Глава 5. Отъезд

Погода в начале июля выдалась капризной: холодные дожди то и дело сменялись солнечными просветами, вторя переменчивому настроению Николая Михайловича. Будучи человеком дисциплинированным, он распланировал свою последнюю неделю в Москве до мелочей, хотя весь список дел едва занял половину тетрадного листа.
Прохаживаясь по комнате, он снова погрузился в раздумья о «плане» и внезапно осознал, какие ничтожные дела удерживают его в Москве. Несмотря на мучительные попытки скрупулезно продумать каждый шаг, на бумаге оказались лишь пустяковые задачи, о которых в другое время он бы даже не вспомнил. Как ни старался он придать этим делам значимости, впереди его ждало лишь одно по-настоящему важное событие — увольнение с завода.
Заявление он подал еще на прошлой неделе. Где-то в глубине души Николай Михайлович тешил себя надеждой, что его остановят, вразумят или хотя бы выразят сожаление. Однако чуда не произошло: в заводском отделе кадров его лишь буднично попросили помочь с описанием требований к вакансии начальника отдела охраны труда.
Несколько дней он терзался противоречиями: мрачные сомнения сменялись приступами воодушевления и непоколебимой уверенностью в правильности своего выбора. Николай Михайлович надеялся, что с увольнением внутренняя тревога наконец утихнет, и возлагал большие надежды на четверг — свой последний день на заводе.
Утром в четверг Николай Михайлович оделся празднично, словно на торжественное прощание, и в лихорадочном волнении отправился на завод, которому посвятил более тридцати лет жизни. Никакого торжества, впрочем, не случилось. Девушка из отдела кадров, едва знавшая Гончарова в лицо, отстраненно протянула ему трудовую книжку. Он хотел было что-то сказать, но она, сославшись на занятость, вежливо пожелала удачи и тут же уткнулась в монитор.
Николай Михайлович вышел из кабинета, и его костюм с новой сорочкой показались ему неуместными, почти нелепыми. Гончаров растерянно посмотрел на закрывшуюся дверь отдела кадров и побрел к проходной, рассматривая трудовую книжку с несколькими записями о внутренних переводах и назначениях. Следуя между цехами, он погрузился в яркие воспоминания своей трудовой жизни, которая, в сущности, бездарно закончилась два года назад, когда завод купили неизвестные инвесторы. Сердце его внезапно защемило, и он почувствовал острую боль. Присев на лавочку у лакокрасочного цеха, Николай Михайлович глубоко вздохнул, окинув в последний раз печальным взглядом территорию завода.
Немного придя в себя, он направился к выходу с территории, машинально кивая редким знакомым и перебрасываясь с ними дежурными фразами. Оказавшись за проходной, он обернулся, бросил последний взгляд на заводские корпуса и неторопливо побрел к остановке. Стоя на остановке, Николай Михайлович ловил на себе чужие взгляды: ему казалось, что окружающие знают о его решении и либо осуждают его, либо насмехаются. К счастью, вскоре подошел автобус, и наваждение рассеялось, мимолетно кольнув сердце в метро.
Вернувшись домой, он тотчас повалился на диван и проспал до самого прихода дочери. Полина старалась поддержать отца, понимая, какой тяжелый удар он перенес, покинув завод. Вместе с тем, слова Кулагина об «умирающем» производстве казались ей горькой правдой, с которой невозможно было не согласиться. Николай Михайлович осознавал нечто подобное, и Полина была уверена: уйти по собственному желанию было куда лучше, чем рано или поздно оказаться за дверью по инициативе новых хозяев.
В пятницу Николай Михайлович с головой ушел в дела: энергично писал и звонил друзьям, сообщая об увольнении. Те немногие сослуживцы, что еще оставались в его записной книжке и были наслышаны о крахе предприятия, его решение поддержали. Хлопоты на время притупили тревогу, но к вечеру щемящая грусть вернулась с новой силой. Проекты реконструкции N-ской фабрики вдруг показались ему утопичными и самонадеянными, несмотря на недавний телефонный разговор с Кулагиным, который в очередной раз пытался заразить его оптимизмом.
В последние дни перед отъездом Николай Михайлович всячески избегал разговора с Полиной, скрываясь за напускной суматохой. Выдуманные предлоги позволяли ему уклоняться от неприятной темы, ведь в глубине души он боялся: стоит лишь заговорить — и он поддастся доводам дочери и вновь усомнится в себе и авантюре Кулагина. Разговор с дочерью являлся одним из пунктов плана, и Николай Михайлович приготовился к нему, окончательно решив вернуться в «живое» производство и уехать в N-ск.
Полина чувствовала его смятение и внутреннюю борьбу, но сознательно держала дистанцию, стараясь не принуждать отца объясниться.
Воскресенье — день перед вылетом — неумолимо приближалось, делая этот разговор неизбежным.
— Пап, слушай, сегодня ведь последний день перед твоим отъездом? — Полина села на край дивана, где Николай Михайлович собирал чемодан.
— Да, дочка, — подтвердил Николай Михайлович, нарочито озадачившись просмотром списка своих немногочисленных вещей, который составил накануне. — Самолет завтра с утра.
— Хочешь, я отпрошусь с работы и провожу тебя в аэропорт?
— Не надо. Я на такси отлично доберусь. Потом, рейс рано утром, а часам к одиннадцати я уже буду в N-ске. Прилечу и сразу тебе позвоню.
— Пап, нам бы надо как-то поговорить. Я старалась не приставать к тебе последнюю неделю, особенно после увольнения. Но завтра ты уже улетишь и… — Полина сложила руки на коленях и выпрямилась. — Я знаю, что тебе неприятно слушать мои вопросы, но я должна убедиться, что ты действительно хочешь уехать, а не чувствуешь себя обязанным Кулагину. — Полина положила руку на плечо отца. Весь вид её был исполнен серьёзности, и она проницательно смотрела ему в глаза.
— Полина, конечно, я сам этого хочу. Знаешь, ведь я тоже всю неделю мучился этим вопросом и много раз задавал его себе, — Николай Михайлович снял очки и положил их в карман рубашки вместе со списком. — Я понимаю, что со стороны всё это выглядит необычно, и, в общем-то, я не любитель таких вот перемен, да и ты об этом знаешь…
— Вот поэтому и спрашиваю, — Полина глубоко вздохнула. — Пап, если честно, то вся эта история мне кажется сомнительной с первого дня, то есть с того момента, как появился этот твой Кулагин. Тебе самому всё происходящее не кажется странным?
— Странным? — Николай Михайлович удивленно посмотрел на Полину. — Что ты имеешь в виду?
— Вся вот эта история от начала и до конца? — Полина внимательно смотрела на отца, заметив его смятение. — Ты попробуй со стороны посмотреть. Вдруг спустя много лет появляется этот… чудаковатый Кулагин, который стал ни с того ни с сего каким-то непонятным директором и предлагает тебе должность заместителя. Самого его, с твоих слов, назначили несколько месяцев назад, и он уже из Москвы «экспатов» к себе тащит. Квартиру тебе готовы снять, зарплату положить… Пап, ты извини, но тебя не в нефтяную компанию приглашают, а на мебельную фабрику, чёрт знает куда… Меня, реально, это больше беспокоит, чем твоё увольнение. Кстати, повторюсь ещё раз, что это правильное решение.
— Полина, к чему ты клонишь? Я ещё не очень понимаю.
— Я хочу сказать тебе о моих опасениях. Ты можешь как угодно относиться к тому, что я говорю, но, прошу, выслушай меня, — Полина собралась с мыслями и продолжила. — За неделю твоих приготовлений я сама испытывала разные эмоции: и гнев, и разочарование, и радость за тебя и твой выбор, но в конечном итоге сомнения меня одолевают и сейчас, когда ты уже совершил самые крайние шаги, чтобы уже не было возможности отказаться от этой затеи.
— Дочка, ты полагаешь, что он все это выдумал и его предложение — какой-то розыгрыш?
— Нет, пап. Конечно, не выдумал и не розыгрыш. Я не об этом, — Полина нахмурилась. — Понимаешь, я ведь в этих кредитах кручусь уже много лет и вижу, кому и что дают. Этот Кулагин… пап, он вообще «никакой». Ты просто не видишь его объективно. Он названивает тебе каждый вечер и рассказывает о каких-то проектах, инвестициях и деньгах, к которым сам вообще никакого отношения не имеет. Ты хоть это понимаешь?
— Конечно, понимаю. Деньги же не ему лично дают. Там же новый собственник. Возможно, это действительно серьезный человек и…
— Пап, я не спорю, что собственник — серьезный человек, — Полина задумалась. — Как бы тебе сказать понятнее…
— Говори как есть.
— Я не могу тебе всего объяснить. У меня просто предчувствие какое-то… Возможно, я слишком профессионально смотрю на все, но, если Кулагин говорит о миллиарде рублей для реконструкции мебельной фабрики, то, знаешь, он очень рискованный человек. Подписаться под такие деньги… он либо вообще без мозгов, либо не понимает ни черта. И я не знаю, что хуже.
— Подожди, Полина, ну почему же он без мозгов? — с некоторой обидой в голосе спросил Николай Михайлович. — Как ты вообще представляешь себе директора региональной фабрики? Какой он, по-твоему, должен быть?
— Не знаю… какой угодно, только не такой.
— Просто скажи, что Александр не понравился тебе, и это единственная причина твоих сомнений, — Николай Михайлович отошел от окна и сел в кресло. — Дают же миллиард не только на оборудование. Там и ремонт инфраструктуры, цеха, столовая. Фабрика — это не только станки.
— Да я все понимаю, пап. Я просто обращаю твое внимание на странность этой истории.
— Полина, история эта, как ты говоришь, вовсе не странная. Она, скорее, неожиданная, и мы оба оказались к этому не готовы. Только я хотя бы пытаюсь увидеть перспективу, а ты сразу все хочешь разрушить только потому, что среди твоих клиентов не было человека, похожего на Кулагина. Это необъективно, — Николай Михайлович нервничал. — Да, твой опыт в этих вопросах гораздо больше моего, но я же и сам вижу, что вокруг происходит. Вот моим новым хозяевам кто деньги дал? Три «пацана» по тридцать пять лет купили целый завод. Кредит взяли. Посмотри на них. Угробили производство, и что?
— Папа, это совсем другая история. Кто твои пацаны, ты и сам не знаешь. Завод твой они выкупили из-за земельного участка. Это разумная инвестиция. Пару лет покрутятся и скинут твой завод нафиг, — Полина резко произнесла последние слова.
— Полина, я не очень понимаю твой тон. Я думал, мы хотели поговорить о нас с тобой, а не об этих шельмецах.
— Извини, пап, — Полина смягчилась. — Хочешь, я позвоню Кулагину и всё объясню сама? Он всё поймет.
— Я и сам могу ему позвонить, только не хочу и не буду, — Николай Михайлович подошел к окну. — Знаешь, после увольнения мне как-то легче стало. Я вот, как дурак, костюм надел в последний день, а для кого? На меня эта кадровичка посмотрела, как на клоуна какого-то. И впрямь: пришел жених лысеющий.
— Папа, ну зачем ты…
— Полин, я уже несколько лет прекрасно понимаю, кто я и где я, — Николай Михайлович грустно усмехнулся. — Я про увольнение нескольким друзьям из прошлой жизни написал, а вместо одного ответила жена. И пишет, что Роман Сергеевич умер. Представляешь? Меня как холодной водой обдало. Я, правда, в четверг расстроился, а потом вот это… Я так и плюнул на всю эту тоску. Что поделаешь, если твое время где-то заканчивается? Ничего. Как я могу этим всем «шариковым» что-то объяснить, если они, по сути, сжалившись, оставили меня инженером по охране труда? И то — спасибо.
— Папа, веришь ты мне или нет, но я поддерживаю твое решение об уходе с завода. Я уже неоднократно это говорила, но это не значит, что сразу надо связываться с Кулагиным. Может, ты отдохнешь какое-то время, и мы найдем тебе что-нибудь?
— Полин, пойми, я хочу попробовать. Я хочу быть нужным. Мне всего-то шестьдесят лет. Я еще до пенсии не доработал, и знания есть, и желание. Производство — это же моя жизнь, — Николай Михайлович продолжал монолог, стоя у окна и не слушая Полину. — Мне ведь невыносимо было в каком-то грязном кабинетике сидеть и идиотов этих слушать. Я тебе не говорил, но я уже пытался найти какое-нибудь место, как ты говоришь, но в моем возрасте это невозможно. Так что пришлось «дорожить» тем, что есть. И вот теперь, когда Кулагин появился… может, это и правда судьба?
— Пап, да я не об этом, — Полина запнулась, пытаясь найти другие аргументы.
— Дочка, не волнуйся, — Николай Михайлович обнял дочь. — Я и сам сомневаюсь, только надо обязательно попробовать. Назад нет уже никакого пути. Знаю, что только дураки учатся на своих ошибках, но всё же… В конце концов, не получится, так уволюсь и вернусь. Ну…
— Не обижайся на меня, — Полина подошла к отцу и обняла его. — Мы же всю жизнь прожили вместе, и я не очень представляю, как я останусь тут одна и тебя одного отправлю к черту на куличики. С твоим-то сердцем.
— Полина, одна ты не останешься, да и рядом с тобой уже должен быть не я, а совсем другой мужчина, любимый мужчина, которому я могу тебя доверить. Я с внуками хочу нянчиться и тебя видеть счастливой и любимой.
— Папа! — Полина сжала объятия и заплакала.
— Ну-ну, перестань, — Николай Михайлович прослезился, — и за сердце мое не беспокойся. Ты лучше сама здесь себя не запускай. Все-таки диабет — штука очень коварная. Ты хоть и молодая, но все же… посмотри, какая худая стала, и одни нервы с этой работой.
— Не волнуйся. Схожу, как будет время, проверюсь. Надеюсь, сейчас зацеплюсь на новом месте, и все наладится.
— Вот видишь, — Николай Михайлович нежно вытер ей слезы. — Давай на этом и порешим. А я тебе тогда со своей «вахты» привезу все заработки, и машину купишь себе, как хотела.
— Па-ап…
— А что? Я там на полном обеспечении буду. Квартиру Кулагин обещал снять за счет фабрики. Обедать я в столовой буду. Вечером, ты знаешь, я только чай пью. У меня там и затрат не будет. Что уж, я за год тебе не смогу чего-нибудь накопить?
— Сможешь… — Полина грустно опустила взгляд.
Николай Михайлович улыбнулся, глядя на дочь, пытаясь вывести разговор в оптимистичное русло.
— И потом, зачем ты выдумываешь про черта на куличиках? До N-ска лететь полтора часа. Люди в Москве с работы домой дольше добираются. В отпуск приеду к тебе. На Новый год. В конце концов, я же не в Африку уезжаю…
Утром в понедельник Николай Михайлович бодро проснулся, несмотря на полуночный разговор с дочерью, который они закончили со слезами на глазах. Он выпил кофе и заказал такси. Некоторое время он сомневался, стоило ли будить Полину, но она вдруг сама появилась на кухне, где пахло кофе, утренней прохладой и сыростью, сочившейся из открытого окна.
Николай Михайлович сидел на стуле, проверяя билеты и паспорт. Он показался Полине собранным и целеустремлённым, хотя она не могла не заметить усталость, накопившуюся за последние дни. Полина поцеловала отца и замерла у окна, глядя на пустой двор.
— Ну что, — тихо сказал он, нарушая тишину, которая давила на них последние минуты, — такси будет через десять минут.
Полина обернулась и попыталась улыбнуться, но вышло грустно Она смирилась с выбором отца и решила, что он заслужил право быть нужным после стольких лет труда.
Сердце её сжималось от детского, почти забытого страха. В тишине квартиры каждый угол казался пропитанным их общими воспоминаниями, и оставаться здесь в одиночестве было невыносимо.
— Ты всё взял? — голос предательски дрогнул. — Лекарства, зарядку, документы?
Отец поднялся, подошел к ней и положил руки на её плечи. Он смотрел на дочь так, будто пытался запомнить каждую чёрточку её лица, словно хотел забрать этот образ с собой в N-ск.
— Всё взял, дочка. Не переживай.
— Даже не верится, что ты вечером не придешь с работы и не включишь свой футбол. Теперь здесь будет очень тихо.
— Ты справишься, — он погладил её по волосам, как в детстве. — А я буду звонить каждый вечер. Обещаю.
Николай Михайлович достал телефон: пришло уведомление от такси.
— Пора, — он взял чемодан и остановился в дверях, посмотрев глазами, полными слёз, на Полину — на свою маленькую девочку, которая уже давно стала самостоятельным человеком.
— Папа! — Полина, захлебываясь слезами, быстро подошла к отцу.
Николай Михайлович поставил чемодан и крепко обнял её. В этом объятии было всё: и невысказанное «прости», и страх за неё, и тихая боль от того, что жизнь заставляет их разминуться.
— Береги себя, доченька, — прошептал он ей.
— И ты… пап, пожалуйста, береги себя там.
Он кивнул, развернулся и вышел, стараясь не оглядываться. Дверь закрылась с глухим, окончательным звуком. Полина осталась стоять в прихожей, слушая, как удаляются шаги отца по лестнице. В квартире стало не просто тихо — в ней стало пусто и одиноко…
В аэропорту N-ска Николая Михайловича встретил Кулагин, который был, как обычно, взъерошен, с развязанным галстуком и в нервном возбуждении.
— Ну, Михалыч, здравствуй! С приездом! — он крепко сжал и потряс руку Гончарова, после чего обернулся к нескладному молодому мужчине в кепке. — Так, Олежек, давай-ка бери чемодан и поехали.
— А мы куда сейчас? — усевшись в прохладный салон автомобиля, поинтересовался Николай Михайлович.
— Знаешь, — Александр посмотрел на часы, — поехали для начала пообедаем, потом на квартиру. Так идёт?
— Хорошо. Я, честно говоря, проголодался.
— Ну и отлично, перекусим и заодно я введу тебя в курс дела.
Не более чем через тридцать минут Николай Михайлович и Александр расположились в уютном и почти пустом ресторане, заказав обед.
— Как же я рад тебя видеть, — не унимался Александр. — Ну, теперь мы здесь устроим с тобой революцию. Ох, будут нас помнить потомки!
— Уж прямо революцию, — усмехнулся Николай Михайлович, — тебе теперь , как руководителю, надо бы с революциями поосторожнее быть.
— В этом ты, конечно, прав. Только ты и характер мой знаешь. Я если за что берусь, то дело горит!
— Сплюнь…
— Вот что, Михалыч, — Кулагин немного успокоился, собираясь с мыслями, — пока обедаем, я тебе расскажу основные положения и в целом, где мы сейчас по проекту находимся.
— Интересно.
— Я тебе в последний раз по телефону говорил, что кредит нам на оборудование почти утвердили. До конца июля должна быть из московского банка какая-то там делегация. Борис Юрьевич сказал, что это типа обязательная формальность: мол, решения уже приняты, и тут только процедурный вопрос. Денег дадут прилично. Больше миллиарда…
— Ого!
— Да, работа предстоит серьезная, — Александр энергично поедал салат. — Это деньги и на ремонт цехов, и вентиляция, и «пожарка» новая, и чего там только нет. Я вот еще столовую хочу мужикам красивую сделать. Столовая — это, знаешь, как вешалка в театре.
— Ничего себе. Прямо не верится, — энергичная речь Кулагина очень импонировала Николаю Михайловичу. — Так, значит, фабрика полностью закрывается на реконструкцию?
— Пока не вся. Будем поэтапно всё делать. У меня там на стене в кабинете, представь, сетевой график от пола до потолка висит. Субподрядчиков тьма, — Александр жадно накинулся на суп. — Всех дел как раз на год, как мы с тобой и договаривались. Сейчас Борис Юрьевич за каждую копейку цепляется и заставил взять заказ на школу новую. Там у него в приятелях какой-то властный человек значится, поэтому мы и тендер выиграли. Сам понимаешь, тут в регионе многое на связях держится. В общем, потребуется сделать школьную мебель, и потом уже остатки оборудования — либо в утиль, либо на продажу, но большая часть, конечно, пойдет в демонтаж сразу. Цеха, как-никак, надо освобождать.
— А коллектив? — озабоченно спросил Николай Михайлович.
— Коллектив, Михалыч, в целом проблема, — Александр несколько поморщился. — Придется сокращать или отправлять в неоплачиваемый отпуск. Часть людей останется: бухгалтерия там, охрана, инженерный состав, ну и так, по мелочи. А потом, по мере ввода в эксплуатацию нового оборудования, будем людей возвращать и обучать. Ничего не поделаешь… Кого-то потеряем. Часть людей наверняка на время реконструкции подработку найдет. Дай Бог, половина вернется. Но ты не волнуйся, с коллективом я тебе помогу.
— Да… масштабно.
— А ты как думал?! Неужели бы я тебя в ржавые гаражи за тысячу километров притащил? — довольный собой, сказал Кулагин. — Прорвемся, Михалыч! Ты для начала проведи аудит того, что есть. Какое-то оборудование можно продать, что-то списать. Ревизию складов надо провести. По персоналу потребуется определиться: кого оставляем, кого на выход. Народ вообще — вещь болезненная, поэтому ты там не миндальничай с ними: сожрут и не подавятся. Есть там бригадиры и старшие всякие, вот пусть они и решают. А то вечно приходят и сопли жуют: «Этого им жалко, тот неплохой парень». Ответственность перекладывают. Скажешь, мол, давайте список, и всё. С ними по-другому нельзя — застрянешь в болоте. Они, знаешь, стоят, мнутся в кабинете, а потом в цеха возвращаются и рассказывают, как боролись за весь коллектив, а плохой Кулагин увольняет всех.
— Понимаю.
— Познакомлю тебя с проектировщиками. Посмотришь документацию, может, чего упустили. Включим тебя в тендерную комиссию по закупкам. Собственнику очень не нравится контингент в отделе закупок, да и мне тоже. Всё какие-то, знаешь, у них рожи вороватые, с прищуром. Надо будет там прозрачность оперативно навести, — Александр налил себе чай. — Я пока буду кредитом заниматься. Там бумаг куча, а я должностное лицо. Сам понимаешь… просто так на «дурачка» такие деньги не дадут. Я уж с этими бухгалтерами и экономистами день и ночь сижу, руки до производства не доходят. А ты пока в курс дела войдешь, заодно по школьному заказу контроль на себя возьмёшь: тут вопрос политический, — Александр выпил чай и с явно сытым настроением посмотрел на задумчивого Гончарова. — Ты чего сник-то, Михалыч? Думаешь, не справимся?
— Справимся, конечно… просто подвести тебя боюсь.
— Ну, здрасьте, приехали, — с улыбкой произнес Кулагин. — Я тебя как наставника своего пригласил, а ты вот сомневаешься. Да ты знаешь, что я Борису Юрьевичу про тебя наговорил? Ты что! Я ему сказал, что таких специалистов в стране три с половиной человека и что еле тебя из Москвы вырвал. Так что ты даже мыслей таких не думай.
— Говорю же тебе, не сомневаюсь. Ответственное же дело, и, конечно, всякое в голове крутится.
— Так, давай расплатимся и поедем на квартиру, а завтра на фабрику. Пока еще в городе не разбираешься, машину за тобой с утра пришлю.
Николай Михайлович и Кулагин покинули ресторан и отправились на квартиру, которую фабрика арендовала для нового заместителя генерального директора.
Сытый, но изрядно уставший, Николай Михайлович рассеянно вглядывался в окно автомобиля. N-ск предстал перед ним таким же, как и тьма других региональных городишек, разбросанных по стране. Один широкий проспект с рядами однообразных «хрущевок», центральная площадь с административными зданиями, главный универмаг, вокзал, автостанция — привычный набор достопримечательностей, которые без труда отыщутся по всей России.
Николаю Михайловичу город понравился настолько, насколько это вообще было возможно для такого домоседа, как Гончаров. В нем он уловил отголоски собственной юности, и воспоминание о «революции» Кулагина неожиданно приободрило его. По мере того как автомобиль двигался к окраине, архитектура менялась. Появились более современные, но невысокие дома, и жизнь здесь, казалось, текла иначе.
— Здесь у нас новый район, — заговорил Александр, — типа элитного местечка. Вся городская знать тут обосновалась: и мэр, и прокурор, и весь чиновничий народ первого эшелона.
— Да, это заметно. Свежий район и дворы красивые, обустроенные, — приободрился Николай Михайлович.
— Не Москва, конечно, но жить можно, — улыбнулся Кулагин.
— Ты где-то тоже здесь?
— Нет, я за городом живу. У меня домик небольшой в поселке. Мне, знаешь, во всех этих коробках душно.
— Понимаю.
— Михалыч, прости, не спросил сразу. Как там Полина осталась? Не ругались из-за меня?
— Нет, — ответил Николай Михайлович. — Она волновалась, конечно, и не отпускала, но я уговорил.
— Здорово! — искренне обрадовался Александр. — А то я, знаешь… она на меня тогда как-то нехорошо посмотрела, и я думал, она будет меня потом костерить последними словами за то, что я тебя «снял с якоря».
— Ну что ты, она у меня с пониманием, — Николай Михайлович улыбнулся, вспомнив дочь. — Потом она сама на новую работу несколько дней назад вышла.
— А куда?
— В банк. Она же у меня банковский работник. Долго искала работу и вот, наконец, приняли.
— Что за банк?
— Да не помню. Она всё говорила, только я название никак запомнить не мог. Иностранное слово какое-то.
— Бог с ним, с названием. Лишь бы нравилось и платили, — автомобиль подъехал к пятиэтажному дому. — Вот, Михалыч, приехали! Олежка, помоги нам.
Квартира была однокомнатной, очень уютной и вычищенной до блеска перед приездом Гончарова. Николай Михайлович попрощался с Кулагиным и, едва разобрав чемодан, прилег посмотреть новости и уснул крепким сном до самого утра.
Утром он захотел кофе и чего-нибудь перекусить и посетовал на свою забывчивость: накануне не спросил у Кулагина про ближайший магазин. Решив, что кофе можно будет выпить и на фабрике, он быстро побрился, надел костюм и отправил сообщение Кулагину о своей готовности.
— Доброе утро, — поздоровался Олег, бросив сигарету и открыв дверь машины для Николая Михайловича.
— Здравствуй, Олег! Не опоздаем? — поинтересовался Гончаров.
— Не должны, — улыбнулся водитель и сел за руль. – Вы к нам надолго, Николай Михайлович?
— Ещё не знаю, — ответил Гончаров, рассматривая просыпающийся город. — Думаю, что не меньше чем на год.
— Это точно. С такой реконструкцией, что задумали Борис Юрьевич и Александр Евгеньевич, меньше не получится.
— Думаешь?
— Как пить дать. Уж я масштаб понимаю, — Олег оказался очень разговорчивым. — Я ведь и Бориса Юрьевича вожу. Он постоянно то в администрацию, то к мэру, а иногда даже к губернатору. Очень важный человек. Такой слов бросать на ветер не станет. Дело-то какое задумали! Такую перестройку.
— Да, дело масштабное.
— Александр Евгеньевич про вас много рассказывал. Я, когда его в аэропорт в конце мая отвозил, так он только и говорил, что застать вас — самое важное. В первую-то поездку он вас не нашёл. Очень расстроился. Говорил, что с таким специалистом, как вы, можно горы свернуть.
— Прямо уж горы? — с удовольствием спросил Николай Михайлович.
— Да, прямо так и сказал, — серьёзно подтвердил Олег. — Одному-то ему, конечно, тяжело. У него энергии хоть отбавляй, но разве один все дела переделаешь?
— Я вот и приехал, чтобы помочь, чем смогу.
— Это здорово, что фабрика заживёт заново, — Олег притормозил у ворот фабрики. — Приехали, Николай Михайлович. Вот она, наша фабрика.
Автомобиль заехал на территорию, где Александр Евгеньевич метался с утра между цехами. Заметив Кулагина, Олег подъехал к нему.
— Михалыч, привет! — Кулагин потряс руку Гончарова.
— Александр Евгеньевич, здравствуй! — Николай Михайлович поздоровался и огляделся, глубоко вдохнув знакомый фабричный запах. — А ты здесь давно?
— Так Олежек сначала меня привёз, а потом за тобой поехал, — улыбнулся Кулагин. — Считай, что с первыми петухами.
— Ну ты, Саша, даёшь!
— Времени нет расслабляться. Пойдём в администрацию, я тебе всё расскажу.
На одиннадцать часов было назначено собрание руководителей. Кулагин планировал представить Николая Михайловича и обозначить круг его задач в рамках реконструкции.
— Так, Катя, доведи до всех, что если кто не придёт — премии лишу. Особенно скажи начальникам цехов, а то сядут сейчас в «козла» забивать! — энергично приказал Кулагин.
— Хорошо, Александр Евгеньевич, всем скажу! – полноватая румяная девушка протянула руку к телефону.
— Мы осмотримся, потом в кадры, – Кулагин кивнул головой Николаю Михайловичу, и они вышли из административного здания.
Стихийная энергия Александра Евгеньевича была поистине неисчерпаемой. Николай Михайлович, совершенно не ожидавший такого темпа, с тревогой поглядывал на часы: до совещания оставался всего час, а он уже чувствовал, как его затягивает в водоворот производственной жизни..
Казалось, что Кулагин знал здесь каждого – от охранника на проходной до начальника цеха. Он здоровался с ними по имени или отчеству, с той же лёгкостью, с какой обращался к самому Николаю Михайловичу. За самое короткое время они встретили двух Петровичей, одного Семёновича и одного Авдеевича, подслеповатого дворника.
Николай Михайлович заметил, что многие из встреченных ими работников были не рады, а Авдеевич и вовсе получил внушение за окурки возле цеха, которые еще вчера обнружил Кулагин.
Александр Евгеньевич делал всё одновременно: на ходу раздавал распоряжения, требовал отчёты по «зависшим» задачам и тут же, не сбавляя шага, представлял Николая Михайловича новым людям. В каждом вопросе он безапелляционно объяснял, как и что надо было делать. За самое короткое время Кулагин оказался «специалистом» по насосам в бойлерной, знатоком слаботочных систем и настоящим экспертом по полезным блюдам в столовой.
Проходя по территории фабрики, он то и дело причитал, когда замечал какую-нибудь перекошенную табличку или неопрятный знак. Тотчас он вспоминал исполнителя и жаловался Николаю Михайловичу: «Никому ничего поручить нельзя. Всё надо самому делать и контролировать! Саботажники!»
Кулагин являлся воплощением настоящего управленческого хаоса, который только мог вообразить Николай Михайлович. Московский «наставник» представить себе не мог, насколько изменился за эти годы Александр и как повлияло на него случайное назначение на директорскую должность, но многое ещё было впереди…
Вскоре Кулагин привёл его в отдел кадров, где и оставил «на оформление». Появление директора фабрики заставило работников отдела кадров — четырёх молодых девиц — уткнуться в мониторы и молча наблюдать за его действиями.
— Красавицы, доброе утро! – бодро поздоровался Александр Евгеньевич. – Алевтина Павловна у себя?
— Доброе утро, Александр Евгеньевич, — тихо рапортовали девушки.
— Здравствуйте, Александр Евгеньевич, — ответила секретарь. – Алевтина Павловна на месте.
— Отлично! – Кулагин бесцеремонно открыл дверь в кабинет и провёл за собой Николая Михайловича. – Алевтина Павловна, вот, принимайте нового работника.
— Так, мы всегда рады, — несколько настороженно ответила Алевтина Павловна и поправила очки. – Присаживайтесь…
— Николай Михайлович Гончаров, — представился Гончаров.
— Это мой новый заместитель. Я вам о нем говорил. Прошу оформить надлежащим образом, а я пока на территории.
Кулагин вихрем выскочил из кабинета, оставив Гончарова наедине с Алевтиной Павловной, женщиной средних лет с приятным круглым лицом, собранными в аккуратный пучок волосами и уставшим взглядом.
— Николай Михайлович, приятно познакомиться. А я, как вы уже слышали, Алевтина Павловна Орлова, начальник отдела кадров. Вы же к нам прямо из Москвы?
— Да, — Николай Михайлович оглядел небольшой кабинет. – Только вчера приехал.
— Может быть, вам что-нибудь предложить: чай, кофе?
— Кофе, если можно. Я по утрам всегда только кофе пью. А вчера так поздно приехали на квартиру, что я не успел даже в магазин сходить.
— Сейчас мы вас и напоим, и накормим, а то с Александром Евгеньевичем вы так и будете голодным бегать, — Алевтина Павловна вышла из кабинета и вернулась через несколько минут. — Скоро всё принесут. Девочки и пирожками поделятся. У нас тут в буфете столовой отличные пирожки делают. Всегда с утра можно купить.
— Ну, что вы? — Николай Михайлович почувствовал неловкость. — Да, мне бы просто чашку кофе.
— Николай Михайлович, а вот и кофе, — в кабинет вошла миловидная девушка—секретарь с подносом, на котором была тарелка с румяными пирожками и две чашки душистого кофе.
— Вот эти длинненькие — это с капустой, а круглые — с мясом, — секретарь поставила поднос на стол.
— Спасибо, Машенька, — Алевтина Павловна перевела взгляд на Гончарова. – Угощайтесь, Николай Михайлович. Пирожки у нас как домашние.
Едва Гончаров выпил кофе и успел съесть один пирожок, как вернулся Кулагин и категорично спросил: «Все ли оформлено?» Алевтина Павловна поправила очки и, запнувшись, покраснела.
— Да, когда же, Александр Евгеньевич? — словно задыхаясь от возмущения, проговорила она. — Мы только что начали…
— Алевтина Павловна, сейчас не время чаевничать! Теряете динамику! Я уже всю фабрику обежал два раза по диагонали, а вы тут бумажки какие-то оформить не можете! — не дожидаясь ответа Алевтины Павловны, которая пошла красными пятнами по шее, он обратился к Гончарову, который теперь испытывал неловкость, попросив кофе. — Николай Михайлович, давай-ка пойдем на собрание, а то ты тут до обеда сидеть будешь.
— Да, я не хотел задерживаться и…
— Подожди, они тебе еще печенья таз принесут, и точно не уйдешь отсюда! Так, Алевтина Павловна? — Кулагин издевательски подмигнул подчиненной, которая уже, кажется, не находила слов от возмущения.
— Александр Евгеньевич, я… — пыталась возразить Алевтина Павловна, но Кулагин и Гончаров ретировались, не удостоив ее вниманием.
Выйдя на территорию, Николай Михайлович обратился к Кулагину.
— Саша, зачем ты так? Я же сам попросил кофе.
— Михалыч, да не бери в голову. Алевтина эта — не наш человек. В прошлом году хотела мне выговор нарисовать на ровном месте и премии лишить. Директор ей приказал. Видите ли, я много лишнего тогда ему наговорил про неоплаченные переработки. Хитрая. Лекцию мне читала, как не надо в табеле лишние часы указывать. Будь с ней осторожней. Все старому директору сливает.
— Я и не знал, — Николай Михайлович удивился. – С виду приятная женщина.
— С виду все женщины приятные.
— Саша, ну ты уж извини, если я что-то не так сделал.
— Михалыч, перестань, — Кулагин остановился. — Я же не могу тебе все сразу рассказать. Здесь моя ошибка. Я теперь тебе наперед буду говорить, как и с кем себя вести. Так лучше будет.
— Хорошо, Саша. Давай так и решим.
— Сейчас на остальных посмотришь, а потом переговорим, — Александр Евгеньевич ухмыльнулся и указал рукой в сторону административного здания. — Гляди-ка, бежит с главным бухгалтером.
— Кто? — спросил Николай Михайлович, доставая очки.
— Алевтина, кто же еще. Побежала вперед нас по другой дорожке на совещание. Я же ее тоже пригласил. Как же без нее?
К одиннадцати часам Кулагин и Николай Михайлович вернулись в административное здание. В небольшой приемной уже толпились люди в ожидании совещания, а другая часть работников уже заняла свои места в небольшом зале.
Николай Михайлович уже подустал от утренней суеты, но старался быть внимательным и запоминать «новых» сослуживцев. Не заходя в кабинет, Кулагин пригласил всех на совещание и занял свое место во главе стола. Сняв пиджак и ослабив и без того болтающийся галстук, он обвел всех тяжелым взглядом.
— Коллеги, доброе утро! Хотел бы начать с того, что с сегодняшнего дня у меня будет новый заместитель — Николай Михайлович Гончаров, — после того как Николай Михайлович приподнялся и приветственно поклонился, Кулагин продолжил: — Николай Михайлович — редкий специалист и человек с богатейшим профессиональным опытом. Мне довелось почти десять лет проработать с ним на крупнейшем мебельном предприятии Москвы, и вот теперь он принял наше предложение поработать у нас. Борис Юрьевич поддержал его кандидатуру, и с сегодняшнего дня он уже заступает.
Лица участников совещания выражали совершенно различные эмоции, как это случается при появлении нового руководителя на крупном предприятии. Некоторые многозначительно переглядывались, а кто-то рассматривал определенно смущенного Николая Михайловича.
— В круг его обязанностей будут входить все текущие задачи, и в ближайшее время он погрузится в вопросы реконструкции, — продолжил было Кулагин, но вдруг замолчал и задумался. — Так, коллеги, все вы еще успеете познакомиться с Николаем Михайловичем, а Катю я попрошу составить график встреч с каждым из вас. У нас, кстати, только начался июль. Вот заодно и подготовьте отчет о работе за первое полугодие. Пусть Николай Михайлович ознакомится, а я потом с Борисом Юрьевичем тоже посмотрю. Катя, внесите в протокол и давайте пройдемся по оперативной повестке. Где у нас протокол прошлого совещания?
В результате разбора «оперативной» повестки Кулагин отчитал главного энергетика и поставил на вид начальнику лакокрасочного цеха, ответственному за школьную мебель. Настало время утренней проработки, которую по результатам обхода Кулагин обещал показать Николаю Михайловичу, и первой публичной экзекуции он подверг директора столовой за кота, которого с утра обнаружил на кухне.
— Коллеги, кругом бардак! Борис Юрьевич очень недоволен, — ругался Кулагин. — Комиссия из Москвы со дня на день приедет, что мы им показывать будем? Грязищу на территории! Бычки кругом, мусор. Рабочие шатаются без дела и курят где попало! И самое главное, Виктор Николаевич, я к вам обращаюсь, — Кулагин сурово посмотрел на директора столовой, полноватого лысеющего мужчину с лоснящимся лицом и розовым румянцем на щеках, который на мгновение увлекся телефоном. — Виктор Николаевич! Позёмкин!
— Да, — перепугано встрепенулся Виктор Николаевич, — Да, Александр Евгеньевич, извините. Это по работе пишут. Слушаю вас.
— Это я вас слушаю! Что за коты у вас на производстве кухни!
— Коты? – Виктор Николаевич поднял густые брови, изображая растерянность и удивление. — Не могу знать, Александр Евгеньевич! Был там у нас один пришлый. Но чтоб вот так, чтобы прям коты, этого мне не докладывали. Замечено не было.
— Значит, про того пришлого вы знаете?
— Александр Евгеньевич, этот кот через дыру в заборе к нам лазает. Вы же знаете, в районе 2-го КПП забор ремонтируют и там целой секции нет. Вот он там и пробрался на запах.
— Да у него физиономия, если не сказать морда, простите, как у вашей марочницы — на подносе не уместится. Откуда он к вам пробрался? Из леса? Вокруг фабрики сплошной лес… – Кулагин обвел всех тяжелым взглядом. – Вы что же думаете, что приедут серьезные люди из столицы, весь этот бедлам увидят и миллиард нам дадут? Скажут, как таким хозяевам деньги-то доверять! Вот правильно Борис Юрьевич вас всех разгильдяями считает. Мне ему и ответить нечего. Я вот на фабрике в Китае ни одного кота не видел. Цеха горят от чистоты, а у вас…
— Они, поди, всех котов уже съели, — реплика, прилетевшая с задних рядов, рассмешила все собрание. Усмехнулся и Николай Михайлович, с удовольствием погружаясь в «атмосферу» производственного совещания фабрики.
— Сазонов, ты пошути мне еще! Чтобы забор до завтра привел в порядок! – резко отреагировал Кулагин. — Это твоя зона ответственности. Ты у нас эксплуатация.
— Александр Евгеньевич, так там подрядчики такого напортачили, что…
— Сазонов, что у тебя за подрядчики и кто их привел, я прекрасно знаю. Уж ты не сомневайся. Ты мне тут саботаж не устраивай, а то я тебя вместе с твоими подрядчиками враз рассчитаю в бухгалтерии. Хватит балаган устраивать! — Кулагин повернулся к секретарю, которая сидела чуть поодаль от участников собрания за отдельным столом и вела протокол. — Катя, всем в протокол внеси пункт о необходимости наведения порядка на вверенных участках. У всех есть три дня. Николаю Михайловичу Гончарову — на контроль! Чтобы в пятницу все отчитались! Вопросы есть? Вопросов нет. Катя, протокол всем сегодня разошли. Сазонову отдельное поручение сделай по забору и докладную по коту с Позёмкина запроси.
— Александр Евгеньевич, да какую докладную? – возмутился Виктор Николаевич и покраснел. – Ну, ведь случайность, ей-богу. Разрешите сначала разобраться…
— Кстати, Виктор Николаевич, а вы во сколько начинаете пирожки в буфете продавать? — вдруг поинтересовался Александр Евгеньевич.
— Кондитерский цех с пяти утра начинает работать, и мы уже с восьми торгуем.
— Давайте-ка теперь будем с одиннадцати начинать, а то у нас поутру вся фабрика только пирожками и занята. Особенно отдел кадров, — Александр Евгеньевич посмотрел на уставившуюся в стол Алевтину Павловну. – Думаю, что и в бухгалтерии такая же картина.
— Хорошо, Александр Евгеньевич, но так всегда было, — Виктор Николаевич оглядел присутствующих, ища в их глазах поддержки. — Всё-таки заработок дополнительный и работники на сменах пользуются постоянно.
— Виктор Николаевич, я бы не хотел сейчас это долго обсуждать. Всех денег не заработаешь, а дисциплина должна быть дисциплиной.
— Ну, как скажете… сделаем, конечно, — насупился Виктор Николаевич.
— Катя, внеси в протокол. Исполнение — завтра. Кадрам подготовить приказ.
— Александр Евгеньевич, прошу не завтра, — возмутился Виктор Николаевич и вытер испарину на лбу. – Нам же графики надо перестроить, смены поменять. Давайте хотя бы со следующего понедельника.
— Ладно, Катя, отметь. И, кстати, еще одно: по буфету и котам. Надо бы все вот эти посиделки с пирожками и борщами в подразделениях прекратить. Каждый сидит и на рабочем столе кулинарию разводит. Я тут в бухгалтерии в мусорное ведро заглянул, а там чего только нет: и объедки какие-то, и даже хлеб недоеденный. Черт знает, что такое. Мне Борис Юрьевич уже делал замечание.
— Александр Евгеньевич, вы тогда увидели стол Кирилловой, — слово взяла главный бухгалтер Вера Андреевна, — у нее диабет. Ей приходится часто есть. Мы знаем об этом, и я сама ее ругаю, но мы просто идем навстречу, и… она хороший работник. Зарплату ведет…
— Так, Алевтина Павловна здесь? — нарочито спросил Кулагин, словно не видел Алевтину Павловну на протяжении всего совещания.
— Я здесь, Александр Евгеньевич, — Алевтина Павловна подняла руку, находясь всего в нескольких метрах от него.
— Алевтина Павловна, прошу вас подготовить предложение по организации мест питания для работников фабрики и особенно административного персонала, а то мы так тараканами и мышами зарастем.
— Но я… — Алевтина Павловна запнулась и занервничала.
— Вам в помощь будет Никифоров. Он у нас и охрана труда, и ГОиЧС. Пусть займется этим вопросом с вами, а то неизвестно, кому инструктаж проводит. Куда ни глянь, бычки повсюду валяются. Это мыслимо разве для мебельной фабрики!
— Александр Евгеньевич, я бы хотел сказать… — нервно заикаясь, с места встал нескладный высокий мужчина лет шестидесяти. — Инструктаж — это…
— Потом скажете. Сейчас уже времени нет, — Кулагин встал. — Все вопросы понятны? Тогда за работу. Катя разошлет протокол сегодня. Всё, расходимся.
После совещания Кулагин сообщил Гончарову о предстоящей встрече в городе и уехал, оставив его с Катей обустраиваться в новом кабинете, который находился в нескольких шагах по коридору от кабинета директора.
— Николай Михайлович, я сейчас протокол напишу быстро, и вам помогу, и все расскажу, — Катя нервно принялась печатать протокол.
— У вас что, всегда тут так? — спросил Гончаров у Екатерины.
— Да. Александр Евгеньевич очень требовательный руководитель, — разочарованно вздохнув, ответила Екатерина. — Мы тут теперь бегаем с утра до ночи… и все с поручениями. Одни поручения не успеваем закрыть, как тут же новые приходят. У меня весь документооборот красный.
Екатерина ткнула пальцем в монитор, где были открыты неисполненные поручения в системе электронного документооборота.
— Вот полюбуйтесь, у всех так, — раздосадовано продолжила она. — А недавно Александр Евгеньевич и Борис Юрьевич решили премию выплачивать по новым показателям, и все теперь боятся без премии остаться.
Николай Михайлович хотел было продолжить разговор, но почувствовал, что может сказать лишнего, и решил ограничиться несколькими банальными фразами, после чего прошел в свой кабинет, где через несколько минут у него состоялась встреча с Алевтиной Павловной.
— Николай Михайлович, позволите? — Алевтина Павловна стояла на пороге кабинета, ожидая разрешения войти.
— Да, конечно, проходите.
— Я вот тут подготовила трудовой договор. Посмотрите, пожалуйста, может, у вас есть замечания? — Алевтина Павловна еще переживала сказанное на совещании в довесок к утренним замечаниям Кулагина. — Николай Михайлович, вы меня извините, что так неловко с утра вышло. Просто Александр Евгеньевич как-то превратно трактовал ситуацию, и я бы хотела….
— Алевтина Павловна, не волнуйтесь. Я принял весь удар на себя, — улыбнулся Николай Михайлович, видя её подавленность. — Это же ведь я попросил кофе.
— Николай Михайлович, не знаю, как даже вас благодарить. Просто Александр Евгеньевич…
— Ну, что вы. Стоит ли так серьезно воспринимать случившееся?
— Знаете, Николай Михайлович, вы человек новый и, возможно, многое вам кажется еще какой-то даже дикостью, но поверьте, что мои волнения не напрасны.
— Алевтина Павловна, мне кажется, вы преувеличиваете.
— Николай Михайлович, сейчас стало работать очень тяжело. На кадрах лежат огромные задачи и по сокращению работников, и по организации работы персонала в период реконструкции, и много чего еще. Иногда случаются ошибки, которые Борис Юрьевич и, особенно, Александр Евгеньевич скрупулёзно рассматривают и порой, простите за мою прямолинейность, делают не совсем правильные выводы, — Алевтина Павловна нервно поправляла очки и часто смотрела куда-то в стол, боясь встретиться глазами с Николаем Михайловичем.
— Что вы имеете в виду?
— На фабрике многое поменялось с приходом нового собственника. Самое неприятное, что у него сложилось впечатление, будто все, кто работал при прежнем руководстве — враги и бездельники, — Алевтина Павловна осеклась и покраснела. — Простите меня, пожалуйста, что-то просто всего с утра навалилось: и отчет еще делать, и помещения какие-то искать… не знаю, за что браться…
— Алевтина Павловна, действительно, задач много, но объективно Александр Евгеньевич прав, и санитарное состояние помещений — это важно, — неубедительно произнес Николай Михайлович, искренне полагая, что Кулагин немного «перебрал» с количеством задач. — Я готов вам помочь, если потребуется…
— Да, конечно, — Алевтина Павловна опустила взгляд. — Когда посмотрите и подпишете договор, пожалуйста, передайте его Екатерине.
— Обязательно.
— Хорошего дня, Николай Михайлович, — тихо произнесла Алевтина Павловна и вышла из кабинета.
За несколько дней взаимодействия с руководителями разного уровня у Николая Михайловича сложилось общее впечатление о работе фабрики. Люди приходили разные, и у каждого было свое видение грядущих перемен. Кто-то опасался реконструкции, кто-то открыто критиковал Кулагина, считая, что тот оторвался от народа, а кто-то, напротив, верил: только такой энергичный человек был способен провести реконструкцию фабрики.
Николай Михайлович легко находил подход к каждому. Он чувствовал, когда нужно дать ценный совет, а когда — справедливо покритиковать. В кратчайшие сроки он зарекомендовал себя как человек рассудительный и компетентный. Многие даже приветствовали появление такого «противовеса» Кулагину: спокойствие и мудрость Гончарова удачно уравновешивали импульсивность последнего. Вскоре он завоевал искреннее уважение коллег и был рад видеть, как люди тянутся к нему.
Интенсивный ритм работы изматывал, но возвращение в мир «живого» производства было настолько ценным, что Николай Михайлович, падая от усталости, с удовольствием вспоминал каждый прожитый день.
Вечерами, несмотря на усталость, он исправно звонил Полине. Его жизнь теперь бурлила событиями и переменами, и он с радостью делился ими. Полина едва успевала запоминать имена новых коллег отца, мелькавших в его ежедневных рассказах. Главное — она видела, как он, обретя новую должность, словно воспрянул духом и почувствовал себя по-настоящему необходимым людям, именно так, как того и хотел.
Николай Михайлович, прожив долгую, наполненную самыми непредсказуемыми и трагическими событиями жизнь, был уверен, что неминуемо появятся непредвиденные обстоятельства, которые омрачат его переезд. Он привык быть наготове к поворотам судьбы, и в N-ске без этого не обошлось, однако неприятностей со стороны Кулагина он ожидал менее всего.
Противоречивые слухи об Александре Евгеньевиче, посеявшие смуту в душе Николая Михайловича, брали свое начало в событиях его жизни в N-ске, о которых Гончаров не имел ни малейшего представления. Александр же хранил молчание, не посвящая его в свое прошлое — за исключением тех фантастических обстоятельств назначения в должность, о которых рассказал еще при первой встрече в Москве.
История жизни Александра Евгеньевича Кулагина в N-ске была бы вполне тривиальной для средней полосы России, если бы судьба не уготовила ему путь к креслу руководителя крупного предприятия.
Кулагин обосновался в N-ске не более шести лет назад, приехав в город с супругой Еленой, местной уроженкой, покорившей молодого перспективного инженера своей красотой. Родители Елены помогли с жильем: быстро продав пустующую бабушкину квартиру, они приобрели для молодоженов новое жилье.
Первый год пролетел безоблачно, в семье родилась дочь. Тесть, Семен Андреевич, занимавшийся строительством коттеджей на берегах Волги, обеспечивал семье безбедное существование, и чета Кулагиных не знала нужды.
По протекции тестя Александр устроился на мебельную фабрику. Высокой зарплатой он похвастаться не мог, но работал стабильно, а с материальной поддержкой тестя, души не чаявшего во внучке, и вовсе не ведал забот.
Однако случилось так, что Семен Андреевич к пятидесяти пяти годам безрассудно дал волю чувствам и опрометчиво завел на стороне роман, о котором вскоре узнала его жена — женщина властная и бескомпромиссная. В семье начался такой раздрай, что нужды «молодых» остались на галёрке разыгравшейся драмы, в финале которой родители Елены развелись и увязли в дележе имущества. Отсутствие материальной помощи тотчас сказалось на семье Кулагина, а с появлением у тестя ребенка «на стороне» он перестал помогать дочери.
Год семейных распрей и судебных тяжб завершился трагедией: Семена Андреевича хватил удар, и он скоропостижно скончался в городской больнице N-ска. Атмосфера в семье стала невыносимой, а доходов Александра катастрофически не хватало. Мать Елены старалась помогать, но после похорон объявились кредиторы покойного с незавидным криминальным прошлым. Оказалось, что вместе с небольшим наследством тесть оставил ещё и долги, которые были выплачены за счет этого самого наследства и дополнительных средств от продажи дачи и автомобиля.
К сороковому дню усопшего Семёна Андреевича семья Александра из некогда процветающего семейства N-ска превратилась в среднестатистическую ячейку общества, живущую от зарплаты до зарплаты.
Одинокая тёща Александра стала частым гостем в их квартире. Каждый ее визит сопровождался обсуждением его скромных доходов, которые стали поводом для постоянных упреков. Любая попытка оправдаться разбивалась о стену недовольства тёщи и жены. Дочка, тем временем, росла хворой и пугливой. Изводимый упреками, он нашел утешение в бутылке. Спустя полгода Александр уже начал терять человеческий облик, возвращаясь домой каждый вечер в непотребном виде. В один из дней он, доведённый до отчаяния, в хмельном угаре побил жену на глазах у тёщи, что стало концом его семейной жизни, как ни молил он у них прощения после.
Оказавшись на улице, Кулагин не пропал. Поселившись у одного из фабричных собутыльников, он продолжил свои упражнения с алкоголем с прежним постоянством. Довольно скоро на одной из пьянок он сошелся с женщиной, которая была не прочь сожительствовать с ним на ее квартире. Александр тотчас согласился и перебрался к ней, позабыв поблагодарить друга за приют.
Новая пассия Кулагина оказалась дамой своенравной и без определенного рода занятий. Узнав подробности еще не расторгнутого брака Александра, она настояла, чтобы он отсудил свою долю в квартире, из которой он был выставлен за порог.
Кулагин сопротивлялся, уверяя, что не имеет на это морального права: жилье хоть и было куплено в браке, но полностью оплачено родителями Елены. В искренности его слов можно было бы не сомневаться, если бы в итоге он всё же не предъявил права на имущество, получив от бывшей тещи отступные, «отщипнув» незначительную сумму, которую та с презрением швырнула ему в лицо в обмен на дарственную внучке.
Угрызения совести от низости и ничтожности своего поступка Александр запивал, не закусывая, ровно до того дня, пока случайно не встретил бывшую тещу на городском рынке. Та, высказав всё, что не успела сказать у нотариуса, плюнула ему в лицо и прокляла на глазах у всего мясного ряда.
Полученные деньги «страдалец» вместе с сожительницей промотал за полгода, после чего наскучил ей и получил от ворот поворот, хотя и здесь уйти с миром он не сумел и вляпался в мерзкую историю.
У сожительницы оказался полуслепой сын-инвалид, которого к концу лета привезла бабушка из деревни. Худой, подслеповатый и беззащитный подросток с выцветшими глазами днями напролет сидел в своей комнате, безгласно прислушиваясь к пьяным оргиям мамаши. Сначала Александра присутствие «сына» несколько смущало, но спустя неделю он привык и перестал обращать на него внимание, как и все, кто по вечерам кутил у них.
Когда же случилось растранжирить все деньги от «сделки» с квартирой и ему был поставлен ультиматум, он вдруг подсчитал, что сожительница его осталась должна ему десять тысяч рублей. Почему он так подумал, он сам не мог объяснить. Тем не менее, уверенный в своей правоте, он проник в комнату спящего парня в отсутствие мамаши, достал из комода шкатулку с деньгами, забрал «свои» десять тысяч и сбежал из квартиры.
Позже ему рассказали, как в пьяном угаре бывшая сожительница отлупила парня, наказав за пропавшие деньги. Александру стало до того совестливо, что он пошел в церковь, где, как истукан, простоял битый час в тяжелом похмелье напротив блестящей иконы, прося прощенья и клятвенно обещая вернуть деньги.
Впрочем, быть может, Александр и вернул бы деньги, знай он, что в шкатулке были скудные накопления парня с пенсии бабушки на собаку-поводыря, которую тот по заявке ждал уже полтора года. Кончилось же тем, что парень остался со своей бедой, а клятвы Кулагиным вскоре забылись.
Сейчас же Александр вновь направился к старому другу и, покаявшись, остался у него на месяц — до тех пор, пока на фабрике не начались сложности. Алевтина Павловна, действуя по указке «сверху», поставила ему вид, сделав несколько критических замечаний относительно его сомнительного вида и образа жизни (хотя про образ жизни она добавила от себя).
Кулагин струсил, поняв, что должность заместителя начальника цеха могла уйти от него в одночасье и тогда он останется ни с чем. Сквозь стойкое амбре он поклялся Алевтине Павловне всеми святыми, матерью и хлебом «завязать» и, взяв отпуск, уехал к родителям в Москву. На их пенсионные сбережения он пролечился и вернулся в N-ск, решив начать новую жизнь, которая уже ждала его по возвращении. Алевтина Павловна вместе с начальником цеха заявили о его «несоответствии» и под угрозой увольнения заставили написать заявление на перевод в старшие мастера. Новым заместителем начальника цеха стал знакомый директора фабрики из бывших военных.
Александр стерпел и это унижение, сродни тому, как смирился с плевком бывшей тещи. Оставаться у друга стало невозможно, и он снял комнату в фабричном общежитии на самой окраине города. Именно тогда ему улыбнулась судьба: он встретил Нину, продавщицу из магазина — полную противоположность тем женщинам, что окружали его раньше. Александр полюбил её искренне и она ответила взаимностью, а вскоре они начали жить в её небольшом деревенском доме в нескольких километрах от N-ска.
Кулагин остепенился. Дела на фабрике шли своим чередом, но о прежней должности оставалось только мечтать. Новый замначальника цеха спуску рабочим не давал, внедряя армейскую дисциплину в худших её проявлениях. Александр постоянно конфликтовал с ним, а бывшие друзья-руководители стали общаться с ним сдержанно, многие же и вовсе избегали контактов. В этот противоречивый период на фабрике сменился собственник — событие, которое неожиданно привело Кулагина в директорское кресло.
Рассказанная же Кулагиным Николаю Михайловичу история «успеха» была отчасти им выдумана. Поскольку в тот день, когда он пошел на встречу с Борисом Юрьевичем для представления своего плана развития фабрики, ничего толком не объяснив, он просто вылил все сплетни, которые знал про руководство фабрики, и пообещал от всех избавиться, если ему будет поручено управление. Заискивая и робея, он ждал ответа от хозяина фабрики и, получив наконец согласие, готов был упасть тому в ноги и клясться в преданности.
Потому и немногословен был Кулагин о прошлом, что наполнено оно было поступками, которыми вряд ли стоило гордиться. Главная беда заключалась в том, что свидетелей его похождений на фабрике и в городе было предостаточно. Всегда находились те, кто что-то слышал и передавал другим, а люди вроде Алевтины Павловны, принимавшие в его судьбе самое непосредственное участие, в прошлом охотно делились подробностями за утренними пирожками. Провинциальный город был словно аквариум, где всё, что Александр хотел оставить сокровенным, неизбежно стало явным.
Между тем Николай Михайлович набирал «вес» на фабрике, и чем весомее становилось его слово в коллективе, тем сложнее складывалось общение с Кулагиным. Их споры о людях, которых предстояло сократить, становились всё острее. Не было и дня, чтобы Кулагин не ставил задачи «разобраться» с тем или иным работником, несмотря на формальное отсутствие нарушений. Порой Александр Евгеньевич высказывался с такой категоричностью, что Николай Михайлович с грустью осознавал: тот «ученик», который когда-то внимал каждому его совету, безвозвратно ушел в прошлое…