Shalfey северный роман. Глава 31

    Глава 31


  На следующий день к Марту из Москвы приехал его московский автомеханик. Надо было съездить в деревню за зимними шинами и запасным аккумулятором для авто, отправленным в Москву на эвакуаторе еще в сентябре и до сих пор стоявшим в сервисе на продаже. В итоге, бюджетно оживив «Таракана» почти без вложений, механик решил оставить его себе. В рассрочку. Март не возражал: лишь бы избавиться. И даже не договорился с механиком о цене. Тот собирался платить тысяч по тридцать в месяц.

  — Скажешь, когда хватит, — предложил он.

  — Хватит, когда посчитаешь нужным, — ответно предложил Март, не представляя, как оценивать проблемную собственность с учетом проведенного ремонта, который вскоре обещал снова повториться, а у официалов обошелся бы ему в несколько сотен тысяч.

  На том и сошлись. «И ему хорошо, и у меня головной болью меньше», — с облегчением выдохнул Март, пожимая автомеханику золотую руку с высшим университетским образованием, что избавила его от необходимости скидывать на кого-то постороннего вечный ремонтный «головняк», от которого он порядком устал за последний десяток лет.

  — И прошу, не называй меня больше поэтом, мне это слух режет, — в прекрасном расположении духа после поездки, вернувшись в город, первым делом попросил он, освежив в памяти вчерашнюю переписку с Ирсен и снова зацепившись за это пафосное слово.

  — Очень уж складно пошло наше с Аишей знакомство, — объяснилась она, — и это был сарказм. Не обижайся, я же написала «маленькая месть».

  Насчет «знакомства» Март тоже решил высказаться:
  — По моим наблюдениям у Аиши короткая память, — предупредил он. — Видимо, это из-за большого количества у нее контактов и сообщений. Она не парится по поводу того, что говорилось раньше и реагирует только на текущие раздражители. Если что, не удивляйся, когда она не будет врубаться в контексте ваших прошлых разговоров, такова специфика.

  Опирался Март на собственный опыт, однако говорил это вовсе не в упрек Аише, ведь невозможно помнить все. Да и незачем. Но сообщал лишь как факт, повторявшийся факт. Тоже, своего рода, «маленькая месть». И немного вчерашней досады.

  На том разговоры о дне вчерашнем завершились, а днем нынешним Ирсен эпически вылетела из гамака на занятии аэройогой. Оборвалось крепление троса.

  — Было больно, конечно… Но красиво! — не без гордости сообщила она. (А через пару дней весь бок у Ирсен посинел — и красиво стало вдвойне. Март даже выпросил у нее полуинтимное фото, где иссиня-бурым многоцветным пятном проявлялась на карте живота Ирсен — Австралия, захватившая почти весь Индийский океан.)

  Его же до сих пор не отпускала от себя работа. Надо было опять ехать в Москву. После этой поездки Март планировал решительно с Москвой завязать и, завершив наконец все дела и закрыв все финансовые вопросы, спокойно погрузиться в творчество. Однако для этого Марту необходим был дополнительный внешний стимул. А потому, отправив Ирсен свежую запись одного из своих старых — одного из любимых — стихов, который стал впоследствии частью Главной его поэмы, Март обратился к ней за помощью:
  — Когда ты меня уже хвалить-то начнешь?! — полушутя вопросил он, нешуточно сомневаясь, что все же сможет заставить себя засесть за письменный стол, дабы погрузиться в долгую монотонную работу, которая обещала быть невероятно скучной и утомительной.

  — Все стимулы внутри тебя, — справедливо ответствовала Ирсен.

  И, в душе с собеседницей согласившись, пошел Март в буквы. А по-быстрому кое-что в карандаше начертав и оставшись результатом вполне доволен, решил, что было бы, пожалуй, неплохо показывать что-то из свеженаписанного Ирсен, что-нибудь совсем нейтральное, что не раскрывало бы главных его секретов, но давало бы возможность получать обратную связь извне, поскольку на московскую свою строптивицу Март совершенно уже не рассчитывал.

  А потому, желая снять напряжение момента, если еще не имеющегося, то неминуемо возникшего бы у Ирсен со временем в связи с грузом рецензионного долженствования, Март имел предложить ей следующее:
  — Ты можешь писать мне даже какие-нибудь глупости в ответ! — дал он северной музе полный карт-бланш. — Пиши их даже специально, чтобы все было легко и непринужденно! Можешь даже использовать условные знаки типа «палец вверх» — «палец вниз», а я буду иметь это в виду. Вот, смотри, что у меня сейчас написалось для первой главы — что-то вроде вводного слова, обозначающего смысл создания книги.

  И Март скинул Ирсен снимок карандашного наброска на дневниковом листе в линейку, который в изначальной редакции выглядел примерно так:
  «Почему я решился наконец написать эту историю? Потому что больше не могу держать эту историю в себе… Вы можете считать эту историю исповедью, исповедью современного человека. Ты можешь считать ее исповедью! Да, именно ты, тот, кто читает сейчас или слушает эти строки. Именно для тебя я пишу эту книгу! Именно тебе желаю не повторять тех ошибок, которые совершил в своей жизни я, но если ты все же их совершишь (а как иначе), я желаю тебе извлечь из этих ошибок уроки, усвоить их — и передать опыт, полученный в этих уроках, своим детям. Это самое главное и самое важное, что мы с тобой можем сделать в этой жизни, ведь наши дети должны быть лучше, чем мы! И если мы сможем в меру своих сил помочь им стать людьми достойными и разумными, тогда мы — мой друг, мой брат, моя сестра — тогда мы не зря прожили наши дни и внесли свой посильный вклад в развитие человечества, приближая те священные времена, когда человек по своему заслуженному праву и своей истинной природе будет гордо именоваться Человеком разумным».

  Таким было начало.

  — Ты такой милый, — улыбнулась Ирсен.

  — Как-то пафосно получилось, — засомневавшись, сразу опомнился Март, еще раз перечитав текст ее глазами.

  — Не-е, улыбнуло! Серьезно! Мне очень нравится, очень-очень! — пришло в ответ.

  И звучало это как-то слишком уж сладенько, даже приторно. И, решительно осознав, что с патетикой он все же слегка переборщил, а с масштабом произведения сильно погорячился, Март дописал прологу следующий абзац: «Я отчетливо осознаю пафос написанных выше слов… Но все же оставляю их, оставляю как посвящение, оставляю как гимн, оставляю как свою мечту. И какими бы высокопарными и не соответствующими моей жизни и моей истории эти слова ни казались, я выношу их в начало этой книги и постараюсь провести красной нитью через все свое — неоднозначное, противоречивое, а порою и абсурдное повествование».

  «Вроде получилось неплохо, вроде уравновесил», — уверился он, еще раз перечитав текст пролога в совокупности и удовлетворившись. Затем перевел рукописный оригинал в цифру, отправил Ирсен — и принялся ждать.

  Ждать пришлось долго.

  Ирсен не отвечала.

  Спустя полчаса терпение Марта кончилось.

  — Вот именно поэтому идеальная муза и должна быть без семьи и принадлежать только мне, — не выдержав пытку бесконечного ожидания, приписал он прологу еще один, необходимый, абзац, испытывая досаду от того, что в очередной раз отправил текст в никуда.

  — Пф, ищи тогда! — фыркнула его «северная», объявившись вскоре.

  — Я тебе все прощаю, ты только надолго не исчезай, — сразу смягчившись, на всякий случай приписал еще.

  Так сразу потерять вторую свою музу Март был точно еще не готов.

  — Да куда ж я денусь-то, — пришло в ответ, обнадеживающее.

  И этого, в общем, Марту было бы уже достаточно, однако он все же напомнил Ирсен про свежеозвученный стих, желая услышать о нем хотя бы пару никчемных слов. Был уже девятый час вечера, но лирический текст, отправленный на север еще утром, до сих пор оставался как бы незамеченным, словно его и не было…

  «Мой ангел, ты ли это? Я наконец нашел тебя? В лучах заката и рассвета, в познанье ночи, в тайнах дня, ведомый грустью и смирением, тоской глядя в чужую даль, не мог найти тебя — и где-то цвела осенняя печаль в последних листопадах лета… Мой ангел, ты ли это?» — крутилось у него в голове весь день началом утреннего голосового.

  — Пиши дальше, не отвлекайся! — тут же прилетело в ответ.

  А в завершение — смайл с поцелуем!

  Затем приписка:
  — Это чтоб не клянчил. Не нагнетай!

  Ирсен в это время опять переписывалась с Аишей.

  — У нас с тобой сейчас совершается исторический момент, — торжественно предупредил Март свою северную немногим позже. — Можешь достать свою корону, надеть и пойти в свой шкаф, — шутя, предложил он, отправив Ирсен окончательную редакцию пролога, где еще кое-что необходимо-предупредительное дописал.

  Однако его больше уже не читали. И от скуки Март решил было порассуждать с самим собой и с виртуальной Ирсен о тонкостях творческого процесса… Но, по безнадежности, вскорости из чата все удалил.

  — Ты летишь, такой счастливый полет! Ты опять сделал мой день! — поступило от Ирсен наконец, по прошествии времен и времени. — Ты умница! До мурашек пробило, честно! — похвалила она за стих. — И если я что-то не прокомментировала, это значит я просто промолчала. Но я оценила твои ходы, приятно — и даже больше! — продолжала она походя вдохновлять. — И не будем останавливаться на погрешностях музыки, они настолько малы, особенно, в сравнении со всем остальным. Вообще, конечно, твой голос действует магически. Талантливый человек талантлив во всем! А стихотворение это я хорошо помню: я его оценила, когда еще все в желтом переплете в Смоленске читала. Ну и куда ты теперь пропал?

  А Март снова пропал в творчество.

  — И кто она была? — поинтересовалась Ирсен адресатом стиха немногим позже.

  — Ее не было, — в сеть на секунду вернувшись, пожал он плечом. — Может, будет еще.

  — Да ты и вправду мечтатель. И это радует! — успел прочитать.

  «Именно для того и было послано!» — успел подумать.

  Однако время было уже позднее. И, в сеть вскоре опять вернувшись и поболтав с Ирсен о разном, Март, к разговору, поинтересовался, в курсе ли муж Ирсен, что жена его снова с ним переписывается?

  — Частично, — был ответ.

  — Понимай, как хочешь! — усмехнулся он.

  — Ну, если бы он увидел — что и в каких объемах, были бы вопросы.

  Март думал точно о том же.

  — Видимо, чистку нужно произвести, а жаль, — опечалилась Ирсен.

  — Говорят, касторка хорошо чистит, — дал он дельный совет.

  Ирсен снова ему улыбалась.

  На том и разошлись.

  Однако следующим утром текст пролога уже не казался Марту таким замечательным.

  — Опять я себя захвалил, забудем, ладно? — попросил он, проклиная себя за длинный язык и творческое нетерпение.

  — Не вздумай ничего менять, не сейчас! — категорически заявила Ирсен, объявившись лишь к вечеру.

  Но Марта это все равно приободрило:
  — Есть издательство «София», которое печатает эзотерическую литературу, — сообщил он. — У меня весь Кастанеда от них. Находится издательство в Киеве, и наши законы там не работают. Если книжка получится — то, возможно, отправлю им на рассмотрение, — озвучил он ночную свою фантазию. — Книга, думаю, будет полезной и может даже получиться воспитательной. Но ее можно будет запретить по формальным признакам.

  — Ты сейчас в эйфорию впадаешь? — улыбнулась Ирсен.

  Март же был совершенно серьезен и вовсе никуда не «впадал». Напротив, прекрасно понимал, что сперва придется немало для этого потрудиться: «Вдохновение — дело кратковременное. Весь остальной процесс — тяжеленная рутина», — сентенциозно вывел он.

  — Поэтому ищу мотивы и стимулы для работы, — прибавил, скидывая Ирсен очередной озвученный фрагмент. И снова принялся ждать.

  Весь день Март лежал. На своем ватном матрасике, на полу. Вставал, чтобы дотащиться до кухни, доплестись до туалета — и раз, чтобы, плюхнувшись за письменный стол, озвучить для Ирсен еще один небольшой отрывок из будущей книжки. Москва, похоже, отменялась.

  — А я не так это видела, когда читала… — фрагмент прослушав, заметила она. — Ты летел! Слова лились! А тут — приземлено получилось, с тяжестью, с усталостью… Нет-нет! Ты только не подумай, мне нравится, очень приятно тебя слушать! — поспешила она заверить.

  Но Марту нужно было именно такое восприятие: чистое, честное, свежее, со стороны, и чтобы не только розовые слова.

  — Все верно, не так надо озвучивать, — еще раз запись свою прослушав, согласился он. — Я сегодня лежу весь день. И мне хреново. Поэтому так и получилось. Но это тоже вариант… По крайней мере, есть ощущение, что день прошел не совсем напрасно.

  — А что случилось? — забеспокоилась Ирсен.

  — Да просто прибивает. Обычный день, — объяснил Март как попроще.

  — Хм… «просто прибивает» — это что?

  — Это когда даже сидеть тяжело. Дистония, наверное.

  — А таблетки? Не помогают?

  На таблетки Март подсаживаться пока был не готов. Да и понятия не имел какие вещества могли бы ему помочь в этом состоянии.

  — Давай не будем об этом, — предложил он, не сильно желая все это сейчас обсуждать и разжевывать.

  — Я просто спросила. Мне тебя очень жалко, поправляйся, — ласково прошептала ему Ирсен.

  — Угу. — Март улыбнулся.

  — Есть мнение, что дистония — это тревога, — осторожно прибавила она. — По себе я скорее согласна с таким утверждением.

  — Думаю, тревога может ее активизировать, — не стал он спорить. — Но у меня она лет в пятнадцать началась. У Дзена тоже. И тревог тогда особенных не было.

  — Это болезнь чувствительных натур. — Она улыбнулась.

  — Приятно так думать, — усмехнулся он.