не просто крупнейшую территорию мира.

Она уже имеет её.

Не просто сильнейшую сухопутную армию.

Армия однажды демобилизуется.

Не просто великий флот.

Корабли стареют.

Не просто огромный золотой запас.

Золото можно потратить.

Россия должна создать:

воспроизводящуюся систему силы.
Учитель готовит будущего инженера.

Инженер создаёт машину.

Машина увеличивает производство.

Производство создаёт экспорт.

Экспорт укрепляет рубль.

Рубль финансирует зарубежный проект.

Проект открывает рынок.

Рынок даёт новый заказ российскому заводу.

Налог с завода финансирует университет.

Университет готовит следующего инженера.

Цикл начинается снова.

Вот где заканчивается эпоха государства, которое пытается догнать развитые державы.

И начинается другая эпоха.

Теперь уже другие государства спрашивают:

как догнать Россию?

Это и будет настоящий технологический дивиденд всей альтернативной политики Николая II.

Не одна выигранная война.

Не один захваченный пролив.

Не один новый город на карте.

А момент, когда Российская империя перестаёт быть государством, сила которого определяется:

тем, сколько ресурсов находится под землёй.
И становится государством, сила которого определяется:

тем, сколько стоимости оно способно создать из каждого собственного ресурса.
Тогда тонна железной руды превращается в станок.

Тонна нефти —

в химическую продукцию.

Пуд зерна —

в капитал сельского хозяйства.

Километр железной дороги —

в рынок.

Рубль —

в международный кредит.

Университетский профессор —

в промышленную школу.

Военная победа —

в десятилетия экономического превосходства.

И только тогда можно сказать:

Россия действительно победила.
Часть XXIV. Сверхдержава постоянного превосходства

Глава 86. Любое преимущество временно

Противник учится
Противник копирует
Противник масштабирует
Секретность даёт только временное окно
Почему победитель прошлого поколения может проиграть следующее
Глава 87. Технологии нескольких поколений

Система, стоящая на вооружении
Новое поколение в производстве
Следующее поколение в испытаниях
Ещё следующее в лаборатории
Постоянная смена технологических циклов
Глава 88. Военная эффективность как отношение результата к ресурсу

Масса и точность
Артиллерия и наблюдение
Тотальный снайпинг
Разведывательный фронт
Мины
Подводные лодки
Малые торпедные силы
Авиация
Почему сверхдержава должна считать не количество оружия, а стратегический эффект
Глава 89. Сверхдержава — это не количество территории

Человеческий капитал
Производительность
Наука
Технология
Энергия
Финансы
Промышленность
Военная эффективность
Политическая устойчивость
Способность непрерывно учиться
Часть XXIV. Сверхдержава постоянного превосходства
Есть одна ошибка, которую особенно легко совершает победитель.

Он начинает считать результат доказательством того, что найдено правильное решение:

навсегда.
Россия победила Японию.

Значит её дальневосточная система работает.

Россия разгромила Австро-Венгрию.

Значит её сухопутная армия организована правильно.

Россия победила Германию.

Значит русская промышленность, артиллерия, железные дороги и управление достигли необходимого уровня.

Россия получила проливы.

Создала новую балтийскую систему.

Рубль становится международной валютой.

Русские машины выходят на мировой рынок.

Именно теперь можно совершить величайшую стратегическую ошибку всего проекта:

решить, что задача выполнена.

Нет.

Она только изменилась.

Пока Россия догоняла, направление движения было относительно понятно.

Есть германская химическая промышленность —

нужно создавать собственную.

Есть британский флот —

нужно изучать его организацию.

Есть американское массовое производство —

нужно понимать его технологию.

Есть французская артиллерийская школа —

нужно сравнивать её со своей.

Но когда Россия сама оказывается среди технологических лидеров, исчезает возможность постоянно смотреть:

на того, кто впереди.
Теперь часть технологий впервые может появляться:

в России.
Именно в этот момент государству требуется совершенно новая культура.

Не культура догоняющего.

А культура:

постоянного самообновления.
Потому что любое преимущество начинает стареть:

в день его появления.

Новый двигатель изучат.

Новую пушку исследуют.

Новый способ связи перехватят.

Новую тактику испытают противником.

Новый корабль сфотографируют.

Новый станок купят.

Новый химический процесс попытаются воспроизвести.

Даже если секрет невозможно украсть, противник способен найти:

другое решение той же задачи.
Поэтому настоящая сверхдержава отличается не тем, что однажды получила лучшую технологию.

Она отличается тем, что, когда противник наконец скопировал её сегодняшнее преимущество, у неё уже существует:

следующее.
А когда противник начинает осваивать следующее —

в лаборатории готовится ещё одно.

Это и есть система постоянного превосходства.

Не:

обладать лучшим оружием.
А:

быстрее других превращать знание в следующее поколение возможностей.
И здесь военная стратегия окончательно соединяется с наукой, промышленностью, образованием и политикой.

Потому что нельзя приказать:

изобретать быстрее.

Для этого нужны:

учёные;

университеты;

лаборатории;

испытательные полигоны;

конструкторские бюро;

экспериментальные производства;

станки;

материалы;

финансирование;

свобода научной дискуссии;

механизм признания ошибки;

конкуренция проектов;

быстрая передача результата в производство.

К началу XX века сама идея промышленной исследовательской лаборатории уже превращалась в самостоятельный институт. В 1900 году General Electric создала в Скенектади первую постоянную промышленную исследовательскую лабораторию такого типа в США; американское развитие корпоративных исследований во многом опиралось и на изучение германского опыта связи науки, университетов и промышленности.

В мировой войне этот процесс резко ускорится.

Государство, армия, университет и завод всё чаще будут работать:

вместе.
Германия уже в ходе Первой мировой создала целые организационные механизмы соединения учёных, промышленников и военных для решения технологических задач; война резко ускорила институционализацию крупной прикладной науки.

Россия должна сделать главное:

не распустить эту систему после победы.

Она должна превратить её:

в постоянный институт мирного времени.
Потому что следующая война будет выигрываться не тем оружием, которым закончилась предыдущая.

Она будет выигрываться тем, что:

ещё только создаётся.
Глава 86. Любое преимущество временно
В 1906 году британский Dreadnought выглядел почти революцией в металле.

Однотипная главная артиллерия.

Высокая скорость.

Новая концепция линейного корабля.

Предыдущие броненосцы внезапно начали стремительно устаревать не потому, что перестали плавать или стрелять.

Они устарели потому, что появился:

новый стандарт сравнения.
Но уже через несколько лет сама Британия строила корабли значительно сильнее собственного Dreadnought.

Это исключительно важный пример.

Победитель технологической гонки не останавливает гонку.

Он:

запускает следующий круг.
То же произойдёт с самолётом.

В 1914 году авиация ещё во многом является средством наблюдения.

Через несколько лет существуют:

истребители;

бомбардировщики;

специализированные разведчики;

морская авиация;

радиосвязь;

аэрофотография;

новые двигатели.

Национальный музей авиации и космонавтики США отмечает, что мировая война прошла путь от первых разведывательных полётов к специализированным истребителям, бомбардировщикам, наземной и морской авиации; разведка и наблюдение стали одним из важнейших первоначальных применений самолёта.

То же происходит:

с подводной лодкой;

миной;

радио;

артиллерией;

химией.

Технология не просто развивается.

Она вызывает:

ответную технологию.
Поэтому любое превосходство должно рассматриваться государством как:

расходуемый ресурс времени.
1. Противник учится
Первая ошибка победителя —

представить противника глупым.

Мы разгромили его.

Следовательно, он плохо воюет.

Нет.

Поражение иногда обучает быстрее победы.

Побеждённый начинает изучать:

где ошибся;

почему противник оказался лучше;

какое оружие сработало;

какое командование провалилось;

где нарушилось снабжение;

какие отрасли промышленности оказались недостаточными.

Если Россия после победы над Германией успокаивается, а германский Генеральный штаб десять лет изучает причины поражения, преимущество начинает:

переворачиваться.
Особенно опасно, если победитель превращает собственные методы в догму.

Русская армия выиграла войну активной обороной против Германии и концентрацией против Австро-Венгрии.

Значит ли это, что в следующей войне нужно делать то же самое?

Нет.

Следующего противника может не существовать в такой коалиционной структуре.

Железные дороги изменятся.

Авиация изменится.

Моторизация изменится.

Политическая карта изменится.

Следовательно, военная академия должна изучать не:

как повторить прошлую победу?

А:

почему именно эта стратегия была правильна именно при тех условиях?

Это совершенно другой тип обучения.

Первый создаёт:

ритуал.
Второй —

мышление.
2. Противник копирует
Если русская армия имеет прекрасный противогаз —

его исследуют.

Если русский самолёт имеет хороший двигатель —

двигатель попытаются купить, разобрать или создать аналог.

Если российская система артиллерийской разведки работает лучше —

иностранные офицеры будут её изучать.

Если русская промышленность создала эффективную организацию массового производства —

конкуренты попытаются перенять методы.

Это нормально.

Нельзя построить мировую торговую державу и одновременно ожидать:

полной технологической изоляции.
Если Россия экспортирует локомотив, иностранный инженер увидит локомотив.

Если продаёт самолёт —

увидит самолёт.

Если приглашает иностранных студентов —

они узнают русскую научную школу.

Следовательно, государство должно разделять два понятия:

изделие
и

воспроизводящая система.
Продать двигатель иногда можно.

Но гораздо ценнее сохранить способность:

создать следующий.

Противник способен скопировать изделие.

Намного труднее скопировать:

университет;

конструкторскую школу;

систему испытаний;

культуру завода;

поставщиков;

металлургию;

точное станкостроение;

систему подготовки кадров.

Именно поэтому долгосрочная безопасность лежит не в:

секрете конструкции.
Она находится:

в глубине экосистемы.
3. Противник масштабирует
Но существует ещё более опасный сценарий.

Россия создаёт технологию первой.

Противник её копирует позже.

А затем:

производит больше.
Тогда первенство превращается в поражение.

Представим русскую подводную лодку.

Конструкция великолепна.

Россия построила десять.

Противник через три года создаёт немного хуже.

Но строит:

сто.

Кто имеет превосходство?

Точно так же с:

самолётом;

радиостанцией;

грузовиком;

пулемётом;

оптическим прибором.

XX век всё чаще будет показывать:

технологическая ценность без производственного масштаба недостаточна.
Сикорский может построить великолепный самолёт.

Но авиационную державу определяет не один рекордный самолёт.

Она должна уметь производить:

двигатели;

самолёты;

пропеллеры;

приборы;

радиостанции;

боеприпасы;

готовить лётчиков;

механиков;

строить аэродромы.

То есть изобретение необходимо сразу оценивать по второму вопросу:

можем ли мы произвести это массово?

И по третьему:

можем ли мы производить это дешевле и быстрее, чем противник?

Потому что крупная война превращает:

техническое качество
в

промышленную арифметику.
4. Секретность даёт только временное окно
Секрет нужен.

Разведка противника существует.

Военные планы необходимо защищать.

Шифры должны быть секретными.

Некоторые технологии нельзя публиковать.

Но секретность имеет предел.

Чем больше изделие используется, тем выше вероятность, что противник его увидит.

Самолёт может упасть за линией фронта.

Снаряд —

не разорваться.

Корабль —

быть сфотографированным.

Радиосигнал —

перехвачен.

Пленный специалист —

допрошен.

Технологический образец —

куплен через третью страну.

Поэтому секретность создаёт:

временное окно.
Она может дать:

месяц;

год;

несколько лет.

Но редко поколение.

Особенно в индустриальном мире.

И государство должно планировать эксплуатацию преимущества исходя именно из этого.

Если создано новое средство разведки и оно действительно даёт резкое преимущество, его нельзя держать двадцать лет в арсенале только ради сохранения секрета.

Через двадцать лет оно может:

не представлять ценности.
Нужно использовать окно.

Но одновременно готовить:

следующую систему.
5. Почему победитель прошлого поколения может проиграть следующее
Это один из центральных законов истории великих держав.

Победа создаёт институты.

Институты создают:

карьеры;

бюджеты;

иерархии;

традиции.

А затем начинают защищать:

самих себя.
Адмирал, сделавший карьеру на линейных кораблях, естественно считает линейный корабль центром флота.

Кавалерийский генерал может недооценить автомобиль.

Артиллерист —

авиацию.

Конструктор удачного двигателя —

не хотеть признавать, что новая схема перспективнее его собственной.

Директор огромного завода —

сопротивляться технологии, которая делает часть оборудования устаревшей.

Победившая система особенно опасна именно потому, что она может показать:

у нас есть доказательство, что мы правы.

Доказательство —

прошлая война.

Но следующая война не обязана принимать условия предыдущей.

Перед Первой мировой великие державы вложили огромные средства в линейные флоты. Они были продуктом интенсивной технологической гонки и сложнейшей системой техники, включая всё более совершенное управление огнём. Однако в самой войне решающая роль морской стратегии оказалась гораздо шире генерального сражения линейных флотов: блокада, подводная война и минные системы приобрели огромное значение.

Вот как технология обманывает.

Государство готовится к:

кульминации предыдущей тенденции.
А история создаёт:

новую.
Поэтому после каждой победы Николай II должен проводить не только парад.

Он должен проводить:

ревизию победы.
Какие наши системы сработали?

Какие оказались бесполезны?

Какие победили только потому, что противник ошибся?

Какие уже приближаются к пределу?

Какие новые технологии способны сделать их ненужными?

Самый опасный вопрос для победившего генерала:

что сделает вашу победившую армию устаревшей через десять лет?

Если он не способен обсуждать этот вопрос —

ему нельзя поручать:

следующее поколение армии.
Главный вывод главы 86:

технологическое преимущество не является состоянием. Оно является интервалом времени между собственным открытием и адаптацией противника.

Сверхдержава должна:

постоянно сокращать свой цикл
и

постоянно увеличивать цикл противника.
Исследовать быстрее.

Испытывать быстрее.

Производить быстрее.

Учиться быстрее.

И заставлять противника всё время:

догонять вчерашнюю Россию.
Глава 87. Технологии нескольких поколений
Как практически организовать постоянное превосходство?

Нельзя каждый год менять всё вооружение армии.

Это разорит любое государство.

Нельзя и ждать, пока существующая техника полностью устареет.

Тогда следующий переход окажется:

аварийным.
Следовательно, технологическая политика должна существовать сразу:

в нескольких временах.
Первое время —

сегодня.

Второе —

завтра.

Третье —

послезавтра.

Четвёртое —

то, что пока ещё даже не является готовой машиной.

Из этого возникает принцип:

четырёх поколений.
Он должен действовать не только в армии.

В:

энергетике;

химии;

авиации;

станкостроении;

связи;

судостроении;

железных дорогах.

1. Система, стоящая на вооружении
Первое поколение —

то, что уже используется.

Например, армейская радиостанция.

Она существует в войсках.

Имеет инструкции.

Ремонтную базу.

Запасные части.

Обученный персонал.

Это поколение должно быть:

максимально надёжным.
Потому что война происходит не в лаборатории.

Солдату не нужен прибор, который показывает великолепные характеристики в идеальных условиях, но перестаёт работать:

в мороз;

под дождём;

после трёх дней марша.

Следовательно, эксплуатируемая техника постоянно собирает статистику.

Сколько отказов?

Какая деталь ломается?

Каков ресурс?

Что неудобно солдату?

Какая часть конструкции слишком сложна?

Возникает постоянная обратная связь:

войска ; завод ; конструктор.
Важнейшая ошибка —

считать серийное изделие законченным.

Нет.

Оно живёт.

Модифицируется.

Улучшается.

Но изменение не должно разрушать серийность.

Если каждый завод выпускает собственную версию винта, фильтра или радиостанции, логистика превращается:

в хаос.
Поэтому первое поколение должно сочетать:

надёжность;

стандартизацию;

постепенную модернизацию.

2. Новое поколение в производстве
Пока армия использует первую систему, завод уже осваивает:

вторую.
Она испытана.

Принята.

Начинается серийное производство.

Но ещё не вытеснила предыдущую полностью.

Это позволяет избежать революционного скачка.

Старая техника продолжает служить там, где её возможностей достаточно.

Новая сначала поступает:

в лучшие части;

учебные подразделения;

стратегически важные направления.

Одновременно формируется:

ремонт;

запасные части;

учебные программы;

боеприпасы;

инструкции.

Только после этого начинается массовая замена.

Это принципиально.

Потому что существует огромная разница между:

построить тысячу новых приборов
и

перевооружить на них армию.
Перевооружение является организационной операцией не менее сложной, чем производство.

3. Следующее поколение в испытаниях
А пока второе поколение входит в серию, третье уже должно:

проходить испытания.
Несколько конкурирующих конструкций.

Не одна.

Это очень важно.

Если государство заранее выбирает единственного «любимого» конструктора, появляется технологическая монополия.

Он может быть гением.

Но даже гений ошибается.

Следовательно, существуют:

несколько конструкторских бюро;

несколько заводских школ;

военные лаборатории;

университетские группы.

Они получают одну задачу.

Например:

увеличить дальность радиосвязи в два раза при сохранении массы.

И предлагают разные решения.

Потом испытание.

Не придворное мнение.

Не ранг конструктора.

Не красота проекта.

Эксперимент.
Лучшее решение получает производство.

Но проигравшая группа не уничтожается.

Она может выиграть:

следующую задачу.
Именно конкуренция внутри одной национальной системы помогает избежать ситуации, когда государство оказывается заложником одного технического авторитета.

4. Ещё следующее в лаборатории
Четвёртое поколение может выглядеть абсурдно.

Оно ещё не обязано быть оружием.

Это:

физический эффект;

новый материал;

новый химический процесс;

экспериментальный двигатель;

необычная схема связи;

новый способ обнаружения цели.

Военный может посмотреть и сказать:

зачем армии эта игрушка?

Именно поэтому лаборатория должна иметь:

некоторую защищённость от текущего заказа.
Если вся наука финансируется только по вопросу:

что пригодится дивизии в следующем году?

государство получит улучшение существующих систем.

Но может пропустить:

следующий класс систем.
Когда General Electric в 1900 году создавала постоянную промышленную исследовательскую лабораторию, сама институциональная идея заключалась в систематическом создании и использовании научного знания в интересах будущих продуктов, а не только в устранении текущих производственных дефектов.

Россия должна сделать это национальным принципом.

У каждого крупного технологического направления есть:

фундаментальная наука;

прикладное исследование;

опытная конструкция;

серия;

эксплуатация.

И они не следуют друг за другом как четыре эпохи.

Они существуют:

одновременно.
5. Постоянная смена технологических циклов
Теперь представим авиацию.

Поколение первое
Серийный разведывательный самолёт находится в войсках.

Надёжен.

Механики знают двигатель.

Есть запасные части.

Поколение второе
Более быстрый самолёт уже выпускается заводом.

Первые эскадрильи получают его.

Поколение третье
На испытательном аэродроме сравниваются несколько новых машин.

Один конструктор предлагает более мощный двигатель.

Другой —

новую аэродинамическую схему.

Третий —

двухмоторную машину.

Поколение четвёртое
Жуковский и молодые учёные исследуют явления, которые пока не дают готового самолёта.

Профили крыла.

Устойчивость.

Новые материалы.

Новые силовые установки.

Приборы.

Радиосвязь.

Через несколько лет часть этих исследований станет:

поколением три.
Потом —

два.

Потом —

один.

Именно так технология движется:

конвейером поколений.
Тот же механизм должен существовать в:

подводном флоте;

артиллерии;

оптике;

химической защите;

электротехнике;

двигателях.

Мировая война показала, насколько быстро новая область способна дифференцироваться. Авиация начинала прежде всего с разведки и наблюдения; затем необходимость защищать собственных наблюдателей и уничтожать чужих породила специализированный истребитель, а одновременно развивались бомбардировочная и морская авиация.

Следовательно, государству нужна отдельная структура:

Совет перспективных технологий.
Не министерство чудо-оружия.

Не собрание фантазёров.

А площадка, где:

учёный;

инженер;

промышленник;

военный;

экономист

могут обсуждать технологии, которые ещё не входят в обычные планы ведомств.

Но этот совет не должен решать:

строить ли сто тысяч таких машин.

Его задача раньше:

достойна ли идея серьёзной экспериментальной программы?

Это защищает государство от двух крайностей.

Первая:

бюрократический консерватизм.
«Такого раньше не было, значит не нужно».

Вторая:

технологическая истерия.
«Это новое, значит нужно немедленно построить миллион».

Правильный ответ:

проверить.
Испытать.

Измерить.

Сравнить.

И только потом масштабировать.

Так сверхдержава не угадывает будущее.

Она создаёт систему, которая:

быстро проверяет несколько вариантов будущего.
Это намного сильнее пророчества.

Глава 88. Военная эффективность как отношение результата к ресурсу
Есть очень простой способ проиграть войну, имея огромную промышленность.

Использовать её:

неэффективно.
Построить тысячу орудий, которые требуют слишком много боеприпасов.

Иметь миллион солдат там, где достаточно трёхсот тысяч при лучшем наблюдении и связи.

Построить линкор, который почти всю войну стоит в гавани, когда за те же средства можно было получить десятки малых кораблей, подводных лодок и минных сил.

Производить огромную массу снарядов, но плохо находить цель.

Поэтому сильная Россия не должна измерять военную мощь только:

числом дивизий;

орудий;

самолётов;

кораблей.

Необходимо измерять:

эффект.
Сколько ресурса противника уничтожено?

Сколько его действий сорвано?

Какой участок прикрыт?

Какой тоннаж перевозок остановлен?

Сколько собственных людей и средств потребовалось?

Это не означает превращение войны в одну бухгалтерскую таблицу.

Политическая и моральная реальность сложнее.

Но если государство вообще не считает цену результата, слово «масса» начинает заменять:

мысль.
1. Масса и точность
Россия обладает огромным населением.

Огромной территорией.

Большими ресурсами.

Это создаёт соблазн решать проблему массой.

Противник укрепился?

Больше пехоты.

Не хватает огня?

Больше снарядов.

Сложно найти цель?

Накрыть весь район.

Но технологическая держава должна постепенно двигаться от принципа:

больше воздействия
к принципу:

больше полезного воздействия.
Это не означает отказаться от массы.

Иногда требуется миллион снарядов.

Но вопрос:

сколько из них выполняют военную задачу?

Если точное наблюдение позволяет вместо ста снарядов использовать двадцать —

Россия получает огромный экономический эффект.

Пять батарей способны делать работу десяти.

Железная дорога перевозит меньше боеприпасов.

Завод освобождает мощность.

Тыл работает легче.

Это и есть:

мультипликатор точности.
2. Артиллерия и наблюдение
Первая мировая война особенно ясно показывает связь артиллерии и информации.

Само большое орудие не знает:

куда стрелять.

Нужен:

наблюдатель;

карта;

координата;

связь;

корректировка.

Воздушные наблюдатели и привязные аэростаты использовались для корректировки артиллерийского огня; аэрофотография позволяла выявлять позиции и изменения в расположении противника.

Это означает, что стоимость дополнительного наблюдателя иногда может дать больший результат, чем стоимость дополнительного орудия.

Допустим:

десять батарей стреляют плохо.

Министерство предлагает:

построим ещё пять.

Другой вариант:

улучшим разведку;

телефонную связь;

аэрофотографию;

топографию;

обучение корректировщиков.

И десять существующих батарей начинают работать:

как пятнадцать или двадцать.
Вот что такое военная эффективность.

Не всегда больше металла.

Иногда:

больше информации на единицу металла.
3. Тотальный снайпинг
Термин необходимо понять правильно.

«Тотальный снайпинг» не означает:

вся армия превращается в снайперов.

И не означает культ индивидуального стрелка.

Речь о принципе:

каждое подразделение должно стремиться видеть раньше и поражать точнее.
Во время Первой мировой специализированная снайперская подготовка быстро развивалась. Британская армия с 1915 года организовывала специальные школы, где обучали меткой стрельбе, скрытности, маскировке и наблюдению; типичная снайперская пара сочетала стрелка и наблюдателя.

Для России урок должен быть значительно шире.

В каждом батальоне:

наблюдатели;

лучшие стрелки;

дальномерщики;

карта;

оптика;

маскировка.

В каждом артиллерийском подразделении —

культура точного наблюдения.

В разведке —

умение не только обнаружить противника, но и быстро передать координату.

«Снайпинг» тогда становится не отдельной специальностью.

Он превращается в:

культуру точности.
Солдат не стреляет просто потому, что видит направление.

Артиллерия не расходует снаряд просто потому, что где-то находится противник.

Каждый выстрел должен иметь:

максимально возможную цель.
4. Разведывательный фронт
Именно поэтому разведка должна существовать не только:

перед фронтом.
Она должна быть:

внутри всей армии.
Пехотный наблюдатель.

Кавалерийский патруль.

Самолёт.

Аэростат.

Радиоперехват.

Агентура.

Аэрофотография.

Штабной анализ.

Всё это поступает в общую систему.

Не отдельные ведомственные отчёты.

Одну:

картину противника.
Первая мировая война дала самолёту особенно важную первоначальную роль именно в наблюдении и разведке; воздушные фотографии и беспроводная передача сведений быстро стали частью управления полем боя.

Следующий шаг России —

научиться объединять источники.

Самолёт обнаружил движение.

Радиоразведка фиксирует увеличение активности сети.

Кавалерийский патруль сообщает о новых колоннах.

Железнодорожная разведка видит увеличение движения эшелонов.

По отдельности —

сведения.

Вместе —

наступление.
Вот настоящая разведывательная революция.

Не получить больше сообщений.

А:

раньше понять, что они означают.
5. Мины
Мина является почти идеальным примером отношения результата к ресурсу.

Она сравнительно дешева.

Но способна:

уничтожить дорогой корабль;

заставить противника изменить маршрут;

потребовать тральщиков;

задержать операцию;

связать силы;

создать психологическую неопределённость.

То есть стратегический эффект не равен:

стоимости взрыва.
Главная ценность мины иногда состоит в том, что она:

не взорвалась,
но противник знает, что она может быть.

Поэтому он тралит.

Замедляется.

Высылает охранение.

Отказывается от маршрута.

История Первой мировой показывает именно эту системность: свобода морского движения требовала огромных сил траления и патрулирования, а мины применялись не только оборонительно, но и для ограничения движения кораблей и подводных лодок противника.

Следовательно, мина должна оцениваться:

не количеством потопленных кораблей,

а:

изменением поведения флота противника.
6. Подводные лодки
Подводная лодка даёт тот же эффект в ещё большей степени.

Десять лодок не обязаны потопить десять линкоров, чтобы оправдать существование.

Если из-за них противник вынужден:

создать конвои;

выделить десятки эсминцев;

патрулировать огромные районы;

менять торговые маршруты;

устанавливать сети;

создавать воздушное противолодочное наблюдение,

десять лодок уже воздействуют:

на сотни кораблей.
Первая мировая война показала, насколько масштабной организационной системы потребовала борьба с подводной угрозой: возрастала потребность в эсминцах, патрульных кораблях, авиации и других противолодочных средствах.

Вот стратегическая асимметрия.

Подводная лодка сама по себе мала.

Но заставляет противника:

стать больше.
Сверхдержава должна постоянно искать именно такие инструменты.

Не только:

какое оружие мощнее?

А:

какое оружие заставляет противника расходовать непропорционально большой ресурс на ответ?

7. Малые торпедные силы
То же относится к эсминцам, миноносцам и другим малым силам.

Линкор обладает огромной мощью.

Но его невозможно поставить:

в каждом проливе;

у каждого конвоя;

у каждого побережья.

Малая торпедная сила позволяет распределить угрозу.

Особенно ночью.

У берегов.

В узком море.

Под прикрытием мин.

Её задача не обязательно:

уничтожить линейный флот.
Она может:

ограничить его движение;

защитить базу;

атаковать транспорт;

вынудить крупный корабль держаться дальше.

Следовательно, флот должен оценивать единицу стоимости через:

стратегическую функцию.
Иногда один новый линкор необходим.

Иногда те же деньги лучше разделить между:

подводными лодками;

эсминцами;

минными силами;

разведкой;

авиацией.

Нельзя заранее объявить один ответ вечным.

Нужно считать:

театр.
8. Авиация
Авиация особенно ярко демонстрирует принцип мультипликатора.

Самолёт-разведчик сам может не уничтожить:

ни одного солдата.

Но если он обнаружил перемещение армии и позволил правильно сосредоточить русские корпуса, его стратегический эффект:

огромен.
Самолёт-корректировщик может не нести бомб.

Но если его информация увеличила точность сотни орудий, он фактически умножил:

артиллерийскую систему.
Именно это исторически происходило в Первую мировую: воздушное наблюдение и аэрофотография стали важнейшими способами обнаружения противника и обеспечения артиллерийского огня.

Позже появятся и другие авиационные задачи.

Истребитель.

Бомбардировщик.

Морской самолёт.

Транспорт.

Но Россия должна с самого начала привыкнуть спрашивать:

какой системный эффект создаёт самолёт?

Не:

сколько килограммов бомб он несёт?

Иногда самый ценный самолёт армии —

тот, который:

видит.
9. Почему сверхдержава должна считать не количество оружия, а стратегический эффект
Вот главный принцип главы.

Представим две армии.

Первая имеет:

10 000 орудий.

Вторая:

8 000.

Кто сильнее?

Невозможно ответить.

У второй могут быть:

лучше разведка;

лучше связь;

больше боеприпасов;

лучше подготовка;

быстрее ремонт;

точнее топография;

лучше железнодорожное снабжение.

И её восемь тысяч будут давать больший эффект, чем десять тысяч первой.

То же с самолётами.

Одна страна имеет тысячу самолётов, половина стоит без двигателей.

Другая —

семьсот, но 90 процентов готовы к вылету.

Кто сильнее?

То же с кораблями.

То же с дивизиями.

Поэтому Генеральный штаб должен отказаться от детской арифметики:

у нас 120 дивизий, у них 100, значит мы сильнее.

Военная эффективность должна рассматриваться как цепочка:

обнаружить ; решить ; доставить силу ; поразить ; оценить результат ; восстановить готовность.
Если звено слабое, огромная масса оружия теряет ценность.

Вот почему сверхдержава должна инвестировать не только в:

средство поражения.
Но в:

разведку;

связь;

логистику;

ремонт;

медицину;

обучение;

штаб;

промышленность.

Тогда каждый рубль военных расходов начинает давать:

больше стратегии.
Глава 89. Сверхдержава — это не количество территории
Россия огромна.

Это факт.

Но сама по себе площадь на карте ничего не доказывает.

Можно обладать миллионами квадратных километров:

бедности;

без дорог;

без школы;

без промышленности.

И быть слабее небольшого государства, которое способно:

быстро мобилизовать;

производить;

изобретать;

финансировать;

управлять.

Русско-японская война должна была научить Россию именно этому.

На карте Российская империя была несопоставимо больше Японии.

Но в начале войны значительная часть русского преимущества находилась:

слишком далеко от поля боя.
Следовательно, территория является силой только тогда, когда государство способно:

превращать пространство в доступный ресурс.
Это делается:

дорогой;

образованием;

промышленностью;

энергией;

банком;

связью;

правом.

Именно поэтому вся эта книга в конечном счёте не о Николае II как полководце.

Она о другом.

Может ли глава огромного государства понять:

главным ресурсом России является не её размер.

Главный ресурс —

способность организовать этот размер.
1. Человеческий капитал
Первый показатель сверхдержавы —

человек.

Не население вообще.

Можно иметь двести миллионов жителей.

Но если значительная часть неграмотна, плохо питается и не имеет доступа к медицине, число не превращается автоматически в силу.

Человеческий капитал означает:

грамотность;

здоровье;

квалификацию;

дисциплину;

инициативу;

способность учиться.

Рабочий умеет читать чертёж.

Крестьянин понимает агрономическую рекомендацию.

Солдат знает инструкцию.

Механик способен диагностировать двигатель.

Фельдшер понимает санитарную процедуру.

Офицер умеет работать с картой и связью.

Инженер способен не только копировать иностранную машину, но:

улучшить её.
Именно поэтому начальная школа является не гуманитарным дополнением к великодержавной политике.

Она находится:

в основании сверхдержавы.
2. Производительность
Второй показатель —

не сколько людей работает.

А:

сколько производит один человек.
Если русский завод выпускает двигатель с трудозатратами в три раза выше американского, огромная численность рабочих не является преимуществом.

Она может быть признаком:

низкой эффективности.
Производительность растёт через:

станок;

энергию;

организацию;

стандартизацию;

обучение;

логистику;

специализацию.

Это один из важнейших переходов в мышлении государства.

Не:

построим ещё десять заводов.

А:

почему существующие заводы производят меньше?

Иногда дополнительная электростанция полезнее дополнительного цеха.

Иногда станок —

полезнее сотни дополнительных рабочих.

Иногда хороший мастер —

полезнее нового здания.

Сверхдержава должна считать:

выпуск на ресурс.
И именно это связывает гражданскую экономику с военной эффективностью предыдущей главы.

3. Наука
Наука —

не склад готовых открытий.

Она производит:

ещё неизвестное.
Это очень трудно объяснить бюрократии.

Чиновник спрашивает:

что конкретно получит государство за сто тысяч рублей?

Учёный иногда должен ответить:

пока не знаю.

И это правильный ответ.

Фундаментальная наука существует именно там, где результат ещё неизвестен.

Поэтому государству необходима двухуровневая система.

Первая —

прикладная.

Есть конкретная задача.

Нужен двигатель.

Материал.

Лекарство.

Радиостанция.

Вторая —

свободное фундаментальное исследование.

Физика.

Химия.

Математика.

Биология.

Именно отсюда через годы появляются технологии, которых ведомство:

не могло заказать,
потому что ещё не знало об их возможности.

Мировая война продемонстрировала усиление связи науки, государства и военной промышленности, но также показала важность уже существовавших до войны научных институтов и исследовательских сетей.

Следовательно, Россия должна финансировать науку не только потому, что она:

полезна сегодня.
Но потому, что без неё завтра некому будет создавать:

новое сегодня.
4. Технология
Наука отвечает:

что возможно?

Технология отвечает:

как это сделать?

Это разные способности.

Физик может открыть принцип.

Инженер должен создать машину.

Технолог —

производственный процесс.

Завод —

серию.

Именно поэтому научная сверхдержава не автоматически является:

технологической сверхдержавой.
Между формулой и миллионом изделий находится огромная система.

Конструкторское бюро.

Опытное производство.

Метрология.

Стандарты.

Испытание.

Станки.

Материалы.

Квалифицированный рабочий.

Контроль качества.

Россия должна особенно сильной сделать:

середину цепи.
Потому что именно там исторически часто возникает разрыв:

великий учёный есть;

интересная идея есть;

но промышленный продукт появляется:

в другой стране.
Сверхдержава не должна терять собственные открытия на пути:

из лаборатории на завод.
5. Энергия
Ни одна индустриальная система не работает без энергии.

Уголь.

Нефть.

Гидроэнергия.

Электричество.

В дальнейшем появятся новые источники и новые способы преобразования энергии.

Но уже в начале XX века ясно:

количество доступной полезной энергии определяет масштаб машинной экономики.
Электричество особенно важно потому, что оно позволяет отделить источник энергии от конкретного механического вала.

Энергия производится в одном месте.

Передаётся.

И работает:

на станке;

насосе;

трамвае;

подъёмнике;

освещении;

химическом производстве.

Следовательно, сверхдержава должна считать не просто:

сколько добыто угля?

А:

сколько энергии получила экономика?

Какова эффективность электростанций?

Потери сети?

Стоимость киловатт-часа?

Надёжность?

Где существует дефицит мощности?

Энергетическая система становится:

кровеносной системой промышленности.
А потому —

и военной мощи.

6. Финансы
Можно иметь:

людей;

сырьё;

учёных;

проекты

и ничего не построить.

Потому что капитал распределён плохо.

Финансовая система сверхдержавы должна уметь различать:

расход
и

инвестицию.
Дать деньги предприятию, которое десять лет приносит убыток только потому, что его директор близок к министру, —

не индустриальная политика.

Дать долгосрочный кредит перспективной отрасли, которая требует огромного первоначального капитала, —

может быть ею.

Следовательно, нужны:

банки;

биржа;

государственные фонды развития;

частный капитал;

венчурный по логике, хотя термин другой эпохи, механизм финансирования рискованных технических проектов;

страхование.

Финансы должны делать главное:

перемещать ресурс из места, где он лежит, туда, где он создаёт больший результат.
А мировой рубль, рассмотренный ранее, становится вершиной этой системы.

Когда Россия способна финансировать не только собственное развитие, но и чужое, её экономическое влияние выходит:

за границу.
7. Промышленность
Промышленная сверхдержава отличается не тем, что производит:

всё.
Это невозможно и бессмысленно.

Она отличается тем, что способна производить:

критическое.
И быстро создавать производство нового.

Вот две разные задачи.

Сегодня России нужен двигатель.

Она должна иметь моторостроение.

Завтра появляется новая технология.

Её ещё нет ни в одном списке стратегических отраслей.

Значит важнее самого завода:

способность построить новый завод.
Станкостроение.

Инженеры.

Капитал.

Энергия.

Материалы.

Строительная индустрия.

Промышленная наука.

Именно это делает промышленную систему:

универсальной.
Она не знает заранее, что потребуется через двадцать лет.

Но умеет:

быстро создавать необходимое.
Вот истинный смысл промышленной мобилизации.

Не огромный склад вчерашних изделий.

А:

гибкая производственная способность.
8. Военная эффективность
Армия является концентрированным результатом всего государства.

Винтовка показывает металлургию.

Прицел —

оптику.

Радиостанция —

электротехнику.

Самолёт —

двигатель, материалы и аэродинамику.

Артиллерийский снаряд —

химию и станочную точность.

Офицер —

образование.

Снабжение —

железные дороги.

Военная медицина —

науку и здравоохранение.

Финансирование войны —

банковскую систему.

Поэтому невозможно создать:

превосходную армию внутри слабого государства
надолго.

Можно купить оружие.

Пригласить иностранных инструкторов.

Построить несколько элитных частей.

Но следующую технологическую эпоху государство снова будет покупать:

извне.
Настоящая военная сверхдержава —

это страна, у которой армия постоянно получает следующее поколение возможностей потому, что за армией стоит:

национальная система производства знания.
Вот почему военный бюджет сам по себе не измеряет военную силу.

Можно тратить много плохо.

Можно тратить меньше умнее.

Стратегический вопрос:

сколько безопасности создаёт один рубль?

И этот вопрос государство должно задавать:

постоянно.
9. Политическая устойчивость
Но всё это может исчезнуть за несколько месяцев, если разрушится политическая система.

Именно поэтому конституционная монархия была не отдельной либеральной главой в книге.

Она являлась:

технологией устойчивости государства.
Сверхдержава должна уметь менять:

министра,

не меняя строй.

Правительство,

не меняя государство.

Парламентское большинство,

не устраивая революцию.

Военную доктрину,

не уничтожая офицерский корпус.

Экономическую программу,

не разрушая право собственности.

Это и есть:

адаптивность институтов.
Абсолютно неподвижная система кажется сильной.

Пока окружающий мир тоже неподвижен.

Но мир меняется.

И тогда политическая система сталкивается с выбором:

реформироваться

или

ломаться.

Конституционная Россия имеет огромный ресурс.

Недовольство может пройти через:

выборы;

Думу;

правительство;

суд;

земство;

профсоюз;

прессу.

Не каждый конфликт становится:

конфликтом с государством.
Это снижает стоимость политической ошибки.

А значит позволяет государству:

экспериментировать.
Даже в политике.

10. Способность непрерывно учиться
И вот главный показатель.

Можно потерять:

завод.

Корабль.

Армию.

Золотой запас.

Территорию.

И восстановиться.

Если сохранилась:

способность учиться.
И наоборот.

Можно иметь:

огромную территорию;

золото;

армию;

заводы

и постепенно потерять всё, если государство больше не способно:

признавать новое.
Именно поэтому вершиной всей системы Николая II должен стать не конкретный завод и не конкретный институт.

А культура:

непрерывного государственного обучения.
После каждой войны —

анализ.

После каждого крупного промышленного проекта —

анализ.

После каждой аварии —

анализ.

После каждого иностранного технологического прорыва —

анализ.

После каждого собственного успешного проекта —

тоже анализ.

Почему получилось?

Можно ли сделать лучше?

Можно ли дешевле?

Можно ли масштабировать?

Что произойдёт, если конкурент скопирует?

Что заменит эту систему?

Какая технология сделает её ненужной?

Необходимо институционализировать:

сомнение.
Но не парализующее сомнение.

Проверяемое.

Научное.

Инженерное.

Управленческое.

Государство выдвигает гипотезу.

Проверяет.

Получает данные.

Меняет решение.

Так действует лаборатория.

Так должно учиться:

государство.
Именно здесь становится понятно, что означает название всей Части XXIV.

Сверхдержава постоянного превосходства не обязана всегда иметь:

самую большую армию;

самый большой флот;

самую большую территорию;

самую многочисленную промышленность.

Она должна обладать системой, которая быстрее других обнаруживает:

изменение правил игры.
И быстрее других перестраивается под него.

Вчера главным оружием был линейный корабль.

Сегодня появляется подводная лодка.

Завтра авиация начинает воздействовать на море.

Послезавтра появится технология, о которой нынешний адмирал ещё не способен составить техническое задание.

Что должно оставаться неизменным?

Не корабль.

Система создания следующего корабля.
Вчера поле боя контролировала кавалерийская разведка.

Сегодня самолёт фотографирует тыл противника.

Завтра радиоразведка позволяет видеть движение штабов через эфир.

Что должно оставаться неизменным?

Не конкретный разведывательный прибор.

Система получения лучшей информации.
Вчера промышленность зависит от пара.

Сегодня завод электрифицируется.

Завтра появляется новая энергетическая технология.

Что должно оставаться неизменным?

Не электростанция 1910 года.

Способность быстро освоить более эффективный источник энергии.
Вот настоящее постоянство.

Не постоянство техники.

А:

постоянство обновления.
И тогда все предыдущие главы начинают складываться в одну конструкцию.

Россия создала массовую школу не ради красивой статистики грамотности.

Она создала:

будущего ученика.
Техническое образование —

будущего инженера.

Университет —

будущего исследователя.

Лабораторию —

будущую технологию.

Конструкторское бюро —

будущую машину.

Станкостроение —

будущий завод.

Электроэнергетику —

будущую производительность.

Банки —

будущее финансирование.

Конституцию —

будущую политическую адаптацию.

Армию нового типа —

будущую способность защищать всё остальное.

Так государство перестаёт зависеть от одного поколения великих людей.

Менделеев умрёт.

Жуковский умрёт.

Зелинский умрёт.

Сикорский однажды уйдёт из конструкторского бюро.

Хороший министр сменится другим.

Император тоже не вечен.

Если вся система держится:

на гении,
она исчезнет вместе с ним.

Поэтому настоящая задача Николая II заключается не в том, чтобы лично принимать все правильные решения.

Это невозможно.

Он должен создать государство, которое после него:

продолжает принимать хорошие решения.
В этом и состоит величайшая разница между:

великим правителем
и

великим государственным архитектором.
Первый делает много сам.

Второй строит систему, которой он больше не нужен:

для каждого решения.
Он нужен для правил.

Для направления.

Для назначения сильных людей.

Для защиты институтов.

Для стратегического горизонта.

А внутри системы тысячи людей самостоятельно:

исследуют;

спорят;

испытывают;

ошибаются;

исправляют;

строят;

производят.

Так возникает сверхдержава, которую невозможно обезглавить:

одной кадровой ошибкой.
И невозможно технологически уничтожить:

одним чужим изобретением.
Потому что на чужое изобретение она не отвечает:

этого не может быть.

Она отвечает:

изучить немедленно.
Не:

у нас уже есть хорошая система.

А:

сравнить.
Не:

мы победили прошлую войну.

А:

как выглядит следующая?
Именно эта культура могла стать главным итогом всего альтернативного царствования Николая II.

Не Кёнигсберг.

Не Босфор.

Не Хоккайдо.

Не крупнейший флот.

Не мировой рубль.

Не даже победа над Германией.

Все эти достижения могут быть потеряны следующим поколением.

Главное наследство —

другое:

государство, которое умеет обновлять собственную силу быстрее, чем она устаревает.
Такое государство чрезвычайно трудно победить.

Потому что противник готовится к той России, которую видел вчера.

Изучает её самолёт.

Её артиллерию.

Её железную дорогу.

Её флот.

Её экономическую систему.

Создаёт средства противодействия.

Тратит годы.

И наконец получает ответ.

Но к этому моменту Россия уже другая.

На вооружении —

усовершенствованная система.

В производстве —

следующая.

На испытаниях —

ещё более новая.

В лаборатории —

то, что противник пока:

даже не знает, что ему придётся копировать.
Это и есть постоянное технологическое превосходство.

Но его невозможно купить один раз.

Нельзя построить его одним пятилетним планом.

Нельзя получить военной контрибуцией.

Нельзя украсть у другой страны.

Оно существует только там, где каждый год работают:

школа;

университет;

лаборатория;

конструктор;

завод;

банк;

армия;

парламент;

государственная служба.

И каждый из них понимает:

вчерашнего результата недостаточно.

Потому что мир уже:

изменился.
И тогда последняя формула этой части становится одновременно формулой всей державы:

сверхдержава — это не страна, однажды ставшая сильнее других.

сверхдержава — это страна, которая построила механизм, позволяющий становиться сильнее снова и снова.

Территория может дать ресурс.

Население —

масштаб.

Золото —

финансовый резерв.

Победа —

политический вес.

Но только способность непрерывно учиться превращает всё остальное:

в постоянную силу.
И если Николай II сумел создать именно такую Россию, главный результат его царствования невозможно показать одним цветом на политической карте.

Он находится глубже.

В школьном классе, где ребёнок учится думать.

В университете, где профессор может исследовать неизвестное.

В лаборатории, где неудачный эксперимент не считается преступлением.

На полигоне, где генерал готов признать, что новое оружие меняет его доктрину.

На заводе, где инженер имеет право предложить лучший способ производства.

В парламенте, где правительство можно критиковать, не разрушая государство.

В Генеральном штабе, где поражение на учениях рассматривается не как позор, а как дешёвый способ обнаружить ошибку до настоящей войны.

В министерстве, которое спрашивает не:

сколько построено?

А:

какой получен результат?

И в самом государе, который должен понимать наиболее трудную истину власти:

сильнейшее государство — не то, которое никогда не меняет решений.
Сильнейшее —

то, которое умеет:

вовремя понять, что вчерашнее правильное решение сегодня уже устарело.
Именно такая Россия способна сохранить превосходство не на одну войну.

Не на одно царствование.

Не на одно поколение.

А превратить обновление:

в постоянное свойство государства.
Часть XXV. Две России

Глава 90. Россия Николая II

Огромные ресурсы
Реальные достижения
Системные слабости
Упущенные технологические возможности
Упущенные человеческие возможности
Упущенные военные возможности
От потенциальной сверхдержавы к государственному кризису
Глава 91. Россия компетентного императора

Мерархия
Совет будущего
Бюро сравнительной эффективности
СуперРазведка
Бюро мирового мастерства
Суперуниверситеты
Императорский маховик развития
Конкурентная инновационная экономика
Военно-промышленная автономия
Армия будущей войны
Глава 92. Победа над Японией

Порт-Артур сохранён
Японское морское превосходство сломлено
Сахалин
Курилы
Хоккайдо
Русский Северо-Западный Тихий океан
Глава 93. Победа в мировой войне

Германия сдержана
Австро-Венгрия разгромлена
Османская империя побеждена
Константинополь и проливы
Кёнигсберг
Балтийская система безопасности
Россия как главная континентальная держава Европы
Глава 94. Русский мировой порядок

Балтика
Чёрное море
Средиземноморье
Северная Европа
Евразия
Тихий океан
Российский рынок
Российская технологическая система
Рублёвая финансовая зона
Империя как центр притяжения людей, капиталов и знаний
Заключение

Побеждает не армия. Побеждает система, которая создала эту армию

Часть XXV. Две России
В конце этого исследования необходимо убрать почти всё лишнее.

Не сравнивать Российскую империю с Советским Союзом.

Не сравнивать Николая II с Петром I.

Не спорить о том, был ли последний русский император хорошим мужем, любящим отцом, приятным собеседником или искренне религиозным человеком.

Не строить объяснение катастрофы только вокруг революционеров.

Не превращать Первую мировую войну в стихийное бедствие, которое невозможно было предвидеть, пережить или подготовить.

И не создавать противоположную мифологию:

будто в 1894 году существовал один секретный указ, после которого Россия автоматически становилась величайшей державой мира.

Такого указа не существовало.

Такого человека тоже не существовало.

Даже исключительно способный император не мог заранее знать:

когда начнётся война с Японией;

произойдёт ли европейская война именно в 1914 году;

какая технология окажется революционной;

как поведёт себя Германия;

вступит ли Османская империя в войну;

какую позицию займёт Британия;

кто из молодых инженеров станет великим конструктором;

какая научная гипотеза окажется тупиком.

Компетентность не является ясновидением.

Но именно поэтому сравнение двух Россий особенно интересно.

В обеих существует одна и та же география.

Те же реки.

Те же моря.

Те же огромные расстояния.

Те же природные ресурсы.

Почти то же население.

Те же Менделеев, Жуковский, Сикорский, Зелинский и тысячи менее знаменитых людей.

Те же мировые технологии, доступные человечеству данного времени.

Те же Германия, Британия, Франция, Япония, Соединённые Штаты.

Тот же Транссиб.

Тот же Петербург.

Тот же Кавказ.

Та же Сибирь.

Тот же Владивосток.

Разница заключается не в том, что одной России автор подарил XXI век.

Разница в другом.

Одна Россия обладает ресурсами, но не создаёт достаточно эффективного механизма превращения ресурсов:

в государственную силу.
Вторая строит именно этот механизм.

Поэтому перед нами не две географические России.

Перед нами:

две системы управления одним и тем же потенциалом.
Первая существовала.

Вторая могла существовать.

И расстояние между ними определялось прежде всего не количеством угля, нефти, людей или земли.

Оно определялось:

качеством решений.
Глава 90. Россия Николая II
Существует очень удобный способ критиковать правление Николая II.

Представить Российскую империю безнадёжно отсталой, нищей, неподвижной страной, где ничего не развивалось, промышленности почти не существовало, образование отсутствовало, а крах был лишь вопросом времени.

Такая картина делает обвинение Николая II:

слабее.
Потому что если государство было обречено независимо от его решений, ответственность государя уменьшается.

Настоящая историческая проблема значительно тяжелее.

Российская империя:

развивалась.
Она индустриализировалась.

Строила железные дороги.

Создавала университеты.

Расширяла техническое образование.

Производила выдающихся учёных.

Развивала металлургию.

Нефтяную промышленность.

Электротехнику.

Авиацию.

Химию.

Машиностроение.

Накануне Первой мировой войны её экономика росла быстрыми по европейским меркам темпами. Исследования дореволюционного национального дохода оценивают средний рост российской экономики в 1885–1913 годах примерно в 3,25 процента ежегодно, а период 1908–1913 годов отличался особенно быстрым ростом крупной промышленности.

Именно поэтому трагедия Николая II заключается не в том, что он получил:

мёртвую страну.
Он получил:

страну возможностей.
И не сумел превратить достаточно большую часть этих возможностей в устойчивую систему.

1. Огромные ресурсы
Россия конца XIX века была одной из крупнейших ресурсных систем планеты.

Нефть.

Уголь.

Железная руда.

Лес.

Земля.

Зерно.

Гидроэнергетический потенциал.

Огромная территория.

Растущее население.

Балтийское море.

Чёрное море.

Каспий.

Тихий океан.

Сибирь.

Кавказ.

Средняя Азия.

Ни одна из этих вещей сама по себе не делала Российскую империю сверхдержавой.

Но вместе они создавали:

исключительное пространство возможностей.
Особенно важно население.

Российская империя обладала не просто огромным числом людей.

Она обладала огромным потенциальным рынком.

Огромным источником будущих:

рабочих;

инженеров;

врачей;

учителей;

солдат;

предпринимателей;

исследователей;

потребителей.

Но потенциал человека отличается от тоннажа угля.

Уголь достаточно добыть.

Человека необходимо:

вырастить;

накормить;

лечить;

научить;

обнаружить его способности;

дать возможность применить их.

Поэтому сто миллионов плохо образованных людей могут давать государству меньше сложной производительной силы, чем несколько десятков миллионов людей с массовым образованием, развитой техникой и высокой производительностью.

Именно здесь лежала одна из фундаментальных проблем России.

Она обладала:

огромным человеческим резервом,
но значительно хуже ведущих индустриальных держав превращала этот резерв:

в человеческий капитал.
То же происходило с территорией.

Сибирь огромна.

Но угольное месторождение в Сибири не помогает петербургскому заводу, если транспортировка дорогая и медленная.

Владивосток существует.

Но дальневосточная военная мощь определяется не расстоянием от Владивостока до японского берега.

Она определяется:

сколько войск;

сколько снарядов;

сколько паровозов;

сколько продовольствия

можно доставить туда за конкретный срок.

То есть даже пространство становится силой только после появления:

инфраструктуры.
Россия получила исключительно богатую исходную позицию.

Но ресурс ещё необходимо было:

организовать.
2. Реальные достижения
И здесь необходимо быть справедливым.

За царствование Николая II Россия действительно прошла большой путь.

Железнодорожная сеть Российской империи к 1914 году достигла примерно 73 тысяч километров без учёта Финляндии — более чем вдвое больше, чем в 1890 году. При этом сохранялись серьёзные проблемы пропускной способности и преобладание однопутных линий, но сам масштаб строительства был огромен.

Транссибирская магистраль представляла собой инженерное достижение мирового класса.

Развивалась металлургия.

Росло машиностроение.

Баку являлся одним из важнейших нефтяных районов мира.

Возникали новые политехнические институты.

Число студентов российских технических высших учебных заведений выросло с 7 534 в 1899 году до 24 807 в 1913-м.

Формировался собственный корпус инженеров.

Российские учёные занимали заметное место в мировой науке.

Существовали сильные математические, химические, физические и инженерные школы.

Начиналась авиация.

Создавались выдающиеся самолёты.

Развивалась радиотехника.

Велись сложные артиллерийские и военно-морские разработки.

Производительность экономики оставалась намного ниже ведущих индустриальных держав, однако темпы роста действительно были высокими. Большая промышленность России с 1860 по 1913 год выросла примерно в одиннадцать раз, хотя в расчёте на душу населения разрыв с Британией, США и Францией оставался огромным.

Именно это важно.

Россия Николая II не была:

неподвижной.
Она была:

быстро меняющейся, но недостаточно эффективно управляемой.
Это принципиально более опасное состояние.

Потому что модернизация создаёт новые возможности.

Но одновременно создаёт:

новые социальные группы;

новые ожидания;

новые города;

новые рабочие коллективы;

новые политические требования;

новую сложность экономики;

новые задачи для государства.

Нельзя индустриализировать общество технически и одновременно ожидать, что политически оно останется:

обществом предыдущего столетия.
Николай II поддерживал государственно направляемую индустриализацию, особенно связанную с политикой Витте, но одновременно долго сопротивлялся расширению реального общественного участия в управлении. Именно это противоречие между модернизацией экономики и жёсткостью политической конструкции было одной из центральных проблем поздней империи.

Поэтому реальные достижения царствования не опровергают системную критику.

Они делают её:

значительно серьёзнее.
3. Системные слабости
Главная слабость Российской империи заключалась не в отсутствии талантливых людей.

Талантливых людей было много.

Не в отсутствии отдельных успешных министров.

Они были.

Не в отсутствии хороших военных.

Они тоже были.

Проблема заключалась в том, что качество огромной системы слишком сильно зависело:

от случайности появления отдельных хороших людей.
Хороший министр финансов появился —

происходит ускорение.

Ушёл —

направление меняется.

Хороший адмирал появился —

флот начинает действовать энергичнее.

Погиб —

система снова ухудшается.

Выдающийся учёный создаёт школу —

возникает сильный центр.

Но государство не умеет автоматически создавать десятки следующих.

Это модель:

героев внутри посредственной системы.
А сильному государству требуется обратное:

система, которая постоянно производит компетентных людей.
Именно здесь возникает проблема верховной власти.

Самодержавие давало Николаю II чрезвычайно широкие полномочия.

Следовательно, он не мог одновременно говорить:

решения принимаю я,

и после провала:

виновата система.

Потому что устройство системы тоже становилось:

его решением.
Первый том этой книги именно поэтому рассматривал Николая II не как единственную причину катастрофы, а как верховного носителя власти, обладавшего исключительными полномочиями и потому несшего исключительную долю ответственности за качество государственного ответа на вызовы эпохи.

Главная институциональная проблема выглядела так:

слишком много власти было сосредоточено наверху,
но наверху отсутствовал достаточно сильный механизм:

сравнения альтернатив;

проверки решений;

кадрового отбора;

долгосрочного прогнозирования;

независимой аналитики;

исправления ошибок.

Это худшее сочетание.

Если государь обладает ограниченной властью, слабость одного человека частично компенсируют другие институты.

Если государь обладает огромной властью, он обязан создать:

исключительно сильную систему собственного интеллектуального обеспечения.
Николай II этого не сделал.

Отсюда:

ведомственная конкуренция;

информационные фильтры;

придворное влияние;

непоследовательность кадровой политики;

поздние решения;

разрыв между научным потенциалом и промышленным внедрением;

разрыв между военными планами и экономическими возможностями;

разрыв между политической модернизацией общества и политической конструкцией государства.

Это были не отдельные ошибки.

Это была:

архитектура риска.
4. Упущенные технологические возможности
Россия не обязана была первой изобрести:

автомобиль;

самолёт;

радио;

двигатель внутреннего сгорания;

турбину;

подводную лодку;

все химические процессы.

Так вообще не работает технологическая конкуренция.

Главная ошибка состояла не в том, что где-то иностранный инженер придумал раньше русского.

Ошибка состояла в другом:

государство не имело системного механизма раннего обнаружения, проверки и масштабирования новой технологии.
Появляется радио.

Кто должен спросить:

что это изменит через десять лет?

Появляется самолёт.

Кто рассматривает его не как курьёз, а как потенциальный новый слой войны?

Появляется новый двигатель.

Кто сравнивает мировые конструкции?

Появляется промышленная лаборатория нового типа.

Кто задаёт вопрос:

почему германская химическая компания научилась превращать фундаментальную науку в новый продукт быстрее русского предприятия?

В реальной России ответы существовали:

фрагментарно.
Военный атташе мог увидеть.

Профессор мог понять.

Инженер мог написать статью.

Предприниматель мог купить лицензию.

Министерство могло заказать опытный образец.

Но отсутствовал единый государственный цикл:

заметить ; понять ; проверить ; испытать ; профинансировать ; внедрить ; масштабировать ; создать следующее поколение.

Именно поэтому второй том строился вокруг идеи самообучающегося государства, которое должно не угадывать будущее, а быстрее конкурентов замечать изменения и исправлять собственные ошибки.

Упущенная технологическая возможность —

это далеко не всегда:

не сделанное изобретение.
Иногда это:

сделанное, но не масштабированное изобретение.
Иногда:

купленная иностранная машина без создания собственной школы.
Иногда:

хороший прототип без двигателя.
Иногда:

учёный без лаборатории.
Иногда:

лаборатория без промышленного партнёра.
Именно поэтому потенциально великая технологическая Россия оставалась слишком зависимой от внешних источников по ряду критически важных сложных изделий.

5. Упущенные человеческие возможности
Это, возможно, самая большая потеря.

Нельзя посчитать, сколько выдающихся инженеров Россия:

никогда не получила,
потому что способный крестьянский ребёнок не дошёл до хорошей школы.

Нельзя посчитать, сколько врачей не появилось.

Сколько математиков.

Химиков.

Механиков.

Учителей.

Предпринимателей.

Командиров.

Сколько людей родилось с выдающимися способностями, но государство:

никогда об этом не узнало.
Это фундаментальная проблема общества с огромной вертикальной дистанцией между:

талантом

и

возможностью.

Мерархическая Россия должна была сделать обратное.

Не спрашивать прежде всего:

кто твой отец?

какой чин?

какое происхождение?

кого ты знаешь?

А:

что ты способен делать?
И дать человеку путь вверх.

Школа.

Уездный отбор.

Лицей.

Политехнический институт.

Университет.

Военная академия.

Лаборатория.

Государственная служба.

Предприятие.

Конструкторское бюро.

Система стипендий.

Чем больше Россия, тем важнее такой механизм.

Потому что в огромной стране даже редчайший талант:

возникает много раз.
Если из десяти миллионов детей один обладает способностью мирового уровня к какой-то сложной области, государству нужно:

найти его.
Не ждать, что он сам чудом доберётся до Петербурга.

Николай II получил невероятно богатую человеческую среду.

Но Российская империя слишком плохо осуществляла:

массовую разведку собственных талантов.
Это одно из самых дорогих упущений его царствования.

6. Упущенные военные возможности
То же относится к армии.

Россия имела огромный мобилизационный ресурс.

Но потенциальный солдат становится военной силой только после появления:

винтовки;

офицера;

связи;

артиллерии;

обучения;

железной дороги;

боеприпаса;

медицины;

снабжения;

разведки.

Русско-японская война показала это раньше мировой.

Россия была гораздо больше Японии.

Но на конкретном театре войны значение имело:

сколько силы Россия успела туда превратить.
Первая мировая война повторила урок.

Российская армия способна была наносить тяжёлые удары.

В 1914 году она разгромила крупные австро-венгерские силы в Галиции.

Но одновременно потерпела катастрофу в Восточной Пруссии.

В 1915 году огромные недостатки снабжения, управления и подготовки к длительной индустриальной войне стали особенно болезненными. Российская армия испытывала тяжёлый дефицит винтовок, артиллерийских боеприпасов и других средств; кризис снабжения усилил политический конфликт между государством и обществом.

Парадокс заключается в том, что затем российская промышленность:

смогла резко нарастить производство.
В 1915–1916 годах рос выпуск боеприпасов, металлов, химической продукции, станков, локомотивов и вагонов.

Значит проблема была не:

Россия физически не могла производить.

Она могла.

Проблема:

почему государство начало создавать необходимый масштаб уже после того, как война доказала необходимость ценой огромных потерь?
Вот настоящий вопрос.

Компетентное государство должно было использовать мирное время для того, чтобы:

не содержать бесконечный склад боеприпасов,

а иметь:

способность быстро увеличить их производство.
Не держать миллионы людей под ружьём,

а иметь:

мобилизационную транспортную систему.
Не угадывать точную будущую войну,

а создавать:

адаптивную армию.
Военные возможности России были огромны.

Но огромным был и коэффициент потерь между:

потенциальной силой
и

реально доставленным результатом.
7. От потенциальной сверхдержавы к государственному кризису
Именно поэтому финал реальной России особенно трагичен.

К 1914 году Российская империя не была умирающей экономикой.

Не была пустой территорией.

Не была государством без армии.

Не была страной без науки.

Но мировая война создала нагрузку, при которой скрытые системные слабости начали складываться друг с другом.

Транспортная проблема усиливала продовольственную.

Инфляция усиливала недовольство.

Промышленная мобилизация конкурировала за ресурсы с гражданской экономикой.

Политическое недоверие мешало взаимодействию государства с общественными организациями.

Военные поражения усиливали кризис доверия.

Кадровые конфликты усиливали ощущение неуправляемости.

К 1916 году российская военная промышленность во многих отношениях стала значительно сильнее, чем в начале войны, но одновременно экономическая и социальная нагрузка становилась всё тяжелее; исследователи подчёркивают, что совокупное напряжение войны оказалось для имперской системы в итоге невыносимым.

Вот парадокс.

Военная машина частично училась.
Государственная система в целом разрушалась быстрее.
И в феврале 1917 года произошло самое страшное.

Российская империя не была завоёвана.

Петербург не был взят германской армией.

Москва не была оккупирована.

Большая часть России не находилась под властью внешнего противника.

Но политическая система:

потеряла способность удерживать саму себя.
Это и есть окончательный приговор модели власти Николая II.

Не потому, что один человек лично разрушил все мосты, потерял все сражения и сорвал все поставки.

А потому, что верховная власть за двадцать два года не создала достаточно устойчивого государства, способного:

пережить чрезвычайную нагрузку современной войны.
Реальная Россия была потенциальной сверхдержавой.

Но потенциал —

это не ранг.

Это:

возможность.
И история не обязана выдавать награду за возможность.

Она оценивает:

реализованный результат.
Глава 91. Россия компетентного императора
Теперь поставим рядом вторую Россию.

Не идеальную.

Не безошибочную.

Не лишённую коррупции.

Не состоящую исключительно из гениев.

Не знающую будущего.

Она тоже ошибается.

Строит неудачные заводы.

Выбирает неправильные технологии.

Проигрывает отдельные сражения.

Имеет плохих чиновников.

Переживает политические кризисы.

Сталкивается с неурожаями.

Теряет корабли.

Иногда инвестирует в технологический тупик.

Разница одна:

её ошибки систематически становятся информацией для следующего решения.
Именно это делает её другим государством.

Компетентный император не пытается быть:

лучшим экономистом;

лучшим инженером;

лучшим генералом;

лучшим химиком;

лучшим железнодорожником.

Он понимает, что один человек физически не способен знать достаточно для управления гигантской индустриальной империей.

Поэтому его главная задача:

построить машину получения компетентных решений.
Вокруг государя появляются институты, каждый из которых отвечает на отдельный вопрос.

Кто должен управлять?

Что может произойти?

Кто делает лучше?

Что появляется нового?

Кого необходимо привлечь?

Как воспроизводить талант?

Как финансировать развитие?

Как отбирать лучшие предприятия?

Как не зависеть от иностранных критических систем?

Как подготовить армию не к прошлой, а к будущей войне?

Это и есть:

Россия компетентного императора.
1. Мерархия
Первый институт находится вообще не в министерстве.

Он находится:

в принципе отбора.
Мерархия.

Под ней в этой книге понимается система, в которой объём власти, ресурсов, статуса и ответственности определяется прежде всего доказанной мерой способностей, качеством решений и достигнутыми результатами.

Это не отмена дворянства.

Не уничтожение монархии.

Не обещание математически точно измерить ценность каждого человека.

Ни одно общество на это не способно.

Мерархия означает другое.

Происхождение перестаёт быть:

достаточным доказательством компетентности.
Министр остаётся министром не потому, что удобно разговаривает с государем.

Губернатор —

не потому, что принадлежит к хорошей семье.

Генерал —

не только потому, что старше по службе.

Директор завода —

не потому, что имеет хорошие связи.

Результат измеряется.

Сравнивается.

Проверяется.

Плохой руководитель заменяется:

до катастрофы.
Хороший получает:

больше ответственности.
Вся гигантская страна начинает выполнять одну чрезвычайно важную функцию:

искать способных.
Мерархия является человеческим фундаментом всех остальных институтов.

Потому что невозможно создать лучший Совет будущего, если туда назначают удобных.

Нельзя создать сильную разведку, если наверх идут верные, но посредственные аналитики.

Нельзя создать суперуниверситет, если кафедрой управляет человек благодаря положению, а не интеллектуальному лидерству.

Первая революция компетентного императора:

не технологическая.
Она:

кадровая.
2. Совет будущего
Второй институт отвечает на вопрос:

к чему государство должно готовиться, если будущего никто точно не знает?

Не предсказывать.

Моделировать.
Именно так работает Совет будущего.

Горизонты:

пять лет;

десять;

двадцать;

пятьдесят.

Для ближайшего времени —

более конкретные программы.

Для дальнего —

сценарии и направления.

Что происходит, если Япония становится главной азиатской морской державой?

Что, если Германия начинает большую европейскую войну?

Что, если закрываются проливы?

Что, если два года подряд неурожай?

Что, если иностранный кредит резко исчезает?

Что, если появляется самолёт?

Что, если двигатель внутреннего сгорания начинает вытеснять пар в части транспорта?

Что, если городское население удваивается?

Что, если массовое образование создаёт новое политическое общество?

Совет будущего не командует.

Не заменяет министра.

Не обладает магической властью.

Его функция была сформулирована ранее точно:

не предсказывать будущее, а систематически готовить государство к нескольким возможным будущим одновременно.

Особенно важна конкуренция прогнозов.

Не один главный пророк.

Несколько аналитических школ.

Одна говорит:

война с Японией вероятна.

Вторая:

можно договориться.

Третья:

главная угроза через десять лет — Германия.

Государь видит:

неопределённость,
а не искусственную уверенность.

И начинает покупать:

варианты.
Вот настоящая стратегия.

3. Бюро сравнительной эффективности
Третий институт задаёт самый неприятный вопрос любой национальной гордости:

кто в мире делает это лучше России — и почему?

Именно так была сформулирована задача Бюро сравнительной эффективности. Оно изучает не красивое иностранное изделие, а систему, которая способна снова и снова производить хороший результат.

Германия лучше организовала химическую промышленность?

Почему?

Швейцарцы делают более точный механизм?

Почему?

Британия эффективнее управляет портом?

Почему?

Америка производит машину дешевле?

Почему?

Швеция делает хороший подшипник?

Почему?

Не:

купить образец.
А разобрать:

результат ; механизм ; институт ; кадры ; капитал ; технология ; стимулы ; применимость в России.

Так Россия перестаёт стыдиться заимствования.

Она понимает:

признать чужое превосходство сегодня — первый шаг к собственному превосходству завтра.
Сильная держава не боится учиться.

Она боится:

учиться медленно.
4. СуперРазведка
Четвёртый институт превращает разведку из охоты за секретными бумагами:

в глобальную систему раннего обнаружения изменений.
Военная разведка.

Экономическая.

Технологическая.

Научная.

Патентная.

Промышленная.

Торговая.

Морская.

Дипломатическая.

СуперРазведка не обязана знать секрет каждого германского сейфа.

Её преимущество состоит в другом:

раньше заметить;

раньше понять;

раньше проверить.

Её технологическая формула в этой книге уже была определена:

скорость обнаружения ; скорость проверки ; скорость внедрения ; скорость масштабирования.

Если разведка узнала о новой технологии, а документ десять лет лежит в архиве —

разведки как государственного преимущества:

не существовало.
Если учёный увидел потенциальную революцию, но нет лаборатории —

сигнал потерян.

Если лаборатория доказала принцип, но нет завода —

потерян.

Если завод изготовил сто экземпляров, но государство не умеет масштабировать —

снова потерян.

СуперРазведка поэтому существует только внутри целой системы.

Она покупает России:

время.
А время является одним из самых дорогих ресурсов международной конкуренции.

5. Бюро мирового мастерства
Пятый институт ищет не технологию.

Он ищет:

человека.
Кто лучший специалист мира по оптическому стеклу?

Кто понимает новую турбину?

Какой молодой химик создал перспективный процесс?

Какой мастер-инструментальщик способен научить сотню русских рабочих?

Какой конструктор имеет идею, но не имеет денег?

Какой американский организатор умеет построить массовое производство?

Какой швейцарский механик создаёт точность, которую Россия пока не умеет воспроизводить?

Бюро мирового мастерства создаёт постоянную карту компетенций.

Не только знаменитостей.

Именно в раннем обнаружении неизвестного специалиста возникает особое преимущество.

Россия приглашает.

Платит.

Даёт лабораторию.

Защищает патент.

Даёт жильё.

Создаёт кафедру.

Но главное условие:

подготовь русскую школу.
Иностранец не должен стать вечным техническим костылём.

Его задача:

сделать себя в России заменимым.
Купить товар —

получить вещь.

Пригласить мастера и создать вокруг него школу —

получить:

отрасль.
6. Суперуниверситеты
Шестой элемент превращает человеческий потенциал в технологический конвейер.

Суперуниверситет в этой модели — не историческое название, а авторское обозначение центра, соединяющего:

высшее образование;

фундаментальную науку;

прикладные лаборатории;

клиники и опытные станции;

инженерное проектирование;

промышленное взаимодействие.

Это чрезвычайно важно.

Обычный университет способен дать хорошего профессора.

Но технологическая держава требует цепочки:

студент ; исследователь ; эксперимент ; конструкция ; производство.
Следовательно, университет не должен превращаться в завод.

Но вокруг него должна существовать среда, где открытие имеет:

короткий путь к проверке.
Петербург.

Москва.

Киев.

Рига.

Варшава.

Томск.

Харьков.

Казань.

Одесса.

Тифлис.

Владивосток.

Система распределена.

Почему?

Потому что гигантская Россия не может развиваться, если вся интеллектуальная жизнь сконцентрирована в двух столицах.

Суперуниверситет становится:

двигателем региона.
Рядом возникает:

лаборатория;

завод;

банк;

конструкторское бюро;

стартап своего времени;

техническая школа;

рынок квалифицированного труда.

Так знания перестают быть столичной роскошью.

Они становятся:

географией развития.
7. Императорский маховик развития
Но всё это требует денег.

Школа.

Наука.

Лаборатория.

Стипендия.

Иностранный мастер.

Завод.

Эксперимент.

Как сделать развитие самоусиливающимся?

Для этого вводится:

Императорский маховик развития.
Его формула:

престиж создаёт экспорт;

экспорт финансирует талант;

талант создаёт качество и технологии;

качество усиливает престиж.

Россия перестаёт экспортировать только:

нефть;

зерно;

лес;

металл.

Она экспортирует:

машины;

точные изделия;

авиацию;

химию;

дизайн;

инженерные услуги;

высококачественные товары;

русское мастерство.

Экспорт приносит капитал.

Часть капитала идёт в:

создание следующего качества.
То есть государству не приходится каждый новый виток модернизации финансировать только повышением налогов.

Развитие начинает:

частично кормить само себя.
Это уже не программа реформ.

Это:

механизм ускорения.
8. Конкурентная инновационная экономика
Однако государственный заказ способен создать ещё одну опасность.

Монополию посредственности.

Один завод получил статус любимого.

Двадцать лет получает заказы.

Конкуренты исчезают.

Директор объясняет любое отставание:

дайте больше денег.

Компетентная Россия строит иначе.

Государство формулирует задачу.

Несколько фирм предлагают решение.

Несколько конструкторских бюро.

Несколько исследовательских групп.

Испытание.

Сравнение.

Независимая оценка.

Лучшее получает:

масштаб.
Не обязательно навсегда.

Следующее поколение снова конкурирует.

Это особенно важно в технологиях.

Нельзя назначить:

государственного гения.
Сикорский может выиграть сегодня.

Другой конструктор —

завтра.

Путиловский завод может иметь лучший проект одного орудия.

Обуховский —

другого.

Конкуренция не уничтожает государственное планирование.

Она делает его:

проверяемым.
Государство задаёт цель.

Рынок, эксперимент и сравнительное испытание помогают выбрать:

способ.
9. Военно-промышленная автономия
Автономия не означает:

производить абсолютно всё внутри России.
Это было бы экономически бессмысленно.

Мировая держава должна торговать.

Покупать.

Заимствовать.

Но существует перечень систем, без которых армия может быть парализована внешним решением.

Двигатели.

Станки.

Оптика.

Подшипники.

Взрывчатые вещества.

Химические компоненты.

Средства связи.

Критические материалы.

Артиллерийские системы.

Боеприпасы.

В таких областях Россия обязана иметь:

собственную минимально достаточную компетенцию и масштабируемое производство.
Можно покупать иностранный двигатель.

Но страна умеет сделать свой.

Можно использовать иностранный станок.

Но собственное станкостроение существует.

Можно импортировать оптику.

Но война не останавливает российское производство при закрытии границы.

Это и есть автономия.

Не:

автаркия.
А:

отсутствие критической точки внешнего отключения.
10. Армия будущей войны
И наконец, армия.

Не самая большая.

Не самая дорогая.

Не самая красивая на параде.

А:

быстрее всех обучающаяся.
Она рассматривает прошлую войну:

не как священный текст,

а как:

данные.
Русско-японская война показала значение мин?

Масштабировать.

Показала значение окопов?

Изучить.

Показала значение связи?

Развивать.

Появился самолёт?

Проверить на манёврах.

Радио?

Одновременно использовать и учиться перехватывать.

Подводная лодка?

Не спорить двадцать лет, является ли она «настоящим кораблём».

Испытать.

Артиллерийское наблюдение?

Создать систему.

Армия будущей войны имеет несколько поколений технологии одновременно.

Одно —

в строю.

Второе —

в производстве.

Третье —

на испытании.

Четвёртое —

в лаборатории.

Это и есть итог всех институтов.

Мерархия находит людей.

Совет будущего выявляет направления.

Бюро сравнительной эффективности показывает мировой уровень.

СуперРазведка ловит ранний сигнал.

Бюро мирового мастерства привлекает компетенции.

Суперуниверситеты воспроизводят их внутри страны.

Маховик финансирует следующий виток.

Конкуренция выбирает лучшие решения.

Военно-промышленная автономия масштабирует их.

Армия превращает всё это:

в боевой результат.
Вот Россия компетентного императора.

Не государство одного гения.

А:

государство, производящее компетентность серийно.
Глава 92. Победа над Японией
Теперь можно снова посмотреть на войну 1904–1905 годов.

Но уже после всех предыдущих глав.

Победа над Японией в этой конструкции возникает не потому, что Николай II внезапно стал лучшим адмиралом мира.

Не потому, что русские моряки храбрее японских.

И не потому, что Япония неожиданно совершает все возможные ошибки.

Победа становится возможной потому, что к войне приходит:

другая Россия.
Она раньше поняла японское усиление.

Лучше знает противника.

Укрепила Дальний Восток.

Увеличила пропускную способность Транссиба.

Создала запасы.

Подготовила Порт-Артур.

Развила Владивосток.

Не посадила весь военно-морской расчёт на одну большую эскадру.

Развивает мины.

Подводные силы.

Малый торпедный флот.

Связь.

Разведку.

Единое командование.

И главное —

понимает собственную стратегию.

Япония должна победить:

быстро.
Россия должна:

не проиграть достаточно долго.
Потому что каждый месяц постепенно превращает потенциальное российское превосходство:

в материальное.
1. Порт-Артур сохранён
Порт-Артур в этой истории не становится символом, который Россия обязана удерживать любой ценой.

Он становится:

правильно подготовленной военно-морской крепостью.
Сухопутный периметр закончен раньше.

Запасы созданы заранее.

Связь подготовлена.

Тяжёлая артиллерия присутствует.

Тыл организован.

Командование едино.

Флот использует базу.

Но не превращается:

в часть недвижимого имущества гавани.
Главная функция Порт-Артура —

не просто выдержать осаду.

Она:

заставить Японию расходовать непропорционально большой ресурс на его нейтрализацию.
Если для блокады и осады базы необходимо отвлечь:

армейские дивизии;

артиллерию;

флот;

транспорты;

боеприпасы;

время,

крепость уже выполняет стратегическую задачу.

Если она при этом сохраняется до общего перелома войны —

японская материковая стратегия становится ещё тяжелее.

Порт-Артур сохранён не чудом.

Он сохранён:

десятилетием подготовки.
2. Японское морское превосходство сломлено
Россия вовсе не обязана уничтожить японский флот в единственной красивой морской битве.

Достаточно:

не позволить Японии превратить море в безопасную железную дорогу.
Порт-Артур.

Владивосток.

Минные заграждения.

Крейсерские действия.

Подводные лодки раннего поколения.

Миноносцы.

Береговая разведка.

Радио.

Основные эскадренные силы.

Каждый элемент сам по себе ограничен.

Вместе они заставляют японское командование:

охранять;

тралить;

конвоировать;

разведывать;

перераспределять.

Японское морское превосходство ломается не обязательно тогда, когда последний японский броненосец тонет.

Оно ломается тогда, когда Япония больше не способна:

гарантировать собственные коммуникации.
Это принципиально.

Потому что японская сухопутная армия в Корее и Маньчжурии зависит:

от моря.
А русский источник подкреплений находится:

на материке.
Если Россия выигрывает время на море, Транссиб постепенно выигрывает войну на суше.

3. Сахалин
Сахалин в этой истории не делится.

Россия вошла в войну, владея всем островом.

И при победе:

сохраняет весь.
Это минимальный результат.

Не завоевание.

Не контрибуция.

А отсутствие исторической потери Южного Сахалина, которую реальная Россия понесла по Портсмутскому миру.

Но победившая Россия должна сделать следующий шаг.

Сахалин нельзя оставить:

картографическим владением.
Порт.

Уголь.

Рыболовство.

Дороги.

Связь с Приморьем.

Морские базы.

Поселения.

Исследование ресурсов.

Он становится частью:

северотихоокеанской экономики.
Иначе территориальная победа снова останется:

пустой площадью на карте.
4. Курилы
С Курильской системой положение сложнее.

После договора 1875 года Курильская гряда находится под японским суверенитетом.

Следовательно, получение островов по результатам русской победы является:

новым территориальным приобретением,
а не простым восстановлением бесспорного русского права.

Это необходимо говорить честно.

При ограниченной победе Россия может вообще не требовать Курил.

При крупной —

северная часть гряды становится предметом переговоров.

При полной —

может обсуждаться более глубокое изменение режима.

Стратегический вопрос:

что получает Россия?
Более устойчивую связь:

Сахалин — Курилы — Камчатка.

Лучший контроль входов в Охотское море.

Военно-морские пункты.

Но каждый остров также требует:

снабжения;

обороны;

инфраструктуры.

Следовательно, даже победитель должен считать:

стоимость географии.
5. Хоккайдо
Хоккайдо является предельной ветвью контрфактики.

Не обязательным результатом русской победы.

Именно так его необходимо оставить в итоговой модели.

Русские контакты с северной Японией XVIII века создают исторический контекст.

Но не бесспорный юридический титул.

К 1904 году Хоккайдо является японской территорией.

Следовательно, его переход к России может произойти только:

как результат чрезвычайно полного поражения Японии и отдельного международного соглашения.
Военная ценность огромна.

Сахалин — Хоккайдо — Курильская дуга создаёт исключительную северотихоокеанскую конфигурацию.

Но политическая цена тоже огромна.

Большое японское население.

Постоянный японский реваншизм.

Тревога Британии.

Тревога США.

Необходимость долгой интеграции.

Поэтому компетентный император должен уметь сделать то, чего особенно трудно ждать от победителя:

отказаться от трофея, если его содержание дороже его стратегического результата.
Хоккайдо имеет смысл только при сочетании трёх условий:

полное японское поражение;

международная приемлемость;

доказанное стратегическое преимущество, которое нельзя получить существенно дешевле.

Иначе лучше иметь:

слабее враждебную Японию
чем:

территорию, которая превращает японскую враждебность в национальную религию.
Это и есть различие между:

победой

и

жадностью победителя.

6. Русский Северо-Западный Тихий океан
Настоящий итог русской победы находится не на Хоккайдо.

Он значительно шире.

Россия создаёт:

устойчивую северо-западную тихоокеанскую систему.
Владивосток.

Приморье.

Сахалин.

Камчатка.

Курильское направление в зависимости от мирного договора.

Сильный Тихоокеанский флот.

Дальневосточная промышленная база.

Транссиб.

Параллельные и соединительные линии.

Верфи.

Рыболовство.

Уголь.

Торговля с Китаем.

Кореей.

Японией после нормализации.

Соединёнными Штатами.

Главный результат:

Россия больше не является европейской державой с далёкой тихоокеанской окраиной.
Она становится:

тихоокеанской державой сама по себе.
Это намного важнее любого одного острова.

Победа над Японией должна была дать России:

не только территорию,

а:

время для строительства Дальнего Востока.
И если это время используется правильно, новая война через двадцать лет уже происходит:

в совершенно иной системе сил.
Глава 93. Победа в мировой войне
Вторая большая проверка системы намного тяжелее.

Япония была серьёзным противником.

Германия —

индустриальная сверхдержава своего времени.

Австро-Венгрия —

огромная империя.

Османская империя создаёт Кавказский и Черноморский фронты.

Война требует миллионов людей и целой национальной экономики.

Именно поэтому победа здесь является окончательным экзаменом.

Если альтернативная Россия выигрывает мировую войну, это происходит не потому, что русская армия становится:

непобедимой.
Она тоже отступает.

Теряет людей.

Ошибается.

Но государство лучше распределяет ресурс.

Не устраивает Танненберг ради выполнения французского календаря.

Сдерживает Германию.

Концентрируется против более уязвимой Австро-Венгрии.

Разворачивает заранее подготовленную Черноморскую стратегию после вступления Турции.

Экономит кадровую армию.

Использует железнодорожные переброски.

Масштабирует промышленность:

до того, как нехватка превращается в национальный кризис.
И главное:

политическая система не рушится от нагрузки войны.

1. Германия сдержана
Главный противник России —

Германия.

Но именно поэтому Россия не обязана в первые недели бросать основные силы:

в самую удобную для Германии оборонительную систему.
Восточная Пруссия получает давление.

Германия не может её бросить.

Русская граница укреплена.

Разведка работает.

Армии сохраняют взаимную связь.

Манёвренные резервы готовы.

Локальные операции заставляют Берлин держать силы.

Франция получает необходимое:

германский Восточный фронт существует.
Но Россия не платит:

уничтожением армии Самсонова.
Эти войска сохраняются.

Позднее они работают там, где их стратегический эффект значительно выше.

Вот первая большая победа:

не совершить историческую катастрофу.
Иногда этого достаточно, чтобы изменить всю последующую войну.

2. Австро-Венгрия разгромлена
Главный русский удар направляется:

против слабейшего элемента коалиции.
Не слабого государства.

А относительно слабого звена германской системы.

Реальная Россия уже в 1914 году показала, насколько опасной может быть для Австро-Венгрии крупная операция в Галиции.

В альтернативной модели преимущество усиливается.

Нет Танненбергского провала.

Лучше связь.

Больше артиллерийского обеспечения.

Более мощные железнодорожные резервы.

Развитая авиационная разведка.

Политическая работа с народами Габсбургской монархии ведётся разумнее.

Цель:

не занять максимальную территорию.

А:

сломать способность Австро-Венгрии продолжать войну как самостоятельная великая военная сила.
Если Вена выходит из войны —

Германия теряет главного сухопутного союзника.

Если не выходит, но становится зависима от постоянной германской помощи —

эффект почти столь же важен.

Берлин вынужден:

спасать юг.
Следовательно, Франция получает передышку не через русскую катастрофу в Восточной Пруссии.

А через:

русскую победу в Галиции.
Это и есть хорошая коалиционная стратегия.

3. Османская империя побеждена
После вступления Турции Россия получает ещё один фронт.

Но в этой системе он не становится неожиданностью.

Кавказская армия не ослаблена вынужденной компенсацией катастрофы на германском направлении.

Черноморский флот заранее развит.

Минная война подготовлена.

Подводные силы существуют.

Разведка Босфора ведётся.

Транспорты распределены.

Десантные части тренируются.

Межвидовое управление существует.

Россия не пытается захватить Босфор:

импровизацией.
Она постепенно создаёт условия.

Сначала господство на Чёрном море.

Потом давление на турецкие коммуникации.

Кавказский фронт связывает армии противника.

Разведка уточняет систему обороны.

Союзники согласовывают политический режим проливов.

И только тогда начинается большая операция.

В этой конструкции Османская империя не обязательно исчезает как государство.

Но она:

проигрывает войну.
И перестаёт быть способной закрывать России южные морские ворота.

4. Константинополь и проливы
Это один из крупнейших стратегических результатов всей войны.

Но снова:

не из-за символа.

Не потому, что русский государь хочет получить древнюю столицу Византии.

А потому что Босфор и Дарданеллы являются:

инфраструктурным узлом национальной безопасности.
Россия получает устойчивый стратегический контроль.

Международное торговое судоходство сохраняется.

Константинополь может иметь особый автономный режим.

Религиозные права защищаются.

Иностранные коммерческие интересы гарантируются.

Это не теория, полностью невозможная для союзной дипломатии. В реальной мировой войне Британия и Франция в 1915 году согласились при победоносном завершении войны признать российские притязания на Константинополь и проливы при согласовании собственных интересов и сохранении важных торговых гарантий.

Следовательно, альтернативная Россия должна не выдумать невозможную дипломатическую комбинацию.

Она должна:

успеть воспользоваться реально существовавшим окном.
И войти в послевоенный мир уже не державой, которая просит:

пожалуйста, не закрывайте нам Чёрное море.

А державой, которая:

сама гарантирует свободу собственного выхода.
5. Кёнигсберг
Кёнигсберг, как и Хоккайдо, не должен превращаться:

в обязательный трофей.
Задача России —

ликвидировать военную угрозу Восточной Пруссии.

Как именно?

Возможны варианты.

Аннексия.

Раздел территории.

Автономная земля российской короны.

Передача части польской системе.

Демилитаризация.

Главное:

географическая проблема должна быть решена.
Германия не должна снова получить удобный укреплённый выступ, способный давить одновременно на Польшу, Литву и балтийское пространство.

Если для этого нужна территориальная передача —

Россия требует её.

Если союзники предлагают устойчивую альтернативу —

рассматривает.

Потому что Константинополь и Кёнигсберг имеют одну общую особенность.

Государственный стратег спрашивает:

что изменяет этот город в системе?
Не:

насколько красиво будет поднять над ним флаг?
6. Балтийская система безопасности
После германского поражения Россия не должна совершить ошибку:

заменить германскую гегемонию собственной оккупационной гегемонией.
Швеция.

Норвегия.

Дания.

Им выгоднее предложить:

рынок;

кредит;

инфраструктуру;

гарантии;

свободный торговый проход;

заранее согласованный военно-морской режим;

запрет враждебных баз.

Так Балтика становится внутренним морем:

российской системы безопасности,
не превращаясь в российскую территорию.

Русский флот имеет выход.

Германский ультиматум больше не способен заставить Данию закрыть дверь.

Скандинавия сохраняет государственность.

Британия не воспринимает систему как русский поход к Северному морю.

Россия получает:

функцию территории без полной цены владения территорией.
Это один из самых важных уроков всей книги.

Иногда лучший способ контролировать стратегическое пространство —

не присоединять его.
7. Россия как главная континентальная держава Европы
После всего этого положение России меняется принципиально.

Германия проиграла.

Австро-Венгерская система разбита.

Османская держава выведена из войны.

Франция остаётся великой континентальной силой.

Британия —

главной мировой морской державой.

Соединённые Штаты быстро растут.

Но по совокупности:

территории;

населения;

армии;

промышленного потенциала;

влияния в Центральной Европе;

положения на Балтике;

контроля Проливов;

Россия становится:

главной континентальной державой Европы.
И именно теперь наступает самый опасный момент.

Потому что она может решить:

раз мы сильнейшие, все должны подчиняться.

Если Россия делает это —

против неё начинает формироваться следующая коалиция.

Британия тревожится.

Америка тревожится.

Скандинавия ищет защиту.

Германия мечтает о реванше.

Центральная Европа боится русского господства.

Япония ждёт нового шанса.

Победа превращается:

в стратегическое самоубийство.
Поэтому настоящая сверхдержава должна уметь ограничивать:

собственную победу.
Главная континентальная держава должна стать:

главным производителем устойчивости.
Не:

главным источником страха.
Именно тогда военная победа превращается:

в мировой порядок.
Глава 94. Русский мировой порядок
Словосочетание «русский мировой порядок» легко понять неправильно.

Не весь мир становится российским.

Не русский губернатор сидит в Париже.

Не Канада присоединяется к Российской империи.

Не русский флот требует право проверять каждый торговый корабль планеты.

Такая система была бы не мировым порядком.

Она была бы:

программой мировой коалиции против России.
Русский мировой порядок в этой книге означает другое.

Россия становится одним из главных:

центров организации мирового пространства.
Через неё проходят:

рынки;

финансы;

железные дороги;

морские маршруты;

технологии;

образовательные потоки;

инвестиции;

стандарты.

Она достаточно сильна, чтобы её невозможно было исключить.

Но достаточно рациональна, чтобы крупнейшим державам не было необходимо:

объединяться против неё.
Это значительно более сложная форма господства.

Не:

заставить.
А:

сделать участие выгодным.
1. Балтика
На Балтике Россия имеет:

безопасный Финский залив;

сильный флот;

устойчивые базы;

решённую проблему Восточной Пруссии;

экономически связанную Финляндию;

систему отношений со Швецией;

Норвегией;

Данией.

Датские проливы не закрываются по требованию германского правительства.

Русский торговый корабль выходит в Северное море.

Русский военный корабль имеет договорный режим прохода.

Враждебная держава не получает постоянную базу, способную угрожать России.

При этом датский флаг остаётся датским.

Шведский —

шведским.

Норвежский —

норвежским.

Вот зрелая сила.

Россия получила:

стратегическую функцию.
Не обязательно:

чужое государство.
2. Чёрное море
На Чёрном море положение ещё сильнее.

Севастополь.

Николаев.

Одесса.

Новороссийск.

Батум.

Босфорская система.

Чёрное море перестаёт быть российской морской ловушкой.

Торговля идёт.

Военный флот имеет безопасный выход.

Враждебный иностранный флот не может внезапно войти без столкновения с русской системой.

Но и здесь режим должен быть:

открытым коммерчески.
Россия не должна закрывать румынскую, болгарскую или чужую торговлю.

Наоборот.

Чем больше торговли проходит через российскую систему Проливов, тем больше государств заинтересовано:

в её стабильности.
Это превращает русскую безопасность:

в международный экономический интерес.
Именно такие системы особенно устойчивы.

3. Средиземноморье
Россия впервые получает постоянное присутствие в Средиземном море.

Не колониальную империю британского типа.

А:

торговые линии;

банки;

консульства;

склады;

соглашения о базировании и ремонте;

собственные компании;

финансовые интересы.

Константинополь становится мостом.

Дальше:

Греция.

Левант.

Египет.

Италия.

Франция.

Через Суэц —

Индийский океан.

Это особенно важно для Кавказа и южной промышленности России.

Российская география перестаёт заканчивать экономику:

в Чёрном море.
Она продолжается:

через него.
4. Северная Европа
На Севере Россия создаёт не протектораты.

А:

систему взаимозависимости.
Шведская руда.

Норвежские порты.

Датские проливы.

Русский рынок.

Финляндская связка.

Британская торговля.

Если Россия сумеет сделать так, чтобы все эти элементы зарабатывали больше:

вместе,
политическая система становится устойчивее любого ультиматума.

Шведский предприниматель защищает торговлю с Россией не потому, что любит Петербург.

Потому что:

зарабатывает.
Датский порт хочет свободного прохода не из русофилии.

Потому что:

работает.
Норвежский судовладелец хочет стабильности северного блока потому, что:

его суда получают груз.
Вот геополитика, которая не требует ежедневной угрозы.

5. Евразия
Внутри Евразии Россия обладает уникальным преимуществом.

Она уже:

находится там.
Британии нужно плыть.

Америке —

плыть.

Российская железная дорога может пройти:

от польской границы;

через центральную Россию;

Урал;

Сибирь;

к Тихому океану.

Южные линии связывают:

Кавказ;

Среднюю Азию;

Персию;

Китайское направление.

Это позволяет создать крупнейшую сухопутную экономическую систему мира.

Но только если расстояние постоянно становится:

дешевле.
Больше железных дорог.

Электрификация.

Стандартизация.

Связь.

Складская логистика.

Банковские расчёты.

Правовая предсказуемость.

Инженерные компании.

Тогда Евразия перестаёт быть огромным набором расстояний.

Она становится:

рынком.
И именно это, а не цвет на карте, является настоящим содержанием евразийской мощи.

6. Тихий океан
На Тихом океане Россия занимает другое положение.

Она уже не слабый удалённый игрок, которого можно победить до подхода основных сил.

Владивосток развит.

Сахалин интегрирован.

Транссиб имеет резервирование.

Дальневосточные города получили промышленную основу.

Флот имеет ремонт.

Связь.

Разведку.

Авиацию.

Регион торгует:

с Китаем;

Японией;

Америкой.

Россия становится одним из центров северной части Тихого океана.

Но именно здесь особенно нельзя снова впасть в территориальный максимализм.

Китай слишком велик.

Япония слишком организованна.

Америка слишком быстро растёт.

Владеть всем невозможно.

Нужно добиться другого:

никто не способен исключить Россию из тихоокеанской системы.
Это уже достаточно для мировой державы.

7. Российский рынок
Всё внешнее влияние в конечном счёте опирается:

на внутреннюю ценность России.
Почему государство хочет хорошие отношения с Петербургом?

Потому что за ними:

рынок;

контракт;

кредит;

технология;

безопасность.

Если Россия бедна, любая внешняя политика быстро превращается в:

угрозу силой.
Если Россия богата, у неё появляется другой инструмент:

доступ.
Хочешь участвовать в железнодорожной программе?

Получаешь рынок.

Хочешь построить завод?

Есть спрос.

Хочешь продать оборудование?

Есть капитал.

Хочешь привлечь российский кредит?

Есть банк.

Огромный российский внутренний рынок становится:

магнитом внешней политики.
И именно поэтому качество жизни собственного населения тоже является геополитикой.

Богатый русский потребитель создаёт международное влияние России:

своим спросом.
8. Российская технологическая система
Но рынок без технологий постепенно превращает страну:

в покупателя чужого.
Поэтому мировая Россия должна быть не только большим рынком.

Она должна быть:

одним из главных производителей знаний и машин.
Суперуниверситеты.

Лаборатории.

Конструкторские бюро.

Станкостроение.

Химия.

Моторы.

Электротехника.

Авиация.

Судостроение.

Точная механика.

Новые поколения технологий.

И главное:

короткий цикл между открытием и производством.
Вторая Россия не пытается иметь вечный секрет.

Она пытается:

быстрее создавать следующий секрет.
Так российское технологическое превосходство перестаёт зависеть:

от одного Менделеева;

одного Жуковского;

одного Сикорского.

Оно становится:

воспроизводимым.
Именно это отличает технологическую систему от коллекции великих имён.

9. Рублёвая финансовая зона
Следующий слой —

рубль.

Не единственная мировая валюта.

Не административно навязанная.

А:

одна из главных.
Балканская железная дорога финансируется рублёвым займом.

Персидский порт получает российский кредит.

Русская компания строит электростанцию.

Платежи идут через российский банк.

Иностранный экспортёр держит рублёвый счёт, потому что покупает в России.

Центральный банк другого государства хранит часть резервов в российских инструментах.

Вот финансовая зона.

Она существует не потому, что армия:

приказала использовать рубль.
А потому, что российская экономика делает рубль:

полезным.
Именно это превращает финансовую силу:

в доверие.
У государства появляется дополнительная власть.

Но одновременно дополнительная ответственность.

Если Россия произвольно обесценивает рубль, нарушает обязательства или конфискует чужой капитал, она уничтожает не просто бухгалтерскую репутацию.

Она уничтожает:

часть собственной геополитической силы.
Поэтому правовое государство, независимый суд и финансовая дисциплина становятся:

оружием мировой державы.
10. Империя как центр притяжения людей, капиталов и знаний
Вот высшая точка всей конструкции.

Как определить, действительно ли Россия стала центром мирового значения?

Не количеством новых территорий.

А направлением:

движения.
Куда едет талантливый молодой инженер?

Если в Петербург —

Россия сильна.

Куда идёт капитал?

Если российский рынок привлекает его —

сильна.

Где иностранная фирма хочет открыть завод?

Где профессор хочет получить кафедру?

Где предприниматель хочет зарегистрировать компанию?

Где студент хочет учиться?

Где изобретатель считает, что его идею быстрее профинансируют?

Вот настоящий тест.

Империя становится центром притяжения тогда, когда человек приезжает:

добровольно.
Не потому, что его территория завоёвана.

А потому что здесь:

лучше лаборатория;

больше рынок;

выше зарплата;

интереснее задача;

надёжнее право;

доступнее капитал;

сильнее университет;

больше возможность.

Тогда Россия начинает импортировать:

человеческое будущее.
Американский инженер приезжает на несколько лет.

Шведский механик открывает производство.

Германский химик после войны принимает кафедру.

Чешский предприниматель строит завод.

Армянский торговец расширяет международную сеть.

Еврейский учёный не думает о бегстве из-за правовых ограничений, а строит лабораторию в России.

Финский инженер не воспринимает Петербург как угрозу своей идентичности, потому что конституционная система гарантирует его права.

Польский политик пытается получить влияние через законную систему, а не через разрушение государства.

Это уже совершенно другая империя.

Она сохраняет:

разнообразие,
потому что умеет превращать разнообразие:

в силу.
Её главный принцип:

талант не должен доказывать правильность происхождения.

Капитал не должен доказывать национальность.

Идея не должна спрашивать разрешения у традиции.

Она должна доказать:

результат.
Именно тогда Российская империя превращается:

из пространства, которое необходимо постоянно удерживать,

в пространство:

к которому стремятся присоединиться экономически, интеллектуально и политически.
**************

Заключение
Побеждает не армия. Побеждает система, которая создала эту армию
В 1894 году Николай Александрович Романов получил Российскую империю.

Не идеальную.

Но огромную.

С великими проблемами.

И великими возможностями.

Он получил страну, в которой существовали:

гигантская территория;

быстро растущее население;

природные ресурсы мирового значения;

сильная культура;

выдающаяся наука;

начинающаяся индустриализация;

расширяющаяся железнодорожная сеть;

растущие города;

огромная армия;

выход к Балтике;

Чёрному морю;

Тихому океану.

Он получил:

потенциальную сверхдержаву.
Через двадцать три года монархии не существовало.

Император отрёкся.

Армия распадалась.

Политическая система разрушилась.

Страна вошла в революцию.

Затем —

в гражданскую войну.

Это не означает, что все последующие события были лично задуманы или произведены Николаем II.

Разумеется, нет.

История создаётся миллионами людей.

Социальными структурами.

Экономикой.

Внешними противниками.

Войнами.

Случайностями.

Революционными организациями.

Министрами.

Генералами.

Рабочими.

Крестьянами.

Депутатами.

Но существует принцип, от которого невозможно уйти.

Чем больше власть человека, тем больше его ответственность за устройство системы, которой он управляет.
Николай II защищал полноту самодержавной власти.

Следовательно, он принял на себя:

полноту особой исторической ответственности.
Не за каждый снаряд.

Не за каждую ошибку генерала.

Не за каждого бастующего рабочего.

А за то:

какой механизм государства существовал, когда все эти проблемы столкнулись одновременно.
Именно поэтому вопрос этой книги никогда не был:

был ли Николай II плохим человеком?

Это исторически второстепенный вопрос.

Можно быть хорошим человеком и плохим государем.

Можно быть неприятным человеком и эффективным государственным руководителем.

Империя не оценивает правителя:

по семейному альбому.
Она оценивает его:

по результату системы.
И здесь результат оказался катастрофическим.

Но именно поэтому появился второй том.

Если первый задавал:

почему Россия погибла?

второй спрашивал:

какой должна была быть система, чтобы она не погибла — и что ещё она могла получить при более высоком качестве управления?

Это не попытка доказать, что компетентный Николай II:

обязательно захватил бы Хоккайдо;

обязательно получил бы Кёнигсберг;

обязательно взял бы Константинополь;

обязательно разгромил бы Германию;

обязательно превратил рубль в мировую валюту.

История не даёт таких гарантий.

Контрфактический анализ становится бессмысленным, если любое желаемое событие объявляется:

неизбежным.
Другой император мог провести великолепные реформы —

и умереть в 1902 году.

Могла начаться другая война.

Могла произойти финансовая катастрофа.

Мог появиться другой германский курс.

Могло не состояться англо-французское сближение.

Япония могла действовать эффективнее.

Османская империя могла сохранить нейтралитет.

В истории всегда остаётся:

случайность.
Но государство не может уничтожить случайность.

Оно может сделать другое.

Уменьшить цену плохого сценария.
И:

увеличить количество хороших вариантов.
Вот что делает компетентность.

Она не гарантирует победу.

Она увеличивает:

вероятность победы.
Именно поэтому главной реформой альтернативного Николая II оказывается не:

флот;

армия;

завод;

железная дорога.

Главной реформой становится:

государственная способность учиться.
Отсюда всё остальное.

Мерархия отвечает:

кто способен?

Совет будущего:

к чему готовиться?

Бюро сравнительной эффективности:

кто делает лучше и почему?

СуперРазведка:

что изменилось раньше, чем это стало очевидным?

Бюро мирового мастерства:

кого необходимо привлечь?

Суперуниверситеты:

как воспроизводить компетентность внутри страны?

Императорский маховик:

как успех финансирует следующий успех?

Конкурентная инновационная экономика:

какое решение действительно лучше?

Военно-промышленная автономия:

что Россия обязана уметь делать независимо?

Армия будущей войны:

как превратить всё это в безопасность?

Отдельно каждый институт недостаточен.

Вместе они образуют:

контур.
И здесь находится главный закон всей книги.

Нельзя выиграть индустриальную войну:

армией отдельно от государства.
Потому что за винтовкой стоит металлургия.

За металлургией —

уголь.

За углём —

железная дорога.

За железной дорогой —

машиностроение.

За машиностроением —

станок.

За станком —

точная механика.

За точностью —

метрология.

За новым станком —

инженер.

За инженером —

школа.

За школой —

учитель.

За университетом —

финансирование.

За финансированием —

банк и налоговая система.

За военной химией —

гражданская химическая индустрия.

За авиацией —

двигатель.

За двигателем —

металлургия, топливо, станок и исследовательская школа.

За разведкой —

язык, образование, связь, аналитическая культура.

За мобилизацией —

государственная статистика.

За устойчивостью тыла —

политическое доверие.

За всем этим:

институты.
Вот почему фраза:

у России было больше людей,

почти ничего не доказывает.

И:

у России было больше территории,

тоже.

В 1904 году Россия имела больше людей и территории, чем Япония.

Но Япония могла быстрее концентрировать большую долю своей реально доступной военной мощности на нужном театре.

Значит в конкретной точке времени:

она оказалась сильнее.
Так работает реальная мощь.

Не:

сколько у государства есть вообще?
А:

сколько оно способно превратить в нужный результат здесь и сейчас?
Именно поэтому Транссиб является оружием.

Школа —

оружием.

Банк —

оружием.

Конституция —

в определённом смысле тоже оружием.

Не потому, что парламент стреляет.

А потому, что государство, способное законно заменять плохое правительство, не разрушая политический строй, имеет:

большую стратегическую выносливость.
Это особенно важно.

Можно построить лучший линкор мира.

Но если политическая система разрушится раньше его выхода из гавани, линкор:

ничего не решит.
Можно накопить миллион снарядов.

Но если железная дорога не может доставить их армии —

они:

не существуют для фронта.
Можно иметь выдающегося учёного.

Но если его открытие не превращается в лабораторию, производство и школу —

оно:

не существует для экономики.
Можно иметь прекрасного министра.

Но если после его ухода система возвращается к посредственности —

реформа:

не стала институтом.
Вот почему настоящий государственный успех начинается только там, где результат:

воспроизводится.
Один великий генерал —

случай.

Система, регулярно создающая хороших генералов, —

институт.

Один великий инженер —

удача.

Система, создающая тысячи инженеров и десятки выдающихся, —

сверхдержава.

Один хороший завод —

предприятие.

Система, способная снова и снова создавать лучшие заводы, —

промышленная мощь.

Одна выигранная война —

событие.

Система, способная подготовиться, выиграть, извлечь уроки и стать после войны сильнее, —

историческое превосходство.
Именно здесь две России расходятся окончательно.

Первая Россия спрашивает:

сколько у нас дивизий?

Вторая:

какую боевую способность они реально создают?

Первая:

сколько построено школ?

Вторая:

сколько талантов система нашла и развила?

Первая:

какой новый завод открыт?

Вторая:

насколько выросла производительность и как качество сравнивается с лучшим мировым?

Первая:

сколько километров железной дороги построено?

Вторая:

насколько быстрее теперь перемещается армия, товар и человек?

Первая:

купили ли мы иностранный двигатель?

Вторая:

способны ли мы создать следующий сами?

Первая:

кто верен государю?

Вторая:

кто способен выполнить государственную задачу?

Первая:

что докладывает министр?

Вторая:

что говорят независимые источники и как проверить доклад?

Первая:

победили ли мы в прошлой войне?

Вторая:

какую войну готовит следующее поколение технологии?

Это две совершенно разные культуры управления.

Одна измеряет:

наличие.
Другая:

результат.
И именно поэтому компетентный Николай II не обязан быть человеком с энциклопедическим знанием.

Ему необходимо одно интеллектуальное качество, которое для верховного правителя важнее почти всех остальных:

способность построить систему, которая сообщает ему, когда он неправ.
Это чрезвычайно трудно.

Власть естественным образом производит:

угодливость;

фильтрацию информации;

страх;

придворную конкуренцию;

самоцензуру.

Особенно абсолютная власть.

Поэтому государь должен сознательно создавать:

организованное несогласие.
Несколько докладов.

Контрдоклад.

Независимый аудит.

Сравнение с зарубежным результатом.

Проверяемый прогноз.

Срок пересмотра решения.

Право эксперта сказать:

Ваше Величество, это не работает.

И не потерять карьеру только потому, что оказался:

неудобным.
Вот настоящий интеллектуальный институт монархии.

Не сделать государя безошибочным.

А:

сделать ошибку обнаруживаемой.
Именно этого реальной системе Николая II особенно не хватало.

Вторая Россия строится на обратном принципе.

Ошибка является не изменой.

Она является:

данными.
Если эксперимент не сработал —

закрываем.

Если министр не справился —

заменяем.

Если иностранная система лучше —

изучаем.

Если старая доктрина перестала работать —

переписываем.

Если оппозиция права по конкретному вопросу —

принимаем аргумент.

Если новый инженер оказался лучше знаменитого —

ресурс получает новый.

В этом смысле мерархия является значительно более глубокой идеей, чем кадровая реформа.

Она означает:

подчинение статуса результату.
И именно поэтому конституционная монархия не противоречит сильному государству.

Наоборот.

Она создаёт ещё один механизм:

коррекции.
Правительство может ошибиться.

Но ошибка правительства не обязана становиться революцией против монархии.

Меняется кабинет.

Дума спорит.

Выборы изменяют баланс.

Суд ограничивает произвол.

Земство решает местную задачу.

Император сохраняет стратегическую непрерывность.

Так политическая система работает по тому же принципу, что и технологическая.

Не запретить ошибку.
Быстро её исправить.
В этом и состоит главный смысл самообучающегося государства.

Поэтому две России отличаются не наличием проблем.

У второй России проблемы тоже есть.

Крестьянин спорит о земле.

Рабочий —

о зарплате.

Национальные движения требуют автономии.

Дума конфликтует с кабинетом.

Военные требуют больше денег.

Флот спорит с армией.

Университет спорит с министерством.

Предприниматель спорит с налоговой службой.

Это не признак слабости.

Сложное государство всегда полно:

конфликтов.
Слабость начинается тогда, когда конфликт невозможно разрешить:

внутри системы.
Реальная Россия слишком часто загоняла несогласие:

в подполье;

в эмиграцию;

в революционную культуру;

в персональную борьбу с государем.

Вторая Россия должна сделать обратное.

Превратить:

конфликт в процесс.
Это и есть институциональная зрелость.

И теперь становится понятно, почему в альтернативной траектории возможны победы, описанные в последних частях.

Не потому, что автор решил:

раз император компетентен, Россия победит всех.

А потому, что один и тот же механизм снова и снова уменьшает:

коэффициент государственной потери.
В войне с Японией меньше теряется между ресурсом России и его присутствием на Дальнем Востоке.

В промышленности —

между открытием и серией.

В образовании —

между талантом ребёнка и возможностью стать инженером.

В разведке —

между наблюдением и решением.

В артиллерии —

между снарядом и поражённой целью.

В политике —

между общественным конфликтом и государственной катастрофой.

В финансах —

между капиталом и производительной инвестицией.

В международной политике —

между военной победой и устойчивым миром.

Можно сформулировать всю книгу как задачу:

уменьшения потерь преобразования.
Россия имеет потенциальную энергию.

Система определяет:

сколько из неё превращается в работу.
Реальная Россия теряла слишком много.

В бюрократии.

В безграмотности.

В расстоянии.

В плохой связи.

В кадровой случайности.

В ведомственной конкуренции.

В политическом недоверии.

В технологическом запаздывании.

В неэффективной военной стратегии.

Альтернативная Россия не устраняет потери полностью.

Она:

систематически их уменьшает.
Вот и вся тайна сверхдержавы.

Не чудо.

Не пророк на троне.

Не секретное оружие.

Меньше терять собственный потенциал.
И быстрее создавать новый.

Тогда исходные преимущества России становятся чрезвычайно сильными.

Огромное население превращается:

в рынок и человеческий капитал.

Огромная территория —

в инфраструктурную систему.

Природные ресурсы —

в промышленную продукцию.

Географическое положение —

в евразийскую торговлю.

Наука —

в технологию.

Военная победа —

в финансовый и политический дивиденд.

Мировой престиж —

в экспорт.

Экспорт —

в образование.

Образование —

в следующее поколение технологии.

Маховик начинает вращаться.

Именно поэтому вторая Россия со временем начинает уходить от первой:

всё быстрее.
В начале разница невелика.

1895 год.

Несколько новых комиссий.

Кадровая реформа.

Новый институт.

Дополнительные школы.

Несколько приглашённых инженеров.

Эксперимент с технологией.

Может показаться:

почти ничего не изменилось.

Но проходит пять лет.

Появляются первые выпускники.

Новые заводы.

Лаборатории.

Лучше Транссиб.

Больше специалистов.

Лучшая разведка.

Потом ещё пять.

Первое поколение учеников само становится учителями.

Успешные предприятия финансируют новые проекты.

Мировые специалисты приезжают уже не только за высокой зарплатой, но и потому, что Россия становится интересным местом работы.

Промышленность начинает экспортировать.

Армия получает собственные двигатели.

Университетские лаборатории создают новые решения.

Разница увеличивается.

То есть система работает:

сложным процентом.
Это, возможно, важнейшая экономическая и государственная метафора всей книги.

Компетентность тоже накапливается:

сложным процентом.
Хороший учитель обучает ученика.

Ученик становится хорошим учителем.

Хороший инженер строит хороший завод.

Завод создаёт капитал.

Капитал финансирует институт.

Институт создаёт следующего инженера.

И наоборот.

Некомпетентность тоже имеет сложный процент.

Плохой министр назначает слабого подчинённого.

Тот скрывает проблему.

Проблема растёт.

Кризис требует срочного расхода.

Срочный расход ухудшает другую область.

Новая проблема скрывается.

Система становится всё менее способной:

исправить саму себя.
Так государство разрушается не одним решением.

А:

накопленной ошибкой.
И здесь возвращаемся к Николаю II.

Возможно, самый тяжёлый вопрос звучит не:

почему он допустил Цусиму?

Не:

почему произошла революция?

Не:

почему он принял верховное командование?

Не:

почему отрёкся?

А:

почему за двадцать два года огромной личной власти не была создана система, способная лучше предотвращать такие кризисы?
Вот вопрос о государственном качестве.

Не о морали.

И именно поэтому название первого тома —

«Могильщик Российской империи» —

не означает, что Николай II один выкопал могилу, положил туда государство и закопал его.

Это было бы примитивно.

Смысл глубже.

Государь получил систему с огромными возможностями.

Он имел:

двадцать два мирных и военных года власти,
чтобы изменить её способность справляться с будущим.

Некоторые важные преобразования произошли.

Но общей системы, достаточной для выживания под нагрузкой 1914–1917 годов:

не возникло.
И поэтому историческая ответственность верховной власти остаётся.

Но второй том добавляет к обвинению более важную вещь:

масштаб утраченной альтернативы.
Потому что если Россия действительно была способна только на медленное разложение, катастрофа Николая II была бы меньше.

Но Россия была способна:

на гораздо большее.
Она имела:

Менделеева.

Жуковского.

Сикорского.

Зелинского.

Витте.

Столыпина.

Тысячи сильных инженеров.

Предпринимателей.

Офицеров.

Учителей.

Врачей.

Земских деятелей.

Мастеров.

У неё существовали:

университеты;

академии;

заводы;

железные дороги;

банки;

местное самоуправление;

армия;

флот;

огромный внутренний рынок.

То есть альтернативную Россию не нужно было:

создать из пустоты.
Нужно было:

по-другому соединить существующие элементы.
Это и есть самое серьёзное обвинение.

Не:

ничего не было сделано.

А:

существовавшее не было организовано на уровень возможностей страны.

Поэтому финальная формула всей книги должна быть максимально простой.

Когда начинается война, на поле появляются:

солдаты.

Орудия.

Самолёты.

Корабли.

И возникает привычная иллюзия, будто именно они определяют силу государства.

Но за каждым солдатом стоит:

десятилетие.
За офицером —

школа и академия.

За винтовкой —

металлургия и станок.

За снарядом —

химическая индустрия.

За самолётом —

наука, двигатель и производство.

За радиостанцией —

электротехническая школа.

За железнодорожной мобилизацией —

тысячи километров рельсов, построенных в мирное время.

За военной медициной —

гражданское здравоохранение.

За резервом —

демография.

За снабжением —

банки и налоги.

За решением штаба —

разведка.

За устойчивостью тыла —

политическая система.

За способностью заменить потерянное оружие —

промышленность.

За способностью создать новое —

наука.

За всем этим —

государственное управление.
Поэтому:

армия никогда не приходит на войну одна.
Вместе с ней приходит:

вся страна.
На поле боя выходит качество её школы.

Её железных дорог.

Её станков.

Её науки.

Её банков.

Её бюрократии.

Её политических институтов.

Её отношения к таланту.

Её способности признавать ошибку.

Именно они сражаются через солдата.

Поэтому победу нельзя подготовить:

за месяц до войны.
Она готовится тогда, когда ребёнок получает школу.

Когда молодой инженер получает лабораторию.

Когда иностранный мастер получает предложение приехать.

Когда министр получает независимый контрдоклад.

Когда неудачный эксперимент прекращают, не скрывая провала.

Когда перспективный эксперимент получает деньги до того, как его необходимость стала очевидна всем.

Когда железная дорога строится не после мобилизационного коллапса.

Когда политическая уступка делается не после революции.

Когда армия изучает не прошлую победу, а следующее изменение войны.

Это и есть:

государственная стратегия.
Если она существует, отдельная ошибка не обязательно становится поражением.

Поражение —

катастрофой.

Катастрофа —

революцией.

Революция —

распадом государства.

Сильная система разрывает цепочку раньше.

Заметила.

Исправила.

Заменила.

Научилась.

И пошла дальше.

Именно этого не сумела достаточно хорошо сделать Россия Николая II.

Именно это должна была уметь Россия компетентного императора.

Две России.

Одна страна.

Одни ресурсы.

Одна эпоха.

Но две разные способности:

превращать возможность в результат.
В первой России император до последнего защищал полноту собственной власти.

И потерял:

власть вместе с монархией.
Во второй он вовремя отдаёт часть текущего управления институтам.

И получает взамен:

намного более сильное государство.
В первой талант существует вопреки системе.

Во второй система:

ищет талант.
В первой технология приходит как неожиданность.

Во второй новая технология:

ожидается как нормальное состояние мира.
В первой иностранное превосходство вызывает либо преклонение, либо раздражение.

Во второй оно вызывает:

исследовательскую командировку.
В первой поражение ищет виновного.

Во второй:

механизм ошибки.
В первой победа порождает самоуспокоение.

Во второй:

следующий цикл модернизации.
В первой огромная территория является тяжестью.

Во второй:

рынком и сетью.
В первой население является числом.

Во второй:

человеческим капиталом.
В первой армия существует как отдельная великая организация.

Во второй она понимается:

конечным продуктом всей страны.
Именно поэтому последняя фраза должна быть не о Николае II.

Не о Японии.

Не о Германии.

Не о Босфоре.

Не о рубле.

И даже не о Российской империи.

Она должна быть о законе государства.

О законе, который действует:

для России;

Германии;

Японии;

Британии;

Америки;

для любой большой страны любой эпохи.

Можно купить оружие.

Можно мобилизовать людей.

Можно найти великого генерала.

Можно один раз выиграть благодаря храбрости.

Можно один раз выиграть благодаря ошибке противника.

Можно один раз получить технологический прорыв.

Но долговременное превосходство возникает только там, где существует система, способная снова и снова производить:

знание;

людей;

машины;

организацию;

капитал;

решения;

и способность исправлять собственные ошибки.

Поэтому:

Побеждает не армия.
Армия —

только видимая вершина.

Побеждает система, которая создала эту армию.
И если система сильнее —

она создаст следующую армию.

Лучше предыдущей.

Создаст новое оружие.

Новую промышленность.

Новый университет.

Новый способ управления.

Переживёт плохого министра.

Переживёт технологический перелом.

Переживёт поражение.

Переживёт смерть государя.

И продолжит развиваться.

Вот что Николай II должен был оставить после себя.

Не империю, зависимую:

от Николая II.
А Россию, способную становиться сильнее:

после Николая II.
Тогда главным памятником его царствованию был бы не дворец.

Не бронзовый монумент.

Не выигранная война.

Не новый город на карте.

А государственная система, которая через десятилетия после его смерти продолжала бы:

находить лучших;

учиться быстрее;

строить лучше;

изобретать раньше;

воевать эффективнее;

богатеть устойчивее;

и исправлять ошибку до того, как она становится катастрофой.

Вот что значит:

сохранить империю.
И вот что значит:

построить сверхдержаву.
Не выиграть один раз.

А создать государство, которое умеет:

снова и снова создавать причины собственной победы.