Улица Ужасов. Сезон 2. Эпизод 6. Круговой маршрут

Очередной эпизод из цикла рассказов Улица Ужасов. Финал второго сезона. Кондуктор кольцевого маршрута объявляет остановки, которых никто не слышит. Четыре места. Четыре пассажира. Каждый круг одно и то же. Пока однажды один из них не отказывается выходить.

Я работаю на этом маршруте столько, сколько помню себя. Может, больше. Память здесь короткая. Она рассчитана на один круг, но я уверен, что кругов было много. Проезжаем конечную и снова первый перегон, снова объявление, снова пустые сиденья обитые прохладным, чуть потёртым дерматином.
Вагон у меня круглый. Слегка приплюснутый сверху и снизу, как таблетка. Стены мягкие, пружинят под ладонью, если провести. Тёплые. Всегда тёплые. Я давно перестал обращать внимание, но иногда, на длинных перегонах, прижимаюсь щекой к переборке и чувствую, там, за обшивкой, что-то течёт. Густое. Медленное.
За окнами - муть. Золотистая, плотная, как разбавленный мёд. Иногда в ней проносятся тени. Чужие составы, длинные, белые, огромные. Я их не люблю. Я не знаю их расписания, не вижу рельсов под ними. Мне кажется они просто плывут сквозь муть, облепляют стены тоннеля и скребут. Санитарные, наверное. Или ремонтные. Никто мне не объяснял. Никто здесь ничего не объясняет.
У меня в вагоне четыре места. Их всегда было всегда четыре. Пассажиры садятся на Лёгочной – маленькая тесная станция, стены там тонкие и дрожат словно от чьего-то дыхания снаружи. Они входят молча. Мелкие. Одинаковые. Пахнут железом, как старая монета на языке. Садятся. Я говорю им, чтобы пристегнулись. Это, говорю, обязательно. Они не спорят. Они никогда не спорят и не сопротивляются. Молчат. Смотрят вперёд. Не мигают, или мигают очень редко.
Я проверяю билеты. Билетов нет, но я проверяю. Так положено. Я провожу рукой по пустому воздуху перед их лицами, будто там что-то есть, и говорю: «Спасибо. Проезд оплачен». Они не отвечают. Они не должны отвечать.
На Конечной они выходят. Стены там мягкие, влажные, тёмные. Тоннель сужается, вагон протискивается, едва не задевая стены. Пассажиры отстёгиваются и уходят в темноту. В стены. В пол. Растворяются. Я не вижу куда, я и не должен видеть. Двери закрываются, состав ускоряется, и мы несёмся обратно.
В центре маршрута - Узел. Я называю его Узлом, хотя названия у него, наверное, другое. Там всё содрогается. Стены тоннеля сжимаются и разжимаются, сжимаются и разжимаются, и состав подбрасывает, как лодку на волне. Раз-два. Раз-два. Ритм. Мой метроном. Я считаю его годами. Годами? Не знаю. Кругами, я считаю кругами. Я ведь уже говорил, что кругов было много, но помню я всегда только один. Я просто знаю, что их было много.
Круг. Ещё круг. Ещё.
Раз-два. Раз-два. Раз-два.
Это успокаивает.

****************************

Первый сбой я заметил на сто тридцать седьмом круге. Или на сто тридцать восьмом. На самом деле я придумал эту цифру. Но мне хочется думать, что я не настолько безволен, что мне даже не положено считать или хотя бы создавать видимость, что я хоть что-то контролирую.
Стены стали горячее. Не обжигают - нет. Но если раньше переборка была как кожа на предплечье, тёплая, ровная, то теперь как лоб у больного. Я провёл ладонью. Задержал. Под ладонью мелко дрожало. Не ритм Узла. Что-то другое. Мельче. Чаще. Как будто стена чешется.
- Нужны ремонтные работы. - Сказал я. Голос прозвучал глухо. Как будто вагон проглотил звук.
На обратном пути, на промежуточной станции, тёмной, узкой, где стены сочатся чем-то густым и солёным на вкус, сел пассажир. Один, отдаленно похожий на тех, кто садится на лёгочной. Мелкий, пахнет железом, всё как обычно. Но он не сел на место. Встал посреди вагона и посмотрел в окно, на золотистую муть. Всё это было неправильно, но я принимал как оно есть.
- Вы должны сесть. - Сказал я. - Сядьте и пристегнитесь.
Он не повернулся.
- Сядьте. Пристегнитесь. Так положено.
Тишина. Он смотрел в окно.
Я подошёл. Протянул руку к его плечу. Но не осмелился прикоснуться. Что-то было не так. Он стоял слишком плотно, как будто всегда был частью выгона, как будто его ноги вросли в пол. Тонкие, тёмные нити тянулись от подошв в обшивку. Едва заметные. Я моргнул. Нити не исчезли.
Двери закрылись. Состав тронулся. Пассажир поехал стоя. Впервые. За всю мою память. За все круги. Я не стал объявлять остановку. Я забыл, что объявлять.

******************************************

Всё вокруг стало меняться. Теперь на Легочной в вагон вошли трое. На Конечной они вышли, как всегда. Молча. В стены. В темноту. Четвёртый, вросший в пол не вышел.
Я подошёл.
- Конечная. Выходите.
Тишина.
- Конечная станция. Поезд дальше не идёт. Выходите.
Он сидел. Когда он успел сесть? Я не видел, чтобы он садился. Он сидел на четвёртом месте. Пристёгнутый. Ремень обвивал его грудь, плечи, шею. Но если приглядеться, то было видно, что настоящий ремень безвольно свисал со спинки сиденья. Он был обмотан нитями, которые теперь напоминали кровеносные сосуды. Тёмные, тонкие, тянулись от него в сиденье, в пол, в стены вагона. В обшивку. В тёплую, мягкую, живую обшивку. И обшивка отвечала. Пульсировала вокруг нитей. Принимала их.
Я чувствовал жар от него за несколько шагов. Как от печки. Как от воспаления. Двери закрылись. Состав тронулся. Пассажир поехал дальше. Впервые за все круги. Впервые за всю мою жизнь на этом маршруте.
Я сел на своё место – боковое сиденье двери. Сложил руки на коленях. Посмотрел на него. Он не смотрел на меня. Он не смотрел ни на что. Я видел, как он рос. Медленно, едва заметно. Но нитей в полу становилось больше.
Я нажал кнопку громкой связи.
- Следующая станция… - Я запнулся. Какая следующая? Я знал. Я всегда знал. Но не в этот раз. - Следующая станция… промежуточная. Просьба… оставаться на местах.
Тишина в вагоне. Пассажир не шелохнулся.

*****************************

Круг двести пятидесятый. Или двести пятьдесят первый. Я не знаю. Стены тоннеля сужаются. Вагон скрежещет боками, раньше скрежета не было. Раньше был зазор. Обшивка царапает по стенам, они сжимаются, давят, гонят состав вперёд, как пасту из тюбика.
За окнами муть потемнела. Теперь не золотистая, но бурая и густая. Состав идёт медленнее. Я чувствую это по вибрации пола. По тому, как гудение двигателя обычно ровное, стало натужным, хриплым. Как будто двигатель устал, как будто ему тяжело.
Круги маршрута забирают пассажиров. Я объявляю остановки в тишину. Голос летит по вагону, бьётся о стены, возвращается. Никто не входит на Легочной станции. Никто не выходит на Конечной. Четыре места. Три пустых. Одно занято тем, кто не вышел и не собирается выходить. Он вырос. Нити везде, в полу, в стенах, в потолке. Обшивка вокруг них вздулась, покраснела, стала горячей. Вагон меняет форму. Я не узнаю свой состав. Круглый, приплюснутый, родной, он становится угловатым, тяжёлым и чужим.
Белый патруль проплыл за окном. Огромный, без окон. Ближе обычного. Я прижался к стеклу, закричал. Они не остановились, проплыли дальше, словно меня и не существовало. Облепил стену тоннеля впереди. Я видел, как он вгрызается. Как стена сочится. Как муть вокруг темнеет.
Ритма Узла больше нет. Мы проезжаем его очень медленно. Я считаю. Раз… два…… Раз………… два…………… Паузы длинные. С каждым кругом длиннее. Я считаю. Сбиваюсь. Считаю заново. Раз… раз… раз…
Где-то далеко, за мутью, за стенами, за всем - жар. Не в вагоне. Везде. В тоннеле. В мути. В стенах. Мир горит изнутри. Медленно. Тихо. Без пламени. Просто температура. Просто выше. Ещё выше.
Я снимаю фуражку. Вытираю лоб. Рука дрожит.
Состав почти стоит. Пол не вибрирует. Двигатель молчит. Или я оглох. Не знаю. Стены тоннеля не пульсируют. Раз-два нет. Есть только тишина. И жар. И скрежет где-то далеко, как будто огромный механизм окончательно проигрывает пожирающей его ржавчине.
За окнами муть застыла. Не течёт. Не движется. Бурая, густая, неподвижная. Как смола. Как янтарь.
Я сижу в вагоне. Три пустых места. Одно занято. То, что было пассажиром, теперь стена. Вагон стал частью него. Или он стал частью вагона. Я не знаю. Нити повсюду. В обшивке, в полу, на моих ботинках. Я смотрю вниз. Тёмные нити тянутся от подошв в пол. Я не помню, когда они появились. Я не помню, садился ли я. Я не помню, стоял ли.
Вагон горячий. Стены горячие. Воздух горячий. Густой. Пахнет железом. Пахнет так сильно, что я чувствую вкус на языке. Как старая монета. Кровь. Вроде бы их было четверо.
Я встаю. Ноги слушаются. Пока. Поправляю фуражку. Привычка. Ритуал. Беру микрофон со стены. Пластиковый, тёплый, с трещиной на ручке. Я знаю эту трещину. Я знаю её столько, сколько помню себя. Может, больше.
Нажимаю кнопку. Щелчок. Громкая связь хрипит. Статика. Пустой эфир. Никто не слушает. Никогда не слушал. Но я говорю. Так положено. Так было всегда. Голос плывёт по вагону. По мёртвому тоннелю. По застывшей бурой мути. По стенам, которые больше не дышат.
- Уважаемые пассажиры. Следующая станция - Конечная. Для всех. Пересадок не будет. Просьба оставаться на своих местах.
Тишина.
Я отпускаю кнопку. Вешаю микрофон. Сажусь. Складываю руки на коленях. Смотрю вперёд. В стену. Сквозь стену. В темноту, где больше нет Узла. Нет ритма. Нет раз-два.
Состав не двигается.