Человек человеку волк

Глава 1. Сердце из ржавой стали
Тяжелый, утробный, вибрирующий гул вентиляционных шахт в «Убежище-7» давно перестал быть просто фоновым техническим шумом. Для трех сотен душ, запертых под тридцатиметровой толщей монолитного гранита, железобетона и свинцовых плит, этот звук стал аналогом материнского сердцебиения. Пока огромные лопасти на верхних ярусах гнали по ржавым, сочащимся конденсатом трубам тяжелый, спертый воздух, пахнущий машинным маслом, сыростью и старыми фильтрами, община жила. Если они остановятся хотя бы на час — жизнь внутри этого рукотворного склепа прекратится.
За пределами массивных гермозатворов вот уже десятый год правила бал бесконечная, мертвая ядерная зима. Безжизненная ледяная пустыня, где термометры фиксировали лютые минус сорок пять даже в условный полдень, надежно похоронила под многометровым слоем серого снега и пепла все достижения прежней цивилизации. Города превратились в заиндевевшие надгробия, а «Убежище-7» оставалось крошечной, едва заметной точкой тепла в этой глобальной мерзлоте.
Марк, ведущий инженер-механик сектора жизнеобеспечения, сидел в глубоком кресле перед мерцающим, покрытым мелкой сеточкой царапин монитором главного терминала. Его лицо, осунувшееся от хронического недосыпа, казалось серым в тусклом люминесцентном свете. Пальцы, глубоко испачканные в несмываемом черном мазуте и смазке, методично, с сухим стуком вбивали команды в консоль. Он в пятый раз перепроверял лог-файлы и графики энергоэффективности. Цифры на экране упрямо, словно издеваясь, не желали меняться в лучшую сторону.
Монитор внезапно мигнул, зловеще пискнул и полностью окрасился в тревожный, багровый цвет. Главный ИИ бункера, управляющий распределением мощностей, вывел на экран критическую ошибку в контуре охлаждения ядерного реактора. Сердце бункера умирало. Медленно, но неотвратимо. Насосы износились, а запасы хладагента испарялись сквозь микротрещины в трубах, которые некому и нечем было заменить.
— Месяц, — тихо, почти беззвучно произнес Марк, и его дыхание превратилось в легкое облачко пара. В техническом отсеке тоже постепенно холодало. — У нас остался ровно один месяц. Тридцать суток автономности. А дальше — тепловой разгон и автоматическое глушение реактора. И вечная мерзлота внутри.
Компьютерная система, лишенная человеческих эмоций, страхов и морали, выдавала единственный стабильный сценарий спасения: немедленное сокращение потребления абсолютно всех ресурсов общины ровно на пятьдесят процентов. Половина тепла в жилые отсеки — пускай люди спят в куртках под тремя одеялами. Половина питательной белковой пасты из истощенных гидропонных запасов — пускай желудки сводит от голода, но организмы выживут. Половина мощности на фильтрацию воздуха — дышать станет тяжелее, появится одышка, но кислорода хватит. Только при таком чудовищном режиме экономии изношенная энергосистема могла дотянуть до мифической весенней оттепели, на которую все слепо уповали последние три года.
Марк тяжело поднялся, чувствуя, как отяжелели ноги, словно налитые свинцом. Он собрал длинные ленты распечатанных графиков, свернул их в плотный рулон и быстрыми шагами поспешил к коменданту бункера, Борису Корсакову.
Лидер общины встретил его в своем просторном кабинете на третьем уровне. Здесь, в отличие от общего технического блока и тем более жилых нор нижних ярусов, было тепло и даже уютно. На столе Корсакова, покрытом зеленым сукном, стоял раритетный фарфоровый стакан с дымящимся кипятком, пахнущим настоящей сушеной хвоей, а сам комендант — крепкий, широкоплечий мужчина пятидесяти лет с жестким, пронизывающим взглядом и глубокими шрамами на левой щеке — внимательно изучал карту подземных коммуникаций.
Корсаков выслушал сбивчивый, эмоциональный доклад инженера, не перебивая ни единым словом. Его лицо, иссеченное морщинами, постепенно превращалось в каменную, абсолютно непроницаемую маску. Когда Марк закончил и замолчал, тяжело дыша, комендант долго сидел неподвижно, плавно крутя в грубых пальцах пустую латунную гильзу от автомата.
— Если я объявлю об этом людям на общем собрании, Марк, в бункере начнется кровавый хаос, — хмуро сказал Корсаков, наконец подняв свои тяжелые, серые глаза на инженера. — Сократить всё наполовину? Ты вообще соображаешь, что говоришь? Ты представляешь, что такое урезать паек на пятьдесят процентов сейчас, когда люди и так получают еду по граммам? Шахтеры едва держат в руках кирки и лопаты на нижних горизонтах. Они не станут голодать добровольно ради абстрактного «спасения реактора». Они решат, что руководство забивает свои личные склады консервами. Они просто разнесут распределительные пункты, сожгут гидропонные фермы и перебьют охрану в первые же трое суток. Начнется бунт, который мы не остановим.
— Но у нас нет другого выбора! Мы обязаны сказать им правду! — горячо настаивал Марк, подаваясь всем телом вперед и упираясь ладонями в край стола. — Мы распределим ресурсы открыто, введем жесткое, но абсолютно честное рационирование для всех без исключения! От тебя до последнего разнорабочего. Мы сможем перетерпеть этот проклятый месяц, если объединимся, если станем единым организмом! Люди поймут, они не дураки. Они увидят, что тяжело всем, и сплотятся!
Корсаков издал короткий, сухой и пугающе холодный смешок. Он откинулся на спинку кожаного кресла, и в его глазах мелькнул расчетливый, циничный огонек бывалого военного, привыкшего списывать потери.
— Объединятся? В сказки веришь, инженер. Десять лет в этой бетонной коробке тебя вообще ничему не научили? Ты идеалист, Марк, и в этом твоя главная слабость. Люди — это звери, завернутые в тонкую обертку цивилизации. Пока они сыты, у них в каморках горит свет и работает радио, они могут улыбаться друг другу, делиться табаком и рассуждать о гуманизме. Но стоит им почуять реальный, осязаемый запах голодной смерти, стоит им понять, что завтра их детям нечего будет есть — они сожрут ближнего своего, перешагнут через труп лучшего друга и даже не поморщатся. Природа человека — это первобытный, чистый эгоизм. Закон джунглей. И здесь нужны другие меры. Математические. Которые ты со своими формулами и моральными терзаниями принять просто не способен.
— Какие меры, Борис? Что ты задумал? — Марк почувствовал, как внутри все похолодело от страшного предчувствия.
— Прагматичные, — отрезал комендант, резко поднимаясь из-за стола и подходя к стене, где висели списки жителей. — Посмотри на эти таблицы. У нас в третьем секторе лежит сорок человек раненых после весеннего обвала в старой угольной шахте. Врачи говорят, половина из них никогда не встанет на ноги, они калеки. И там же — три десятка стариков, которые едва передвигаются по коридорам. Они не работают. Они не производят тепло, не чинят пробитые кабели, не фильтруют воду, не выращивают грибы на фермах. Они — чистый балласт. Они только проедают дефицитные припасы и дышат нашим кислородом. Сегодня ночью, в три часа, мы заблокируем вентиляционные заслонки в их крыле. Охрана перекроет гермодвери. Спишем всё на технический сбой автоматики и износ старого оборудования. Это даст нашему бункеру фору в три-четыре недели. Без лишнего шума, без паники на верхних этажах. Тихо и эффективно.
Марк отшатнулся от стола, едва не сбив тяжелый металлический стул. На лбу инженера выступил холодный пот, а к горлу подступила тошнота.
— Это же хладнокровное, чудовищное убийство! Борис, ты сошел с ума?! Они наши люди! Они доверились нам! Там лежит парализованный отец Андрея, там твоя собственная бывшая учительница, которая до сих пор учит детей в бункере грамоте! Ты хочешь их задушить ради цифр на мониторе?!
— Это математика выживания вида, инженер, — ледяным, стальным тоном ответил Корсаков, упираясь тяжелым взглядом в глаза Марка. — Или тихо, безболезненно во сне уйдут они, или в диких мучениях от удушья и холода погибнут все триста человек в этом Убежище. Включая тебя, меня и невинных детей. Ступай к себе в сектор. И молчи, если хочешь жить. Перекрой заслонки по моему первому сигналу с пульта. Если пикнешь — окажешься в том крыле вместе с ними.
Глава 2. Эпидемия подозрительности
Марк не смог подчиниться. Весь оставшийся вечер он неприкаянно бродил по бесконечным, унылым коридорам бункера, глядя на бледные, измученные лица проходящих мимо людей. Дети играли со старыми ржавыми гайками у стен, женщины стирали серое белье в тазах с дефицитной теплой водой, мужчины хмуро курили самокрутки из сушеных листьев гидропонных растений. Мысль о том, что этой ночью несколько десятков беззащитных, ничего не подозревающих людей тихо задохнутся в своих кроватях из-за его молчаливого согласия, выжигала инженеру душу, словно раскаленная кислота. Он не мог стать соучастником этого преступления, но и открыто пойти против вооруженной охраны Корсакова в одиночку было самоубийством. Он попытался найти компромисс, опереться на тех, кому доверял.
Тайком, постоянно оглядываясь на каждую тень и вздрагивая от скрежета далеких механизмов, Марк спустился на четвертый, жилой уровень. Он пришел к Андрею — командиру одного из отрядов внутренней безопасности бункера и своему давнему, самому близкому другу, с которым они вместе пережили первые, самые страшные годы после падения бомб. Марк запер за собой дверь каморки, вытащил из-за пазухи распечатки системных логов реактора и дрожащим голосом рассказал другу обо всем: о критическом состоянии системы, об ультиматуме Корсакова и о планируемом ночном убийстве стариков. Инженер умолял друга использовать свое влияние среди гвардейцев, арестовать безумного коменданта, созвать экстренный общий совет и вместе решить, как пережить этот месяц через честное распределение пайков.
Но реакция Андрея оказалась совсем не той, на которую в глубине души надеялся Марк. Психика людей, годами живущих под землей, была слишком хрупкой, надломленной постоянным давлением.
— Стариков и инвалидов? — медленно переспросил Андрей. Его лицо мгновенно побледнело, а в глазах вместо ожидаемого Марком ужаса, праведного гнева и возмущения вспыхнул дикий, первобытный, животный страх за собственную жизнь. Он резко вскочил со стула, тяжело дыша. — Корсаков, конечно, старый людоед... Но погоди, Марк. Ты говоришь, что система действительно на пределе? Значит, ресурсов физически нет? Еды и энергии не хватает на всех нас? Даже если мы уберем лежачих, пайки все равно придется сокращать? Ты это хочешь сказать?!
— Да, Андрей, но если мы сделаем это открыто, если мы урежем порции каждому поровну, честно... — начал было объяснять Марк, протягивая руку к другу.
— Честно?! — Андрей внезапно взорвался яростью. Он сделал шаг вперед, мертвой хваткой схватил инженера за грудки и с силой прижал его к стальной переборке жилой ячейки. Его глаза были расширены от паники, дыхание стало прерывистым и свистящим. — Моя жена Аня на седьмом месяце беременности, Марк! Ты это понимаешь своим инженерным умом?! Ты хочешь, чтобы я добровольно урезал её рацион наполовину? Чтобы мой первый, еще не родившийся ребенок погиб в утробе от истощения и авитаминоза из-за того, что мы должны делиться с какими-то полутрупами?! Корсаков прав в одном — балласт необходимо сбрасывать, иначе утонет весь корабль! Только этот старый дурак начал не с тех. Очистить бункер нужно не от немощных, а от самого Корсакова, его штабных крыс и зажравшейся личной охраны, которые забили свои персональные сейфы банками с тушенкой и дефицитными медикаментами! Мы должны забрать склады себе!
Марк пытался его остановить, умолял успокоиться, но лавину человеческого страха уже невозможно было сдержать. В ту же ночь Андрей тайно собрал своих верных людей из числа рабочих нижних ярусов и младших охранников. Разговор за закрытыми дверями шел на повышенных тонах. Информация о скорой гибели реактора и планах «чистки» третьих секторов моментально, словно лесной пожар, разнеслась по всему бункеру. Искаженная слухами и сплетнями, она превратилась в абсолютный кошмар.
За какие-то трое суток «Убежище-7» полностью изменилось, растеряв последние остатки человечности. Вчерашние доброжелательные соседи, которые годами делились друг с другом последней щепоткой соли, вместе чинили обувь и праздновали скудные подземные праздники, в одночасье превратились в настороженных, злобных и готовых к прыжку существ.
Община окончательно и бесповоротно раскололась на две непримиримые, яростные фракции. Первая группа — в основном технический персонал средних уровней, верхушка администрации и старшие офицеры — сплотились вокруг коменданта Корсакова. Они искренне верили, что только жесткая, беспощадная диктатура, железная дисциплина, армейский порядок и немедленная утилизация непроизводительного «балласта» — их единственный реальный шанс выжить в грядущем месяце. Вторая фракция, которую возглавил Андрей, забаррикадировалась в жилых блоках нижних ярусов. Они объявили Корсакова мясником, потребовали его немедленной отставки, полной конфискации административных запасов и их перераспределения в пользу семей с детьми.
Паранойя накрыла бункер, словно тяжелый, удушливый, невидимый смог. Люди практически перестали разговаривать друг с другом в переходах и коридорах. Они передвигались быстрыми перебежками, прижимаясь к стенам и шпионя за соседями сквозь узкие щели дверных жалюзи. Каждый выискивал в поведении другого признаки предательства или угрозы. Люди начали панически прятать остатки своих личных сухарей, закапывая их в матрасы. Появились взаимные обвинения: кто-то утверждал, что соседи за стеной дышат «слишком часто и глубоко», воруя общий кислород, а кто-то обвинял других в намеренном расходе чистой воды.
В темноте заброшенных технических переходов то и дело вспыхивали жестокие, кровавые драки за каждую случайно найденную банку просроченных консервов. Кто-то из радикальных сторонников Андрея умудрился пробраться в коллектор и урезать подачу горячей воды в административные отсеки, совершив диверсию, чтобы сберечь драгоценное тепло для жилого блока. В ответ на это Корсаков отдал приказ полностью заблокировать доступ нижних уровней к медицинскому сектору и складу медикаментов. Мосты были сожжены. Человек человеку стал волком. Старая латинская истина восторжествовала под холодными бетонными сводами.
Марк в полном отчаянии, теряя остатки рассудка, метался между двумя противоборствующими сторонами. Он приходил на стихийные баррикады рабочих, бегал в кабинет к коменданту, кричал на импровизированных митингах, срывая голос до хрипа. Он размахивал чертежами, показывал графики на планшете, пытался достучаться до их разума, доказывая, что эта взаимная грызня, постоянные диверсии, порча кабелей и удары по инфраструктуре лишь в разы быстрее истощают аварийный ресурс батарей бункера.
— Вы же сами приближаете конец! — кричал Марк в лицо Андрею. — Каждая сломанная труба, каждый сожженный щиток — это минус день из нашей жизни! Остановитесь!
Но инженера больше никто не желал слушать. Страх ослепил людей, выжег в их умах способность к логическому мышлению. Для радикалов Андрея Марк мгновенно стал «пособником и шпионом коменданта», который принес плохие вести, чтобы запугать рабочих. Для Корсакова инженер превратился в «государственного предателя», который нарушил приказ о секретности и спровоцировал бунт. Каждый теперь видел в ближнем своем лишь прямую, смертельную угрозу собственному эгоистичному выживанию.
Глава 3. Курок катастрофы
Кровавая развязка наступила на исходе третьей недели этого изнурительного противостояния. Вентиляционная система, лишенная должного ухода, начала работать с сильными перебоями, издавая надрывный, прерывистый скрежет. Воздух в коридорах стал тяжелым, густым, липким и спертым, от него постоянно кружилась голова. Загнанные в угол паранойей, измученные подступающим голодом, урезанием пайков и нарастающим взаимным недоверием, люди Андрея решились на отчаянный, финальный штурм административного крыла. Они понимали, что если не захватят главные склады сейчас, то просто ослабнут от голода через неделю. Огнестрельного оружия у бунтовщиков было катастрофически мало — всего несколько старых пистолетов, украденных со постов, да пара охотничьих ружей. Но в ход пошло всё, что можно было держать в руках: тяжелые железные ломы, заточенные шахтерские пики, отрезки толстых труб, топоры и самодельные взрывпакеты, набитые серой от спичек и углем.
Огромная, безумная толпа рабочих, ведомая слепой яростью, жаждой мести и глухим, первобытным страхом перед голодной смертью, лавиной хлынула через баррикады. Они буквально смяли и растоптали первые посты охраны. В узких бетонных коридорах загремели сухие, оглушительные выстрелы, замелькали безумные тени в свете мигающих ламп. Охрана отступала, огрызаясь автоматными очередями, оставляя на полу раненых и убитых.
Бой, мгновенно потеряв всякое подобие управления и тактики, быстро перекатился из жилых коридоров в святая святых всего Убежища — технический сектор жизнеобеспечения. Именно здесь, на огромной площади, заставленной гудящими агрегатами, располагались главные распределительные щиты всей автоматики бункера, резервные генераторы и массивные, цилиндрические стальные баллоны под колоссальным давлением, содержащие сжиженные газы и ядовитые хладагенты для охлаждения ядерного реактора.
— Стойте! Прекратите стрелять! Вы же все здесь уничтожите, идиоты! — надрывался Марк, вбежав в технический зал через боковую дверь. Он пытался своим телом закрыть хрупкие электронные стойки управления от летящих камней и пуль. Его голос сорвался на хриплый, безумный крик. — Здесь контур охлаждения! Поймите вы, если пуля пробит щит — автоматика заблокирует реактор навсегда! Мы все замерзнем через сутки! Прекратите бой!
Но разъяренных людей уже невозможно было остановить. Сильный удар тяжелым прикладом в плечо отбросил инженера в сторону, заставив его упасть на грязный рифленый пол. Воздух вокруг окончательно заполнился сухими, резкими хлопками выстрелов, криками раненых и звоном разбитого стекла измерительных приборов. Густо пахло пороховой гарью, озоном от коротких замыканий и паленой резиновой изоляцией. На одной из панелей управления вспыхнуло яркое пламя. Люди дрались с яростью обреченных, загнанных в угол диких зверей, которые не видят ничего, кроме врага перед собой. Они крушили топорами и ломами драгоценное, уникальное оборудование, которое до этого бережно, по винтику обслуживали годами. Они уничтожали свой собственный дом в попытке отнять его друг у друга.
Марк сквозь пелену поднимающегося черного дыма приподнялся и увидел Андрея. Его бывший лучший друг изменился до неузнаваемости. Лицо Андрея было испачкано копотью и кровью, куртка разорвана на груди, а в глазах горел безумный, фанатичный и налитый кровью огонек. Андрей стоял посреди зала и целился из пистолета в Корсакова. Комендант бункера, уже тяжело раненый в левое плечо, зажал рану рукой, но продолжал отстреливаться из пистолета, укрывшись за массивным стальным баком с хладагентом.
— Андрей, нет! Ради всего святого, не смей стрелять туда! Там бак под давлением! Там ядовитый фреон! — истошно закричал Марк.
Инженер, забыв про собственную безопасность, из последних сил рванулся вперед по полу, пытаясь добежать и перехватить руку друга, сбить прицел.
В этот момент Андрей нажал на курок. Одновременно раздался ответный выстрел Корсакова.
Марк почувствовал резкий, страшный, обжигающий и металлический удар в самый центр груди. Сила пули Корсакова, прошедшей насквозь через инженера, мгновенно остановила его бег. Марк рухнул на колени. Он со странным, детским удивлением посмотрел вниз, на свою разорванную рубаху, сквозь которую стремительными толчками вытекала горячая, густая кровь. Затем он с трудом поднял голову и посмотрел на Андрея. Тот на секунду замер, опустив дымящийся пистолет. В его безумных глазах на мгновение промелькнуло прежнее, человеческое узнавание, осознание того, что он только что убил своего единственного друга, и дикий ужас от содеянного. Но исправить уже ничего было нельзя.
Пуля, выпущенная Андреем в коменданта, прошла чуть выше плеча Корсакова и полетела дальше, в самую глубь беззащитного технического зала.
Со звонким, страшным, металлическим скрежетом и грохотом она пробила центральный распределительный щит аварийной автоматики бункера. Электрические реле взорвались снопом ослепительных искр. Следом за этим раздался глухой, вибрирующий хлопок, от которого задрожали стены — пуля, отрикошетив от каркаса, сорвала под корень главный латунный клапан огромного резервуара со сжиженным фреоном и тяжелыми техническими ядохимикатами системы охлаждения.
С-с-с-с-с-с-с... — зловещее, оглушительное, свистящее шипение мгновенно перекрыло все остальные звуки в зале. Тяжелый, белесый, приторно-сладковатый на вкус и леденящий кожу газ хлынул из пробитого резервуара плотной, непроглядной, стремительно расширяющейся волной. Он ковром пополз по полу, заполняя все углубления и поднимаясь выше.
В ту же секунду из-за тотального разрушения центрального щита сработала дублирующая, жестко вшитая в железные платы аварийная система безопасности «Убежища-7», созданная еще военными инженерами прошлого века на случай ядерного штурма. Вспыхнули и начали бешено вращаться кроваво-красные лампы кругового оповещения. Старый электронный синтезатор речи, транслируемый через динамики, заговорил — равнодушно, механически, холодно и монотонно, без единой человеческой интонации:
«Внимание. Критическое повреждение контура охлаждения реактора. Химическая угроза высшего уровня. В целях предотвращения заражения жилых зон и сохранения общей герметичности объекта, аварийный сектор блокируется. Повторяю, сектор блокируется. Эвакуация невозможна».
Где-то наверху сработали мощные пиропатроны. Тяжелые, многотонные стальные герметичные двери-заслонки, висевшие под потолком, со страшным, сокрушительным и окончательным грохотом рухнули вниз, в свои пазы. Массивные гидравлические штыри-засовы автоматически выскочили из стен и намертво зафиксировали металл. Они отрезали технический сектор, склады и все прилегающие к ним центральные коридоры от спасительных выходов на верхние уровни и вентиляционных шахт. Ловушка для всех участников боя захлопнулась раз и навсегда. Выхода больше не было.
Эпилог. Последний вздох человечества
Марк тяжело повалился на бок на холодный рифленый пол. Он прижался спиной к разбитой стойке терминала, которая продолжала слабо искрить. Из его разорванной груди на стальные плиты текла кровь, образуя большую лужу, но физической боли инженер уже почти не чувствовал — её полностью вытеснил подступающий к горлу удушливый, раздирающий легкие кашель. Ядовитый, сладковатый газ стремительно заполнял помещение, поднимаясь от пола все ближе к потолку и вытесняя остатки кислорода.
Вокруг него в одно мгновение, словно по щелчку выключателя, стихла вся ярость, вся ненависть недавнего безумного боя. Люди, которые еще секунду назад были готовы с животным оскалом перегрызть друг другу глотки за власть, за пайки, за ключи от складов, теперь в дикой, неописуемой панике бросились к упавшим стальным гермодверям. Они с криками били по толстому металлу прикладами автоматов, ломали ногти в кровь, пытаясь поддеть многотонные заслонки руками, плакали, звали на помощь и молили автоматику сжалиться. Но бездушная компьютерная система была абсолютно глуха к человеческому горю. Она просто выполняла протокол карантина.
Андрей, выронив свой бесполезный пистолет, на четвереньках подполз к Марку. Его лицо стремительно синело, из глаз текли слезы от ядовитых испарений, он судорожно хватался руками за собственное горло, пытаясь сделать хотя бы один чистый вдох.
— Марк... Марк, прости меня... мы не хотели этого... мы не должны были... мы просто... мы просто так хотели выжить... — хрипел он, захлебываясь кашлем, пока его легкие изнутри медленно выжигал химический туман.
Марк посмотрел на своего бывшего друга со скорбной, бесконечно усталой и отрешенной улыбкой. В тускнеющем, угасающем багровом свете аварийных ламп он обвел взглядом весь зал. Он видел лежащего неподвижно коменданта Корсакова, видел Андрея, видел простых рабочих, шахтеров, охранников, которые теперь лежали рядом, обнявшись в общей предсмертной судороге. На этих лицах больше не было злобы. Там не осталось политических фракций, классовой ненависти или эгоистичных убеждений. Там застыл только один дикий, первобытный, глубокий и пугающе запоздалый ужас понимания.
Они так и не смогли осознать этот простой и самый важный жизненный урок до самого своего трагического конца. Они искренне, слепо верили, что борются за свое выживание, уничтожая, подозревая и грабя друг друга. Они искали врагов среди своих же соплеменников, заколачивали двери, прятали жалкие крохи пищи, строили заговоры, шпионили — и в этой слепой, эгоистичной, волчьей ярости сами, своими собственными руками нажали на тот самый курок, который убил их всех до единого. Они разрушили свой единственный, последний ковчег посреди ледяной пустыни просто потому, что разучились верить и доверять тем, кто шел с ними рядом. Их собственный страх и эгоизм убили в них людей задолго до того, как ядовитый газ заполнил их легкие. Человек человеку стал волком — и волки загрызли сами себя в темной клетке.
Свет в глазах Марка стремительно угасал, сужаясь в крошечную, мерцающую точку. Последний крик Андрея за его спиной перешел в тихий предсмертный хрип, а затем резко затих. Один за другим люди падали на металлический пол технического отсека, затихая в ядовитой темноте.
Механический голос компьютера в последний раз прокрутил аварийное объявление, динамики громко щелкнули, отключились, и в «Убежище-7» воцарилась абсолютная, ледяная, вечная и зловещая тишина.
Бункер затих навсегда, превратившись в огромную, изолированную от всего мира братскую могилу, погребенную под многометровым слоем радиоактивного снега. А на поверхности планеты, высоко над ними, ледяной ветер продолжал свою бесконечную, заунывную песню, навсегда заметая следы последней и самой страшной человеческой глупости.