Бабочка

Чувство природы, как полагали Алхинд, Бэкон, Гильельмо Парижский и другие, в основном также все маги, есть ничто иное, как чувство движущегося предмета, как полагали платоники.

Джованни Пико делла Мирандола

Она сидела, сложив свои бархатистые крылья, у самого потолка подземного вестибюля станции метро «Площадь Восстания», и как будто не замечала шумных поездов, которые проносились мимо. Впрочем, погружённые в свои мысли пассажиры её тоже не замечали, хотя бабочка легко читалась на белизне скруглённой стены, выделяясь на ней так же отчётливо, как расположенные ниже литые буквы из золочёной бронзы. Оставалось только гадать, каким таким невероятным образом она залетела в подземку, и есть ли у неё хотя бы малейшая возможность покинуть это неподходящее для чешуекрылых красавиц место.
Я никак не мог помочь ей вырваться отсюда, хотя, пожалуй, был единственным, кто наблюдал за ней, осознавая, в какой беде она оказалась.
Не раз мне случалось наблюдать чужое несчастье, находясь рядом и будучи неспособным чем-либо помочь или утешить. Чужая боль глубоко проникала в сердце и оставалась там надолго, и избыть её не могли ни сознание собственного бессилия перед драмами бытия, ни мысли о том, что «всё проходит, пройдёт и это».
Я с удивлением смотрел на счастливцев, которые никогда не замечали страданий окружающих, поскольку либо обладали особенной аберрацией душевного зрения, либо чудесным образом избегали встречи с несправедливостью, жестокостью и всеми прочими проявленьями зла. В отличие от подобных избранников Фортуны, мне назначено было замечать всё. У меня даже не получалось по-есенински «щурить глаза» на житейскую «ржавую мреть», чтобы сохранять в себе  здравый рассудок и необходимую для полноценной жизни психологическую устойчивость.
Впрочем, и я не раз оказывался там, где мне не следовало бы находиться, и попадал в совершенно безвыходные положения неизвестно почему и зачем, однако столь же непостижимым образом у меня всё-таки получалось из них выпутываться, хотя поначалу казалось, что шансов на благополучный исход у меня не было никаких. Возможно и моей случайной знакомой, непонятно как оказавшейся в подземке, удастся, в конце концов, выбраться оттуда наружу, к свету, и вновь украсить своим пёстрым окрасом цветущую землю и голубое небо.
Наверное, у каждого человека существуют в памяти моменты, которые в психологии называются якорными впечатлениями. К ним можно относиться по-разному, можно воспринимать их как когнитивные искажения, а можно считать их капсулами времени, куда хочется погружаться вновь и вновь и переживать всё то, что некогда было испытано, прочувствовано и запечатлено.
Среди таких моих якорных впечатлений я бы выделил одно неприметное на первый взгляд событие, случившееся в тот самый день, когда после всех вступительных экзаменов нашёл себя в списках студентов, зачисленных на первый курс института.
Я шёл по институтскому парку, одетому в строгий зелёный наряд августа и следил за яркими пятнами солнца, застывшими прихотливыми узорами на слегка пожелтевшей траве. Птицы уже не наполняли пением этот красивый парк так, как в начале лета, но всё равно их звонкие голоса пронизывали горячий воздух, насыщенный ароматами цветущих левкоев и кустовых роз. Природа совершенно не желала расставаться с теплом и летом, и вокруг меня везде пребывала жизнь. Я внимательно смотрел себе под ноги, стараясь не наступать на торопливых жуков, перебегающих мне дорогу, уклонялся от назойливых стрекоз, облюбовавших мою одежду, и вслушивался в звенящую мелодию неутомимых пчёл, перелетающих с одного цветка на другой.
Присев на парковую скамью, я заметил в просвете крон могучих вязов невероятное скопление разноцветных бабочек, которые опускались вниз, прямо к земле, играя на солнце своей великолепной расцветкой.
Не знаю почему, но бабочки облюбовали мою скамейку, устраиваясь со мною рядом и порхая над моей головой. Живое облако окружило меня со всех сторон, освобождая мою память для своей искромётной феерии цветов и красок, щемящей тоски по гармонии мироздания и гипнотических картин вечности, материализованных в беспечном танце таких эфемерных созданий, как эти легкокрылые насекомые.
Воспринимая происходящее как антураж откровения, я пытался понять смысл визуального послания от живой природы, хотя это было совсем непросто, ибо мешали оформиться верной мысли всё те же беззаботные жители атмосферы, устроившие надо мной свой искромётный праздник. Наблюдая за ними, я казался себе столь же подвижным и невесомым, как и они, единственно, что воображение моё уносило меня ещё дальше, в какие-то незнаемые края, где над голубыми далями всходило пунцовое солнце, а от синих гор плыли оранжевые облака. А над этими облаками кружил весёлый эльфийский хоровод, над которым тоже были не властны силы всемирного тяготения. Крылатые эльфы приглашали меня присоединиться к их рассветному кружению над цветущей землёй, хотя для душевной радости мне было вполне достаточно одного только близкого соседства с ними. Но они, смеясь и протягивая ко мне руки, не позволили мне пребывать в одиночестве, и решительно вовлекли меня в свой дружный задорный круг. Мы кружились, купаясь в тёплых лучах солнца, и мне от моих крылатых соседей невольно передавалось упоительное ощущение пьянящей свободы и безмятежного счастья. Я понимал, что не принадлежащему к сонму бессмертных, дар беспредельной свободы и счастья предоставлен лишь на короткое время, и старался, чтобы каждая клеточка моего существа надолго запомнила эти поразительные мгновения.
Но быть может, и не было никакого восходящего солнца, оранжевых облаков и счастливых эльфов, а просто погожий день уходящего лета подарил мне искрящийся фейерверк полевых бабочек, собравшихся в мерцающее живое облако? Возможно и так, но это уже неважно. Разница только в том, что бабочки – суть мгновенные сущности, и жизнь их исключительно коротка. Но и они столь же счастливы и свободны, как и их крылатые собратья – эльфы, разве что, бабочкам совершенно непонятна человеческая печаль, которую не могут не замечать у людей беззаботные избранники сонма бессмертных.
Не могу сказать, что мне часто удаётся вновь разбудить в себе некогда подаренное живой природой ликующее ощущение счастья, осенённое прихотливым крылом обыкновенной бабочки. Но какой бы случайный лучик счастья не залетел в мою душу, одна феерическая картинка неизменно всплывает в моей памяти: голубой просвет в кронах столетних деревьев и бликующее облако легкокрылых красавиц, то ли из числа эльфийских небожителей, то ли из отряда обычных обитателей неба.
Я стоял на платформе вестибюля метро «Площадь Восстания», прислонившись к массивному пилону из красного известняка, и наблюдал за залетевшей сюда бабочкой. Мимо один за другим пробегали поезда, тысячи людей спешили по своим адресам, но никто не обращал внимания на небольшое тёмное пятнышко у самого потолка.
«Давай, отрывайся от каменного свода, и лети по наклонному ходу за теми, кто торопится выйти отсюда наружу, в город. А там и недалеко до институтского парка, где по-прежнему твои подруги населяют небо», – мысленно я пытался установить с ней потаённую связь. Но она оставалась недвижима, словно залетев в созданный людьми глубинный мир, столь же глубоко погрузилась в человеческую печаль, совершенно несвойственную представителям любого вида чешуекрылых насекомых.
Не знаю, услышала ли меня загрустившая красавица, но через какое-то время она пошевелила крыльями и, снявшись со своего места, преодолела арочный пролёт, нырнув под каменную дугу эскалаторного тоннеля. В душе моей вновь заиграли весёлым фейерверком яркие искромётные блёстки.
Наклонный ход метрополитена устремлён к свету, а бабочки имеют древнюю привычку лететь на свет. Бабочки сами из него состоят, поэтому безошибочно летят на лучи света, откуда бы тот ни исходил. Они обязательно найдут свет и расправят в его лучах свои блестящие крылья.