Изменение сознания. Книга 1. Сущность. Главы 27-28

Глава 27. Ответ.

Главврачу позвонили рано — в то время, когда люди ещё не успевают надеть маску спокойствия.
— Это городская клиника, — сказали в трубке. — У нас сейчас человек с вашего завода. Пришёл без направления.
Главврач замер.
— Какой человек?
Назвали фамилию. Он переспросил ещё раз — будто надеялся, что ослышался.
— Кто его к вам отправил?
— Он сказал: «с завода». Больше ничего. И… — голос в трубке стал осторожнее, — вы понимаете, это выглядит странно. Мы не хотим конфликтов. Просто уточняем: это ваша история или нет?
Главврач выдавил:
— Я… я уточню. Перезвоню.

Он положил трубку и несколько секунд сидел неподвижно. Потом резко встал, прошёл к окну — и понял, что у него дрожат пальцы. Он набрал номер, который не должен был набирать по таким поводам.
— Они начали ходить мимо меня, — сказал он тихо. — Понимаешь? Мимо.
— Спокойно, — ответили ему. — Кто?
— Тот самый. Которого прислали.
— Что он сделал?
— Уже отправил человека в чужую клинику. Без моего ведома.
Пауза была тяжелее ответа.
— Значит так, — сказали на том конце. — Ты сейчас не дёргаешься. Никаких резких движений.
— Но если они…
— Слушай внимательно. Ты делаешь вид, что ничего не происходит. И ждёшь команды.
Главврач положил трубку и понял главное: теперь он не контролирует даже собственный страх.

Ответ пришёл утром. Сначала — телефонный звонок директору. Короткий. Сдержанный. Без интонаций. Потом — факс. И через несколько минут распечатка легла на стол. Директор прочёл не сразу. Он сначала пролистал — как человек, который надеется, что в середине будет что-то смягчающее. Не было.
— Позовите ко мне главврача. И начальника производства. Немедленно.
Он сказал это спокойно. И именно поэтому в приёмной стало тихо.
Главврач пришёл первым. Он ещё не знал деталей — но уже понял, по какому поводу. Начальник производства вошёл следом, раздражённый:
— У меня смена, у меня план, у меня…
Директор поднял руку.
— Сядьте.
Он положил перед ними бумагу.
— Читайте.
Главврач читал медленно. На втором абзаце он перестал листать дальше.
— Это… — начал он.
— Это заключение сторонней клиники, — перебил директор. — Не нашей.
Тишина стала плотной.
— Пациент… — директор ткнул пальцем, — работал у нас много лет. Хронические изменения. Онкориск. И при этом — ни одного направления. Ни одного стационара. Объясните.
Главврач сглотнул.
— Мы… наблюдали. Были жалобы, да. Но без острых показаний…
— Он задыхается, — резко сказал директор. — Вы это называете «без острых показаний»?
Начальник производства вмешался:
— Подождите. Это один человек. Мы не можем…
Директор повернулся к нему медленно.
— Это один выявленный. А сколько невыявленных — вы мне скажете?
Начальник производства замолчал.
— Вы понимаете, — продолжил директор, — что, если этот документ уйдёт дальше, нас не спасёт ни план, ни контракт, ни заказчик?
Он посмотрел на главврача.
— Вы либо объясняете, почему это скрывалось, либо я вызываю сюда людей, которые объяснят это вместо вас.
Главврач сидел, сжав руки.
— Мне… — сказал он тихо, — мне говорили не поднимать шум.
В комнате стало совсем тихо.
— Кто? — спросил директор.
Главврач не ответил.

Глава 28. Особый контроль.

Зимнее солнце поднималось медленно — как старик с больной спиной. По плитам внутреннего двора скользил голубоватый свет. Двери открывались и закрывались: писари приносили книги налогов, мастера гильдий спорили о крыше склада, торговцы ожидали разбирательств. Внутри большого зала стоял холод, запах чернил и мокрой овчины. Город жил делами.
Отто Ганс стоял у стены, крепко сжимая в руках пергамент — так, что пальцы побелели. Накануне он долго колебался: идти или не идти? Писать — или оставить всё, как есть?
Но обида была слишком велика, чтобы прятать её молчанием.
— Господин Ганс? — окликнул писарь. — Вас ждут в малой канцелярии. Советник Хольцман согласился принять.
Ганс вздрогнул. «Согласился» — плохой знак. Хольцман никого просто так не принимает. Если уже приняли — значит, будут слушать. Но не обязательно сочувствовать.
Он вдохнул, подтянул плащ и пошёл. Комната была узкой, с высоким стрельчатым окном. На стенах — карты кварталов, ведомости каменщиков, списки налогов. На столе — сургучные печати, свитки и песок для подсушивания чернил.
За столом сидел Хольцман. Он не встал. Только поднял глаза — спокойные, металлические.
— Доктор Ганс, — произнёс он ровно. — Садитесь.
Тон был нейтральный, как у человека, который заранее знает исход разговора.
Ганс сел. Руки дрожали — он спрятал их под стол.
— Вы подали жалобу? — спросил Хольцман, глядя на пергамент.
— Да… я… — Ганс сглотнул. — Я хотел бы объяснить…
— Объясните позже. Сначала документ.
Ганс протянул пергамент. Хольцман развернул его аккуратно — как хирург, который вскрывает рану. Он читал долго. Скрип пера где-то вдали казался слишком громким. Когда он закончил, сложил пергамент ровно перед собой.
— Значит, — произнёс он тихо, — речь идёт о Парацельсе.
— Да! — выдохнул Ганс. — Он опасен. Он лечит как… как…
— Как не вы, — подсказал Хольцман.
Ганс вспыхнул:
— Как не положено. Не по Галену, не по Авиценне! Он использует вещества, которые нельзя использовать! Он разрушает порядок!
Хольцман слегка наклонил голову.
— И вы хотите, чтобы Совет это рассмотрел?
— Да… обязательно. Он должен быть ограничен. Иначе…
Хольцман поднял руку.
— Достаточно.
Он сложил пальцы на столе.
— Вы работаете двадцать лет, доктор Ганс. Верно?
— Восемнадцать, — тихо сказал тот.
— Тем хуже.
Ганс открыл рот, но замолчал. Хольцман говорил медленно, ровно, будто подгонял детали:
— Десятилетия вы лечили людей по книгам, по уставу, по привычке. И за всё это время о вас говорили… как о ремесленнике. Надёжном. Но незаметном.
Ганс напрягся так, что побелели виски.
— А теперь, — продолжил Хольцман, — пришёл человек. Чужак. Без гильдии. И за два дня сделал то, о чём о вас не говорили никогда.
Он поднял глаза. Взгляд был точным, как нож.
— Вот это, доктор Ганс, и есть причина вашей жалобы.
Ганс почувствовал, как в груди что-то рвётся.
— Я… я не о себе! — выкрикнул он. — Он лечит так, будто он не врач, а…
— Колдун? — спокойно подсказал Хольцман.
Ганс кивнул.
— Странные методы всегда рождают страх, — сказал Хольцман. — А страх — самый удобный инструмент Совета.
Ганс опустил глаза.
— Значит… вы примете жалобу?
Тишина тянулась, как сырая нить.
— Совет не действует поспешно, — наконец сказал Хольцман. — Но это дело я возьму на особый контроль.
У Ганса вспыхнула надежда.
— Значит, он…
— Не перебивайте, — жёстко сказал Хольцман. — Всё будет рассматриваться тихо. Без толпы и без лишних разговоров. И пока — вы никому не говорите, что были здесь.
Ганс кивнул.
— Да… разумеется…
— И ещё, — добавил Хольцман. — Если Парацельс сделает что-то, что покажется вам опасным — вы идёте ко мне. Не в гильдию. Не к священникам. Ко мне.
Ганс сглотнул.
— Я… понял.
Когда он вышёл на улицу, снег валил густыми хлопьями. Ганс шёл по мостовой и чувствовал два противоположных чувства: облегчение и страх — тягучий, почти липкий. Он сделал шаг в мир, которым управляли другие. Стал частью чьей-то игры.