В.К. Петросян (Вадимир). Николай II. Предательство интересов России
Аннотация
Николай II. Предательство интересов России
Эта книга — не о государственной измене в уголовно-правовом смысле.
Она не утверждает, что Николай II был агентом иностранной державы, сознательно работал на Британию, Францию или Германию либо намеренно стремился уничтожить собственную страну.
Обвинение значительно серьёзнее.
Николай II предавал интересы России политически.
Он слишком часто принимал решения, при которых интерес Российской империи оказывался ниже:
союзнических обязательств;
династической солидарности;
европейских представлений о престиже;
финансовой зависимости;
интересов Франции;
интересов Британии;
интересов Сербии;
и самой системы европейского великодержавного порядка, членом которой он ощущал себя не менее естественно, чем самодержцем России.
Парадокс его царствования состоит в этом особенно резко.
Внутри Российской империи Николай II чрезвычайно ревниво защищал собственную верховную власть.
Он сопротивлялся ответственному правительству.
Опасался ограничения самодержавия.
Не доверял Государственной думе.
Не хотел превращать собственных подданных в полноценного участника управления государством.
Но во внешней политике тот же государь оказался значительно более готов принимать ограничения, возникавшие из союзов, кредитов, династических связей и европейских геополитических конструкций.
Получается поразительная формула:
своим подданным — недоверие;
европейской системе — лояльность.
Николай II был глубоко встроен в мир европейских монархий.
Европейские государи были для него не только руководителями конкурирующих держав.
Они были родственниками.
Кузенами.
Членами одной династической среды.
Монархи обменивались мундирами, орденами, полковыми шефствами и высшими военными чинами.
Сам Николай получил британский чин адмирала флота, а затем — фельдмаршала британской армии.
Сам по себе этот факт ничего не доказывает.
Подобные почётные назначения были нормальной частью монархической дипломатии эпохи.
Но как символ политической культуры он чрезвычайно выразителен.
Русский император считал совершенно естественным одновременно быть:
самодержцем России
и
почётным военачальником другого великого государства.
Проблема возникает не в мундире.
Проблема возникает тогда, когда династическое чувство принадлежности к европейскому клубу начинает заслонять более холодный принцип:
у государства нет родственников.
У него существуют только интересы.
Британия это понимала.
Франция понимала.
Германия понимала.
Япония понимала.
Сербия понимала.
Каждая из этих стран использовала союзы настолько, насколько союзы увеличивали её собственную силу.
Россия при Николае II слишком часто действовала иначе.
Она должна была демонстрировать надёжность.
Выполнять обязательства.
Поддерживать престиж.
Спасать союзника.
Защищать зависимое государство.
Сохранять существующую комбинацию сил.
И всё это оплачивалось:
русскими ресурсами.
Деньгами.
Кредитами.
Военной мобилизацией.
Железнодорожными программами.
Десятками и сотнями тысяч солдат.
Миллионами человеческих судеб.
Особое место в книге занимает франко-русский союз.
Он не был создан Николаем II.
Военная конвенция возникла ещё при Александре III.
У России действительно существовали объективные причины для сближения с Францией.
Германия отказалась от прежней системы балансирования отношений с Петербургом.
Существовал Тройственный союз.
Россия нуждалась во французском капитале.
Поэтому сама идея союза не была предательством.
Но Николай II получил союз:
как инструмент
и постепенно позволил ему превратиться:
в стратегическую зависимость.
Франции требовалось, чтобы Россия как можно быстрее начала активные операции против Германии.
Потому что каждая германская дивизия, отправленная на Восток, облегчала положение французской армии.
Это был абсолютно рациональный французский интерес.
Но был ли он автоматически русским?
Именно этот вопрос Россия должна была задавать постоянно.
Она этого не сделала в достаточной степени.
К 1914 году союзная логика уже влияла на российское военное планирование.
Россия должна была быстро создать угрозу Германии.
Русская армия пошла в Восточную Пруссию раньше, чем её система управления, снабжения и координации была готова к такой операции.
Результатом стал Танненберг.
Катастрофу создала не Франция.
Её создали русские ошибки.
Но книга задаёт более неприятный вопрос:
почему русская армия вообще должна была принимать настолько высокий оперативный риск ради выполнения союзнического календаря?
Тем более что одновременно на другом направлении Россия имела значительно более очевидную возможность.
Австро-Венгрия.
И именно против неё русские армии в 1914 году достигли крупных успехов.
Отсюда один из центральных тезисов книги:
Германия могла быть главным противником России.
Но главный противник не обязательно должен был быть первой целью главного удара.
Россия могла помогать Франции, связывая германские силы на Востоке.
Но не обязана была:
уничтожать собственные армии ради спасения французского фронта.
Та же логика рассматривается применительно к Балканам.
Сербия была важна России.
Уничтожение Сербии усиливало Австро-Венгрию.
Полное германское господство в Центральной Европе представляло стратегическую угрозу.
Но ни одно из этих обстоятельств не отменяет вопроса:
какую цену Россия должна платить за сохранение Сербии?
Может ли престиж великой державы оправдывать риск мировой войны?
Где заканчивается защита русского геополитического интереса и начинается превращение чужого регионального конфликта:
в вопрос русского государственного существования?
После Боснийского кризиса 1908–1909 годов Россия пережила унижение.
Николай II не хотел повторять отступление.
Но великодержавная политика особенно опасна тогда, когда:
память о прошлом унижении начинает определять порог будущего риска.
Государство не должно начинать большую войну потому, что однажды ему было неприятно отступить.
Оно должно начинать её только тогда, когда цена бездействия:
выше цены войны.
Книга последовательно применяет этот критерий ко всем крупным решениям Николая II.
Русско-японская война.
Французский союз.
Британское сближение.
Бьёркский договор.
Балканские кризисы.
Сербия.
Мобилизация 1914 года.
Восточно-Прусская операция.
Русский экспедиционный корпус во Франции.
Принятие Николаем Верховного командования.
Отказ от своевременного политического компромисса внутри России.
В каждом случае задаётся один и тот же вопрос:
что именно получала Россия?
Не монарх.
Не династия.
Не союзник.
Не европейская система.
Не престиж.
Россия.
Эта постановка принципиально меняет оценку царствования.
Потому что Николай II не был человеком, полностью лишённым самостоятельности.
Он мог действовать жёстко.
Он проводил весьма самостоятельную политику в Маньчжурии.
Подписал Бьёркский договор с Вильгельмом II вопреки существующей союзной системе — пусть затем и отказался от него.
В мировой войне Россия добилась от союзников согласия на собственные требования относительно Константинополя и Проливов.
Следовательно, нельзя объяснить всё отсутствием свободы.
Свобода существовала.
И именно поэтому ответственность становится:
больше.
Николай не был иностранной марионеткой.
Он был русским самодержцем, который располагал огромным пространством решения.
Но слишком часто использовал его таким образом, что конечным выгодополучателем становилась не Российская империя.
Особенно показательна Франция.
Французский интерес был ясен:
Россия должна держать Восточный фронт.
Франция должна избежать концентрации всей германской армии против себя.
И союз с Россией блестяще решал эту французскую проблему.
Но Россия должна была столь же ясно сформулировать:
что Франция покупает у России и что Россия получает взамен?
Кредит?
Технологии?
Политическую поддержку?
Безопасность западной границы?
Гарантии русского влияния?
Проливы?
И соответствует ли получаемая выгода той цене, которую Россия должна заплатить в большой европейской войне?
Если ответ неудовлетворителен —
договор должен:
пересматриваться;
ограничиваться;
дополняться;
компенсироваться.
Но нельзя превращать международный союз:
в моральное обязательство.
Внешняя политика не знает благодарности как самостоятельной категории.
Она знает:
обмен интересами.
Именно здесь раскрывается главное противоречие Николая II.
Он хотел, чтобы Россия была верна союзникам.
Но не построил систему, при которой союзники должны были быть:
равно полезны России.
Британская политика даёт особенно жёсткий урок.
Великобритания в разные эпохи могла:
воевать вместе с Россией;
воевать против России;
сдерживать российское продвижение;
заключать союз с Японией;
затем сближаться с Петербургом;
поддерживать Россию против Германии;
согласиться обсуждать русские претензии на Проливы.
Это не лицемерие.
Это:
государственная рациональность.
Британский интерес меняется —
меняется политика.
В 1916 году Николай II получает британский фельдмаршальский чин как глава важнейшей союзной державы.
Через год свергнутый Николай превращается для британского правительства и даже собственной династической родни в политическую проблему.
Меняется его государственная полезность —
меняется отношение к нему.
Этот урок должен был быть очевиден значительно раньше:
иностранное государство всегда остаётся иностранным государством.
Даже если его король —
кузен.
Даже если ты носишь его мундир.
Даже если он вручает тебе фельдмаршальский жезл.
Даже если вчера вы вместе воевали.
Именно поэтому название книги —
«Предательство интересов России»
не является обвинением Николая II в сознательной измене.
Оно означает другую форму предательства.
Политик предаёт интерес государства тогда, когда:
знает или обязан знать цену решения;
имеет возможность выбрать;
но раз за разом ставит над государственным результатом:
чужое обязательство;
чужой престиж;
чужой страх;
чужой военный календарь;
династическое чувство;
или собственное представление о международной порядочности.
Для частного человека верность может быть абсолютной добродетелью.
Для главы великой державы:
верность союзнику имеет предел.
Этот предел называется:
интерес собственного государства.
Именно поэтому ключевой тезис книги будет сформулирован предельно жёстко:
Николай II защищал полноту собственной власти внутри России значительно последовательнее, чем полноту российского государственного интереса во внешней политике.
Он не хотел быть младшим партнёром собственной Думы.
Но фактически согласился на положение, при котором Россия всё глубже встраивалась в стратегическую систему других европейских держав.
Он не доверял собственному обществу достаточно, чтобы разделить с ним ответственность за государство.
Но доверял союзной конструкции достаточно, чтобы поставить на неё судьбу империи.
И конечная цена оказалась чудовищной.
Россия вступила в мировую войну.
Потеряла миллионы людей.
Перенапрягла финансовую и транспортную систему.
Разрушила политическое равновесие.
Монархия пала.
Империя распалась.
Сам Николай потерял:
власть;
государство;
и в конечном итоге жизнь.
А государства, ради которых Россия так тщательно выполняла союзнические обязанности, продолжили существовать:
в соответствии со своими интересами.
Именно поэтому эта книга не является только историей внешней политики.
Она является исследованием одного универсального государственного закона:
союз — инструмент.
Родство — частное обстоятельство.
Международный престиж — ресурс.
Договор — средство.
Армия — национальный капитал.
А над всем этим должен находиться только один критерий:
что получает собственное государство?
Если этот вопрос перестаёт быть первым —
великая держава начинает обслуживать чужую стратегию.
Если это продолжается достаточно долго —
она может заплатить:
собственным существованием.
Книга «Николай II. Предательство интересов России» будет представлять собой последовательное обвинительное досье.
Не общие оценки.
Не психологические характеристики.
Не спор о том, был ли последний император добрым, слабым, религиозным или порядочным человеком.
А:
факты.
Под номером.
Решение.
Контекст.
Русский интерес.
Чужой интерес.
Доступная альтернатива.
Цена.
Результат.
И после каждого эпизода один вопрос:
действовал ли здесь Николай II прежде всего как государь России?
Если ответ систематически оказывается отрицательным, проблема перестаёт быть набором отдельных ошибок.
Она превращается:
в модель поведения.
И тогда гибель Российской империи получает ещё одно объяснение.
Не единственное.
Но одно из наиболее тяжёлых.
Россия погибла не только потому, что у неё были сильные противники.
Не только потому, что существовали революционеры.
Не только из-за технологического отставания.
Не только из-за слабости институтов.
Но ещё и потому, что на вершине государства не был установлен абсолютно необходимый принцип:
Россия — первая.
Не Франция.
Не Британия.
Не Сербия.
Не династическая Европа.
Не репутация верного союзника.
Не мнение кузена.
Россия.
Именно отсутствие этой иерархии книга называет:
предательством интересов России.
********
© В.К. Петросян (Вадимир) © Lag.ru [Large Apeironic Gateway, Большой Апейронический Портал (Шлюз), Суперпортал в Бесконечность].
При копировании данного материала и размещении его на другом сайте, ссылки на соответствующие локации порталов Lag.ru и Proza.ru обязательны
Работа написана на основе концепции и разработок В.К. Петросяна при творческом и техническом участии ChatGPT 5.6. Thinking, Sol — Демичат Сапиенс (Саппи), Солярис.
*********
Николай II. Предательство интересов России
Оглавление
Николай II. Предательство интересов России
Введение. Что значит «предательство интересов государства»
Предательство без государственной измены
Государственный интерес как высший критерий власти
Любовь к России и способность защищать её интересы — не одно и то же
Где заканчивается ошибка и начинается систематическое пренебрежение национальным интересом
Почему мотив не освобождает от ответственности за результат
Самодержец как носитель предельной ответственности
Россия как первая обязанность русского императора
Метод книги: факт ; решение ; русский интерес ; чужой интерес ; альтернатива ; цена ; результат
ЧАСТЬ I. САМОДЕРЖЕЦ РОССИИ И ЧЛЕН ЕВРОПЕЙСКОГО КЛУБА
Глава 1. Две идентичности Николая II
Русский император
Европейский монарх
Династия как наднациональная среда
Кузены на престолах
Европейская аристократическая солидарность
Монархический клуб как психологическая реальность
Где династическая идентичность начинает конфликтовать с государственной
Глава 2. У государства нет кузенов
Георг V
Вильгельм II
Эдуард VII
Королева Виктория и семейная система европейских дворов
Личная переписка как дипломатический канал
Личная симпатия как политическая иллюзия
Почему родственник остаётся руководителем иностранного государства
Глава 3. Чужие мундиры русского самодержца
Полковые шефства
Иностранные ордена
Николай II как британский Admiral of the Fleet
Николай II как британский фельдмаршал
Royal Scots Greys и память Крымской войны
Почётные чины как нормальная практика эпохи
Почему символ всё равно имеет значение
Династический ритуал и политическая самоидентификация
Глава 4. Самодержавие для России — лояльность европейской системе вовне
«Бессмысленные мечтания» собственного общества
Недоверие к представительству
Сопротивление ответственному правительству
Готовность принимать ограничения внешних договоров
Парадокс николаевской власти
Почему Думе нельзя, а иностранному союзнику можно
Асимметрия суверенитета
ЧАСТЬ II. ФРАНЦУЗСКИЙ КАПКАН
Глава 5. Союз, который Николай II не заключал
Александр III
Разрыв старой русско-германской конструкции
Французская изоляция
Русская потребность в капитале
Военная конвенция 1892 года
Завершение союза в 1894 году
Почему обвинять Николая в самом заключении договора исторически неправильно
Что именно он получил по наследству
Глава 6. Из инструмента — в догму
Договор как средство
Договор как неизменная внешнеполитическая основа
Двадцать лет без фундаментального пересмотра
Почему союз должен проходить регулярный аудит
Менялась Европа — не менялась русская привязанность
Что получала Россия к каждому новому этапу союза
Когда преемственность превращается в зависимость
Глава 7. Что Франция покупала у России
Второй фронт против Германии
700–800 тысяч русских солдат
Быстрая мобилизация
Немедленное давление на Германию
Германские дивизии, которых нет под Парижем
Российская территория как стратегическая глубина Франции
Русская армия как французский геополитический актив
Глава 8. Что Россия получала от Франции
Кредиты
Финансовый рынок
Инвестиции
Военное снабжение
Дипломатическую опору против Германии
Был ли обмен равноценным
Можно ли купить стратегическую зависимость дешёвыми деньгами
Кредит погашается — кровь не возвращается
Глава 9. Французские займы и русский суверенитет
Индустриализация за иностранный капитал
Когда кредит становится политическим рычагом
Париж как важнейший финансовый центр России
Русские займы и французская дипломатия
Железнодорожные кредиты
Связь финансов и мобилизационной инфраструктуры
Почему России были нужны Лондон и Нью-Йорк
Почему Николай не создал финансовое резервирование
Глава 10. Железные дороги для Франции
Русская железная дорога как национальный актив
Мобилизационные сроки
Французские требования ускорения русского развёртывания
Какие линии нужны России
Какие линии нужны союзнику
Где заканчивается совпадение интересов
Стратегическая инфраструктура, оплачиваемая внешним влиянием
Глава 11. Россия связана жёстче Британии
Формальный франко-русский военный союз
Британская свобода манёвра
Антанта и отсутствие автоматического британского обязательства
Почему Россия приняла более тяжёлый уровень связанности
Кто оставил себе право последнего решения
Почему Петербург должен был требовать симметрии
ЧАСТЬ III. БРИТАНИЯ: СОПЕРНИК, СТАВШИЙ «ДРУГОМ»
Глава 12. Крымская война: память, которую нельзя превращать в вечную вражду
Британия и Франция против России
Севастополь
Проливы
Баланс сил
Почему прошлый враг может стать союзником
Почему прошлый союзник снова может стать противником
История как урок, а не как основание вечной ненависти
Глава 13. Большая игра
Средняя Азия
Афганистан
Персия
Индия
Российское продвижение на юг
Британская стратегия сдерживания
Почему Лондон десятилетиями рассматривал Россию как угрозу
Что должен был понять Николай II
Глава 14. Англо-японский союз против русского пространства действий
1902 год
Британия выбирает Японию
Маньчжурия и Корея
Страхование Японии от внешнего вмешательства
Ограничение российской дипломатии
Британский интерес против России
Почему будущая Антанта не отменяет прошлого расчёта
Глава 15. 1907 год: примирение после поражения
Россия после войны с Японией
Россия после революции
Британия после усиления Германии
Персия
Афганистан
Тибет
Что Россия выиграла
Что уступила
Разумный компромисс или вхождение в чужую систему
Глава 16. Британия никогда не забывала о Британии
Балтийский баланс
Проливы
Индия
Персия
Китай
Япония
Германия
Почему британская политика была последовательнее русской
Государственный эгоизм как норма великой державы
ЧАСТЬ IV. БЬЁРКЁ: ИМПЕРАТОР БЕЗ СИСТЕМЫ
Глава 17. Два кузена решают судьбу Европы
Николай II и Вильгельм II
Личная дипломатия
Встреча в Бьёркё
Секретный договор
Союз, несовместимый с существующей французской системой
Что хотел Вильгельм
Что думал получить Николай
Глава 18. Император сначала подписывает, потом консультируется
Ламздорф
Витте
Реакция российского государственного аппарата
Невозможность совместить два курса
Фактический отказ от Бьёркё
Что эпизод говорит о качестве верховного принятия решений
Внешняя политика как личная импровизация
Глава 19. У России не было собственной устойчивой европейской конструкции
Германия — угроза или потенциальный партнёр
Франция — союзник или кредитор
Британия — противник или противовес Германии
Россия между тремя центрами силы
Отсутствие стратегии нескольких опор
Почему Петербург возвращался в уже проложенную колею
ЧАСТЬ V. ЯПОНИЯ: ВОЙНА, В КОТОРУЮ РОССИЯ ВОШЛА БЕЗ ДОСТАТОЧНОЙ ЦЕЛИ
Глава 20. Маньчжурская авантюра
Что России было действительно нужно на Дальнем Востоке
Владивосток
Транссиб
Китайско-Восточная железная дорога
Порт-Артур
Корея
Где безопасность превращается в экспансию
Где экспансия перестаёт соответствовать ресурсу
Глава 21. Безобразовская политика
Лесные концессии
Корея
Придворные группы влияния
Министерство иностранных дел и альтернативная линия
Почему частные интересы получили геополитический масштаб
Николай II как арбитр, который не остановил опасную игру
Глава 22. Японию видели — но не поняли
Победа над Китаем
Реформированная армия
Новый флот
Англо-японский союз
Русская разведка
Европейские предрассудки
Почему наличие информации не означает понимания угрозы
Глава 23. Россия начала войну без достаточной материальной готовности
Однопутный Транссиб
Дальний Восток без полноценного промышленного тыла
Порт-Артур
Владивосток
Флот
Ремонт
Запасы
Командование
Почему нельзя проводить наступательную геополитику без инфраструктуры
Глава 24. Цусима как цена государственной несогласованности
Вторая Тихоокеанская эскадра
Поход через полмира
Отсутствие системы баз
Разнотипность кораблей
Подготовка
Связь
Разведка
Командование
Почему Цусима началась задолго до Цусимы
Глава 25. Портсмут: платить за чужую ошибку пришлось России
Поражение
Южный Сахалин
Маньчжурия
Корея
Международный престиж
Революционный эффект
Цена решений, принимавшихся до войны
ЧАСТЬ VI. СЕРБИЯ И БАЛКАНЫ: КОГДА ПРЕСТИЖ СТАНОВИТСЯ ЛОВУШКОЙ
Глава 26. Почему Сербия была важна России
Балканское равновесие
Австро-Венгрия
Германское влияние
Славянская политика
Проливы
Российский престиж
Реальные интересы России
Глава 27. Почему Сербия не была Россией
Независимое государство
Собственные сербские цели
Собственная балканская политика
Собственные риски
Где союзничество заканчивается
Сколько Россия должна платить за чужую государственность
Глава 28. Боснийский кризис и травма унижения
1908–1909 годы
Аннексия Боснии и Герцеговины
Германия
Австро-Венгрия
Российское отступление
Политическое унижение
«Больше не отступать»
Когда престиж начинает управлять стратегией
Глава 29. Балканские войны и рост обязательств
Сербия усиливается
Австро-сербское противостояние
Россия как покровитель
Риск автоматического втягивания
От регионального интереса к общеевропейской ловушке
Глава 30. Июль 1914 года: интерес России или страх потерять лицо
Сараево
Австро-венгерский ультиматум
Россия и Сербия
Частичная мобилизация
Общая мобилизация
Германская реакция
Дипломатические альтернативы
Где национальная безопасность
Где престиж
Где начинается необратимый риск
ЧАСТЬ VII. ФРАНЦУЗСКАЯ ВОЙНА РУССКОЙ АРМИЕЙ
Глава 31. Что Франции было нужно в августе 1914 года
Германское наступление на Западе
Французский страх концентрации немецкой армии
Восточный фронт как спасение
Русская мобилизация
Русское наступление как стратегическая необходимость Франции
Глава 32. Что было нужно России
Сохранить Францию
Не допустить германской гегемонии
Разгромить Австро-Венгрию
Сохранить кадровую армию
Не допустить разрушения экономики
Не открыть лишние фронты
Сохранить политическую устойчивость
Глава 33. Почему эти интересы не были тождественны
Общая цель
Разные географии
Разные мобилизационные возможности
Разные противники
Разная цена скорости
Коалиционная стратегия и национальная стратегия
Глава 34. Восточная Пруссия: русский солдат оплачивает французское время
Требование раннего давления
1-я армия
2-я армия
Недостаточная связь
Разрыв между армиями
Германская железнодорожная мобильность
Риск операции
Почему наступление началось так рано
Глава 35. Танненберг
Самсонов
Ренненкампф
Жилинский
Связь
Разведка
Германский манёвр
Потери
Французский стратегический выигрыш
Российская стратегическая цена
Глава 36. Франция не виновата в Танненберге — Николай виноват в русской стратегии
Франция имела право просить
Франция действовала в собственном интересе
Россия имела право выбирать способ помощи
Почему национальный Генеральный штаб должен определять форму союзного вклада
Союз не отменяет суверенитет
Глава 37. Галиция: другая война была возможна
Австро-Венгрия как более уязвимое звено
Русские успехи
Пространство для концентрации
Германия вынуждена спасать союзника
Как помогать Франции русской победой, а не русской катастрофой
ЧАСТЬ VIII. РУССКАЯ КРОВЬ КАК ЭКСПОРТНЫЙ РЕСУРС
Глава 38. Русский экспедиционный корпус во Франции
Французский запрос
Русская нехватка вооружения
Обмен людей на материальные поставки
Позиция Алексеева
Решение Николая II
Русские бригады во Франции
Русские бригады в Македонии
Глава 39. Сорок пять тысяч человек как символ
Решали ли они исход войны
Какова была их реальная военная ценность
Что Россия получила взамен
Какая была альтернативная стоимость
Почему сам принцип важнее числа
Солдат как предмет межсоюзного обмена
Глава 40. Когда союз становится услугой
Военная услуга
Финансовая услуга
Дипломатическая услуга
Русская армия как ресурс коалиции
Как определить справедливую цену союзничества
Почему Россия должна была требовать эквивалентного результата
ЧАСТЬ IX. НИКОЛАЙ II И ПРЕДАТЕЛЬСТВО ВНУТРЕННЕГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ИНТЕРЕСА
Глава 41. Почему внешнюю и внутреннюю политику нельзя разделять
Война оплачивается обществом
Налог
Мобилизация
Инфляция
Железные дороги
Продовольствие
Политическое доверие
Внешняя политика как внутренняя нагрузка
Глава 42. Николай отказался разделить власть — и разделил Россию
Государственная дума
Ответственное министерство
Конституционная монархия
Законная оппозиция
Почему сохранение абсолютного контроля стало национальным риском
Глава 43. Столыпин и упущенное время
Возможность реформы
Аграрная политика
Государственная модернизация
Конфликты с двором и политической системой
Почему отдельный сильный министр не заменяет сильного института
Глава 44. 1915 год: Николай привязывает военную катастрофу лично к короне
Великий князь Николай Николаевич
Решение принять Верховное командование
Военная ответственность
Политическая ответственность
Почему монарх должен был оставаться над оперативным поражением
Персонализация войны
Глава 45. Министерская чехарда
Кадровая нестабильность
Недоверие общества
Двор
Императрица
Распутинский фактор как политическое восприятие
Разрушение репутации рациональности власти
Глава 46. Отказ создать правительство национального доверия
Прогрессивный блок
Дума
Военная промышленность
Общественные организации
Почему компромисс был возможен
Почему Николай предпочёл полноту формальной власти устойчивости государства
ЧАСТЬ X. 1917: КОГДА СОЮЗНИКИ ОСТАЛИСЬ, А РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ ИСЧЕЗЛА
Глава 47. Россия выполнила свою союзническую функцию
Восточный фронт существовал
Германия была вынуждена делить силы
Австро-Венгрия несла тяжёлые потери
Россия сковывала огромные ресурсы Центральных держав
Франция не была разгромлена
Глава 48. Цена России
Человеческие потери
Военные расходы
Инфляция
Транспорт
Снабжение
Социальное напряжение
Кризис легитимности
Политический распад
Глава 49. Февраль
Петроград
Гарнизон
Дума
Генералы
Отречение
Государство без центра
Самодержавие, которое не смогло защитить самодержца
Глава 50. Британское убежище
Первоначальное согласие
Георг V
Политические риски в Британии
Изменение решения
Кузен и король
Почему британский государственный интерес оказался выше семейного
Глава 51. Последний урок, который Николай получил слишком поздно
В 1916 году — британский фельдмаршал
В 1917 году — нежелательный политический гость
Меняется полезность — меняется отношение
Никакого предательства Британии
Только британский интерес
Почему именно так должен был действовать русский император
ЧАСТЬ XI. ФАКТЫ, КОТОРЫЕ ОБВИНЕНИЕ ОБЯЗАНО ПРИЗНАТЬ
Глава 52. Франко-русский союз имел рациональные причины
Германия
Тройственный союз
Перестраховочный договор
Французский капитал
Русская индустриализация
Почему союз сам по себе не был предательством
Глава 53. Франция действительно помогала России
Кредиты
Инвестиции
Военные поставки
Политическая поддержка
Союз как реальная взаимность
Где взаимность перестаёт быть достаточной
Глава 54. Россия объективно нуждалась в сохранении Франции
Германская гегемония
Война на один фронт
Баланс Европы
Почему нейтралитет России в любой ситуации не был очевидно лучшим вариантом
Глава 55. Сербия действительно имела стратегическую ценность
Балканы
Австро-Венгрия
Германское расширение
Российское влияние
Почему вопрос не «защищать или нет», а «какой ценой»
Глава 56. Николай иногда жёстко отстаивал русские интересы
Маньчжурская политика
Бьёркё
Проливы в 1915 году
Почему полная теория иностранной марионетки несостоятельна
Почему это увеличивает личную ответственность Николая
ЧАСТЬ XII. ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ДОСЬЕ
Глава 57. Критерии
Был ли очевиден русский интерес
Существовала ли альтернатива
Имел ли Николай пространство решения
Получала ли иностранная сторона измеримую выгоду
Получала ли Россия сопоставимую выгоду
Какая цена была уплачена
Повторяется ли модель
Глава 58. Досье № 1–10: Французская зависимость
Наследование союза без фундаментального пересмотра
Подчинение мобилизационного календаря французской необходимости
Связь займов и военных программ
Железнодорожные приоритеты
Разница в степени связанности России и Британии
Раннее наступление против Германии
Танненберг
Недостаточная концентрация против Австро-Венгрии
Экспедиционные войска
Отсутствие заранее определённой цены русской помощи
Глава 59. Досье № 11–20: Британская система
Англо-японский союз
Британское ограничение России в Азии
Конвенция 1907 года
Персия
Афганистан
Тибет
Династическая близость
Иностранные военные чины
Переоценка союзной солидарности
Урок убежища 1917 года
Глава 60. Досье № 21–30: Балканы и мировая война
Боснийское унижение как психологический фактор
Престиж вместо холодного расчёта
Сербия как квазисоюзник
Июльский кризис
Общая мобилизация
Недостаточно определённые русские цели войны
Оперативная зависимость от французского календаря
Принятие Верховного командования
Продолжение войны при внутреннем политическом разложении
Отказ своевременно перестроить государственную власть
Глава 61. Досье № 31–40: Государственный интерес, принесённый в жертву режиму
Отказ от ранней конституционной реформы
1905 год как запоздалое реформирование
Ограничение политической системы после реформы
Недостаточная кадровая институционализация
Конфликт с Думой
Неспособность отделить монархию от текущего правительства
Кадровый кризис во время войны
Отказ от правительства доверия
Персонализация военной ответственности
Отречение как итог защиты абсолютной власти
ЧАСТЬ XIII. ВЕРДИКТ
Глава 62. Был ли Николай II предателем?
Нет — в уголовном смысле
Нет доказательств сознательной службы иностранному государству
Нет оснований объявлять его агентом Британии или Франции
Но существует другое понятие государственной измены интересу
Ответственность за систематический приоритет чужих задач
Глава 63. Предательство без намерения
Можно любить страну и вредить ей
Можно быть искренним и быть опасным
Можно быть верным союзником и плохим государем
Можно соблюдать договор и нарушать долг перед собственной страной
Результат как критерий верховной власти
Глава 64. Главная девиация Николая II
Самодержавие внутри
Конформизм вовне
Недоверие к собственному обществу
Доверие союзной конструкции
Престиж выше эффективности
Верность выше расчёта
Династическая среда выше холодного понимания государства
Глава 65. Россия должна была быть первой
Не Франция
Не Британия
Не Сербия
Не Германия
Не династическая Европа
Не репутация надёжного союзника
Не личная честь монарха
Россия
Заключение
Николай II не продал Россию.
Он сделал другое.
Он слишком часто позволял использовать:
русские деньги;
русскую армию;
русское время;
русские железные дороги;
русский престиж;
русскую кровь
для решения задач, конечная ценность которых определялась не исключительно интересом самой России.
Именно поэтому вопрос этой книги не:
был ли Николай II изменником?
Вопрос значительно тяжелее:
может ли глава государства считаться верным своей стране, если в решающие моменты он последовательно оказывается более верным союзническим обязательствам, династическому миру, международному престижу и собственной политической системе, чем долгосрочной безопасности самого государства?
Именно на этот вопрос книга должна ответить:
факт за фактом.
*********
Введение. Что значит «предательство интересов государства»
Слово «предательство» почти неизбежно вызывает представление о тайном сговоре.
О передаче секретов противнику.
О получении денег иностранной разведки.
О сознательной работе на другую державу.
В этой книге речь идёт не об этом.
Николай II не обвиняется в том, что был агентом Франции, Великобритании, Германии или какой-либо иной иностранной силы. Нет оснований утверждать, что он сознательно стремился уничтожить Российскую империю, желал поражения русской армии или намеренно отдавал территорию и ресурсы России её противникам.
Обвинение значительно сложнее.
И именно поэтому оно значительно серьёзнее.
Человек может искренне любить свою страну — и принимать решения, которые её разрушают.
Он может считать себя патриотом — и систематически подменять интерес государства собственными представлениями о чести, династической солидарности, союзнической верности, международном престиже или сохранении привычного политического порядка.
Он может быть уверен, что служит России, — и раз за разом выбирать варианты, при которых Россия платит больше, чем получает.
В этом смысле предмет этой книги — не уголовная измена.
Предмет книги:
предательство государственного интереса.
То есть ситуация, в которой правитель, обладая властью, информацией и пространством выбора, систематически принимает решения, ставящие интересы собственного государства ниже других ценностей.
Ниже интересов союзника.
Ниже интересов династии.
Ниже интересов режима.
Ниже международного престижа.
Ниже желания сохранить репутацию верного партнёра.
Ниже страха показаться слабым.
Ниже стремления сохранить собственную власть в неизменном виде.
Если такое происходит один раз, это может быть ошибкой.
Если происходит дважды — возможно, тяжёлым просчётом.
Но если одна и та же иерархия решений проявляется в разных кризисах, на разных направлениях и в течение десятилетий, возникает право говорить уже не об отдельных ошибках.
Возникает вопрос о системе.
Именно этот вопрос поставлен в книге.
1. Предательство без государственной измены
Юридическое понятие государственной измены относительно ясно.
Существуют государство, его противник и конкретное сознательное действие в пользу противника.
Но история знает другой, значительно менее удобный тип политического поведения.
Правитель может никогда не перейти на сторону врага.
Он может никогда не получать от иностранной державы тайного вознаграждения.
Он может до последнего считать, что действует ради страны.
И всё же результат его решений будет означать постоянную передачу:
ресурса;
времени;
армии;
капитала;
политической свободы действий
на реализацию целей, которые не являются первичными целями его собственного государства.
Такое поведение особенно опасно именно потому, что оно может выглядеть:
добродетельно.
Верность союзнику.
Честь монарха.
Исполнение договора.
Защита слабого государства.
Поддержка родственника.
Сохранение международной репутации.
Ни одно из этих понятий само по себе не является порочным.
Напротив.
Во многих обстоятельствах государство действительно должно выполнять обязательства.
Действительно должно поддерживать союзника.
Действительно должно защищать собственную репутацию.
Проблема начинается тогда, когда средство становится выше цели.
Союз создаётся для безопасности России.
Если Россия начинает существовать ради сохранения союза, произошла инверсия.
Договор нужен для увеличения свободы государства.
Если договор начинает лишать государство свободы выбора, его необходимо пересматривать.
Престиж нужен потому, что повышает способность государства достигать результатов.
Если ради престижа государство принимает риск, несоразмерный реальной выгоде, престиж превращается в ловушку.
Именно поэтому в этой книге используется жёсткое слово «предательство».
Не в смысле:
Николай II тайно служил иностранцам.
А в смысле:
верховный правитель России слишком часто не обеспечивал безусловного первенства русского государственного интереса.
Это принципиальное различие.
Оно необходимо сохранить на протяжении всей книги.
Потому что иначе работа превратится либо в сенсационную конспирологию, либо в обычную моральную критику слабого государя.
Нас интересует другое:
иерархия интересов.
Что стояло первым?
Что вторым?
Что правитель был готов принести в жертву?
И чему?
2. Государственный интерес как высший критерий власти
У великой державы может быть множество обязательств.
Союзные.
Династические.
Финансовые.
Договорные.
Моральные.
Но над ними находится одно обязательство, которое не может быть передано другому государству.
Это обязанность правителя перед собственной страной.
У Франции есть французский интерес.
У Британии — британский.
У Германии — германский.
У Японии — японский.
У Сербии — сербский.
Это не цинизм.
Это нормальное устройство международной политики.
Французское правительство вправе требовать от России как можно более раннего давления на Германию.
Потому что французская армия хочет, чтобы германские корпуса уходили с Западного фронта.
Британское правительство вправе стремиться не допустить российской угрозы Индии.
Потому что оно отвечает перед Британией.
Сербия вправе требовать от России максимальной поддержки против Австро-Венгрии.
Потому что Белград отвечает за Сербию.
Но из этого совсем не следует, что Петербург обязан автоматически выполнить максимум чужих требований.
Русское правительство должно задать собственный вопрос:
что получает Россия?
Не абстрактная справедливость.
Не союз вообще.
Не «наша честь».
А конкретно:
безопасность;
территорию;
время;
рынки;
коммуникации;
военное преимущество;
политическую устойчивость.
И какой ценой?
Если для спасения союзника необходимо потерять армию, вопрос должен быть поставлен заново.
Если ради престижа требуется риск мировой войны, необходимо сравнить цену войны с ценой отступления.
Если кредитор требует изменения военного планирования, государство должно спросить, не стала ли финансовая зависимость стратегической.
Если малый союзник способен втянуть огромную империю в конфликт, которого она не выбирала по собственной шкале угроз, возникает проблема самого устройства союза.
Государственный интерес не означает:
никогда никому не помогать.
Это примитивная интерпретация.
Иногда помощь союзнику полностью совпадает с национальным интересом.
Россия объективно была заинтересована в том, чтобы Германия не уничтожила Францию и не получила возможность сосредоточить почти всю европейскую военную мощь против русского пространства.
Но из этого следует необходимость сохранить Францию.
Не следует автоматически:
воевать именно тем способом, который наиболее удобен Франции.
Вот принципиальная граница.
Общая цель коалиции может быть единой.
Национальные способы её достижения — различными.
Именно способность различать их является одним из показателей государственного суверенитета.
3. Любовь к России и способность защищать её интересы — не одно и то же
Это особенно болезненный вопрос применительно к Николаю II.
Нет необходимости отрицать его эмоциональную привязанность к России.
Нет оснований изображать его человеком, ненавидевшим страну.
Он воспринимал себя русским государем.
Считал свою власть служением.
Искренне переживал военные поражения.
Был глубоко связан с русской монархической традицией.
Но личное чувство и государственная компетентность принадлежат разным категориям.
Можно любить ребёнка и плохо его воспитывать.
Можно любить армию и принимать решения, которые её уничтожают.
Можно любить государство и быть неспособным определить его долгосрочный интерес.
Можно искренне защищать монархию — и своими действиями сделать её гибель более вероятной.
Именно поэтому аргумент:
Николай любил Россию
не отвечает ни на один из главных вопросов книги.
Любил ли он Россию сильнее Франции?
Вероятно, да.
Но это не тот критерий.
Нужно спрашивать:
ставил ли он интерес России выше французского интереса в конкретном решении?
Любил ли он Россию сильнее Британии?
Безусловно.
Но вопрос:
позволял ли он британскому стратегическому порядку ограничивать русские возможности больше, чем это было необходимо?
Любил ли он Россию сильнее Сербии?
Разумеется.
Но вопрос:
была ли цена, которую Россия была готова платить за сербский вопрос, пропорциональна русскому результату?
Правитель оценивается не по эмоциональной шкале.
Его инструмент:
решение.
У историка нет прибора, способного точно измерить силу патриотических чувств Николая II.
Но существует то, что измерять можно:
решения;
обязательства;
войны;
территориальные последствия;
людские потери;
финансовые потоки;
мобилизационные графики;
политические результаты.
Поэтому книга сознательно отказывается от вопроса:
хороший ли Николай человек?
Это почти не имеет значения для анализа государственной функции.
Вопрос другой:
был ли он хорошим носителем русского государственного интереса?
И здесь ответы оказываются значительно менее благоприятными.
4. Где заканчивается ошибка и начинается систематическое пренебрежение национальным интересом
Любой руководитель ошибается.
Это банально.
Полководец может выбрать неправильное направление наступления.
Министр — неудачный налог.
Дипломат — переоценить союзника.
Император — назначить слабого человека.
Если сам факт ошибки объявить предательством, слово потеряет смысл.
Поэтому необходимо установить критерий.
Ошибка становится симптомом системного пренебрежения государственным интересом тогда, когда выполняется несколько условий.
Во-первых, у правителя существовало пространство выбора.
Если решения фактически не было, обвинение бессодержательно.
Во-вторых, существовала информация, позволяющая увидеть риск.
Не знание будущего.
Но достаточный сигнал.
В-третьих, существовала разумная альтернатива.
Не фантастическая.
Не построенная на современных технологиях.
А реальная для того времени.
В-четвёртых, решение приносило существенную выгоду внешнему участнику или политической конструкции, тогда как русская выгода была существенно меньше либо слишком неопределённа.
В-пятых, цена для России была высокой.
И в-шестых, подобная структура повторялась.
Вот последний критерий особенно важен.
Танненберг сам по себе не доказывает предательства интересов России.
Это военная катастрофа.
Но если ранняя русская операция была связана с потребностью союзника в немедленном давлении на Германию, если существовало более выгодное для России направление, если подобная ориентация на чужой стратегический календарь повторяется в других эпизодах, тогда Танненберг становится:
частью модели.
То же касается Британии.
Сам по себе британский фельдмаршальский чин ничего не доказывает.
Это почётная практика эпохи.
Но если он оказывается рядом с:
династической близостью;
встраиванием России в англо-французскую систему;
отсутствием достаточной стратегической диверсификации;
и последующим уроком 1917 года,
он приобретает значение:
символа модели.
Так должна работать вся книга.
Не вырывать яркий эпизод.
А соединять:
факты в последовательность.
5. Почему мотив не освобождает от ответственности за результат
Историческая апологетика часто строится вокруг намерения.
Николай хотел мира.
Николай хотел сохранить монархию.
Николай хотел выполнить союзнический долг.
Николай не хотел революции.
Все эти утверждения могут быть верны.
Но намерение не является достаточным критерием государственного управления.
Верховная власть существует именно потому, что от неё ожидают:
результата.
Политик, который хотел мира, но построил систему, увеличивающую вероятность войны, не освобождается от ответственности намерением.
Монарх, который хотел сохранить государство, но не создал институтов, способных пережить кризис, не может сослаться на любовь к государству.
Руководитель, желавший помочь союзнику, обязан был рассчитать цену помощи.
Особенно когда цена измеряется:
жизнями;
экономикой;
политической устойчивостью.
Историческая ответственность поэтому отличается от уголовной.
Для уголовного обвинения мотив может быть центральным.
Для государственного анализа часто важнее:
предсказуемое следствие решения.
Это особенно относится к самодержцу.
Обычный человек имеет право на добрые намерения.
Государь обязан:
понимать последствия.
Разумеется, не все.
Будущее не известно.
Но существует обязанность создавать институты, уменьшающие вероятность ошибки.
Советоваться.
Сравнивать.
Проверять.
Слушать несогласных.
Разделять стратегию и эмоцию.
Отделять личную честь от государственного интереса.
Отделять родство от дипломатии.
Отделять союзничество от подчинения.
Если правитель систематически этого не делает, ссылка на искренность становится:
недостаточной.
6. Самодержец как носитель предельной ответственности
Это центральный пункт книги.
Николай II нельзя оценивать как современного конституционного монарха.
Он сам настаивал на иной модели.
Он защищал верховные прерогативы самодержца.
Министры отвечали прежде всего перед ним.
Высшее военное руководство зависело от него.
Внешняя политика была сферой короны.
Назначения были сферой короны.
После 1905 года появились Государственная дума и новая законодательная конструкция, но исполнительная власть не стала обычным ответственным перед парламентом кабинетом.
Следовательно, чем настойчивее Николай утверждал:
верховное решение принадлежит мне,
тем меньше он мог после катастрофы говорить:
система была несовершенна.
Потому что устройство системы тоже являлось частью его ответственности.
Это не означает:
Николай лично виноват во всём.
Такая формула бессодержательна.
Но означает:
Николай отвечает за то, что государственный механизм десятилетиями не был перестроен достаточно глубоко для решения проблем эпохи.
Если слаб министр —
почему он министр?
Если ведомства конфликтуют —
где арбитраж?
Если военное планирование зависит от требований союзника —
кто установил границы союзнического влияния?
Если государю представляют плохую информацию —
почему нет независимого аналитического канала?
Если Дума и правительство находятся в хроническом конфликте —
почему политическая архитектура не изменена?
Если война разрушает тыл —
почему механизм военной мобилизации не был интегрирован с экономической и социальной системой?
Самодержавие создаёт не только привилегию:
решить самому.
Оно создаёт обязательство:
отвечать самому.
И в этом смысле Николай II оказывается в исторически крайне неблагоприятном положении.
Он хотел сохранить верховную власть.
Он её сохранил дольше, чем политическая система была способна безопасно выдерживать.
Следовательно, ответственность за результат нельзя полностью передать:
министрам;
генералам;
Думе;
революционерам;
союзникам;
Германии;
случайности.
Все они играли роль.
Но наверху системы стоял человек, который сознательно утверждал:
последнее слово принадлежит мне.
История имеет право ответить:
тогда и последняя ответственность — тоже ваша.
7. Россия как первая обязанность русского императора
Формула кажется настолько очевидной, что её почти неудобно писать.
Но именно вокруг неё построена вся книга.
Русский император имеет множество ролей.
Глава династии.
Православный монарх.
Союзник Франции.
Родственник британского короля.
Партнёр по международным соглашениям.
Покровитель определённых народов и религиозных групп.
Человек чести.
Но все эти роли находятся:
ниже одной.
Он — государь России.
И если возникает конфликт между интересом России и интересом любой другой роли, государственная функция требует:
выбрать Россию.
Не потому, что Россия морально выше других народов.
Не потому, что чужие интересы не имеют значения.
А потому, что британский король обязан выбрать Британию.
Французское правительство — Францию.
Сербское — Сербию.
И если российский государь не выбирает Россию, эту функцию:
некому выполнить вместо него.
В этом состоит особенно жёсткий смысл названия книги.
Францию нельзя обвинять в том, что она хотела русское наступление.
Это её работа.
Британию нельзя обвинять в том, что она заботилась об Индии.
Это её работа.
Сербию нельзя обвинять в том, что она хотела русской защиты.
Это её работа.
Можно обвинять только русского государя в том случае, если он не сумел поставить:
русскую цену выше чужого запроса.
Именно поэтому знаменитый принцип:
у государства нет кузенов
должен стать одним из стержней этой работы.
Личный родственник может быть близок.
Но если он занимает другой престол, его первая обязанность:
не перед Николаем.
Перед собственным государством.
Британская монархия продемонстрировала это особенно наглядно в 1917 году.
Это не британское предательство.
Это нормальная логика государства.
И именно её Николай должен был освоить намного раньше.
8. Метод книги: факт ; решение ; русский интерес ; чужой интерес ; альтернатива ; цена ; результат
Эта книга не будет строиться на общих обвинениях.
Её задача — составить:
досье.
Каждый эпизод будет рассматриваться по одной схеме.
Сначала:
факт.
Что реально произошло?
Какие документы существуют?
Какой договор был подписан?
Какое решение принято?
Какие войска направлены?
Какие обязательства возникли?
Затем:
решение.
Какова была роль Николая II?
Наследовал ли он ситуацию?
Подтвердил ли её?
Изменил?
Отказался изменить?
Лично вмешался?
Согласился с министром?
Пошёл против него?
Далее:
русский интерес.
Что было нужно Российской империи в данной ситуации?
Не в романтическом смысле.
А практически.
Безопасность границы?
Сохранение армии?
Открытый пролив?
Финансовая автономия?
Сохранение Франции?
Ограничение Австро-Венгрии?
Мир на Дальнем Востоке?
Затем:
чужой интерес.
Что получала Франция?
Британия?
Сербия?
Германия?
Япония?
Конкретный союзник?
Династическая система?
Затем:
альтернатива.
Существовал ли другой реалистичный вариант?
Можно ли было помочь Франции иначе?
Можно ли было поддержать Сербию без немедленного перехода к максимальной эскалации?
Можно ли было сохранить союз, но отказаться от части оперативных обязательств?
Можно ли было диверсифицировать финансовую зависимость?
Можно ли было провести реформу до революции?
Если разумной альтернативы не существовало, обвинение слабее.
Если существовала —
сильнее.
Следующий элемент:
цена.
Что Россия заплатила?
Людьми.
Деньгами.
Территорией.
Временем.
Политической стабильностью.
Свободой стратегического манёвра.
И наконец:
результат.
Что получила Россия после того, как всё произошло?
Именно последний вопрос особенно часто отсутствует в традиционной апологии.
Можно бесконечно рассуждать:
о долге;
чести;
союзничестве;
православии;
престиже.
Но государственная история в конечном счёте спрашивает:
что стало с государством?
При Николае II Россия вступила в две крупнейшие войны своего царствования.
Первую проиграла.
Вторая завершилась для монархии ещё до окончания самой войны.
Россия не была уничтожена германской армией.
Но режим не выдержал собственной внутренней и внешней нагрузки.
Император отрёкся.
Монархия исчезла.
Империя начала распадаться.
Это ещё не доказывает каждый отдельный пункт обвинения.
Но это создаёт право:
провести аудит всего царствования.
И именно это делает книга.
Не спрашивает:
был ли Николай II злодеем?
Спрашивает:
кому служили его решения?
Не спрашивает:
что он чувствовал?
Спрашивает:
что получала Россия?
Не спрашивает:
выполнял ли он союзнический долг?
Спрашивает:
был ли союзнический долг подчинён русскому государственному интересу?
Не спрашивает:
был ли он верным европейским монархом?
Спрашивает:
был ли он прежде всего эффективным русским государем?
И если десятки отдельных эпизодов начинают давать один и тот же ответ, тогда название книги перестаёт быть только полемическим.
Оно становится:
формулировкой политического обвинения.
Предательство интересов государства не обязательно совершается тайно.
Иногда оно совершается открыто.
С лучшими намерениями.
Под звуки гимнов.
Во имя союзнической верности.
Во имя династической чести.
Во имя международного престижа.
Во имя сохранения режима.
Но если итогом становится ситуация, в которой собственное государство последовательно платит за чужие цели больше, чем получает для себя, верховный правитель обязан ответить на самый простой вопрос:
почему интерес России не был первым?
Именно на этот вопрос дальше будет отвечать вся книга.
***
ЧАСТЬ I. САМОДЕРЖЕЦ РОССИИ И ЧЛЕН ЕВРОПЕЙСКОГО КЛУБА
Глава 1. Две идентичности Николая II
У Николая II существовала особенность, без понимания которой трудно анализировать его внешнюю политику.
Он был одновременно человеком двух политических миров.
В первом мире он являлся императором Российской империи.
Самодержцем.
Носителем верховной власти над огромным государством.
Человеком, который воспринимал сохранение монархии, династии и собственной прерогативы как часть исторического долга.
Во втором мире Николай был европейским монархом.
Членом чрезвычайно тесной транснациональной династической среды, в которой британский король мог быть дядей, германский император — родственником и многолетним личным корреспондентом, а следующий британский король — двоюродным братом.
Здесь существовали свои правила.
Свои ритуалы.
Свои ордена.
Свои браки.
Свои полковые шефства.
Свои семейные визиты.
Свои обращения.
Своя система взаимного признания.
Эти две идентичности вовсе не обязаны были конфликтовать.
Большую часть времени они могли совершенно естественно сосуществовать.
Проблема начиналась только тогда, когда интересы Российской империи расходились:
с интересами родственников;
с интересами союзников;
с правилами европейского великодержавного клуба;
с представлением Николая о династической чести;
с необходимостью сохранить репутацию верного партнёра.
И тогда возникал главный вопрос:
какая из двух идентичностей становилась первой?
Не эмоционально.
Не в частной жизни.
А в государственном решении.
1. Русский император
Николай II не был космополитом, равнодушным к России.
Было бы ошибкой строить обвинение на подобном утверждении.
Он воспринимал себя именно русским императором.
Православным государем.
Наследником Романовых.
Продолжателем Александра III.
И самое главное — носителем особой формы верховной власти.
Уже в первые месяцы царствования это было заявлено предельно ясно.
В январе 1895 года, отвечая представителям земств, молодой император отверг надежды на участие представителей местного самоуправления в управлении государством, назвав подобные ожидания «бессмысленными мечтаниями», и заявил, что будет столь же твёрдо охранять принцип самодержавия, как его отец. Сама формулировка очень важна: Николай вступал на престол не как осторожный реформатор, собирающийся обсуждать новую политическую модель, а как убеждённый хранитель унаследованной конструкции верховной власти.
Это происходило в самом начале царствования.
То есть позднейшую жёсткость Николая по отношению к конституционным ограничениям нельзя полностью объяснить революцией 1905 года.
Она существовала:
до революции.
Для него самодержавие было не только механизмом управления.
Оно являлось частью правильного устройства России.
Монарх отвечал перед Богом.
Министры — перед монархом.
Народ мог быть любим.
Ему можно было желать благополучия.
Но он не рассматривался как равноправный источник верховной государственной воли.
Именно это особенно важно для последующего обвинения.
Потому что Николай II очень хорошо понимал само понятие:
суверенитет власти.
Он понимал его настолько хорошо, что десятилетиями сопротивлялся возможности передать значительную часть политического контроля:
Думе;
ответственному правительству;
представительным институтам;
собственным подданным.
Следовательно, нельзя сказать, что Николай вообще был человеком, психологически неспособным защищать:
свою прерогативу.
Способен.
И очень последовательно.
Но тогда возникает вопрос, который будет проходить через всю первую часть книги:
почему та же чувствительность к ограничению свободы решения не проявлялась с такой же силой там, где речь шла о свободе стратегического решения самой России?
Это первая асимметрия Николая II.
Внутренний политический контроль он воспринимал как почти сакральную ценность.
Внешние ограничения, возникавшие из:
союзов;
кредитов;
династических обязательств;
международного престижа,
могли восприниматься значительно естественнее.
И именно эту асимметрию необходимо исследовать.
2. Европейский монарх
Николай родился не просто в русской императорской семье.
Он родился внутри огромной европейской династической сети.
Современному человеку трудно полностью ощутить плотность этой среды.
Сегодня глава одного государства обычно принадлежит прежде всего:
к собственной политической системе.
Может дружить с иностранным лидером.
Может иметь личные отношения.
Но британский премьер не является родственником французского президента по системе династических браков.
Для европейских монархий XIX века всё было иначе.
Браки соединяли:
Британию;
Россию;
Германию;
Данию;
Грецию;
Гессен;
другие европейские дома.
Королева Виктория имела девять детей, большинство которых вступили в браки с представителями европейских династий. Её старшая дочь Виктория стала женой германского императора Фридриха III и матерью Вильгельма II. Другая дочь, Алиса, стала бабушкой по материнской линии императрицы Александры Фёдоровны — супруги Николая II. Сын Виктории, будущий Эдуард VII, женился на датской принцессе Александре.
Но российская связь с британским двором шла не только через Александру Фёдоровну.
Мать Николая II, императрица Мария Фёдоровна, родилась датской принцессой Дагмар.
Её родная сестра Александра Датская стала женой будущего британского короля Эдуарда VII.
Следовательно, Эдуард VII был Николаю родным дядей по браку, а сын Эдуарда Георг V — двоюродным братом. The Gazette и Национальный музей британской армии прямо характеризуют Николая как племянника Эдуарда VII и кузена Георга V.
То есть Лондонский двор для Николая был не абстрактной иностранной столицей.
Там находились:
семья.
Это очень важно понимать психологически.
Не для создания теории заговора.
А для понимания политического языка эпохи.
Когда Николай приезжал в Британию, он встречал одновременно:
руководителей великой иностранной державы
и
собственных родственников.
Когда короли и императоры обменивались визитами, дипломатия и семейный ритуал накладывались друг на друга.
Когда вручался орден, это мог быть одновременно:
акт государственной дипломатии;
династическая честь;
семейный жест.
Такой мир естественным образом создавал двойное восприятие международной политики.
С одной стороны:
державы конкурируют.
С другой:
монархи принадлежат к одному социальному миру.
Именно это мы будем называть европейским монархическим клубом.
Не тайной организацией.
Не единым центром принятия решений.
А:
наднациональной социальной средой правящих домов.
3. Династия как наднациональная среда
Слово «наднациональная» здесь требует осторожности.
Ни Георг V, ни Вильгельм II, ни Николай II не переставали быть главами собственных государств.
И мировая война докажет это с чудовищной ясностью.
Родственники будут воевать друг против друга.
Иностранные почётные чины будут отменяться.
Ордена противников — аннулироваться.
Армии кузенов — убивать друг друга миллионами.
Следовательно, династическая сеть:
не уничтожала национальный интерес.
Но она создавала особую социальную оболочку международных отношений.
Европейский монарх мог быть одновременно:
иностранцем;
родственником;
коллегой по типу власти;
членом того же социального слоя;
участником тех же церемоний.
Это создавало язык взаимного признания.
Двор одного государства присваивал иностранному государю военное шефство.
Другой двор вручал собственный орден.
Монарх появлялся в мундире иностранного полка.
Присутствовал на семейной свадьбе.
Был крёстным.
Обменивался письмами, где государственная политика могла обсуждаться почти семейным тоном.
Внешняя политика таким образом получала:
личный слой.
Именно поэтому ошибочно представлять европейскую дипломатию начала XX века исключительно как взаимодействие безличных министерств иностранных дел.
Министерства существовали.
Генеральные штабы существовали.
Послы существовали.
Но параллельно существовала:
династическая дипломатия.
Она могла помогать.
Личное доверие иногда облегчает переговоры.
Родственная связь может открыть канал тогда, когда официальная дипломатия зашла в тупик.
Но существует и огромный риск.
Личный канал начинает создавать иллюзию:
я понимаю этого человека.
Следующий шаг:
я могу ему доверять.
А затем:
наши отношения способны влиять на государственные отношения сильнее, чем структурный конфликт интересов.
Вот здесь начинается опасность.
Потому что география не знает:
кузенов.
Российское движение в Среднюю Азию остаётся проблемой для Британии независимо от того, насколько тепло относятся друг к другу монархи.
Германская военная мощь остаётся проблемой для России независимо от переписки «Ники» и «Вилли».
Британское господство на морях остаётся ограничителем русской мировой стратегии независимо от родственных связей.
Японское усиление остаётся угрозой Дальнему Востоку независимо от придворного этикета.
Национальный интерес существует:
ниже поверхности личных отношений.
И сильный государь должен постоянно помнить, что именно этот слой является фундаментальным.
4. Кузены на престолах
Особенно наглядны две фигуры.
Георг V.
Вильгельм II.
С обоими Николай был связан родством.
Но государства, которыми они управляли, занимали совершенно различные позиции относительно России.
Георг V был двоюродным братом Николая.
Их матери — Александра и Дагмар — были родными сёстрами.
Семейное сходство Николая и Георга было настолько заметным, что их совместные фотографии до сих пор часто воспринимаются почти как фотографии братьев.
Но политически один был:
императором России.
Другой:
королём Великобритании.
И это различие должно было всегда стоять выше сходства лиц.
Вильгельм II находился в другой семейной ветви.
Его мать была старшей дочерью королевы Виктории. Он состоял в родстве с Николаем и был также близким родственником Александры Фёдоровны. Между двумя императорами существовала многолетняя личная переписка. Известный массив писем и телеграмм «Willy–Nicky» показывает, насколько естественно они использовали личный тон даже при обсуждении вопросов огромного международного значения. В июльском кризисе 1914 года Николай обращался к Вильгельму за посредничеством в австро-сербском конфликте, подписываясь «Nicky», а германский император отвечал как «Willy».
Само по себе это не плохо.
В последние дни мира любой канал, способный предотвратить войну, стоило использовать.
Более того, Николай в переписке предлагал передать австро-сербский вопрос на рассмотрение Гаагской конференции — факт, который не соответствует примитивной картине царя, жаждавшего мировой войны.
Но эти телеграммы показывают другое.
Монархи всё ещё надеялись, что личное отношение:
может существовать поверх мобилизационных машин их государств.
Пока «Ники» и «Вилли» пытаются договариваться, министерства, армии, мобилизационные планы и союзные обязательства уже двигают ситуацию к войне.
Это почти идеальная иллюстрация предела династической дипломатии.
Кузены могут писать друг другу:
до последнего часа.
Но если системы интересов вступили в столкновение, письмо не заменяет:
стратегию;
договор;
мобилизационный план;
институциональную конструкцию безопасности.
И здесь возникает первый большой вывод:
личное доверие полезно только тогда, когда оно встроено в государственную систему.
Если оно пытается заменить систему —
оно создаёт иллюзию контроля.
5. Европейская аристократическая солидарность
Династические связи существовали не только между монархами.
Европейская аристократическая культура вообще была значительно более международной, чем современная политическая элита национальных государств.
Образование.
Браки.
Курорты.
Языки.
Придворная культура.
Военная служба.
Ордена.
Родственные связи.
Всё это формировало слой, представители которого могли ощущать больше социальной близости друг к другу, чем к значительной части населения собственных стран.
Это не означает:
предательства автоматически.
Но для самодержавного монарха проблема становилась особенно чувствительной.
Потому что он не просто принадлежал элите.
Он:
олицетворял государство.
Британский конституционный монарх мог обладать теснейшими иностранными связями, но стратегическое решение проходило через:
кабинет;
парламент;
министерства;
военное руководство.
То есть личная идентичность государя была отделена от значительной части государственного механизма.
У Николая II такое разделение было слабее.
Он настаивал:
верховная внешнеполитическая власть принадлежит короне.
Следовательно, его личный круг восприятия имел большее государственное значение.
Вот почему вопрос его династической самоидентификации нельзя списывать на придворную экзотику.
Если государь считает другого монарха:
двоюродным братом;
другом;
коллегой;
членом общего сословного мира,
это потенциально влияет на:
уровень доверия;
язык переговоров;
восприятие обязательства;
понятие чести;
представление о допустимом поведении.
Но государственный интерес требует другой операции:
отделить человека от функции.
Георг может быть прекрасным кузеном.
Но Георг V является:
главой британской монархии.
А британское государство действует исходя:
из британского интереса.
То же с Вильгельмом.
Можно обмениваться письмами.
Можно быть родственниками.
Но Германская империя существует не для семейного комфорта Николая.
Она развивает промышленность.
Армию.
Флот.
Союзы.
Железные дороги.
И делает это:
для Германии.
6. Монархический клуб как психологическая реальность
Поэтому выражение «европейский клуб» в этой книге обозначает прежде всего:
психологическую реальность принадлежности.
Николай не был официально членом никакого тайного наднационального органа.
Не существовало дирекции европейских монархов, способной приказать ему:
воевать;
заключить союз;
отдать территорию.
Но существовало нечто другое.
Признание.
Для монарха признание другими монархами имело значение.
Ритуал.
Честь.
Место внутри системы.
Военный чин.
Орден.
Государственный визит.
Участие в семейном событии.
Всё это подтверждало:
принадлежность.
Именно поэтому многочисленные британские знаки отличия Николая имеют значение не как доказательство политического подчинения, а как показатель того, насколько естественной была для него эта среда.
В 1893 году Николай, ещё наследник престола, получил британский орден Подвязки во время пребывания в Англии на свадьбе будущего Георга V. После вступления на престол он стал почётным шефом Royal Scots Greys. В 1904 году получил Royal Victorian Chain. В 1908 году во время встречи с Эдуардом VII в Ревеле был произведён в британские адмиралы флота. В 1916 году — в британские фельдмаршалы.
Это длинная последовательность.
И одновременно необходимо подчеркнуть:
она не была уникальна.
Та же британская система почётных военных назначений охватывала германского императора Вильгельма II и австро-венгерского императора Франца Иосифа. Национальный музей британской армии прямо указывает на международный характер подобных почётных назначений.
Следовательно, нельзя сделать вывод:
раз Николай принял британский военный чин, значит он политически подчинился Британии.
Это было бы исторически несостоятельно.
Но можно сделать другой вывод.
Николай воспринимал участие русского императора в этой системе:
как совершенно нормальное.
И вот это уже значимо.
Потому что позволяет поставить вопрос о политической психологии:
насколько глубоко европейский династический порядок воспринимался им не как временная конфигурация конкурирующих держав, а как естественная система, внутри которой Россия должна искать признание и место?
Доказать внутреннее состояние человека непосредственно невозможно.
Но можно исследовать:
повторяющиеся формы поведения.
Именно этим книга и будет заниматься дальше.
7. Где династическая идентичность начинает конфликтовать с государственной
Сама по себе династическая идентичность не является проблемой.
Она становится проблемой в момент:
расхождения интересов.
Представим простой пример.
Британский король является родственником Николая.
Россия и Британия имеют общий интерес ограничить Германию.
Никакого конфликта нет.
Родство даже полезно.
Оно облегчает контакт.
Теперь ситуация меняется.
Россия хочет усилить позиции в Персии.
Британия рассматривает северные подходы к Индии как стратегическую угрозу.
Что важнее?
Родственные отношения?
Нет.
У каждой стороны есть:
государственная функция.
Британия должна защищать британский интерес.
Россия — русский.
Компромисс возможен.
Но компромисс должен быть:
обменом.
А не признанием того, что интерес более сильного или более престижного партнёра естественно важнее.
То же самое с Францией.
Франция хочет, чтобы Россия немедленно наступала на Германию.
Понятно почему.
Французский солдат хочет, чтобы немецкий корпус уехал из Франции:
на Восток.
Но русский государь обязан спросить:
какое русское решение одновременно помогает Франции и сохраняет русский ресурс?
Не:
чего хочет союзник?
А:
как выполнить общую задачу русским способом?
Вот здесь проходит граница между:
союзничеством
и
стратегической зависимостью.
Именно нарушение этой границы будет одним из главных предметов последующих частей книги.
Пока же необходимо зафиксировать психологическую предпосылку.
Николай II одновременно принадлежал:
России
и
европейскому монархическому миру.
Первое было его государственной обязанностью.
Второе — социальной средой.
Проблема его царствования заключалась не в существовании второй идентичности.
Проблема заключалась в том, что он не всегда достаточно жёстко отделял:
среду, к которой принадлежал,
от:
государства, которому был обязан служить.
И в момент тяжёлого конфликта между ними такое смешение становилось опасным.
Глава 2. У государства нет кузенов
Есть фраза, которая должна была находиться на столе русского императора рядом с картой Европы:
у государства нет кузенов.
У человека есть.
У государства —
нет.
У человека могут быть:
дядя;
брат;
двоюродный брат;
бабушка;
семейная обида;
семейная благодарность.
Государство существует в другой системе координат.
Его критерии:
безопасность;
территория;
ресурс;
свобода торговли;
коммуникации;
финансы;
военная сила;
политическая устойчивость.
Если родственник помогает этим целям —
хорошо.
Если мешает —
он остаётся родственником частного человека, но становится:
контрагентом государства.
Николай II жил в эпоху, когда эту границу особенно легко было потерять.
1. Георг V
Георг и Николай действительно были близкими родственниками.
Их матери являлись родными сёстрами.
Они принадлежали к одному семейному кругу.
Внешнее сходство дополнительно создало один из наиболее известных визуальных образов европейской монархической эпохи.
Но если убрать фотографию, остаются:
Россия
и
Британская империя.
Их интересы совпадали далеко не всегда.
Британия десятилетиями опасалась российского продвижения к Индии.
Соперничала с Россией в Персии.
В Афганистане.
В Средней Азии.
Имела собственные интересы в Османской империи и у Проливов.
В 1902 году заключила союз с Японией — державой, с которой Россия через два года вступит в войну.
Затем изменившаяся германская угроза сделает англо-русское сближение более выгодным Лондону.
И Британия изменит политику.
Это не непоследовательность.
Это:
государственная последовательность.
Меняется баланс угроз —
меняется внешняя политика.
Именно так должен был мыслить Николай.
Не:
Георг наш родственник.
И не:
Британия наш вечный враг.
А:
где сегодня совпадает британский и русский интерес?
Только так.
2. Вильгельм II
Вильгельм представляет ещё более яркий пример.
Личная переписка двух императоров была интенсивной.
Они могли обращаться друг к другу «Willy» и «Nicky».
Пытались использовать личный контакт во время международных кризисов.
Но одновременно Германия становилась:
одной из крупнейших промышленных держав мира;
основой Центрального блока;
главным военным союзником Австро-Венгрии;
потенциально наиболее опасным европейским противником России.
Личная связь не отменяла:
геополитического противоречия.
Особенно показателен 1914 год.
Два монарха пытаются остановить эскалацию личными телеграммами.
Каждый призывает другого проявить благоразумие.
Каждый апеллирует к дружбе.
Но одновременно каждый оказывается встроен в:
мобилизационные планы;
союзы;
обязательства;
военные представления собственного государства.
Вильгельм защищает союз с Австро-Венгрией.
Николай — русские позиции и Сербию.
Через несколько дней армии их империй начинают убивать друг друга.
Это почти математическое доказательство:
родство не является системой безопасности.
3. Эдуард VII
Эдуард VII был для Николая ещё ближе по семейной структуре.
Его жена Александра являлась родной сестрой матери Николая.
Следовательно, британский король был одновременно:
главой крупнейшей морской империи мира
и
родным дядей русского императора по браку.
Но британская политика при Эдуарде VII не была:
семейной политикой.
Это важнейший урок.
Британия сближается с Францией.
Заключает союз с Японией.
Урегулирует противоречия с Россией.
Причина не в том, что европейская королевская семья внезапно решила жить дружно.
Причина:
изменился баланс сил.
Германия усиливается.
Британская система пересматривает приоритеты.
Россия после поражения от Японии также заинтересована в уменьшении количества конфликтов.
Возникает англо-русское соглашение.
Вот зрелое объяснение.
Не родство.
Интерес.
Если Николай хотел понять Британию, ему следовало смотреть не на генеалогическое древо Эдуарда.
А:
на карту Индии;
на британский флот;
на мировую торговлю;
на германские верфи;
на Персию;
на Суэц;
на японскую мощь.
Потому что именно там находится:
британская внешняя политика.
4. Королева Виктория и семейная система европейских дворов
Королева Виктория стала почти символическим центром этой транснациональной династической структуры.
Её дети и потомки оказались связаны браками с множеством европейских домов. Официальная история британской королевской семьи подчёркивает, что большинство из девяти детей Виктории вступили в браки с представителями других европейских династий.
Отсюда позднейший образ:
«бабушка Европы».
Но этот образ способен создать ошибочную иллюзию.
Будто семейное переплетение смягчало государственную конкуренцию.
Иногда смягчало.
Но системно —
не отменяло.
Германия и Британия были связаны через Викторию.
Это не остановило морскую гонку.
Россия и Германия были связаны династически.
Это не предотвратило войну.
Россия и Британия были тесно связаны родственными отношениями.
Это не уничтожило Большую игру.
Следовательно, династическая система имела:
очень ограниченную способность преобразовывать геополитику.
Она давала контакты.
Не гарантии.
Давала доверительный канал.
Не общность интересов.
Давала семейную близость.
Не национальную лояльность.
Именно это различие Николай должен был понимать предельно ясно.
5. Личная переписка как дипломатический канал
Личная переписка монархов сама по себе была полезным инструментом.
Особенно в кризисе.
Она могла обойти:
формальность;
медленную бюрократию;
недопонимание.
Позволяла прямо спросить:
чего ты хочешь?
Но любой неформальный канал имеет фундаментальную проблему.
Он плохо фиксирует:
институциональное обязательство.
Сегодня монарх сказал одно.
Завтра кабинет действует иначе.
Сегодня личный разговор создаёт впечатление согласия.
Завтра Генеральный штаб говорит, что военная ситуация требует противоположного.
Сегодня «Вилли» просит доверять его посредничеству.
Завтра Германия объявляет войну.
Это не обязательно чья-то личная ложь.
Просто государство:
больше человека.
Именно поэтому личная дипломатия может быть дополнительным каналом.
Но не должна быть:
архитектурой внешней политики.
Эпизод Бьёркё, который будет подробно рассмотрен позже, почти идеально покажет эту проблему.
Два императора способны лично подписать документ с гигантскими стратегическими последствиями.
А затем выясняется, что он конфликтует с уже существующей системой обязательств России.
То есть личная воля монарха:
опережает государственный анализ.
Для великой державы это опаснейшая форма дипломатии.
6. Личная симпатия как политическая иллюзия
Человек естественно склонен переносить личные характеристики собеседника на систему, которую тот представляет.
Если человек симпатичен —
ему больше доверяют.
Если является родственником —
ещё больше.
Но государственная стратегия должна сознательно бороться с этим механизмом.
Можно доверять Георгу.
Нельзя поэтому:
доверять британской геополитике.
Можно считать Вильгельма непредсказуемым.
Нельзя поэтому считать каждый германский интерес враждебным России.
Нужно разделять:
человека;
правительство;
государство;
долгосрочную структуру интересов.
Вот чего требует профессиональная дипломатия.
Именно поэтому компетентному русскому императору необходима была не система «любимых» и «нелюбимых» держав.
А:
матрица интересов.
Где совпадаем?
Где конкурируем?
Где можем обменяться уступками?
Какова цена?
Что произойдёт через десять лет?
В такой системе личная симпатия может облегчать переговоры.
Но не определяет:
результат.
7. Почему родственник остаётся руководителем иностранного государства
Это главный вывод главы.
Когда Георг V должен выбрать между интересом Николая и интересом британской монархии, его государственная обязанность:
выбрать Британию.
Когда Вильгельм должен выбрать между личными отношениями с Николаем и союзом Германии с Австро-Венгрией, германский государственный механизм требует:
германского решения.
Когда Николай оказывается перед тем же выбором, его первая обязанность:
Россия.
Это не жестокость.
Не национальный эгоизм в примитивном смысле.
Это разделение функций.
Иначе возникает чудовищная асимметрия.
Один монарх действует как:
государственный руководитель.
Другой —
как:
родственник.
Кто проиграет?
Ответ очевиден.
Отсюда формула, которая будет многократно возвращаться:
у Николая могут быть кузены. У Российской империи — нет.
Глава 3. Чужие мундиры русского самодержца
Можно ли судить внешнюю политику государства по мундиру его монарха?
Нет.
Можно ли вообще игнорировать политическую символику монарха в самодержавной системе?
Тоже нет.
Именно поэтому иностранные военные чины Николая II требуют очень точного анализа.
Не конспирологического.
Не оправдательного.
А политического.
1. Полковые шефства
В монархической Европе почётное шефство над иностранным полком являлось нормальным элементом династической и военной дипломатии.
Иностранный монарх мог становиться почётным шефом британского полка.
Британский принц — иностранного.
Это подчёркивало:
дружбу дворов;
международное признание;
династические отношения;
иногда союзническую близость.
Николай II после вступления на престол был назначен почётным шефом 2-го драгунского полка — Royal Scots Greys. Национальный музей британской армии прямо ставит его в один ряд с другими иностранными монархами, имевшими подобные британские должности: Вильгельм II был шефом 1st Royal Dragoons, а Франц Иосиф — 1st King’s Dragoon Guards.
Следовательно, исключительности здесь нет.
И именно это важно.
Потому что институт показывает:
как тесно европейские династии были встроены в символические военные системы друг друга.
2. Иностранные ордена
То же относится к орденам.
Николай ещё до восшествия на престол получил британский орден Подвязки.
Позднее — Royal Victorian Chain.
И снова:
это не доказательство британского влияния.
Ордена были международным дипломатическим языком.
Но совокупность:
орден;
мундир;
полковое шефство;
адмиральский чин;
фельдмаршальский чин
создавала образ русского императора как полноценного участника:
британской монархической церемониальной системы.
Для Николая это не казалось противоречием.
Он оставался русским императором.
И одновременно носил британские знаки высочайшего признания.
Исторически это нормально.
Аналитически это интересно.
3. Николай II как британский Admiral of the Fleet
В 1908 году во время встречи Николая II с Эдуардом VII в Ревеле российский император был произведён в британские адмиралы флота — Admiral of the Fleet. The Gazette связывает это назначение непосредственно с встречей двух монархов.
Сам момент показателен.
Прошло всего несколько лет после Русско-японской войны.
Британия ещё недавно находилась в союзе с Японией.
Российский флот пережил Цусиму.
А теперь русский император получает один из высших британских военно-морских рангов.
С точки зрения дипломатии это говорит:
отношения изменились.
И это нормально.
Государства не должны вечно жить прошлой враждой.
Но русский стратегический вывод должен был быть другим:
если Британия способна за несколько лет перейти от поддержки системы, сдерживающей Россию на Дальнем Востоке, к демонстративной дружбе с российским императором, значит британская политика определяется не чувствами.
Она определяется:
изменением интереса.
Вот урок.
Не:
«Британия нас полюбила».
А:
«Британии теперь выгодно договориться».
И Россия должна была вести себя точно так же.
4. Николай II как британский фельдмаршал
В январе 1916 года Николай II получил высший британский армейский чин — Field Marshal.
Фельдмаршальский жезл был доставлен в российскую Ставку генералом Артуром Пэджетом. При вручении подчёркивались личная дружба Георга V и уважение к действиям русской армии.
Это был союзнический жест.
Россия воевала с Германией и Австро-Венгрией.
Британия воевала с теми же державами.
Жест был логичен.
Но снова необходимо помнить:
раньше британский фельдмаршальский чин получали также германский и австрийский императоры. The Gazette прямо отмечает этот исторически неудобный для 1916 года факт.
Что из этого следует?
Во-первых:
почётный чин не является политической гарантией.
Во-вторых:
почётный чин не создаёт вечной лояльности.
В-третьих:
военная символика международной монархии могла стремительно обесцениваться, когда менялась государственная конфигурация.
Именно поэтому подобные награды следовало воспринимать:
как инструмент текущей дипломатии.
Не больше.
5. Royal Scots Greys и память Крымской войны
Особенно выразителен выбор полка.
Royal Scots Greys имели богатую боевую историю.
Воевали при Ватерлоо.
А позднее —
против России в Крымской войне.
The Gazette прямо отмечает эту историческую деталь в материале о британских почестях Николая II.
Нужно ли делать из этого вывод:
Николай почтил врагов России и поэтому предал Россию?
Нет.
Это было бы слабой полемикой.
Прошлая война не делает полк вечным врагом.
Через несколько десятилетий бывшие противники могут стать союзниками.
Но как символ эпизод чрезвычайно полезен.
Русский император совершенно естественно принимает почётную связь с полком государства, которое недавно в историческом масштабе участвовало в войне против России.
Что это означает?
Прежде всего:
для европейской династической культуры национальная военная память не была непреодолимой границей.
Можно вчера воевать.
Сегодня обмениваться почестями.
Завтра снова воевать.
Именно поэтому русский император должен был сделать из этого не сентиментальный, а холодный вывод:
если ритуалы меняются так легко, они не могут служить основанием стратегии.
6. Почётные чины как нормальная практика эпохи
Этот пункт необходим именно для честности обвинения.
Нельзя вырывать Николая из эпохи.
Вильгельм II имел почётное положение в британской армии.
Франц Иосиф — тоже.
Иностранные монархи регулярно получали британские военные статусы.
Британские члены королевской семьи аналогично имели иностранные назначения. Национальный музей британской армии прямо описывает эту систему как проявление международного характера монархии того времени.
Следовательно:
британский адмиральский чин Николая —
не улика.
Фельдмаршальский жезл —
не доказательство зависимости.
Royal Scots Greys —
не доказательство измены.
Но отсюда не следует, что символика бессмысленна.
Она показывает:
норму среды.
Именно эта норма нас интересует.
7. Почему символ всё равно имеет значение
Политический символ важен не потому, что автоматически определяет решение.
Он важен потому, что показывает:
что считается естественным.
Николаю естественно носить иностранный мундир.
Естественно принимать иностранный чин.
Естественно видеть в иностранном короле родственника.
Естественно разговаривать с германским императором как с «Вилли».
Само по себе всё это безобидно.
Но теперь поставим рядом другую сторону.
Николаю долгое время кажется неестественным:
ответственное перед представителями населения правительство;
полноценное участие избранных представителей в исполнительной власти;
ограничение самодержавной прерогативы.
Возникает удивительный психологический контраст.
Встроиться в:
европейскую династическую систему
можно.
Встроить:
собственное общество в систему государственной власти
значительно труднее.
И вот это уже не вопрос мундира.
Это вопрос:
направления доверия.
К кому политически ближе верховная власть?
К собственному обществу?
Или к социально знакомому ей европейскому элитному миру?
Нельзя дать на этот вопрос упрощённый ответ.
Но его необходимо задать.
8. Династический ритуал и политическая самоидентификация
Именно здесь заканчивается разговор о форме и начинается разговор о государстве.
Ритуал формирует представление:
кто свой.
Если человек десятилетиями находится внутри международной аристократической среды, совершенно естественно, что её правила становятся частью его политического языка.
Это не заговор.
Это социализация.
Именно поэтому вопрос к Николаю должен звучать не:
почему вы приняли иностранный орден?
А:
сумели ли вы в критический момент полностью отделить социальную принадлежность от государственной обязанности?
Сумели ли смотреть на Британию не как на страну родственников, а как на державу с собственным интересом?
На Францию — не как на верного союзника, а как на государство, которое рационально желает использовать русскую армию против Германии?
На Германию — не как на державу кузена Вильгельма, а как на огромную промышленно-военную систему?
На Сербию — не как на эмоционально близкую славянскую страну, а как на отдельное государство, способное создавать собственные риски?
Вот настоящая задача.
Государственный деятель должен уметь видеть функцию под ритуалом.
Именно в этом смысле чужие мундиры Николая важны для этой книги.
Не как доказательство измены.
А как видимая поверхность гораздо более глубокой проблемы:
самоидентификации русского государя внутри европейской элитной системы.
Глава 4. Самодержавие для России — лояльность европейской системе вовне
Теперь можно соединить внутреннюю и внешнюю стороны проблемы.
И здесь возникает, возможно, один из самых острых парадоксов всего царствования Николая II.
Внутри России он последовательно защищает:
свою независимость от собственного общества.
Во внешней политике Россия постепенно входит в систему:
союзнических;
финансовых;
военных
обязательств, которые ограничивают свободу её стратегического манёвра.
Это не означает, что иностранные государства получили формальную власть над Николаем.
Не получили.
Но означает, что можно сравнить:
какие ограничения своей свободы он считал допустимыми.
И сравнение получается крайне неудобным.
1. «Бессмысленные мечтания» собственного общества
Вернёмся к январю 1895 года.
Представители земской среды надеются на некоторое расширение участия общества в управлении.
Николай отвечает жёстко.
Самодержавие будет сохранено.
Никаких иллюзий относительно представительства не должно быть.
Почему этот эпизод так важен?
Потому что он показывает:
исходный инстинкт Николая.
Ограничение власти воспринимается не нейтрально.
Оно воспринимается:
как угроза правильному государственному порядку.
Но кто предлагает ограничение?
Не иностранное государство.
Не Франция.
Не Британия.
Не Германия.
Это:
собственные подданные.
Причём речь в 1895 году ещё не идёт о большевистской революции.
Не идёт о ликвидации монархии.
Земская либеральная среда в значительной мере ищет:
представительство;
участие;
расширение самоуправления.
Тем не менее реакция —
оборона самодержавной прерогативы.
Это очень важно запомнить перед тем, как мы перейдём к внешним договорам.
2. Недоверие к представительству
Логика Николая была понятна.
Представительство сегодня.
Парламент завтра.
Ответственное правительство послезавтра.
А затем монарх теряет реальную власть и превращается в фигуру британского типа.
Для человека, воспитанного Александром III и русской самодержавной традицией, такой сценарий мог выглядеть:
падением монархии.
Но именно здесь возникает стратегическая ошибка.
Николай не различает в достаточной мере:
потерю части личного управления
и
потерю государства.
В действительности эти вещи могут двигаться в противоположных направлениях.
Монарх отдаёт часть текущей власти кабинету.
Но получает:
большую устойчивость династии;
механизм смены правительства;
возможность отделить корону от ошибок министров;
легальное политическое представительство;
меньшую вероятность революционного взрыва.
То есть снижение личной власти может:
увеличивать устойчивость монархии.
Николай будет слишком долго сопротивляться этой логике.
3. Сопротивление ответственному правительству
Даже после революции 1905 года политическая система России останется двойственной.
Дума существует.
Законодательный процесс изменён.
Политические партии получили новую роль.
Но кабинет министров не становится полноценным правительством, ответственным перед парламентским большинством.
Монарх сохраняет огромный контроль.
Почему?
Потому что для Николая принципиальна:
непосредственная верховная власть.
И именно поэтому последующий вопрос становится особенно жёстким.
Если государь считает столь опасным передать часть собственной власти:
русским представительным институтам,
почему он значительно спокойнее относится к тому, что международные обязательства начинают ограничивать:
свободу действий России?
4. Готовность принимать ограничения внешних договоров
Любой договор ограничивает свободу.
В этом нет ничего плохого.
Когда две державы заключают союз, каждая принимает обязательства.
Когда подписывают торговое соглашение, свобода тарифной политики уменьшается.
Когда получают кредит, возникает обязанность платить.
Само ограничение:
не означает зависимости.
Вопрос всегда:
что получено взамен?
И здесь возникает фундаментальная проблема внешней системы Николая.
Россия постепенно связывается:
французским военным союзом;
французским финансовым рынком;
англо-русским урегулированием;
балканскими обязательствами;
коалиционной логикой будущей Антанты.
Каждый отдельный элемент можно рационально объяснить.
Именно поэтому книга не будет искать одну «предательскую бумагу».
Её задача другая:
изучить сумму ограничений.
Во что они превращаются вместе?
Кто начинает определять:
российскую мобилизационную скорость?
приоритет железнодорожных программ?
необходимость раннего давления на Германию?
цену сохранения Сербии?
структуру коалиционной войны?
Это уже не вопрос одного договора.
Это:
архитектура зависимости.
5. Парадокс николаевской власти
Парадокс можно сформулировать почти математически.
Внутренний принцип Николая:
чем больше окончательной власти остаётся у государя, тем устойчивее Россия.
Но внешняя система постепенно приходит к другому результату:
чем больше Россия зависит от союзной и финансовой конструкции, тем меньше абсолютной свободы остаётся у государя в вопросах войны и мира.
То есть Николай защищает:
личный суверенитет
значительно последовательнее, чем создаёт:
стратегический суверенитет страны.
Это пока ещё тезис.
Последующие главы должны будут проверять его фактами.
Французский союз.
Займы.
Железные дороги.
Планирование войны.
Восточная Пруссия.
Балканы.
Экспедиционный корпус.
Но сама постановка уже чрезвычайно важна.
6. Почему Думе нельзя, а иностранному союзнику можно
Это намеренно провокационный вопрос.
И он требует точного ответа.
Конечно, Дума и иностранный союзник ограничивают власть:
по-разному.
Нельзя механически сравнивать парламентскую ответственность и международный договор.
Но с точки зрения верховного принципа существует общая тема:
кто получает возможность влиять на решение?
Русскому представительному институту Николай долго отказывает в праве определять состав правительства.
Но иностранный союз объективно способен влиять:
на военную стратегию;
мобилизационные сроки;
дипломатический выбор;
распределение ресурсов.
И если это влияние становится достаточно сильным, возникает вопрос:
почему влияние русского общества кажется монарху опасным для суверенитета, а влияние союзной конструкции — нормальной ценой международной политики?
Особенно если цена второго измеряется:
армиями.
Вот одна из центральных девиаций николаевской модели.
Он значительно сильнее боялся:
внутреннего ограничения собственной власти,
чем:
внешнего ограничения пространства государственного выбора.
Это не обязательно было им осознано.
Но политический результат от этого не меняется.
7. Асимметрия суверенитета
Именно эту конструкцию можно назвать:
асимметрией суверенитета.
Николай II мыслит суверенитет прежде всего:
вертикально.
Государь —
над государственным аппаратом.
Государь —
над министрами.
Государь —
над политической системой.
Но современная великая держава требует ещё одного понимания суверенитета:
горизонтального.
Насколько страна свободна относительно:
союзника;
кредитора;
поставщика;
морской державы;
иностранной технологии;
международной коалиции?
Можно иметь абсолютного монарха:
внутри зависимого государства.
И наоборот.
Можно иметь парламентскую систему:
в очень самостоятельной державе.
Вот фундаментальный вывод.
Полнота личной власти монарха и полнота государственного суверенитета:
не одно и то же.
Николай чрезвычайно последовательно охранял первую.
Но не построил достаточно сильной системы второй.
Финансовая автономия должна была означать:
несколько источников капитала.
Военная автономия:
собственную промышленную базу.
Дипломатическая:
несколько внешних опор.
Стратегическая:
право самостоятельно выбирать способ выполнения союзной задачи.
Политическая:
способность пережить конфликт без революции.
Технологическая:
возможность производить критически необходимое внутри страны.
Именно такой суверенитет должна была строить Российская империя.
Но Николай слишком часто воспринимал проблему иначе.
Ему казалось, что главное доказательство силы государства —
сохранить власть государя.
История даст обратный результат.
Николай сохранит чрезвычайно широкую личную власть почти до конца царствования.
Но государство будет всё сильнее зависеть:
от иностранного капитала;
от коалиционной стратегии;
от европейского баланса;
от союзнического календаря;
от импортной промышленной компетенции.
И в конце концов государь потеряет:
не часть власти.
Всю власть.
Не потому, что иностранные союзники специально задумали уничтожить российскую монархию.
Нет.
Именно это особенно важно.
Франция действовала ради Франции.
Британия —
ради Британии.
Германия —
ради Германии.
Сербия —
ради Сербии.
Каждая из них выполняла:
свою государственную функцию.
Главный вопрос этой книги заключается в другом.
Выполнял ли её столь же последовательно:
русский император?
Первая часть пока не даёт окончательного ответа.
Она только устанавливает исходное противоречие.
Николай II был человеком, чрезвычайно чувствительным к вопросу:
кто имеет власть над Россией внутри?
Но значительно менее системно задавал другой вопрос:
кто и насколько получает возможность определять действия России вовне?
Отсюда и начинается дальнейшее расследование.
Не с британского мундира.
Не с Георга V.
Не с Вильгельма II.
И не с красивых фотографий европейских монархов.
А с более тяжёлого вопроса:
когда Россия начала постепенно превращаться из самостоятельного участника европейского баланса в державу, всё более связанную обязательствами системы, цели которой определялись не только в Петербурге?
Следующая часть начинается с Франции.
Потому что именно там династическая и дипломатическая проблема превращается уже не в символ.
А в:
договор, деньги, железные дороги, мобилизацию и русскую армию.
*****
ЧАСТЬ II. ФРАНЦУЗСКИЙ КАПКАН
Глава 5. Союз, который Николай II не заключал
Обвинительная книга особенно легко становится слабой там, где автор начинает приписывать обвиняемому то, чего тот не делал.
Поэтому необходимо сразу устранить удобную, но неверную формулу:
Николай II заключил франко-русский союз и тем самым связал Россию обязательствами перед Францией.
Нет.
Основы союза были созданы при Александре III.
Военная конвенция была согласована в 1892 году и окончательно вошла в политическую систему двух держав ещё до восшествия Николая II на престол. Текст конвенции прямо устанавливал взаимные военные обязательства Франции и России, включая мобилизацию и крупные силы против Германии.
Следовательно, обвинение Николая должно начинаться не с вопроса:
почему он заключил этот союз?
А с гораздо более серьёзного:
почему, получив по наследству союз, созданный для международной ситуации начала 1890-х годов, Николай II за два десятилетия не превратил его в гибкий инструмент русской политики, а позволил ему постепенно стать одной из несущих конструкций, ограничивавших русскую стратегическую свободу?
Это совсем другое обвинение.
И оно значительно труднее опровергается.
1. Александр III
Франко-русское сближение возникло не на пустом месте.
После франко-прусской войны 1870–1871 годов Франция оказалась в чрезвычайно сложном европейском положении.
Германия была объединена.
Эльзас и часть Лотарингии потеряны.
Берлин стал центром мощной системы союзов.
Французскому правительству был нужен крупный континентальный партнёр, способный создать Германии угрозу:
с востока.
Россия тоже имела причины искать новую внешнеполитическую опору.
Отношения с Германией ухудшались.
Русско-австрийское соперничество на Балканах сохранялось.
Возник Тройственный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии.
После ухода Бисмарка германское правительство в 1890 году не возобновило Перестраховочный договор с Россией. Это ослабило прежнюю систему русско-германского балансирования и усилило привлекательность французского направления.
То есть Александр III не совершал иррационального прыжка:
из дружбы с Германией в объятия Франции.
Он реагировал на изменение европейской структуры.
И в тот момент подобная реакция имела серьёзную логику.
2. Разрыв старой русско-германской конструкции
До 1890 года Россия имела возможность одновременно поддерживать отношения:
с Германией;
и не становиться частью германо-австрийского блока.
Перестраховочный договор давал определённый механизм взаимного нейтралитета.
Его исчезновение означало, что Россия должна была ответить на неприятный вопрос:
что произойдёт, если Германия окончательно сделает ставку на Австро-Венгрию?
Для Петербурга это было особенно важно из-за Балкан.
Австро-Венгрия являлась естественным конкурентом России в Юго-Восточной Европе.
Если за Веной стоит Берлин, российская проблема становится:
не австрийской, а германо-австрийской.
Франция в такой конструкции получает естественную ценность.
Не потому, что Франция внезапно стала любить Россию.
А потому, что у Франции и России появился:
общий потенциальный противовес.
С точки зрения классического баланса сил это рационально.
Именно поэтому тезис:
никаких объективных причин для союза не существовало
был бы слишком сильным.
Причины существовали.
Но существование причины для договора в 1892 году не доказывает оптимальность его неизменного содержания:
в 1905-м, 1912-м или 1914-м.
В этом и заключается главное различие.
3. Французская изоляция
Французский интерес в союзе был ещё яснее русского.
Франция имела одну фундаментальную стратегическую проблему:
Германию.
Германия находилась непосредственно у французской границы.
Имела большую армию.
Быстро растущую промышленность.
Сильнейшую континентальную военную систему.
В случае новой войны французское государство рисковало столкнуться с концентрацией основной германской армии:
против себя.
Русский союз решал проблему почти идеально.
Если Германия вынуждена держать крупные силы на Востоке, эти силы:
не находятся во Франции.
Для Парижа ценность России поэтому была не абстрактной.
Она измерялась:
германскими корпусами;
эшелонами;
оперативными резервами;
временем.
Франции нужна была не просто дружеская Россия.
Ей нужна была:
военно активная Россия.
Причём активная быстро.
Это различие позднее приобретёт огромное значение.
4. Русская потребность в капитале
Российский интерес был иным.
Россия стремительно индустриализировалась.
Железные дороги.
Металлургия.
Горная промышленность.
Государственные инфраструктурные программы.
Всё это требовало:
огромного капитала.
Исследования происхождения франко-русского союза подчёркивают различие мотиваций сторон: Франция прежде всего искала военно-политический противовес Германии, тогда как Россия была чрезвычайно заинтересована в инвестиционном капитале для индустриального развития. Париж был готов предоставлять средства государству, которое одновременно становилось важнейшим военным партнёром Франции.
Так возникает своеобразный обмен.
Франция имеет:
капитал.
Россия имеет:
географию, население и армию.
Каждая сторона продаёт другой то, чего ей не хватает.
Сам по себе этот обмен нельзя назвать кабальным.
Если Россия за французский капитал быстро строит промышленность и железные дороги, а Франция получает надёжного континентального партнёра, выигрывают:
обе стороны.
Но возникает опасность.
Деньги и военная сила являются активами:
разной природы.
Деньги можно вернуть.
Военное обязательство может однажды потребовать:
мобилизации миллионов людей;
войны;
потерь;
угрозы самому существованию государства.
Поэтому равновесие союза необходимо было постоянно проверять.
5. Военная конвенция 1892 года
Именно текст военной конвенции показывает, насколько серьёзной была конструкция.
Если Франция подвергалась нападению Германии или Италии при поддержке Германии, Россия должна была использовать против Германии все доступные силы.
Если Россия подвергалась нападению Германии либо Австро-Венгрии при германской поддержке, Франция брала зеркальное обязательство.
В случае мобилизации сил Тройственного союза или одной из входивших в него держав Франция и Россия должны были мобилизовать свои силы немедленно и одновременно.
Конвенция даже устанавливала ориентиры сил:
для Франции — 1,3 миллиона человек;
для России — 700–800 тысяч.
И особенно важная формулировка касалась темпа: эти силы должны были вступить в действие с такой скоростью, чтобы Германия была вынуждена воевать одновременно на Востоке и Западе.
Вот здесь находится зародыш будущей проблемы.
Конвенция была формально взаимной.
Но география сторон:
не была взаимной.
Французская армия находилась непосредственно у германской границы.
Российская армия должна была мобилизоваться на территории огромной империи.
Русская железнодорожная сеть была менее плотной.
Расстояния больше.
Следовательно, требование скорости создавало для России:
особенно высокую цену.
Французская стратегическая необходимость постепенно становилась русской инфраструктурной задачей.
6. Завершение союза в 1894 году
К началу 1894 года военная конструкция была окончательно закреплена.
Николай вступит на престол только осенью.
Следовательно, формально перед нами наследие Александра III.
Это важно ещё по одной причине.
Николай II впоследствии часто представлялся продолжателем политической линии отца.
Для молодого монарха наследованный союз обладал особой легитимностью.
Он был:
не авантюрой Николая;
не новой комбинацией;
а частью наследства сильного Александра III.
Именно поэтому психологически подвергнуть его фундаментальному пересмотру было труднее.
Но государственный руководитель не имеет права сохранять договор:
потому что его заключил отец.
Он должен сохранять договор, пока тот:
служит стране.
7. Почему обвинять Николая в самом заключении договора исторически неправильно
Это необходимо сказать предельно ясно.
Если книга хочет доказать систематическое пренебрежение интересами России, она не может строиться:
на ложном первом обвинении.
Николай II франко-русский союз не создавал.
Более того, сам союз имел рациональные основания.
Германия усилилась.
Германо-австрийская связка создавала России проблему.
Франция нуждалась в союзнике.
Россия нуждалась в капитале и дипломатическом противовесе.
Формально обязательства были взаимными.
Следовательно, исходная конструкция не является доказательством предательства.
Но именно здесь начинается ответственность Николая.
Он получил не священную скрижаль.
Он получил:
договор.
А договор должен быть инструментом.
Международная среда меняется.
Инструмент должен меняться вместе с ней.
8. Что именно он получил по наследству
Николай получил значительно больше, чем несколько страниц секретной конвенции.
Он получил:
траекторию.
Французские деньги.
Французскую дипломатическую поддержку.
Военное взаимодействие генеральных штабов.
Обязанность создавать восточный фронт против Германии.
Необходимость ускорять мобилизацию.
Постепенно — давление в пользу железнодорожного строительства, повышавшего скорость русского развёртывания.
Он получил систему, в которой французский и русский интерес действительно:
пересекались.
Но не совпадали полностью.
Именно это необходимо было помнить.
Франция хотела:
как можно больше русской военной силы как можно раньше против Германии.
Россия должна была хотеть:
как можно больше собственной безопасности при минимально необходимой цене.
Пока эти две цели совпадают, союз великолепен.
Когда расходятся, русский император должен был сказать:
Россия выбирает русский вариант.
Вопрос всей следующей главы заключается в том, произошло ли это.
Глава 6. Из инструмента — в догму
Международный союз подобен оружию.
Он полезен не потому, что существует.
А потому, что решает конкретную задачу.
Если задача изменилась, оружие необходимо заменить, модернизировать или использовать иначе.
Одна из самых опасных форм внешней политики начинается тогда, когда договор перестаёт рассматриваться как средство.
И превращается:
в элемент политической идентичности.
Россия союзна Франции.
Следовательно, союз нужно сохранять.
Почему?
Потому что Россия союзна Франции.
Получается замкнутая логика.
Именно в неё постепенно входила внешняя политика Николая II.
1. Договор как средство
В 1890-е годы союз с Францией давал России несколько очевидных преимуществ.
Дипломатический противовес германо-австрийскому блоку.
Доступ к крупному французскому рынку капитала.
Возможность модернизации инфраструктуры.
Международное повышение веса России.
Для Франции преимущества были столь же очевидны.
Германия больше не могла уверенно рассчитывать на:
войну на один фронт.
То есть договор выполнял функцию.
Но именно поэтому Николай должен был относиться к нему не как к:
обету верности.
А как к:
контракту.
Контракт периодически пересматривается.
Что изменилось?
Какова цена?
Какие риски?
Чего хочет партнёр?
Чего хотим мы?
Это особенно необходимо великой державе.
Малое государство иногда вынуждено принимать условия сильнейшего покровителя.
Россия:
не была малым государством.
2. Договор как неизменная внешнеполитическая основа
Постепенно происходит другое.
Французский союз становится одной из постоянных аксиом российской политики.
Это не означает, что отношения всегда были безоблачными.
Существовали разногласия.
Россия проводила собственную дальневосточную политику.
Франция не всегда была готова поддерживать российские авантюры.
Бьёркский эпизод покажет, что Николай вообще мог попытаться резко изменить существующую комбинацию.
Но после каждой такой девиации Россия возвращалась:
к французской опоре.
Союз всё меньше выглядел одной из возможных конфигураций.
Всё больше —
конструкцией, которую нельзя подвергать риску.
Это особенно заметно после Русско-японской войны.
Россия ослаблена.
Нужны деньги.
В 1905 году революция.
Финансовая устойчивость режима становится критической.
Французский рынок капитала приобретает ещё большую ценность.
Связь между финансами и геополитикой усиливается.
3. Двадцать лет без фундаментального пересмотра
Вот главная претензия к Николаю.
Между вступлением на престол и 1914 годом прошло почти двадцать лет.
За это время произошли:
Русско-японская война;
революция 1905 года;
англо-французское сближение;
англо-русская конвенция;
две марокканские кризисные ситуации;
Боснийский кризис;
Балканские войны;
германская военно-морская программа;
резкое усиление Соединённых Штатов;
рост Японии.
Изменился:
весь мировой баланс.
Но фундаментальная франко-русская военная формула сохранялась.
Более того, координация становилась глубже.
Французская сторона всё настойчивее интересовалась скоростью русской мобилизации и возможностью раньше начать наступательные действия против Германии. К 1912 году французская дипломатия и военное руководство прямо стремились ускорить российское развёртывание, чтобы быстрее создать Германии восточную угрозу.
Это уже не союз 1892 года как абстрактная страховка.
Это:
совместно развивающаяся военная машина.
4. Почему союз должен проходить регулярный аудит
Для любой великой державы необходимо простое правило:
каждый союз регулярно проверяется на соответствие текущему национальному интересу.
Не обязательно официально расторгать договор.
Не обязательно устраивать дипломатический скандал.
Но внутри государства должны рассматриваться вопросы:
какой сценарий запускает обязательства?
какие силы необходимо выделить?
какой срок?
какой стратегический результат получает Россия?
что происходит, если партнёр требует более раннего участия?
что происходит, если Россия имеет более важный театр?
какой вклад делает другая сторона?
насколько союз ограничивает переговоры с третьими державами?
какие финансовые зависимости накопились?
Есть ли альтернативный кредитный рынок?
И главное:
может ли Россия выполнить политическую цель союза, не принимая наиболее выгодный для партнёра способ войны?
Именно этот последний вопрос станет критическим в 1914 году.
Сохранить Францию —
разумный русский интерес.
Начать конкретную наступательную операцию в Восточной Пруссии конкретным способом и в конкретный срок —
уже:
операционное решение.
Одно не следует автоматически из другого.
5. Менялась Европа — не менялась русская привязанность
Особенно показателен период после 1905 года.
Германия некоторое время пытается использовать ослабление России для улучшения отношений.
Британия, ещё недавно являвшаяся главным российским конкурентом в Азии и союзником Японии, идёт на сближение с Петербургом.
Соединённые Штаты становятся новым мировым центром капитала и промышленности.
Это идеальный момент для стратегии:
нескольких опор.
Россия могла сохранять Францию как главного континентального партнёра.
Но одновременно:
углублять экономические связи с Британией;
открывать американский финансовый канал;
расширять собственный внутренний рынок капитала;
сохранять коммерческие связи с Германией;
минимизировать вероятность того, что один финансовый центр сможет связывать кредит с военным поведением.
Вместо этого французское направление остаётся:
особенно привилегированным.
И к 1913 году связь между французскими финансами и российской военной подготовкой уже становится более явной.
Современное исследование показывает, что с лета 1913 года французские дипломаты впервые сделали предоставление займа условным относительно российских военных обязательств; России нужны были средства для железнодорожной инфраструктуры, ускорявшей мобилизацию.
Вот момент качественного изменения.
Кредит и военный союз начинают:
срастаться.
6. Что получала Россия к каждому новому этапу союза
Обвинение должно быть честным.
Россия действительно получала много.
Французские деньги помогали финансировать государство и инфраструктуру.
Французский рынок принимал российские ценные бумаги.
Французские инвестиции участвовали в развитии российской промышленности.
Франция являлась стратегическим противовесом Германии.
Во время мировой войны Франция станет источником военного снабжения.
То есть это не история:
Франция всё получила, Россия ничего.
Такой тезис просто неверен.
Взаимозависимость была реальной.
Более того, экономическая историография предостерегает от примитивного представления, будто весь французский капитал направлялся в Россию исключительно по политическому приказу: инвестиционные мотивы французских держателей активов были и экономическими.
Но государственный вопрос остаётся.
Не:
получала ли Россия пользу?
Получала.
А:
соответствовала ли растущая глубина российских военных обязательств масштабу получаемой свободы и выгоды?
Это уже значительно труднее.
7. Когда преемственность превращается в зависимость
Союз превращается в зависимость не тогда, когда государство подписало договор.
А когда стоимость выхода становится настолько большой, что возможность пересмотра фактически исчезает.
Россия к началу 1910-х годов имела:
французскую финансовую связь;
совместное военное планирование;
мобилизационные ожидания;
железнодорожные обязательства;
общий страх германского усиления.
Каждый новый элемент делал следующий:
естественнее.
Это и есть эффект зависимости от траектории.
Сначала:
нам выгоден союз.
Потом:
раз существует союз, нужно строить соответствующую инфраструктуру.
Затем:
раз построена инфраструктура, нужно согласовать мобилизационные планы.
Потом:
раз планы согласованы, необходимо гарантировать быстрое наступление.
И однажды государство обнаруживает, что вопрос:
нужно ли нам это?
заменён:
как быстрее выполнить уже принятую систему?
Именно такую конструкцию в этой книге можно назвать:
французским капканом.
Не потому, что Франция злонамеренно поймала Россию.
Франция делала то, что и должна была делать.
Она улучшала:
свою стратегическую позицию.
Капкан возник потому, что Россия недостаточно системно улучшала:
свою.
Глава 7. Что Франция покупала у России
Чтобы понять действительную ценность союза, необходимо убрать всю риторику.
Не говорить:
о дружбе народов;
исторической близости;
союзнической чести.
Нужно спросить:
что конкретно Франции было нужно от России?
Ответ удивительно прост.
Франции был нужен:
восточный фронт.
Всё остальное вторично.
1. Второй фронт против Германии
После 1871 года центральная французская стратегическая проблема очевидна.
Германия сильнее Франции демографически и индустриально.
Война один на один крайне опасна.
Следовательно, Франции нужен партнёр, заставляющий Германию:
разделить армию.
Россия подходит идеально.
Огромное население.
Огромная армия.
Большая граница с германским миром.
Если Россия воюет, Германия должна держать:
корпуса;
артиллерию;
железнодорожные мощности;
штабное внимание
на Востоке.
Значит всего этого меньше:
против Франции.
Это и есть основная французская покупка.
2. 700–800 тысяч русских солдат
Военная конвенция даже называла число.
Россия должна была выставить против Германии:
700–800 тысяч человек.
Франция — 1,3 миллиона.
Важно понимать, что эти цифры не означали:
Россия дарит Франции 800 тысяч солдат.
Россия защищает и собственную безопасность.
Если Германия является противником России, русская армия всё равно нужна.
Но французский интерес требует определённой географии её применения:
против Германии.
Не против Османской империи.
Не главным образом против Австро-Венгрии.
И не в стратегическом резерве глубоко внутри России.
Чем большая часть русской армии занята непосредственно Германией, тем лучше:
для Франции.
Вот где начинается расхождение.
Россия имела собственные причины считать Австро-Венгрию чрезвычайно важным противником.
Но Франция естественно хотела:
Германию.
3. Быстрая мобилизация
Для Франции было недостаточно, чтобы Россия вступила в войну:
когда-нибудь.
Если германское командование рассчитывает сначала разгромить Францию, а затем перебросить главные силы на Восток, Россия должна успеть создать серьёзную угрозу:
до французского поражения.
Следовательно, решающим параметром становится:
время.
Русская мобилизация должна ускориться.
Русское железнодорожное развёртывание —
ускориться.
Русские наступательные действия —
начаться раньше.
Именно поэтому французские представители последовательно интересовались российской железнодорожной сетью и сроками развёртывания. Исследования русских предвоенных планов подчёркивают, что огромные расстояния и сравнительно слабая инфраструктура осложняли быстрое сосредоточение, тогда как совместная франко-русская логика требовала наступательной активности вскоре после мобилизации.
Вот фундаментальная проблема союза.
То, что Франции необходимо:
больше всего,
для России является:
особенно дорогим.
4. Немедленное давление на Германию
Французскому штабу не требовалось, чтобы русские войска обязательно сразу дошли до Берлина.
Необходимо другое.
Чтобы германское командование поверило:
угроза реальна.
Если Восточная Пруссия находится под угрозой, Берлин вынужден реагировать.
Если русские армии стоят неподвижно далеко от границы, германское командование может рискнуть:
ослабить Восток.
Поэтому французская логика постепенно подталкивает русскую стратегию от:
мобилизации
к:
активной операции.
Это чрезвычайно важно.
Потому что мобилизационное обязательство постепенно превращается:
в оперативное ожидание.
5. Германские дивизии, которых нет под Парижем
Так измеряется реальный стратегический эффект России для Франции.
Не количеством русских побед.
А количеством германской силы, которую Германия:
не может использовать на Западе.
Если Россия заставляет Германию держать десять дивизий на Востоке, Франция получает десять дивизий:
отрицательного подкрепления.
Именно поэтому Россия имела гигантскую ценность даже без глубокой победы над Германией.
Это одновременно показывает, где находилась возможная альтернатива 1914 года.
Для выполнения союзной задачи России вовсе не обязательно было:
разбить германскую армию в Восточной Пруссии в первые недели.
Необходимо было создать достаточно серьёзную угрозу, чтобы Германия:
не могла игнорировать Восток.
Это принципиально меньшая задача.
И потенциально значительно дешевле.
6. Российская территория как стратегическая глубина Франции
Есть ещё один, почти парадоксальный аспект.
Франция мала по сравнению с Россией.
Расстояние от германской границы до Парижа ограничено.
Франция не может позволить себе бесконечно отступать.
Россия имеет:
пространство.
Для России территория является стратегической глубиной.
Но через союз она становится косвенной стратегической глубиной:
и для Франции.
Почему?
Потому что Германия не может полностью сосредоточиться на Франции, пока существует огромная русская армия на другом конце континента.
Получается необычная конструкция.
Франция получает безопасность от:
русского пространства.
А Россия получает капитал от:
французского рынка.
Союз может быть взаимовыгодным.
Но ценность ресурсов совершенно различна.
Русское пространство невозможно:
напечатать заново.
Русского солдата нельзя вернуть после гибели.
7. Русская армия как французский геополитический актив
Именно эту формулировку необходимо принять без морального возмущения.
Для французской стратегии русская армия являлась:
активом.
Как британский флот являлся активом для британской политики.
Как французский капитал становился активом для России.
В этом нет ничего оскорбительного.
Государства используют возможности друг друга.
Проблема возникает только тогда, когда Россия перестаёт оценивать французскую армию и французский капитал:
столь же холодно.
Франция задаёт вопрос:
сколько германских дивизий Россия отвлечёт с нашего фронта?
Россия должна была задавать симметричный:
сколько русской безопасности мы получим за тот ресурс, который направляем на выполнение французской стратегической функции?
Если подобной арифметики нет, союз перестаёт быть:
обменом.
И начинает превращаться:
в привычку.
Глава 8. Что Россия получала от Франции
Обвинительный текст, который перечисляет только французские выгоды, не выдержал бы серьёзной проверки.
Россия получила от союза с Францией:
много.
Это необходимо признать полностью.
И только затем спрашивать:
достаточно ли?
1. Кредиты
Французский рынок стал одним из важнейших источников российского государственного заимствования.
До революции Франция оказалась крупнейшим иностранным кредитором Российской империи. К моменту последующего урегулирования имперских долгов французская сторона регистрировала около 1,6 миллиона индивидуальных требований, а объём российских обязательств перед французскими держателями исчислялся многими миллиардами франков.
Для России это имело огромную ценность.
Можно было:
строить;
рефинансировать;
стабилизировать бюджет;
финансировать инфраструктуру.
Страна, находившаяся в фазе быстрого догоняющего развития, получала доступ:
к накоплениям более богатой экономики.
В экономическом смысле это нормальный механизм модернизации.
2. Финансовый рынок
Но значение Парижа было больше отдельного займа.
Французский рынок стал:
системным каналом.
Российские государственные бумаги распространялись среди огромного числа французских инвесторов.
Русский долг превращался в привычный финансовый продукт.
Это имело двоякий эффект.
Россия получает капитал.
Но одновременно возникает огромная группа людей и финансовых институтов, заинтересованных:
в российской платёжеспособности.
То есть зависимость не была только русской.
Французские держатели российского долга тоже рисковали.
Это важная поправка к слову:
кабальный.
Настоящая система была не односторонней цепью.
Она являлась:
взаимозависимостью.
Но взаимозависимость может быть асимметричной.
Если Россия не получает новый заём, у неё возникает немедленная государственная проблема.
Если отдельный французский инвестор не покупает российскую бумагу, он может выбрать:
другой актив.
Вот где находится различие в степени уязвимости.
3. Инвестиции
Иностранный капитал в целом играл значительную роль в российской индустриализации. Один из широко цитируемых расчётов оценивает иностранную долю капитала промышленных корпораций России к 1914 году почти в треть, хотя конкретные оценки зависят от методики.
Но здесь тоже нельзя смешивать:
капитал
и
контроль.
Иностранная инвестиция способна быть исключительно полезной.
Она приносит:
оборудование;
управленческую культуру;
технологию;
рынок;
капитал.
Проблемой она становится только тогда, когда государство не использует период зависимости для создания:
собственной компетенции.
То есть французский капитал сам по себе не является слабостью России.
Слабость —
если через двадцать лет без французского рынка Россия всё ещё не может:
свободно выбирать политику.
4. Военное снабжение
Во время мировой войны зависимость от союзников получила буквальное материальное выражение.
России требовались:
винтовки;
боеприпасы;
оборудование;
другие военные материалы.
Франция и остальные союзники становились источниками поставок.
Это давало России реальную боевую ценность.
Но одновременно вскрывалось то, что должно было быть исправлено:
раньше.
Великая держава может импортировать оружие.
Но она не должна оказаться в положении, когда её способность вести собственную войну критически зависит:
от союзного производства и союзных коммуникаций.
Иначе союзник превращается из полезного партнёра:
в необходимого поставщика.
5. Дипломатическую опору против Германии
Это, возможно, главная нефинансовая выгода.
Без Франции Россия рисковала однажды столкнуться с:
Германией;
Австро-Венгрией;
а при определённом сценарии и другими державами.
Франция заставляла Германию постоянно учитывать:
другой фронт.
То есть Франция для России выполняла ту же функцию, что Россия:
для Франции.
Это серьёзный контраргумент против тезиса о полностью одностороннем союзе.
Россия не просто спасает Францию.
Франция объективно усложняет:
германскую войну против России.
Именно поэтому разумная русская стратегия не должна была разрушать франко-русский союз.
Она должна была:
сделать его более симметричным.
6. Был ли обмен равноценным
Вот центральный вопрос.
И на него невозможно ответить одной цифрой.
В мирное время французский капитал имел огромную ценность.
В потенциальной европейской войне французская армия имела огромную ценность.
Но Россия брала на себя обязательства, способные привести:
к войне государственного масштаба.
Здесь необходимо различать:
ценность союза
и
цену конкретного способа исполнения союза.
Сам союз мог быть выгоден.
Но конкретная русская операция ради союзника —
нет.
Вот где обвинение должно быть точным.
Не:
союз с Францией был ошибкой.
А:
Николай II не обеспечил такой архитектуры союза, при которой политическое обязательство помогать Франции не превращалось бы в давление на Россию воевать наиболее выгодным для Франции способом.
Это значительно более серьёзная формулировка.
7. Можно ли купить стратегическую зависимость дешёвыми деньгами
Слово «дешёвыми» здесь используется не в буквальном смысле процентной ставки.
Вопрос другой.
Может ли финансовая выгода мирного времени купить обязательство, реальная цена которого проявится:
только во время войны?
В мирный год заём выглядит рационально.
Деньги поступили.
Железная дорога построена.
Промышленность растёт.
Но одновременно формируется союзная система, которая при кризисе требует:
мобилизации;
наступления;
миллионов военнослужащих.
Тогда возникает асимметрия сроков.
Финансовую выгоду государство получает:
сегодня.
Военную цену платит:
позже.
Политик, принимающий решение сегодня, может недооценить будущую стоимость.
Вот почему финансовая и военная стратегии должны анализироваться:
вместе.
8. Кредит погашается — кровь не возвращается
Это жёсткая формула.
Но именно поэтому она полезна.
Заем можно реструктурировать.
Процент можно выплатить.
Облигацию погасить.
Промышленный актив остаётся.
Железная дорога остаётся.
Но солдат, погибший в операции, предпринятой ради неправильной стратегической цели:
не возвращается.
Следовательно, при обмене финансового ресурса на военно-политическое обязательство государь обязан быть особенно осторожен.
Франция имела полное право предлагать:
деньги.
И требовать:
стратегическую пользу.
Россия имела обязанность:
не продавать больше, чем получает.
Именно этого баланса необходимо искать в следующих главах.
Глава 9. Французские займы и русский суверенитет
Финансы редко выглядят драматично.
На карте нет фронта.
Не гибнут дивизии.
Не падают крепости.
Но финансовая зависимость способна изменить государственную стратегию:
без единого выстрела.
Если государству постоянно нужен внешний капитал, тот, кто контролирует доступ к крупному рынку, получает:
потенциальный политический рычаг.
Не абсолютный.
Но реальный.
1. Индустриализация за иностранный капитал
В использовании иностранного капитала нет ничего унизительного.
Наоборот.
Если страна имеет:
огромный потенциал роста
и
недостаток внутренних накоплений,
заём может ускорить развитие на десятилетия.
Россия именно так использовала часть французского капитала.
Железные дороги.
Государственные программы.
Промышленность.
Это было рационально.
Проблема заключается не в иностранности денег.
А:
в степени заменимости источника.
Если Париж откажет —
куда идёт Россия?
В Лондон?
Берлин?
Нью-Йорк?
На собственный рынок?
Если ответ:
почти некуда,
возникает стратегическая уязвимость.
2. Когда кредит становится политическим рычагом
Не каждый французский инвестор был агентом Кэ д’Орсе.
Не каждый заём являлся политическим приказом.
Это принципиальная оговорка.
Экономические исследования прямо показывают, что французские зарубежные инвестиции имели собственную коммерческую логику, а не определялись исключительно дипломатией.
Но государство способно влиять:
на допуск займа;
момент размещения;
банковские условия;
политическое сопровождение.
И французское правительство действительно использовало доступ к Парижскому рынку как инструмент внешней политики. Современное исследование финансовой дипломатии начала XX века показывает, что французские власти применяли доступ к капиталу для укрепления союза с Россией и воздействия на международные отношения.
А в 1913 году происходит особенно важный переход:
заём прямо связывается с:
военными обязательствами.
Вот момент, когда финансовый вопрос становится:
вопросом суверенитета.
3. Париж как важнейший финансовый центр России
Российские облигации были массовым финансовым явлением во Франции.
Связь стала настолько глубокой, что после революции вопрос непогашенных царских долгов десятилетиями оставался политической проблемой франко-советских отношений.
Франция стала главным кредитором имперского государства; значительная часть французского богатства была связана с российскими обязательствами.
Это создавало парадокс.
Россия зависит от Парижа.
Но Париж тоже зависит:
от способности России платить.
Следовательно, у России был переговорный ресурс.
Она вовсе не являлась беспомощным должником.
Именно поэтому ещё сильнее становится вопрос:
почему Петербург не использовал взаимозависимость для большей стратегической автономии?
Зависимость была:
двусторонней.
Значит можно было торговаться.
4. Русские займы и французская дипломатия
После Русско-японской войны финансовая потребность России резко возрастает.
Война дорогая.
Революция создаёт политический риск.
Государству нужны деньги.
И именно в этот момент внешнее финансирование приобретает:
политическую ценность для самого режима.
Исследование финансовой дипломатии 1904–1910 годов показывает, что Париж использовал финансовые инструменты для укрепления союза, а Британия поддерживала участие Barings в крупном российском займе 1906 года также в контексте стабилизации Российской империи и подготовки англо-русского сближения.
Это интереснейший пример.
Иностранные деньги помогают:
сохранять российскую государственную систему.
Но тем самым иностранные финансовые центры получают большее значение:
для её выживания.
Умное государство должно использовать кризисный кредит:
как мост к меньшей зависимости.
Не как начало следующего цикла зависимости.
5. Железнодорожные кредиты
Особенно тесно финансовая и военная логика сходятся на железной дороге.
Железная дорога для России одновременно:
экономика;
индустриализация;
переселение;
торговля;
военная мобилизация.
Следовательно, французский кредит на железную дорогу может быть:
выгоден России и Франции одновременно.
Россия получает инфраструктуру.
Франция —
более быстро мобилизующегося союзника.
Пока линия нужна России сама по себе, конфликт отсутствует.
Но если выбор приоритетных направлений всё сильнее определяется:
не максимальной русской экономической отдачей,
а:
скоростью сосредоточения против Германии,
возникает вопрос:
кто фактически задаёт предельную ценность инвестиции?
Именно поэтому история франко-русского союза и российских железных дорог исследуется историками как единый политико-военный сюжет.
6. Связь финансов и мобилизационной инфраструктуры
К 1913 году эта связь становится особенно явной.
Российская армия сама стремилась ускорить мобилизацию.
Это важно.
Нельзя представлять дело так, будто французы заставляли русских строить совершенно ненужные железные дороги.
Русскому Генеральному штабу тоже хотелось:
более быстрых железных дорог.
Но для строительства требовался капитал.
Франция могла его дать.
И французская дипломатия начала связывать финансовый доступ:
с военными обязательствами России.
Получается идеальная взаимозависимость.
Россия хочет денег, чтобы построить железные дороги.
Франция хочет железные дороги, чтобы Россия быстрее угрожала Германии.
Каждая сторона получает желаемое.
Но риск в одном:
французская и русская оптимизация могут перестать совпадать.
России нужна сеть для:
экономики;
Австро-Венгрии;
внутренней мобильности;
Дальнего Востока;
Черноморской системы.
Франции особенно важны:
сроки русского удара по Германии.
Кто определяет приоритет?
Вот вопрос суверенитета.
7. Почему России были нужны Лондон и Нью-Йорк
Сильный государственный ответ очевиден:
диверсификация.
Не отказаться от французского капитала.
Это было бы саморазрушительно.
А сделать его:
заменимым.
Лондон.
Нью-Йорк.
Собственный российский рынок.
Немецкие капиталы там, где это безопасно.
Несколько центров.
Тогда Франция остаётся:
важнейшим кредитором,
но не:
единственной дверью.
Американский финансовый канал до 1914 года был значительно слабее европейского, и США не могли мгновенно заменить французский рынок. Американские инвестиции в России оставались относительно ограниченными.
Но именно поэтому развивать отношения следовало:
заранее.
Стратегическая избыточность создаётся до кризиса.
8. Почему Николай не создал финансовое резервирование
Это уже прямой вопрос к верховной власти.
Россия находилась в уникальном положении.
Огромная страна.
Растущая экономика.
Большой рынок.
Золотой рубль.
Значительные государственные активы.
И при этом крупная зависимость от внешнего заимствования.
К 1914 году российский государственный долг был огромен, причём значительная доля приходилась на иностранные обязательства. Один из академических обзоров приводит государственный долг около 8,8 млрд рублей, из которых внешняя часть составляла примерно 48 процентов.
Для догоняющей экономики это не автоматически катастрофа.
Но для великой державы это:
стратегический сигнал.
Необходимо создавать:
глубокий внутренний рынок капитала;
крупные российские банки;
сберегательные инструменты;
пенсионный и страховой капитал;
несколько внешних финансовых центров.
Иначе получается противоречие.
Государь ревностно защищает:
политический суверенитет от Думы.
Но финансовый суверенитет остаётся:
значительно менее защищённым.
Глава 10. Железные дороги для Франции
Железная дорога кажется нейтральной.
Рельс не имеет национальности стратегии.
Но направление рельса:
имеет.
Куда идёт линия?
Какие корпуса она перевозят?
Сколько поездов в сутки?
На какой день мобилизации армия оказывается у границы?
Именно поэтому железнодорожная политика Российской империи постепенно стала частью:
франко-русской военной системы.
1. Русская железная дорога как национальный актив
Для России железная дорога имела значение большее, чем почти для любой другой европейской державы.
Причина проста:
пространство.
Германия имеет плотную территорию и плотную сеть.
Франция — тоже.
Россия огромна.
Следовательно, железная дорога не просто ускоряет движение.
Она превращает:
потенциальную силу в доступную силу.
Миллион солдат в глубине России не равен миллиону солдат на границе.
Миллион тонн зерна не равен миллиону тонн там, где его можно вывезти.
Поэтому каждый рубль железнодорожных инвестиций должен оцениваться одновременно:
экономически;
военно;
демографически;
геополитически.
Это один из главных национальных активов империи.
2. Мобилизационные сроки
Для французского штаба русская железная дорога имела почти единственный главный показатель:
насколько быстрее русская армия начнёт угрожать Германии?
И это совершенно рационально.
Француз не обязан думать:
о Сибири;
Кавказе;
Средней Азии;
экономическом освоении Поволжья.
Он думает:
о Франции.
Исторические исследования показывают, что французские военные представители ещё с 1890-х годов внимательно следили за развитием российской сети именно с точки зрения ускорения мобилизации, а в предвоенные годы этот вопрос стал центральным в межсоюзном военном сотрудничестве.
Отсюда проблема.
Французская оценка русской железной дороги:
не обязана совпадать с русской.
3. Французские требования ускорения русского развёртывания
К 1912 году французская позиция формулируется уже вполне определённо.
Пуанкаре укрепляет политическое взаимодействие с Россией.
Жоффр приезжает в Россию.
Французская сторона стремится добиться сокращения сроков мобилизации и более быстрого создания угрозы Германии с востока.
Это не вмешательство злого иностранного государства.
Это нормальная союзная политика.
Франция должна:
требовать максимума.
Россия должна:
согласиться только на оптимум для себя.
Вот где находится ответственность Николая II и российского руководства.
Не в том, что Франция просила.
А в том, насколько российская инфраструктурная программа начала:
встраиваться в чужую стратегическую необходимость.
4. Какие линии нужны России
России нужны железные дороги:
к германской границе;
к австро-венгерской;
к Черноморскому региону;
к Кавказу;
к Сибири;
на Дальний Восток;
к промышленным центрам;
к портам;
между внутренними рынками.
И нужен не только километраж.
Необходимы:
вторые пути;
разъезды;
локомотивы;
ремонт;
узловые станции;
мосты;
склады.
То есть российский приоритет очень сложен.
Дополнительный рубль на западной стратегической линии имеет:
альтернативную стоимость.
Он не вложен:
в Транссиб;
в южную линию;
в индустриальный узел;
в черноморский порт.
Следовательно, французская помощь никогда не бывает:
бесплатной даже при выгодной ставке.
Потому что она способна влиять:
на последовательность национальных инвестиций.
5. Какие линии нужны союзнику
Французский оптимум проще.
Чем быстрее русские армии способны сосредоточиться:
против Германии,
тем лучше.
Особенно важны соединения и пропускная способность, сокращающие срок появления русской угрозы в Восточной Пруссии и на германском направлении.
Именно здесь нужно очень точно различать:
пользу
и
приоритет.
Линия может быть полезна России.
Но это не доказывает, что она должна быть построена:
раньше другой полезной линии.
Стратегическая зависимость часто выглядит именно так.
Никто не заставляет государство делать бесполезное.
Его стимулируют делать:
полезное партнёру раньше полезного себе.
6. Где заканчивается совпадение интересов
Пока Германия является наиболее вероятным опасным противником России, западные железные дороги полезны обеим сторонам.
Но Россия одновременно имеет Австро-Венгрию.
И именно австрийский фронт в 1914 году покажет:
большую первоначальную возможность русского успеха.
Следовательно, российскому штабу необходимо было иметь свободу:
перераспределять инвестиции;
развёртывание;
ударные группировки
по собственному расчёту.
Если французское финансирование, союзные договорённости и многолетние штабные ожидания делают иной выбор политически слишком дорогим, происходит:
сужение суверенного пространства.
Вот настоящий критерий.
7. Стратегическая инфраструктура, оплачиваемая внешним влиянием
К 1913–1914 годам ситуация достигает почти идеальной формы взаимозависимости.
Франции нужны более быстрые русские железные дороги.
России нужны деньги на их строительство.
Франция имеет капитал.
Россия имеет армию.
Франция финансирует часть инфраструктурного ускорения.
Россия обещает более эффективное военное давление.
На бумаге:
идеальный союз.
Но у этой конструкции есть одно опасное свойство.
Каждый следующий шаг всё труднее отделить:
от предыдущего.
Получили деньги.
Построили линии.
Согласовали мобилизацию.
Ускорили развёртывание.
Пообещали наступление.
Теперь отказаться от наступления означает поставить под вопрос:
всю накопленную архитектуру.
Именно поэтому стратегический суверенитет теряется редко одним документом.
Чаще —
по одному рациональному решению за раз.
Глава 11. Россия связана жёстче Британии
Самая неудобная особенность будущей Антанты состояла в том, что три её главных участника были связаны:
не одинаково.
Франция и Россия имели формальный военный союз.
Британия —
нет.
Она сотрудничала.
Проводила военные консультации.
Сближалась.
Но до самого кризиса 1914 года сохраняла значительно большую формальную свободу решения.
Именно это сопоставление должно было заставить Николая задать вопрос:
почему Британия умеет быть союзником, не отдавая заранее последнее слово, а Россия — нет?
1. Формальный франко-русский военный союз
Русско-французская конвенция была конкретна.
Сценарии войны.
Мобилизация.
Количество войск.
Одновременность.
Генеральные штабы.
Запрет отдельного мира.
Это серьёзный союзный договор.
Он создавал предсказуемость.
Это его достоинство.
Франция знает:
Россия придёт.
Россия знает:
Франция придёт.
Но предсказуемость для союзника означает:
уменьшение собственной свободы.
Это цена любого твёрдого союза.
Следовательно, государство должно потребовать:
максимально симметричной цены от партнёров.
2. Британская свобода манёвра
Британская система была иной.
Entente Cordiale с Францией 1904 года не являлась формальным военным союзом, создававшим автоматический casus foederis.
Англо-русская конвенция 1907 года регулировала прежде всего Персию, Афганистан и Тибет.
То, что позднее стало называться Тройственной Антантой, не представляло собой единый трёхсторонний договор с одинаковыми военными обязательствами.
Исторический обзор союзной системы подчёркивает: англо-французская Антанта не содержала формального военного обязательства; даже развивавшиеся штабные планы не имели такого же обязательного характера, как франко-русский союз.
Британия разговаривала с Францией о возможной войне.
Готовила варианты.
Но политическое решение:
оставляла за собой.
3. Антанта и отсутствие автоматического британского обязательства
Это особенно важно в августе 1914 года.
Британский кабинет реально обсуждает:
вступать или не вступать.
Существуют сторонники вмешательства.
Существуют противники.
Вопрос бельгийского нейтралитета приобретает огромное политическое значение.
То есть Британия подходит к европейской войне с:
правом решения в последний момент.
Даже предварительные франко-британские военные консультации изначально подчёркивались как не создающие автоматического обязательства. Парламентский исследовательский обзор британско-французских оборонных отношений отмечает, что правительство соглашалось обсуждать способы сотрудничества, не обещая Франции автоматическую поддержку в случае германского нападения.
Это выдающийся пример:
стратегической осторожности.
Можно считать её циничной.
Можно считать ненадёжной.
Но с точки зрения британского суверенитета она эффективна.
4. Почему Россия приняла более тяжёлый уровень связанности
Частично ответ очевиден.
География.
Франция и Россия были континентальными державами, непосредственно сталкивавшимися с германо-австрийской системой.
Британия защищена морем.
Имеет мировой флот.
Её структура рисков иная.
Следовательно, полная симметрия невозможна.
Но остаётся вопрос:
почему Россия не стремилась получить больше свободы хотя бы в способе выполнения обязательства?
Можно было сохранить принцип:
Россия и Франция взаимно гарантируют, что Германия не сможет разгромить одного союзника отдельно.
Но русское командование сохраняет:
полное право определить главный театр и глубину операции.
Например:
сильное давление на Германию;
ограниченные операции в Восточной Пруссии;
главный удар против Австро-Венгрии.
Франция получает главное:
германский второй фронт.
Россия сохраняет главное:
собственную стратегию.
Именно такую конструкцию Николай должен был добиваться.
5. Кто оставил себе право последнего решения
Ответ неприятен.
В 1914 году Британия:
оставила.
Россия в значительной степени встроила решение заранее:
в союз;
мобилизационную систему;
штабные планы;
финансово-железнодорожное взаимодействие.
Это не означает, что Париж мог нажать кнопку и запустить русскую армию.
Окончательное решение всё равно принималось:
в Петербурге.
И именно поэтому ответственность Николая не уменьшается.
Она увеличивается.
Потому что он не был формально лишён права сказать:
Россия выполнит союзное обязательство иначе.
Но накопленная система делала такой выбор:
всё труднее.
6. Почему Петербург должен был требовать симметрии
Не симметрии одинаковых договоров.
География различна.
Военные системы различны.
А:
симметрии суверенитета.
Если Британия оставляет себе право определить форму участия —
Россия должна оставить своё.
Если Франция хочет ускорения русской мобилизации —
Россия должна иметь право требовать французских обязательств, критически важных именно России.
Если Париж использует доступ к капиталу как дипломатический инструмент —
Петербург должен создавать конкуренцию финансовых центров.
Если союзник хочет русский главный удар на Германию —
Россия должна сравнить его с собственной стратегической выгодой.
Главный принцип мог звучать предельно просто:
союз определяет общую цель; Россия определяет способ русского участия.
Именно этого разделения в предвоенной системе оказалось недостаточно.
Франция действовала правильно:
для Франции.
Она использовала капитал.
Дипломатию.
Военные переговоры.
Союзные обязательства.
Железнодорожную политику.
И добивалась того, что было жизненно необходимо Парижу:
как можно более раннего российского давления на Германию.
Обвинение не может быть направлено против Франции.
Французское правительство выполняло:
свою функцию.
Обвинение направлено против российского верховного руководства.
Потому что именно оно должно было всё время задавать другой вопрос:
соответствует ли очередная французская просьба русскому стратегическому оптимуму?
Если да —
выполнять.
Если нет —
торговаться.
Менять.
Отказывать.
Предлагать альтернативу.
Так действует самостоятельная великая держава.
Именно поэтому название этой части — «Французский капкан» — не означает, что Франция сознательно заманила Россию в ловушку.
Капкан был значительно опаснее.
Он состоял из:
рационального союза;
полезных кредитов;
нужных железных дорог;
реальной германской угрозы;
выгодного дипломатического партнёрства;
и множества отдельных решений, каждое из которых можно было:
разумно объяснить.
Но вместе они постепенно создавали систему, в которой самый страшный вопрос почти исчезал:
а если интерес Франции и интерес России однажды потребуют разных действий — кто определит русское решение?
Ответ должен был быть очевидным.
Россия.
Но летом 1914 года станет видно, что двадцать лет союзной эволюции сделали этот ответ значительно менее очевидным на практике.
И именно тогда французский капитал, железнодорожные программы и штабные договорённости перестанут быть только дипломатической историей.
Они превратятся:
в мобилизацию.
А мобилизация —
в войну.
********
ЧАСТЬ III. БРИТАНИЯ: СОПЕРНИК, СТАВШИЙ «ДРУГОМ»
Для понимания внешней политики Николая II Британия важнее Франции в одном особом смысле.
Франция была формальным союзником России.
Британия показала другое:
как должна вести себя великая держава, которая никогда не путает отношения с другой страной со своей обязанностью перед собственной страной.
Лондон мог воевать против России.
Мог поддерживать Османскую империю против России.
Мог десятилетиями сдерживать российское продвижение в Азии.
Мог заключить союз с Японией, объективно ухудшавший стратегическое положение России на Дальнем Востоке.
А затем мог договориться с Петербургом.
Стать партнёром России против германского усиления.
И даже во время мировой войны согласиться на русские требования относительно Константинополя и Проливов, против которых британская политика значительную часть XIX века фактически была направлена. Это согласие, однако, было связано с победным окончанием войны и встречными британскими и французскими требованиями.
В этом нет противоречия.
Потому что неизменным элементом британской внешней политики была не:
дружба с Россией
и не:
вражда с Россией.
Неизменным элементом был:
британский интерес.
И именно этому Николай II должен был научиться у своего британского «друга».
Глава 12. Крымская война: память, которую нельзя превращать в вечную вражду
Крымская война завершилась почти за сорок лет до восшествия Николая II на престол.
Для человека это большой срок.
Для государства —
не очень.
На момент рождения Николая последствия войны ещё являлись частью живой русской политической памяти.
Севастополь.
Черноморский флот.
Проливы.
Парижский мир.
Унижение великой державы, которой международная коалиция показала предел её возможностей.
Но историческая память особенно опасна тогда, когда из неё пытаются создать:
вечную геополитику.
Британия и Франция воевали против России в Крыму.
Из этого не следует, что Россия должна была вечно считать их врагами.
Но из этого следует другое:
Россия обязана была понять, почему они тогда стали врагами.
Вот это значительно важнее.
1. Британия и Франция против России
Крымская война не была войной, возникшей исключительно из многовековой ненависти Запада к России.
У неё существовал конкретный международный контекст.
Османская империя слабела.
Россия усиливала давление на неё.
Возник конфликт вокруг положения христиан в Османской империи, затем российская оккупация Дунайских княжеств, русско-турецкая война и уничтожение османской эскадры при Синопе.
Британия и Франция вмешались на стороне Османской империи.
Но за непосредственным дипломатическим конфликтом находился значительно более важный вопрос:
что произойдёт с балансом сил, если Россия получит слишком большое влияние на османское пространство и Черноморские проливы?
Для Британии этот вопрос имел особое значение.
Британская политика значительную часть XIX века рассматривала сохранение Османской империи как барьер против дальнейшего российского продвижения к восточному Средиземноморью и далее к направлениям, связанным с безопасностью Британской империи в Азии. Исследования британского стратегического планирования показывают, что защита Константинополя и Проливов от возможного российского давления долго оставалась существенной частью британской стратегии в Восточном Средиземноморье.
Это означает очень важную вещь.
Британия воевала против России не потому, что Россия была:
Россией.
Она воевала потому, что определённая российская политика воспринималась как угроза:
британской системе силы.
Отсюда следует первый урок.
Если обстоятельства изменяются, может измениться и британская политика.
Но если снова возникает угроза жизненно важному британскому интересу, родственные связи, прошлое союзничество и дипломатические декларации могут:
потерять значение.
2. Севастополь
Севастополь стал главным символом Крымской войны.
Но стратегическое значение его осады было больше самого города.
Это была главная российская военно-морская база на Чёрном море.
Удар по Севастополю означал:
удар по способности России использовать Черноморский флот как инструмент давления на османскую систему и Проливы.
Современная академическая литература подчёркивает именно стратегическую роль уничтожения севастопольской военно-морской инфраструктуры: союзники стремились лишить Россию возможности использовать Черноморскую морскую силу против Константинополя и Босфора.
В этом состоит принципиальный урок.
Британия не обязательно должна была:
захватывать российскую территорию навсегда;
идти на Москву;
уничтожать Российскую империю.
Достаточно было решить конкретную стратегическую проблему:
ограничить российскую морскую мощь там, где она угрожала британскому представлению о балансе.
Это зрелая логика ограниченной войны.
И именно её Россия должна была изучать.
Не:
кто нас любит?
А:
какую нашу функцию противник считает опасной?
3. Проливы
За Севастополем находились:
Босфор;
Дарданеллы;
Константинополь.
Для России это были ворота из Чёрного моря.
Для Британии —
один из ключевых узлов восточного Средиземноморья.
Для Османской империи —
условие существования столицы и центральной территории.
Поэтому русский и британский интересы почти автоматически входили здесь:
в потенциальный конфликт.
Россия хотела невозможности закрыть ей выход.
Британия долгое время не хотела, чтобы Россия получила возможность превратить этот выход:
в собственный стратегический коридор.
После Крымской войны Парижский мир нейтрализовал Чёрное море и ограничил российское военно-морское присутствие; именно нейтрализация Чёрного моря стала одним из наиболее болезненных для России результатов войны и предметом многолетней дипломатической борьбы до её отмены в 1870–1871 годах.
Значит Лондон прекрасно понимал:
география может быть сильнее дипломатической риторики.
Контроль морских узлов способен ограничить огромную континентальную империю.
Россия должна была понять то же самое.
4. Баланс сил
Крымская война показывает ещё одну фундаментальную особенность британской стратегии.
Британии не обязательно было быть:
дружественной Османской империи.
Вопрос состоял не в любви к турецкому государству.
Османская империя была полезна как элемент:
баланса.
Если её исчезновение слишком резко усиливает Россию, Лондон заинтересован в её сохранении.
Если международная обстановка меняется и прежний объект защиты перестаёт иметь ту же ценность, британская позиция тоже может измениться.
Вот что необходимо было усвоить Николаю II:
внешняя политика великой державы не обязана быть эмоционально последовательной. Она должна быть стратегически последовательной.
Можно вчера поддерживать Турцию против России.
Завтра договариваться с Россией против Германии.
Послезавтра согласиться на русские Проливы — если цена сохранения России в войне стала выше прежнего британского возражения против российского контроля. В 1915 году именно война радикально изменила расчёт Лондона: Британия и Франция согласились признать российские требования по Константинополю и Проливам при победе Антанты, получая взамен согласие России на собственные притязания.
Это не беспринципность.
Это:
пересчёт интереса.
5. Почему прошлый враг может стать союзником
Поэтому аргумент:
Франция и Британия воевали против России в Крымской войне, следовательно, союз с ними был предательством
нельзя использовать как серьёзное основание обвинения.
Если следовать такой логике, великие державы вообще не смогут менять коалиции.
Россия воевала против Франции Наполеона.
Затем сотрудничала с Францией.
Россия и Британия были союзниками против Наполеона.
Потом противниками в Крыму.
Позже — партнёрами в Антанте.
Это нормально.
Вчерашний враг может стать союзником, если:
изменился общий противник.
И наоборот.
Самая опасная ошибка заключается не в смене союза.
Она в другом:
считать новый союз вечным.
6. Почему прошлый союзник снова может стать противником
Любой союз существует внутри определённого баланса.
Если баланс меняется, меняется ценность союза.
Предположим, Германия разгромлена.
Русская империя получает Проливы.
Усиливается на Балтике.
Расширяет влияние в Персии.
Строит сильный океанский флот.
Что произойдёт с Британией?
Нужно ли ожидать, что память о совместной войне заставит Лондон навечно поддерживать Россию?
Нет.
Наоборот.
Если Россия начинает угрожать британским коммуникациям, Индии, Средиземноморью или общему европейскому балансу, вчерашний союзник способен снова стать:
сдерживающей державой.
Это не гипотеза о «вечном англосаксонском враге».
Это обычная логика:
баланса сил.
Именно поэтому компетентный Николай никогда не должен был строить политику на вопросе:
Британия друг или враг?
Правильный вопрос:
в какой точке сегодня британский интерес совпадает с русским, а в какой расходится?
7. История как урок, а не как основание вечной ненависти
Крымская война должна была научить Николая не ненавидеть Британию.
Она должна была научить его:
понимать Британию.
Лондон способен заключить союз.
Способен нарушить привычную внешнеполитическую комбинацию.
Способен поддержать вчерашнего противника.
Способен пожертвовать вчерашним партнёром.
Но всё это происходит не хаотично.
Под решениями находится:
британский расчёт.
Именно поэтому Крымская война должна была стать для русского императора не аргументом:
англичанам нельзя доверять.
А значительно более зрелым уроком:
доверять можно договору, совпадению интересов и собственной силе. Никогда — неизменности чужой политики.
Глава 13. Большая игра
Если Крымская война была открытым столкновением России и Британии, Большая игра значительно лучше показывает:
нормальное состояние их соперничества.
Без объявления войны.
Без похода британской армии на Петербург.
Без русского наступления на Лондон.
Вместо этого:
карты;
экспедиции;
дипломаты;
разведчики;
границы;
буферные государства;
кредиты;
сферы влияния.
И над всем этим —
Индия.
1. Средняя Азия
В XIX веке Российская империя быстро продвигалась в Среднюю Азию.
Ташкент.
Самарканд.
Хива.
Коканд.
Мерв.
Расстояние между российской системой и северо-западными подступами к Британской Индии сокращалось.
С российской точки зрения это можно было объяснять:
безопасностью границы;
необходимостью контролировать степь;
имперской экспансией;
торговыми интересами;
логикой последовательного поглощения соседних территорий.
Но Лондон видел другую карту.
На ней существовало:
Российская империя ; Средняя Азия ; Афганистан ; Индия.
Исследования русско-британских отношений в регионе прямо связывают британскую тревогу с российским продвижением в Кавказе и Средней Азии и страхом за безопасность Индии.
Неважно, собирался ли российский император реально завтра отправить армию на Дели.
Для британского стратегического планирования значение имела:
возможность.
И Британия старалась сделать эту возможность максимально дорогой.
2. Афганистан
Отсюда особая роль Афганистана.
Для Британии он был не просто самостоятельной страной.
Это был:
буфер.
Пространство между российской Средней Азией и Индией.
Контроль или преобладающее влияние другой великой державы в Афганистане могло восприниматься Лондоном как приближение потенциального противника непосредственно к системе обороны Индии.
Именно поэтому британская политика была столь чувствительна к российским контактам с Кабулом.
В этом британский подход опять последователен.
Лондон не спрашивает:
имеет ли Россия моральное право разговаривать с Афганистаном?
Он спрашивает:
может ли российское влияние в Афганистане когда-нибудь создать угрозу Индии?
Если ответ:
может,
значит британская дипломатия работает:
на недопущение этого сценария.
3. Персия
Персия имела похожее значение.
Но здесь соперничество становилось ещё сложнее.
Россия естественно стремилась к влиянию в северной Персии.
Существовали:
географическая близость;
торговля;
кредиты;
дороги;
Каспий;
Кавказ.
Британия смотрела прежде всего на юг Персии, Персидский залив и пути к Индии.
Исследования британско-персидских отношений показывают, что уже в XIX веке Британия рассматривала Персию как внешний барьер в системе защиты Индии, а российское продвижение вызывало устойчивую тревогу в Лондоне.
Получается классическая геополитическая конструкция.
Россия действует:
рядом со своей границей.
Британия считает то же пространство:
частью удалённой обороны собственной империи.
Отсюда возникает конфликт интересов, который невозможно убрать:
одной улыбкой;
родством монархов;
обменом орденами.
Его можно только:
урегулировать.
4. Индия
Чтобы понять британскую внешнюю политику относительно России, необходимо постоянно помнить одно слово:
Индия.
Она была колоссальным элементом британской имперской системы.
Население.
Налоги.
Военная база.
Рынок.
Престиж.
Коммуникации с Индией и безопасность её границ являлись вопросами первостепенного значения.
Следовательно, потенциальная российская угроза Индии могла оцениваться в Лондоне совсем иначе, чем Петербург оценивал собственные действия.
Русский министр мог сказать:
мы лишь усиливаем позиции в Персии.
Британец слышал:
русский потенциал приблизился ещё на один шаг к Индии.
Это может быть преувеличенной тревогой.
Иногда даже паранойей.
Но внешняя политика строится не только на намерении противника.
Она строится:
на его способности.
Вот почему Британия десятилетиями предпринимала меры, которые Россия могла воспринимать как:
враждебные.
5. Российское продвижение на юг
Российское продвижение не было британской фантазией.
Империя действительно расширялась.
Она вышла:
к Кавказу;
в Среднюю Азию;
к границе Афганистана;
усилила влияние в Персии.
С британской точки зрения тенденция была очевидной.
Если линия российского контроля десятилетиями движется:
на юг,
разумный стратег должен спросить:
где она остановится?
Но России следовало задавать симметричный вопрос.
Если Британия постоянно выстраивает систему:
буферов;
союзов;
границ;
местного влияния,
чтобы остановить русское продвижение, значит Британия:
не считает русский интерес своим.
Очевидно.
И именно поэтому позднейшее превращение Британии в «друга» нельзя было интерпретировать эмоционально.
Лондон не изменил своей природе.
Изменился:
расчёт.
6. Британская стратегия сдерживания
Именно Большая игра особенно хорошо показывает британскую способность действовать:
через пространство между собой и противником.
Не обязательно завоёвывать всё.
Достаточно добиться, чтобы:
Афганистан не принадлежал противнику;
Персия не стала полностью российской;
пути к Индии оставались защищёнными;
местные правительства учитывали британские возможности.
Это стратегия:
не тотального контроля, а недопущения чужого контроля.
Очень важная идея.
Россия могла учиться именно здесь.
Не обязательно присоединять весь Балканский полуостров, чтобы исключить враждебную германскую систему.
Не обязательно завоёвывать всю Скандинавию, чтобы обеспечить Балтику.
Иногда достаточно:
лишить противника возможности использовать пространство против тебя.
Британцы прекрасно понимали эту логику.
7. Почему Лондон десятилетиями рассматривал Россию как угрозу
Не потому, что британцы не любили русских.
И не потому, что существовал мистический многовековой проект уничтожения России.
Причина значительно проще.
Россия была:
большой;
растущей;
континентальной;
двигающейся на юг;
обладавшей огромной армией;
способной в перспективе влиять на Персию, Афганистан, Проливы и Китай.
То есть она находилась:
на нескольких перифериях Британской империи одновременно.
Россия была объективной проблемой для британского стратегического планирования.
Так же как британская морская мощь и азиатская система были объективным ограничителем России.
Это конкуренция великих держав.
Ничего личного.
Именно поэтому личная династическая близость Николая к британскому двору должна была иметь:
нулевой вес при расчёте долгосрочной стратегии.
8. Что должен был понять Николай II
Николай должен был понять не то, что Британия является врагом.
А:
что Британия является Британией.
Это намного важнее.
Британский министр может быть любезным.
Британский король — родственником.
Британский парламент — приветствовать русского государя.
Но если русский шаг угрожает жизненно важному британскому интересу, государственная система Британии начинает:
противодействовать;
переговариваться;
строить коалицию;
искать местного союзника.
Именно так в начале XX века на сцене появляется:
Япония.
Глава 14. Англо-японский союз против русского пространства действий
Англо-японский союз 1902 года является одним из наиболее неудобных эпизодов для любой сентиментальной теории англо-русской «естественной дружбы».
Всего за несколько лет до будущего сближения Британия заключает союз с государством, которое очень скоро будет воевать:
с Россией.
Но и здесь необходимо избегать упрощения.
Британия не подписала в 1902 году договор:
в случае войны Японии с Россией британская армия и флот автоматически вступают на стороне Японии.
Первоначальный договор был устроен тоньше.
И именно поэтому:
эффективнее.
1. 1902 год
30 января 1902 года Британия и Япония подписали союзное соглашение.
Официально заявленными целями были поддержание status quo и мира на Дальнем Востоке, территориальной целостности Китая и Кореи и равных торговых возможностей. Одновременно договор признавал особые японские политические, торговые и промышленные интересы в Корее и британские интересы прежде всего в Китае.
Уже это меняло дальневосточную систему.
До договора Япония была быстро растущей региональной силой.
После договора за ней стояло соглашение с:
главной морской империей мира.
Психологический и дипломатический эффект трудно переоценить.
2. Британия выбирает Японию
Почему Япония?
Потому что интересы совпали.
Британии не хотелось самостоятельно держать огромные силы против России на Дальнем Востоке.
Япония имела собственный конфликт с Россией:
в Корее;
Маньчжурии;
общем распределении силы в Восточной Азии.
То есть Лондон нашёл партнёра, который:
по собственным причинам хотел ограничить Россию.
Это почти идеальная геополитическая комбинация.
Не нужно платить партнёру за вражду с Россией.
Он уже имеет:
собственный интерес.
Следовательно, союз получается устойчивее.
3. Маньчжурия и Корея
Для России Маньчжурия была связана с:
Китайско-Восточной железной дорогой;
выходом к Порт-Артуру;
защитой Дальнего Востока;
экономической экспансией.
Для Японии Корея имела значительно более непосредственное значение, а российское продвижение в Маньчжурии и присутствие в Корее воспринимались как угроза японскому положению.
Британский договор признал особые интересы Японии в Корее и британские — в Китае.
Таким образом, Британия не просто выбирала «азиатскую страну против европейской».
Она строила соглашение:
по совпадению функций.
Япония ограничивает российское продвижение.
Британия получает более благоприятный баланс в Восточной Азии.
4. Страхование Японии от внешнего вмешательства
Особенно важны статьи II и III договора.
Если одна сторона вступала в войну с одной другой державой в защиту указанных интересов, союзник должен был сохранять строгий нейтралитет и препятствовать присоединению других держав к противнику.
Если же к войне против союзника присоединялась ещё одна держава, второй участник союза должен был прийти ему на помощь.
Это не гарантировало Японии британского вступления в войну:
против одной России.
В Русско-японской войне Британия не вступила непосредственно в боевые действия на стороне Японии.
Но система резко осложняла возможное участие:
третьей державы.
Особенно Франции.
У России был франко-русский союз.
Если бы конфликт расширился и Франция вступила против Японии, могла активироваться британская союзная обязанность.
Подобный сценарий прямо обсуждался в британском парламенте уже после подписания договора.
Именно поэтому можно говорить:
о стратегическом страховании Японии от международной изоляции.
Это очень серьёзно.
В 1895 году Россия вместе с Францией и Германией участвовала в Тройственной интервенции и заставила победившую Китай Японию отказаться от части результатов войны.
В 1904 году повторить подобную международную комбинацию было:
значительно труднее.
Япония уже не была одна.
5. Ограничение российской дипломатии
Вот где договор непосредственно бил по российскому пространству манёвра.
Речь не только о военной силе.
Япония получила возможность оценивать риск конфликта иначе.
Она знала:
Британия не будет помогать России;
Британия будет дипломатически работать против расширения коалиции на стороне России;
при вступлении ещё одной державы против Японии договор мог перевести Британию в войну.
Следовательно, российская дипломатическая возможность:
создать вокруг Японии превосходящую коалицию
резко уменьшилась.
И в этом смысле договор был одним из элементов, позволивших Токио действовать:
смелее.
Это не означает, что Британия приказала Японии начать войну.
Япония имела собственные причины и принимала собственное решение.
Но британский союз улучшил:
японскую стратегическую позицию.
6. Британский интерес против России
Здесь особенно полезен первичный источник.
В британском парламенте при обсуждении договора прямо ставился вопрос: если Япония сочтёт действия России в Корее или Маньчжурии агрессивными и вступит в войну, Британия обязуется сохранять нейтралитет и препятствовать вмешательству других держав; если к России присоединится другая держава, возникает возможность британского вступления. Именно Россия и Франция фигурировали в парламентской дискуссии как очевидный потенциальный сценарий.
Это совершенно нормальная британская политика.
И одновременно абсолютно очевидный факт:
в 1902 году британская стратегическая система в Восточной Азии была направлена на ограничение возможностей России.
Вот что должен был помнить Николай после 1907 года.
7. Почему будущая Антанта не отменяет прошлого расчёта
Через пять лет Россия и Британия подпишут соглашение.
Позднее окажутся в одной мировой войне.
Но это никак не превращает англо-японский союз в недоразумение.
Наоборот.
Два события вместе показывают:
британскую способность менять конфигурацию, сохраняя цель.
В 1902 году Россия выглядит большой проблемой в Азии.
Британия усиливает Японию как противовес.
После 1905 года Россия ослаблена.
Германия всё больше беспокоит британскую систему.
Продолжать огромный русско-британский конфликт в Азии становится:
менее выгодно.
Следовательно, Лондон начинает:
договариваться с Россией.
Не потому, что Британия раскаялась в союзе с Японией.
А потому что старое средство:
выполнило свою функцию.
Это и есть стратегическая политика великой державы.
Глава 15. 1907 год: примирение после поражения
Англо-русская конвенция 1907 года часто превращается в историческом изложении почти в церемонию окончательного формирования Антанты.
Россия.
Франция.
Британия.
Три будущих союзника якобы окончательно нашли друг друга перед германской угрозой.
Но реальная конструкция была сложнее.
Соглашение 1907 года вообще не было:
военным союзом против Германии.
Оно прежде всего регулировало старые русско-британские противоречия:
в Персии;
Афганистане;
Тибете.
И произошло после момента, когда Россия оказалась:
значительно слабее, чем несколькими годами ранее.
1. Россия после войны с Японией
1905 год радикально изменил международное положение России.
Порт-Артур потерян.
Цусима.
Южный Сахалин.
Японские позиции в Корее усилились.
Репутация российской военной силы получила тяжёлый удар.
Страна охвачена революцией.
Государству необходимы:
деньги;
время;
внутренняя стабилизация;
военная реформа.
Оксфордское исследование британской политики прямо связывает поражение России в войне с Японией с фундаментальной переоценкой российской внешней политики и потребностью в периоде восстановления и снижения количества международных конфликтов.
Следовательно, договориться с Британией было:
логично.
Россия не могла позволить себе одновременно:
восстанавливаться после войны;
подавлять революцию;
конфликтовать с Японией;
конфликтовать с Британией;
готовиться к европейской угрозе.
Стратегически необходимо было:
закрыть часть фронтов.
2. Россия после революции
Революция усиливает эту потребность.
Государство занято внутренним кризисом.
Армия потрясена поражением.
Флот фактически необходимо создавать заново.
Финансы требуют стабилизации.
Самое неразумное, что можно сделать в такой ситуации, —
продолжать большую игру против Британии:
просто из принципа.
Поэтому сам факт конвенции нельзя записывать Николаю в обвинительное досье как очевидное предательство.
Наоборот.
Снижение напряжения с Британией после 1905 года было:
рациональным.
Вопрос состоит в другом:
какие уступки были сделаны, какую цену они имели и использовала ли Россия полученную передышку для построения большей самостоятельности?
3. Британия после усиления Германии
Британский расчёт тоже менялся.
Российская угроза после 1905 года выглядела менее страшной.
Одновременно Германия росла:
экономически;
военно;
морским флотом;
политическим весом.
Часть британского руководства всё сильнее воспринимала германское усиление как главный долгосрочный вызов.
Но и здесь нельзя упрощать историю до формулы:
конвенция 1907 года была исключительно антигерманским союзом.
Современные исследования подчёркивают множественность причин: германский фактор имел значение, но переговоры прежде всего решали реальные накопившиеся противоречия двух империй в Азии.
Это ещё один пример британской рациональности.
Если можно одновременно:
снизить угрозу Индии
и
улучшить европейскую позицию относительно Германии,
зачем отказываться?
4. Персия
В Персии договор был оформлен языком уважения её независимости и целостности.
Но практически Россия и Британия разграничивали области, где каждая сторона обязалась не добиваться и не поддерживать определённые политические и коммерческие концессии против интереса другой.
В северной части Британия ограничивала собственную активность и не должна была противодействовать российским концессиям.
В юго-восточной части симметричное обязательство принимала Россия.
Между зонами оставалось промежуточное пространство.
То есть Россия:
получала признание особого положения на севере Персии.
Это существенная выгода.
Но Британия одновременно получала защиту стратегически важного южного пространства, связанного:
с Индией;
Белуджистаном;
Персидским заливом.
То есть договор был:
разделением конкуренции.
Не капитуляцией одной стороны.
5. Афганистан
С Афганистаном баланс был менее благоприятен для России.
Российское правительство признавало Афганистан:
вне российской сферы влияния.
Политические отношения России с Афганистаном должны были осуществляться через британское правительство.
Россия также обязалась не направлять туда собственных агентов.
В обмен Британия заявляла, что не намерена менять политический статус Афганистана, не будет использовать своё влияние там в угрожающем России направлении и при соблюдении афганским эмиром существовавших обязательств не станет аннексировать территорию или вмешиваться во внутреннее управление.
Здесь трудно не увидеть:
британского преимущества.
Не случайно Encyclopaedia Iranica характеризует афганскую часть соглашения в сущности как британский успех.
Россия получала безопасность от использования Афганистана против неё.
Но отказывалась от самостоятельной политической игры:
в самом Афганистане.
С точки зрения ослабленной России 1907 года это могло быть разумной ценой.
Но цену необходимо:
называть ценой.
6. Тибет
Тибетская часть соглашения тоже была направлена на прекращение взаимного подозрения.
Обе стороны ограничивали собственные попытки политического проникновения.
Но положение Британии и России здесь изначально было географически совершенно разным.
Британская Индия находилась непосредственно рядом.
Россия —
далеко.
Поэтому формально симметричное взаимное ограничение не обязательно означает:
симметричную потерю возможностей.
Именно этот аспект обсуждался даже в британской парламентской критике конвенции: британские политики подчёркивали географическую близость Индии к Тибету и относительную удалённость России.
Это полезный пример общего принципа:
одинаковые юридические слова не гарантируют одинакового геополитического результата.
7. Что Россия выиграла
Россия выиграла главное:
снижение количества противников.
Британское давление в Средней Азии уменьшалось.
Российская северная сфера в Персии фактически признавалась.
Афганская граница становилась более предсказуемой.
Уменьшалась вероятность серьёзного столкновения с Британией именно в момент, когда Россия была:
ослаблена;
занята внутренним восстановлением;
нуждалась в военной реформе.
Это серьёзная выгода.
Кроме того, улучшение отношений с Британией давало России большую свободу в европейской политике.
То есть соглашение 1907 года нельзя объявить:
капитуляцией.
Оно решало реальные российские задачи.
8. Что уступила
Но и романтизировать его нельзя.
Россия признала особую британскую роль в Афганистане.
Ограничила собственные возможности в южной Персии.
Приняла разделение пространства третьего государства с Великобританией.
Согласилась на определённое самоограничение в Тибете.
И главное —
сделала серьёзный шаг от старой модели:
Британия как основной имперский конкурент
к новой:
Британия как партнёр.
Именно этот политико-психологический переход особенно важен для нашей книги.
Потому что договор с конкурентом полезен.
Но считать после договора, что конкурент перестал иметь:
собственный интерес,
опасно.
9. Разумный компромисс или вхождение в чужую систему
Правильный ответ:
сначала — разумный компромисс.
Россия после 1905 года нуждалась в передышке.
Британия хотела уменьшить угрозу Индии и снять азиатские конфликты.
Договор позволял обеим державам получить значительную часть желаемого.
Но дальше начинается другой процесс.
Франко-русский союз уже существовал.
Франция была близка Британии после соглашений 1904 года.
Теперь Россия урегулировала отношения с Лондоном.
Постепенно формируется система, которую будут называть:
Тройственной Антантой.
При этом конвенция 1907 года сама по себе не была трёхсторонним военным союзом.
И не создавала автоматической британской обязанности воевать за Россию.
Вот это особенно важно.
Россия имела жёсткий военный договор:
с Францией.
Британия сохраняла значительно более широкую свободу.
То есть Россия входила в новую систему:
с более тяжёлыми уже существующими обязательствами, чем Лондон.
Николай должен был увидеть эту асимметрию.
И решить:
раз Британия оставляет себе свободу, Россия тоже должна максимально сохранять свою.
Но дальнейшие события покажут, что Петербург всё глубже связывает себя:
не столько юридически с Британией,
сколько:
политически со всей системой Антанты.
Вот здесь разумный компромисс начинает становиться:
траекторией.
Глава 16. Британия никогда не забывала о Британии
Это, возможно, главный урок всей части.
Британская внешняя политика могла ошибаться.
Могла переоценивать русскую угрозу.
Могла недооценивать другую.
Могла принимать дорогие решения.
Между различными группами британской элиты существовали тяжёлые споры.
Но в её действиях снова и снова проявлялся базовый принцип:
британская политика существует ради Британии.
Это звучит банально.
Но именно эта банальность особенно важна в сравнении с Николаем II.
Потому что русский император слишком часто рассматривал:
верность договору;
верность союзнику;
династическую солидарность
как ценности, которые могли приобретать почти самостоятельный моральный вес.
Британская система была холоднее.
И потому:
надёжнее для самой Британии.
1. Балтийский баланс
Балтика была одним из пространств, где российский и британский интересы могли одновременно:
совпадать
и
расходиться.
Британия не была заинтересована в превращении Германии в абсолютного хозяина Балтики.
Но означало ли это, что Лондон был бы рад:
абсолютному российскому господству вместо германского?
Совсем не обязательно.
Британская политика традиционно чувствительна к появлению одной чрезмерно сильной континентальной державы, особенно если та способна соединить:
континентальный ресурс;
крупный флот;
выходы в мировой океан.
Поэтому даже в период англо-русского сближения британская дипломатия продолжала внимательно следить за балтийской конфигурацией и российско-германскими и российско-скандинавскими договорённостями.
Это даёт России простой урок.
Не нужно ждать от Британии:
поддержки российского максимума.
Нужно искать:
точку совпадения.
Германия не должна закрывать России Балтику.
Это может быть выгодно Британии.
Россия не должна превращать всю Северную Европу в собственную военную систему.
Вот здесь британское согласие может закончиться.
2. Проливы
Нигде изменение британской политики не видно лучше.
В XIX веке ограничение российского доступа к Проливам было важной частью британской стратегии.
Крымская война.
Черноморская нейтрализация.
Османская империя как барьер.
Стратегические исследования показывают, что британские планы защиты турецких Проливов от России существовали десятилетиями.
А затем приходит мировая война.
Россия является критически важным союзником.
Лондон опасается её возможного отдельного мира.
Османская империя сама воюет против Британии.
Старый британский интерес:
не допустить Россию к Константинополю
стал менее важен, чем новый:
сохранить Россию в войне против Германии.
И Британия меняет позицию.
В 1915 году Лондон соглашается с российскими претензиями на Константинополь и Проливы при условии победы Антанты и удовлетворения собственных и французских требований; торговый проход через Проливы должен был сохраняться, а Россия, в свою очередь, признавала британские и французские притязания в других частях Османской империи и Персии.
Вот государственная политика в чистом виде.
То, против чего Британия была готова воевать в 1854 году, она готова принять в 1915-м.
Почему?
Потому что:
изменились условия.
Вот чему должен был научиться Николай.
Не существовать внутри однажды выбранной политики.
А:
пересчитывать её.
3. Индия
Есть лишь один способ понять масштабы британской чувствительности к России в Азии:
представить, что Россия имеет аналогичный сверхценный внешний центр.
Например, если бы существовал регион, приносивший Российской империи огромные:
доходы;
людские ресурсы;
стратегический престиж,
и находившийся бы за потенциально уязвимым географическим коридором.
Любое приближение другой великой державы к этому коридору воспринималось бы:
чрезвычайно серьёзно.
Так Британия смотрела на Индию.
Поэтому даже после 1907 года британское стремление урегулировать отношения с Россией не означало:
Индия теперь вторична.
Наоборот.
Смысл соглашения в значительной степени именно в том и состоял, чтобы:
уменьшить российское давление на пространства, связанные с её безопасностью.
Исследования политики Эдварда Грея прямо связывают конвенцию с желанием добиться «передышки» на северо-западной границе Индии и уменьшить российское давление в Персии.
То есть Британия дружит с Россией:
ради британской безопасности.
Как и должно быть.
4. Персия
В Персии британская политика была особенно показательной.
С одной стороны, Британия соглашалась признать особое российское положение на севере.
С другой —
защищала собственное пространство на юге.
Это не капитуляция перед Россией.
И не российская капитуляция перед Британией.
Это:
размен зон риска.
Лондон готов отдать Петербургу то, что для Британии менее критично, чтобы Россия не давила туда, где британский интерес:
жизненно важнее.
Именно этому искусству обмена интересами Россия должна была учиться.
Не требовать:
всё.
Но и не отдавать:
важное за символическое.
5. Китай
В Китае Британия была заинтересована:
в торговле;
открытых рынках;
недопущении исключительного контроля одной державы над огромным пространством.
Российская экспансия в Маньчжурии поэтому воспринималась не только как русско-японская проблема.
Она затрагивала:
британскую торговую систему в Восточной Азии.
Англо-японский договор 1902 года прямо декларировал интерес к целостности Китая и равным торговым возможностям, одновременно признавая особые интересы участников в регионе.
И вновь видно одно и то же.
Британия старается не обязательно:
владеть всем пространством.
Ей достаточно:
не позволить другому закрыть его.
Это высокоэффективная форма имперской политики.
6. Япония
Британская политика относительно Японии ещё лучше показывает отсутствие сентиментальности.
В 1902 году Япония — прекрасный партнёр.
Она ограничивает Россию.
Снижает британскую нагрузку на Дальнем Востоке.
Имеет сильный флот и собственную мотивацию.
Позже, когда международная ситуация меняется, меняется и ценность англо-японского союза.
Для нашей эпохи до 1914 года главное другое:
Британия не спрашивала, является ли Япония культурно «своей».
Она спрашивала:
решает ли Япония британскую проблему?
Решает.
Значит:
союз.
Так должен был действовать и русский император.
Не:
православные ли сербы?
Не:
кузен ли Георг?
Не:
традиционно ли дружит с нами Франция?
А:
какую конкретную русскую проблему решает эта связь и сколько она стоит?
7. Германия
Германия стала центральным фактором изменения британской конфигурации начала XX века.
Но и здесь следует избегать слишком простой схемы.
Не в один день Лондон решил:
Россия теперь друг, Германия теперь враг.
Британская политика менялась постепенно.
Германская промышленная мощь.
Флот.
Мировые амбиции.
Европейские кризисы.
Система союзов.
Всё это усиливало тревогу.
Одновременно Россия после 1905 года была слабее и готова договариваться.
Поэтому старый конфликт с Россией становится:
менее срочным,
а германская проблема —
более срочной.
Историография англо-русского сближения подчёркивает и германский фактор, и самостоятельную ценность урегулирования старых азиатских противоречий.
Это важно.
Британия не заменила одну религию внешней политики:
русофобию
другой:
германофобией.
Она перераспределила:
приоритет угроз.
Именно это должен делать стратегически зрелый центр власти.
8. Почему британская политика была последовательнее русской
Не потому, что каждый британский министр был умнее русского.
Не потому, что Британия никогда не ошибалась.
Не потому, что британская система была морально выше.
А потому что в британском поведении значительно легче увидеть:
разделение личного и государственного.
Король может быть родственником Николая.
Это не мешает Британии заключить союз с Японией.
Россия может быть главным соперником в Азии.
Это не мешает Британии через несколько лет договориться с ней.
Россия может десятилетиями быть нежелательной у Проливов.
Это не мешает Лондону в 1915 году согласиться на русский Константинополь, если сохранение союзной России стало важнее старого ограничения.
Что объединяет эти решения?
Не любовь.
Не ненависть.
Не честь вечного союза.
Расчёт.
Именно поэтому британская политика выглядит иногда:
циничной.
Но цинизм внешней политики и предательство государственного интереса —
не одно и то же.
Правительство может быть абсолютно морально неприятным партнёру и при этом:
великолепно выполнять свою обязанность перед собственной страной.
Русскому государю следовало понимать эту разницу.
9. Государственный эгоизм как норма великой державы
Здесь необходимо употребить слово, которое в частной морали имеет отрицательное значение:
эгоизм.
Государственный эгоизм не означает:
нарушать любой договор;
обманывать всех партнёров;
начинать бессмысленные войны;
грабить слабых.
Такой «эгоизм» быстро создаёт коалицию против самого государства.
Настоящий государственный эгоизм значительно сложнее.
Он означает:
ни одна внешняя ценность не становится выше собственной национальной функции.
Союз выполняется, потому что репутация надёжного союзника полезна государству.
Договор соблюдается, потому что предсказуемость повышает безопасность.
Помощь партнёру оказывается, потому что сохранение партнёра важно для собственного баланса.
Компромисс заключается, потому что цена конфликта выше цены уступки.
То есть даже морально правильное действие имеет:
государственный расчёт.
Именно этого принципа Николай II должен был научиться у Британии.
Не британским конкретным целям.
А:
британскому способу мыслить государство.
В 1854 году Британия воюет с Россией.
Потому что считает российское усиление на Чёрном море опасным.
В 1902 году Британия заключает союз с Японией.
Потому что считает российское продвижение в Азии опасным и хочет ограничить его без чрезмерного собственного расхода.
В 1907 году Британия договаривается с Россией.
Потому что Россия ослабла, старые азиатские конфликты можно урегулировать, а германское усиление повышает ценность нормальных отношений с Петербургом.
В 1915 году Британия допускает российское приобретение Константинополя и Проливов.
Потому что сохранение России в войне стало важнее прежней британской линии, а Лондон получает встречные компенсации.
Что здесь изменилось?
Почти всё.
Что осталось неизменным?
Британия.
Вот главный урок.
Именно поэтому проблема Николая II заключалась не в том, что он договорился с Британией.
Он должен был договориться.
После 1905 года это было разумно.
Ошибка заключалась бы в другом:
превратить договорённость с Британией в доказательство общности судеб.
Британия никогда не отказывалась от права сказать:
теперь наш интерес другой.
Россия тоже должна была сохранить это право.
Не нарушать договор произвольно.
Не предавать союзника посреди войны.
А ещё до войны построить систему, в которой союз:
не определяет русскую личность.
Британия не становилась менее британской, вступая в соглашение с Россией.
Россия не должна была становиться:
частью британско-французской системы больше, чем этого требовал её собственный интерес.
И вот здесь возвращается центральное обвинение всей книги.
Николай II был окружён родственниками.
Его принимали при европейских дворах.
Ему вручали высшие британские военные знаки отличия.
Он общался с Георгом V как с кузеном.
Россия всё глубже входила в систему политического взаимодействия с Британией и Францией.
Но за парадной поверхностью существовала суровая реальность.
Британский король прежде всего был:
британским королём.
Британский министр —
британским министром.
Британский генерал —
британским генералом.
И британский союз —
британским инструментом.
Следовательно, русский император должен был быть:
русским императором.
Не в церемонии.
Не в титуле.
Не в православном ритуале.
Не в патриотической декларации.
А именно в момент, когда необходимо решить:
чья армия должна наступать;
чьи деньги должны быть потрачены;
какую территорию необходимо защищать;
за какой союз стоит рисковать войной;
какую уступку можно принять;
какого партнёра можно заменить;
какой договор необходимо пересмотреть;
какую войну Россия должна отказаться вести чужим способом.
Британия давала Николаю великолепный урок.
И урок был предельно прост:
сегодняшний союзник может быть вчерашним врагом.
Сегодняшний враг может стать завтрашним партнёром.
Поэтому вечным не может быть ни союз.
Ни вражда.
Ни династическая дружба.
Ни геополитическая комбинация.
Вечным для государства должен оставаться только:
собственный интерес.
Именно этого принципа Британия придерживалась значительно последовательнее России.
Именно поэтому она могла менять союзников:
не теряя себя.
А Российская империя при Николае II постепенно входила в систему, в которой всё труднее становилось отличить:
интерес России
от:
интереса коалиции, частью которой Россия стала.
Следующая стадия этой проблемы проявится особенно ярко не в Лондоне.
А в личной дипломатии Николая с другим кузеном.
В Бьёркё.
Там русский император попытается практически одним личным соглашением изменить европейскую систему, к которой Россия уже была привязана.
И выяснится, что проблема Николая заключалась одновременно в двух противоположных качествах:
он мог быть слишком лоялен существующей конструкции
и одновременно
слишком легко пытаться изменить её личным импульсом.
То есть Россия имела не только проблему неправильных союзов.
Она имела более глубокую проблему:
отсутствие устойчивой, институционально сформулированной внешнеполитической доктрины, в которой любой союз — французский, британский или германский — был бы подчинён одному и тому же неизменному критерию: что получает Россия.
******
ЧАСТЬ IV. БЬЁРКЁ: ИМПЕРАТОР БЕЗ СИСТЕМЫ
Бьёркё — один из самых странных эпизодов царствования Николая II.
И один из наиболее показательных.
Здесь нет революционеров.
Нет Государственной думы.
Нет давления улицы.
Нет поражения генерала, который можно объяснить ошибкой штаба.
Нет неподготовленного министра, на которого позднее можно переложить ответственность.
Есть два императора.
Две яхты.
Личная встреча.
Заранее подготовленный текст международного договора.
И подпись русского самодержца под документом, способным радикально изменить всю европейскую систему союзов.
Причём министр иностранных дел России:
не участвует в подготовке решения.
Российское правительство заранее:
не обсуждает решение.
Франция, с которой Россия связана действующим союзом:
ничего о решении не знает.
Николай сначала подписывает.
И лишь затем государственная машина начинает выяснять:
что именно подписал русский император и можно ли это совместить с существующими обязательствами России.
В этом смысле Бьёркё намного важнее самого неосуществившегося договора.
Потому что договор можно отменить.
Но эпизод показывает качество:
механизма верховного решения.
Именно поэтому Бьёркё является почти лабораторным опытом.
На короткое время убраны все промежуточные элементы.
И остаётся сам Николай II.
Так принимает внешнеполитическое решение человек, который внутри России требует сохранения практически всей полноты верховной власти.
Результат оказывается поразительным.
Самодержавие достигает своей идеальной формы:
император действительно способен решить почти всё сам.
И одновременно обнаруживает свой главный дефект:
император действительно способен ошибиться почти один.
Глава 17. Два кузена решают судьбу Европы
К лету 1905 года положение Российской империи было чрезвычайно тяжёлым.
Война с Японией проигрывалась.
Порт-Артур пал.
Русский флот был уничтожен при Цусиме.
Внутри России разворачивалась революция.
Правительству требовался мир.
Витте отправлялся на переговоры, которые завершатся Портсмутским договором.
Авторитет империи резко снизился.
Именно в этот момент Вильгельм II получает редкую возможность.
Россия ослаблена.
Отношения России с Британией крайне плохи.
Британия является союзником Японии.
Франция одновременно сближается с Британией после соглашения 1904 года.
Николай может ощущать, что его французский союзник не дал России той поддержки в войне с Японией, на которую Петербург мог психологически рассчитывать.
Германия, напротив, во время русско-японского конфликта старалась использовать ситуацию для политического сближения с Россией.
И Вильгельм предлагает:
новую европейскую конструкцию.
На бумаге она могла показаться Николаю почти гениальной.
Россия и Германия договариваются.
Затем к ним присоединяется Франция.
Возникает мощнейший континентальный блок.
Германия.
Россия.
Франция.
Три крупнейшие сухопутные державы Европы.
Британия оказывается перед системой, которую практически невозможно победить на континенте.
Может показаться:
Россия перестаёт выбирать между Парижем и Берлином и объединяет их вокруг себя.
Но существует проблема.
Геополитические конструкции не создаются одним красивым треугольником на карте.
У каждой вершины есть:
собственные интересы;
старые обязательства;
страхи;
конфликты;
армии;
финансы.
И именно этого Николай II перед подписанием договора системно не проверил.
1. Николай II и Вильгельм II
Отношения Николая и Вильгельма являются идеальным примером преимуществ и опасностей династической дипломатии.
Они родственники.
Обращаются друг к другу почти по-семейному.
Переписываются напрямую.
Могут обсуждать крупные международные вопросы минуя нормальную дипломатическую иерархию.
Вильгельм значительно более энергичен в подобном общении.
Он предлагает идеи.
Уговаривает.
Предупреждает.
Апеллирует:
к дружбе;
к монархической солидарности;
к общим угрозам;
к религии;
к личному доверию.
Николай отвечает.
Иногда сопротивляется.
Иногда соглашается.
Главная проблема здесь заключается не в том, что монархи разговаривают напрямую.
Прямой канал между главами государств может быть чрезвычайно полезен.
Проблема возникает тогда, когда дипломатический канал начинает становиться:
альтернативой государственному процессу принятия решения.
Вильгельм мог иметь великолепную идею.
Но русский император обязан был спросить:
что думает Министерство иностранных дел?
что думает Генеральный штаб?
как это соотносится с французским союзом?
что получит Германия?
что получит Россия?
как отреагирует Франция?
что сделает Британия?
какова позиция Австро-Венгрии?
можно ли вообще объединить Париж и Берлин после десятилетий франко-германского антагонизма?
То есть перед подписью нужен был:
анализ системы.
Вместо этого сначала появилась:
подпись.
2. Личная дипломатия
Именно личный характер переговоров был одним из условий успеха Вильгельма.
Встреча готовилась в обстановке глубокой секретности.
Ламздорф, российский министр иностранных дел, в Бьёркё отсутствовал.
Извольский позднее утверждал, что Вильгельм специально стремился сохранить подготовку встречи в тайне и понимал, что Ламздорф мог воспротивиться его замыслу. Сам Николай находился в сравнительно узком семейно-придворном окружении.
Это чрезвычайно важная деталь.
Не потому, что иностранный государь обязан приглашать российского министра.
Разумеется, нет.
Но потому, что русский император должен был сам сказать:
прежде чем Россия подпишет союзный договор, я обязан получить заключение собственного министра иностранных дел.
Это не ограничение суверенитета государя.
Это:
информационное обеспечение суверенитета.
Самодержец не становится слабее от того, что спрашивает специалиста.
Он становится слабее, когда принимает решение такого масштаба:
без специалиста.
Именно здесь раскрывается фундаментальное непонимание Николаем природы сильной власти.
Сильная власть — не способность подписать без консультации.
Сильная власть — способность получить:
максимум информации;
несколько альтернатив;
контраргумент;
оценку риска,
а после этого:
решить.
Бьёркё произошло наоборот.
3. Встреча в Бьёркё
24 июля 1905 года Николай II и Вильгельм II подписали секретный договор в Бьёркё — Койвисто, на Финском заливе.
Вильгельм прибыл на своей яхте Hohenzollern к месту, где находилась российская императорская яхта.
Ламздорфа рядом не было.
Витте также не присутствовал: в это время он был связан с подготовкой мирных переговоров с Японией.
То есть внешнеполитическая конструкция, способная перевернуть систему отношений:
Россия — Франция — Германия — Британия,
обсуждалась не в Совете министров.
Не на специальном совещании.
Не после доклада главы Министерства иностранных дел.
А:
двумя монархами лично.
Это и есть ключевой факт.
Не нужно даже заранее спорить, был ли сам договор хорошим или плохим.
Допустим на минуту, что идея действительно была блестящей.
Даже блестящая идея должна была пройти:
проверку.
Особенно когда речь идёт о договоре, затрагивающем существующий союз России с Францией.
4. Секретный договор
Текст Бьёркского соглашения был коротким.
Но последствия могли быть огромными.
Первая статья предусматривала, что если одна из двух империй подвергнется нападению какой-либо европейской державы, союзник окажет ей помощь всеми сухопутными и морскими силами.
Вторая запрещала отдельный мир с общим противником.
Третья связывала вступление соглашения в действие с заключением русско-японского мира.
Четвёртая предусматривала, что Россия затем должна ознакомить Францию с соглашением и предложить ей присоединиться к нему как союзнику.
На первый взгляд конструкция выглядит даже грандиозно.
Россия не меняет Францию на Германию.
Николай рассчитывает:
присоединить Францию к русско-германскому соглашению.
То есть создать континентальную систему.
Это важно для честной оценки.
Нельзя утверждать, будто Николай сознательно подписывал:
антифранцузский договор.
Статья о привлечении Франции прямо показывает обратное.
Он, по всей видимости, хотел получить:
не германский союз против Франции,
а:
союз России, Германии и Франции.
Но именно здесь становится видна проблема качества его политического анализа.
Потому что желать присоединения Франции:
не означает иметь основания считать такое присоединение вероятным.
5. Союз, несовместимый с существующей французской системой
Наиболее очевидная проблема была почти юридической.
Россия уже имела военный союз с Францией.
Бьёркский договор предписывал России помощь Германии в случае нападения на Германию европейской державы.
Но такой державой теоретически могла оказаться:
Франция.
Возникает абсурд.
В одном договоре Россия связана обязательством с Францией против определённых сценариев, связанных с Германией.
В другом — с Германией против европейского нападения.
Ламздорф позднее именно на это и укажет: нельзя одновременно обещать несовместимую помощь державам, чьи интересы способны прямо столкнуться. Российская дипломатия в итоге настояла, что Бьёркское соглашение не может реально действовать без согласия Франции.
Николай мог возразить:
но Франция должна присоединиться.
Однако именно здесь государственная политика отличается от личного пожелания.
Почему Франция должна присоединиться?
Потому что Николай и Вильгельм уже решили, что это хорошо?
Французское правительство имело собственные интересы.
Собственную память о 1870–1871 годах.
Эльзас и Лотарингию.
Собственное недоверие к германской политике.
Уже развивающееся сближение с Британией.
То есть Франция могла посмотреть на предложение совершенно иначе:
Германия хочет разорвать нашу связь с Россией и встроить Россию в германскую континентальную систему.
И именно так возможность могла восприниматься в Париже.
Получается главный дефект:
Николай подписал договор, реализация которого зависела от согласия третьей державы, с которой договор заранее не был согласован.
Это не стратегия.
Это ставка.
6. Что хотел Вильгельм
Цель Вильгельма была значительно более последовательной.
Германия находилась между Францией и Россией.
Франко-русский союз создавал классическую опасность войны на два фронта.
Следовательно, одной из лучших германских стратегий являлось:
ослабить или нейтрализовать франко-русскую связку.
Кроме того, Германия конкурировала с Британией.
Если удаётся создать континентальную комбинацию:
Германия;
Россия;
в перспективе Франция,
Британия оказывается существенно более изолированной.
Исследования Бьёркского соглашения именно так трактуют германскую стратегическую логику: Вильгельм рассчитывал ослабить франко-русский союз и изменить европейский баланс в пользу германской континентальной системы.
Особенно благоприятным был момент.
Россия только что потерпела катастрофу при Цусиме.
Британия являлась союзником Японии.
Во Франции существовало собственное сближение с Британией.
Николай мог чувствовать:
одиночество.
Вильгельм мог предложить:
посмотри, кто действительно помогал тебе, а кто нет.
Это сильный аргумент.
Особенно для человека, воспринимающего межгосударственные отношения частично через категории:
верности;
личной дружбы;
морального долга.
В последующих письмах Вильгельм именно так и пытался давить на Николая, противопоставляя германское поведение французскому и апеллируя к обязательности уже поставленных подписей.
То есть германский император работал:
не только с геополитикой.
Он работал:
с психологией Николая.
7. Что думал получить Николай
Это наиболее интересный вопрос.
Николай не был безумен.
Он не стремился специально разрушить французский союз ради удовольствия Вильгельма.
Судя по самой четвёртой статье, его замысел был гораздо масштабнее.
Примирить:
Россию;
Германию;
Францию.
Создать мощный континентальный блок.
Возможно, уменьшить британское давление.
Получить немецкое содействие после чрезвычайно тяжёлой войны с Японией.
Разорвать опасную структуру, в которой Россия одновременно конфликтовала:
с Японией;
Британией;
и потенциально германским блоком.
С точки зрения чистой геометрии идея:
не бессмысленна.
Если Франция, Германия и Россия действительно становятся союзниками, европейская война между ними становится значительно менее вероятной.
Россия получает свободу.
Франция перестаёт бояться Германии.
Германия перестаёт бояться двух фронтов.
Но геополитика не является геометрией.
Проблема состояла в том, что Франция и Германия имели:
собственный тяжёлый конфликт.
Россия не могла отменить его подписью Николая.
И главное:
если создаваемая система в большей степени контролируется германской дипломатией, результатом может оказаться не Россия в центре европейского треугольника, а:
Россия внутри германской конструкции.
Николай увидел привлекательный результат.
Но не проверил:
механизм его достижения.
Это и есть его повторяющаяся государственная проблема.
Глава 18. Император сначала подписывает, потом консультируется
Бьёркё становится особенно разрушительным для репутации Николая как государственного руководителя не в момент подписания.
А:
после.
Потому что теперь русский государственный аппарат наконец узнаёт, что произошло.
И начинается нормальная государственная работа, которая должна была состояться:
до подписи.
Министр иностранных дел анализирует договор.
Сравнивает его с существующими обязательствами.
Обнаруживает противоречия.
Другие крупные государственные деятели оценивают последствия.
И выясняется:
система, которую Николай уже согласился изменить, не позволяет сделать это так просто.
Получается странная последовательность:
сначала воля монарха;
потом анализ государства.
Для самодержавной системы это почти карикатурная ситуация.
1. Ламздорф
Министр иностранных дел Владимир Ламздорф оказался перед исключительной ситуацией.
Русский государь сообщает ему:
я подписал новый союзный договор с Германией.
Но у России уже существует союз с Францией.
Ламздорф должен объяснять самодержцу Российской империи, что международные обязательства государства:
не исчезают потому, что государь подписал новый документ.
По позднейшему свидетельству, Николай рассказал Ламздорфу о соглашении спустя недели после подписания. Ламздорф сразу увидел проблему совместимости Бьёркского пакта с франко-русским союзом и начал искать способ не допустить его реального действия.
Здесь особенно важно не превращать Ламздорфа просто в:
защитника Франции от русского царя.
Он защищал прежде всего:
последовательность российской внешней политики.
Государство не может одновременно иметь два несовместимых обязательства.
Если Россия хочет перейти к новой системе, это возможно.
Но тогда необходимо:
пересмотреть старый союз;
провести переговоры;
оценить реакцию Франции;
получить компенсации;
изменить военное планирование.
То есть совершить:
геополитический переход.
Николай попытался перескочить этот процесс одной подписью.
2. Витте
Роль Витте сложнее, чем иногда представляется.
Нельзя сводить её к формуле:
Витте был безусловным сторонником Франции и остановил германский разворот Николая.
Витте и сам мог рассматривать более широкие континентальные комбинации и улучшение отношений с Германией как потенциально полезные России.
Он вовсе не обязан был считать вечное противостояние с Берлином естественным.
Но Бьёркё ставило другой вопрос:
не хорошо ли договориться с Германией,
а:
можно ли таким способом менять всю систему русской политики?
Витте находился в особом положении.
В момент Бьёркской встречи он был занят подготовкой переговоров, которые должны были вывести Россию из проигрываемой войны с Японией.
То есть государство в этот момент решало:
экзистенциальный дипломатический вопрос на Востоке.
И параллельно император без полноценного государственного обсуждения открывает:
новый стратегический вопрос на Западе.
Вот главный абсурд.
Россия едва справляется с одной гигантской проблемой.
А верховная власть создаёт вторую:
по собственной инициативе.
3. Реакция российского государственного аппарата
Реакция была предсказуемой.
Не обязательно потому, что чиновники были:
германофобами;
франкофилами;
врагами императора.
А потому что аппарат видел:
системное противоречие.
Французский союз существовал.
Французские финансовые связи существовали.
Военное планирование существовало.
Дипломатические обязательства существовали.
И вдруг появляется секретный договор, который может изменить:
всё сразу.
Но подписан он был:
без переходного плана.
Это важнейший момент.
Радикальная смена внешней политики иногда необходима.
Пётр I менял союзы.
Бисмарк строил сложнейшие комбинации.
Британия постоянно меняла структуру партнёрств.
Проблема не в изменении курса.
Проблема:
в отсутствии механизма изменения курса.
Если Николай действительно пришёл к выводу, что союз с Германией отвечает интересу России, он должен был поставить вопрос государственно:
почему?
на какой срок?
против кого?
что получает Россия?
что происходит с Францией?
какова позиция Германии по Австро-Венгрии?
Балканы?
Проливы?
русско-германская торговля?
Польша?
каковы германские гарантии?
И только после этого:
подписывать.
Ничего подобного в необходимом масштабе сделано не было.
4. Невозможность совместить два курса
Ключевой дефект проявился сразу.
Франко-русская военная система строилась прежде всего вокруг германской угрозы.
Бьёркская —
вокруг русско-германской взаимной помощи против нападения европейской державы.
Теоретически Николай хотел разрешить противоречие:
присоединением Франции.
Но французское согласие нельзя было считать гарантированным.
Напротив.
Россия рисковала оказаться в положении, когда:
Германия считает договор подписанным;
Франция считает союз с Россией действующим;
Россия обещала обязательства обоим;
а содержание обязательств потенциально конфликтует.
Это дипломатический кошмар.
То есть новый договор не увеличивал немедленно свободу России.
Он мог:
уменьшить её ещё сильнее.
Россия вместо одного твёрдого обязательства получала:
два пересекающихся обязательства.
Вот итог личной дипломатии без институционального анализа.
5. Фактический отказ от Бьёркё
В итоге российское правительство добилось нейтрализации соглашения.
Ключевым стало условие:
оно не может реально действовать без французского согласия.
Поскольку Франция на подобную конструкцию не соглашалась, Бьёркский договор фактически остался неосуществлённым. Источники, описывающие последующую переписку, фиксируют, что российская дипломатия прямо уведомляла германскую сторону о несовместимости Бьёркского соглашения с существующими французскими обязательствами и необходимости оставить новый пакт без практического действия до достижения более широкого согласия.
Для Вильгельма это было крайне неприятно.
Он апеллировал к:
подписи;
чести;
обещанию;
религиозному смыслу данного слова.
То есть снова давил именно туда, где Николай психологически был уязвим:
личное обязательство государя.
Но Россия всё-таки отступила.
Государственная система исправила личное решение монарха.
На первый взгляд это хороший результат.
Ошибка устранена.
Однако возникает вопрос:
какой ценой?
Россия создала недоверие Берлина.
Потенциально встревожила Париж.
Показала, что верховный правитель способен подписать огромный договор, который затем собственное правительство не может выполнить.
Это удар:
по предсказуемости русской политики.
6. Что эпизод говорит о качестве верховного принятия решений
Именно здесь Бьёркё становится одним из центральных обвинительных фактов всей книги.
Не потому, что союз с Германией был обязательно вреден России.
Это можно обсуждать.
В определённых условиях хорошее соглашение с Германией могло иметь:
огромную ценность.
Не потому, что Францию никогда нельзя было оставить.
Если франко-русский союз перестал бы отвечать российскому интересу, Россия имела право его пересмотреть.
Государства не обязаны хранить вечную верность договорной конструкции, которая стала опасной.
Главное обвинение другое:
Николай II попытался решить вопрос европейской архитектуры процедурой, недостойной великой державы.
Личная встреча.
Убеждение кузена.
Готовый текст.
Подпись.
Потом:
консультация.
То есть последовательность была перевёрнута.
Нормальная:
анализ ; альтернативы ; переговоры ; проверка совместимости ; решение ; подпись.
Николаевская:
личное впечатление ; подпись ; анализ ; обнаружение противоречия ; отступление.
Вот государственный диагноз.
7. Внешняя политика как личная импровизация
Импровизация полезна:
в разговоре;
в тактике;
в кризисной коммуникации.
Но великие державы не могут строить долгосрочную внешнюю политику:
импровизацией первого лица.
Потому что за каждым международным обязательством стоят:
армии;
финансы;
железные дороги;
торговля;
дипломатия;
десятилетия отношений.
Особенно опасно, когда правитель обладает почти неограниченным полномочием.
Если президент в сложной конституционной системе внезапно предлагает радикальный союз, существуют:
кабинет;
парламент;
процедуры;
институциональные барьеры.
Они могут быть медленными.
Иногда раздражающими.
Но выполняют одну важнейшую функцию:
не позволяют личному впечатлению одного человека мгновенно стать судьбой государства.
Николай именно эти ограничения внутри России считал угрозой собственной власти.
Бьёркё показывает другую сторону вопроса.
Иногда ограничитель необходим:
для защиты самого государства от государя.
Это, возможно, один из самых сильных аргументов против николаевского понимания самодержавия.
Русское государство оказалось достаточно профессиональным, чтобы:
исправить решение императора.
Но не имело институциональной конструкции, способной:
не допустить его до подписи.
Глава 19. У России не было собственной устойчивой европейской конструкции
После Бьёркё можно задать более широкий вопрос.
Какой европейской системы вообще хотел Николай II?
Французский союз?
Хорошие отношения с Германией?
Сближение с Британией?
Баланс между всеми тремя?
Ответ неочевиден.
Именно это и является проблемой.
У России существовали:
дипломатия;
министерство;
посольства;
союзы;
конкретные цели.
Но не существовало достаточно ясной и устойчивой формулы:
какой должна быть европейская система, наиболее выгодная России независимо от личных симпатий монарха и текущей комбинации?
Бьёркё вскрывает отсутствие именно:
доктрины.
1. Германия — угроза или потенциальный партнёр
На этот вопрос нельзя ответить:
одним словом.
Германия одновременно была:
крупнейшим экономическим партнёром;
промышленным соседом;
центром мощной военной системы;
союзником Австро-Венгрии;
потенциальным противником России;
и потенциальным партнёром в определённых международных комбинациях.
Вот именно так и должен был видеть её Петербург:
не враг и не друг.
А:
держава с набором совпадающих и конфликтующих интересов.
Там, где Россия и Германия могли договориться, следовало договариваться.
Торговля.
Балтийские вопросы.
Определённые азиатские вопросы.
Снижение риска случайной войны.
Но Россия должна была одновременно понимать:
германо-австрийский союз создаёт проблему на Балканах;
германская железнодорожная и промышленная мощь делает войну крайне опасной;
чрезмерное германское доминирование в Центральной Европе невыгодно России.
То есть правильная формула:
сотрудничать без зависимости и сдерживать без неизбежной вражды.
Это намного труднее, чем выбрать лагерь.
Именно поэтому требует:
системной внешней политики.
2. Франция — союзник или кредитор
Ответ:
и союзник, и кредитор.
И в этом находился как раз риск.
Если союзник одновременно является крупнейшим источником капитала, две зависимости накладываются.
Политическая.
Финансовая.
Но это не значит, что союз необходимо было разрушить.
Франция была чрезвычайно полезна России как противовес германской силе.
Французский капитал ускорял развитие России.
Следовательно, задача заключалась в другом:
сделать Францию важной, но не незаменимой.
В политике.
В финансах.
В военном снабжении.
Если Париж понимает, что Россия имеет:
альтернативные рынки капитала;
собственную промышленность;
самостоятельный Генеральный штаб;
возможность вести переговоры с Германией,
ценность России для Франции:
увеличивается.
Потому что союзник, который не может уйти, имеет:
меньше переговорной силы.
Николай должен был строить именно такую систему.
3. Британия — противник или противовес Германии
И снова:
оба варианта возможны одновременно.
Британия десятилетиями была главным конкурентом России:
в Средней Азии;
Персии;
Афганистане;
у Проливов;
частично на Дальнем Востоке.
Но германское усиление создавало новую возможность.
Россия могла договориться с Британией по спорным пространствам и использовать отношения с Лондоном:
для большей европейской свободы.
Именно это произошло в 1907 году частично.
Но проблема появляется, если снижение конфликта с Британией интерпретируется как:
вхождение России в британскую систему.
России не нужна была вечная британская дружба.
Ей нужна была:
предсказуемая Британия там, где совпадают интересы.
Как только интерес расходится, Россия должна иметь:
собственный ответ;
собственный капитал;
собственный морской план;
собственные союзные варианты.
4. Россия между тремя центрами силы
На рубеже веков Россия находилась в потенциально исключительно выгодном положении.
На Западе:
Франция.
Германия.
Британия.
Три крупнейшие европейские системы силы.
Каждая имеет собственные конфликты с двумя другими.
Россия могла стремиться не просто:
присоединиться к лагерю.
Она могла попытаться стать:
самостоятельным четвёртым центром, с которым каждому из трёх выгоднее договариваться, чем иметь его противником.
Разумеется, это крайне трудно.
География и действующие союзы ограничивали возможности.
Но именно поэтому России требовалась:
стратегия нескольких опор.
Французский союз —
сохраняется.
С Германией —
максимально широкие экономические отношения и механизм предотвращения войны.
С Британией —
урегулирование Азии и морских вопросов.
С Соединёнными Штатами —
постепенно развивающийся независимый финансово-технологический канал.
Так Россия получает:
пространство манёвра.
Вместо этого происходили качания.
Французская система.
Личная попытка договориться с Вильгельмом в Бьёркё.
Возвращение к Франции.
Сближение с Британией.
Постепенное формирование Антанты.
То есть реакция на изменения присутствовала.
Но единого принципа:
как Россия должна сохранять автономию внутри любой конфигурации
не видно в достаточной степени.
5. Отсутствие стратегии нескольких опор
Стратегия нескольких опор не означает:
обманывать всех.
Не означает подписывать несовместимые договоры.
Бьёркё как раз показывает, почему так делать нельзя.
Она означает другое.
Разделить виды зависимости.
Если Франция даёт капитал —
развивать Нью-Йорк и Лондон.
Если Германия поставляет машины —
развивать собственное станкостроение и альтернативный импорт.
Если Британия контролирует важные морские коммуникации —
развивать северные, черноморские и тихоокеанские выходы.
Если Франция необходима против Германии —
строить такой союз, в котором русский Генеральный штаб сохраняет:
оперативную свободу.
Если Сербия важна на Балканах —
не позволять сербскому решению автоматически определять российский риск мировой войны.
То есть стратегическая автономия не требует:
одиночества.
Она требует:
заменимости.
Никакой единственный союзник.
Никакой единственный кредитор.
Никакой единственный поставщик.
Никакой единственный путь к морю.
Никакая единственная дипломатическая комбинация.
Вот система сильной России.
Бьёркё показывает:
её не существовало.
Николай попытался одной подписью купить выход из старой зависимости.
Но зависимость нельзя ликвидировать:
новой зависимостью.
6. Почему Петербург возвращался в уже проложенную колею
После провала Бьёркё Россия возвращается к французской системе.
Почему?
Потому что она уже существует.
Французский союз действует.
Французский капитал нужен.
Военные связи налажены.
Германский вариант вызвал огромные сложности.
Франция является более предсказуемым партнёром.
Это рационально.
Но именно здесь работает эффект:
проложенной колеи.
Существующая система всегда имеет преимущество перед альтернативой.
Она уже встроена:
в документы;
бюджеты;
железные дороги;
генеральные штабы;
банки;
дипломатические привычки.
Поэтому после провала личной германской авантюры выводом могло стать:
значит французская линия единственно возможная.
Хотя правильный вывод должен был быть другим:
нельзя менять внешнеполитическую систему личной импровизацией; необходимо создать профессиональный механизм постоянного стратегического выбора.
Это совершенно разные выводы.
Первый ведёт к:
ещё большей зависимости от существующего курса.
Второй —
к:
институциональной автономии.
Россия выбрала скорее первый.
И именно поэтому Бьёркё является не курьёзом.
Не забавной историей о двух кузенах на яхтах.
Не доказательством, что Николай «любил Германию».
И даже не доказательством, что французский союз был ошибкой.
Бьёркё доказывает нечто значительно более серьёзное.
В руках Николая II находилась огромная внешнеполитическая власть.
Но вокруг этой власти не существовало достаточно сильной системы, которая превращала бы:
информацию;
интерес;
риск;
альтернативу;
цену
в последовательное решение.
В результате русский император мог в июле подписать договор, меняющий европейскую систему.
А через несколько недель собственный министр иностранных дел должен был объяснять ему:
почему Россия не может его выполнить.
Это и есть государственная несостоятельность верховного механизма.
Не потому, что император оказался недостаточно абсолютным.
Наоборот.
Потому что он оказался:
слишком свободен от собственной системы экспертизы.
И здесь возникает один из главных парадоксов всей книги.
Николай II сопротивлялся конституционному ограничению власти, потому что полагал:
сильный государь должен иметь возможность самостоятельно принимать решения.
Бьёркё показывает обратное.
Иногда государству необходимо не только защищать право государя решать.
Ему необходимо защищать само решение:
от неподготовленной воли государя.
Поэтому главная проблема Российской империи заключалась не в отсутствии верховной власти.
Верховной власти было:
более чем достаточно.
Проблемой было отсутствие вокруг неё достаточно сильного:
аналитического;
институционального;
кадрового
контура.
Именно поэтому Россия металась между:
Францией;
Германией;
Британией,
вместо того чтобы заставлять все три державы учитывать:
самостоятельный русский центр силы.
У великой державы может быть союз с Францией.
Соглашение с Британией.
Хорошие отношения с Германией.
Но над каждым из них должна находиться одна и та же формула:
договор существует для России.
Не Россия:
для договора.
Бьёркё показало, что Николай II эту иерархию понимал недостаточно системно.
А через девять лет цена отсутствия устойчивой конструкции станет намного выше.
Потому что летом 1914 года речь будет идти уже не о подписи на яхте.
А о:
мобилизации миллионов людей.
*****
ЧАСТЬ V. ЯПОНИЯ: ВОЙНА, В КОТОРУЮ РОССИЯ ВОШЛА БЕЗ ДОСТАТОЧНОЙ ЦЕЛИ
Русско-японская война особенно важна для обвинения Николая II потому, что здесь практически невозможно сослаться на союзническую обязанность.
Франция не заставляла Россию идти в Маньчжурию.
Британия не требовала занимать Порт-Артур.
Сербия не втягивала Россию в дальневосточный конфликт.
Германия не предписывала Петербургу расширять влияние в Корее.
Это была прежде всего:
русская политика.
Именно поэтому поражение 1904–1905 годов является особенно чистым тестом качества николаевского государственного управления.
Россия сама расширяла пространство своих обязательств.
Сама строила железные дороги в Маньчжурии.
Сама получила Порт-Артур.
Сама усиливала экономическое и политическое присутствие на Ляодунском полуострове.
Сама пыталась ограничивать японское влияние в Корее.
Сама поддерживала конкурирующие придворные и бюрократические группы, предлагавшие различные варианты дальневосточной политики.
Но когда противоречие с Японией перешло в войну, выяснилось:
геополитическое пространство России оказалось значительно больше её способности превратить это пространство в военную силу.
Именно в этом заключается главный смысл всей части.
Россия не была слабее Японии как государство.
Россия была:
больше;
богаче ресурсами;
населённее;
обладала значительно большей общей военной мощью.
Но воевали не абстрактные государства.
Воевали:
конкретные армии;
конкретные флоты;
конкретные железные дороги;
конкретные порты;
конкретные штабы
в конкретном месте.
И там соотношение выглядело совершенно иначе.
Главная ошибка Николая II состояла поэтому не в том, что Россия имела интересы на Дальнем Востоке.
Она должна была их иметь.
Ошибка заключалась в том, что государь позволил:
интересам превратиться в обязательства быстрее, чем государство создавало средства их защиты.
Глава 20. Маньчжурская авантюра
Слово «авантюра» требует определения.
Русское присутствие в Маньчжурии не было бессмысленным.
У него существовала геополитическая логика.
Проблема началась тогда, когда разумные первоначальные цели стали расширяться быстрее, чем способность государства их обеспечивать.
Именно так стратегическая политика превращается:
в авантюру.
Не потому, что цель полностью абсурдна.
А потому, что соотношение:
цель ; ресурс
разрушается.
1. Что России было действительно нужно на Дальнем Востоке
После присоединения Приамурья и Приморья Россия получила огромную тихоокеанскую границу.
Возникла совершенно объективная задача:
удержать её;
заселить;
соединить с европейской частью страны;
защитить Владивосток;
развивать торговлю;
создать морскую силу;
не допустить появления в непосредственной близости от русских владений государства, способного перекрыть российские коммуникации.
После победы Японии над Китаем в 1894–1895 годах стало очевидно, что прежнее восточноазиатское равновесие разрушено.
Япония больше не являлась слабой периферийной страной.
Она становилась:
региональной великой державой.
Россия должна была реагировать.
Но рациональная реакция могла выглядеть значительно проще, чем последующее расширение.
России прежде всего требовались:
Владивосток;
сильный Транссиб;
защищённое Приморье;
мощный Тихоокеанский флот;
нейтральная или дружественная Маньчжурия;
Корея, не превращённая во враждебный военный плацдарм.
Это уже очень большая программа.
Она требовала десятилетий.
Денег.
Людей.
Железных дорог.
Верфей.
Арсеналов.
Портов.
Разведки.
Именно поэтому каждый следующий шаг должен был задавать вопрос:
увеличивает ли он безопасность уже имеющегося русского пространства или просто создаёт новое пространство, которое теперь тоже необходимо защищать?
Это ключевая граница.
2. Владивосток
Владивосток являлся настоящим русским активом.
Не арендованным.
Не зависевшим от китайского правительства.
Не находившимся на чужой территории.
Это был русский порт.
Российская территория.
Точка, через которую империя могла окончательно закрепиться на Тихом океане.
Следовательно, первый дальневосточный приоритет должен был быть очевидным:
сделать Владивосток максимально сильным.
Флот.
Береговая оборона.
Ремонт.
Запасы.
Железнодорожное соединение.
Промышленность.
Население.
Крепость.
Морская разведка.
Вместо этого Россия постепенно создала ещё один гигантский центр обязательств:
Порт-Артур.
То есть государство, ещё не завершив полное укрепление собственной тихоокеанской территории, стало строить опорную систему:
на арендованной китайской земле.
Это не обязательно было ошибкой.
Но резко повышало цену дальневосточной политики.
3. Транссиб
Транссибирская железная дорога являлась главным условием превращения Российской империи:
из огромной страны в действующую евразийскую державу.
До неё европейская Россия и Дальний Восток были соединены политически значительно сильнее, чем материально.
Транссиб должен был изменить это.
Но к началу войны линия оставалась ограниченной по пропускной способности; значительная часть была однопутной, что резко осложняло одновременное движение подкреплений, снабжения и обратных санитарных либо хозяйственных потоков. Во время войны именно однопутность и огромная протяжённость стали одним из ключевых логистических ограничений России.
Это фундаментальный факт.
Россия имела миллионы потенциальных солдат.
Но потенциал государства не равен:
силе на театре войны.
Если дивизия существует под Варшавой, а воюет Маньчжурия, между ними находится:
железная дорога.
Если железная дорога пропускает недостаточно поездов, миллионная армия России становится:
теоретической.
Поэтому Россия должна была сначала сделать Транссиб:
военной артерией,
а уже затем расширять геополитические обязательства на его дальнем конце.
Произошло обратное.
4. Китайско-Восточная железная дорога
Китайско-Восточная железная дорога сокращала путь через Маньчжурию и позволяла России соединить Забайкалье с Владивостоком более прямым маршрутом.
Она имела:
экономическое;
транспортное;
военное
значение.
Но одновременно КВЖД создавала огромную новую проблему.
Железная дорога проходила:
по территории Китая.
Следовательно, её требовалось защищать.
Для защиты нужны:
войска;
охрана;
политическое влияние;
отношения с местной администрацией.
Так транспортная линия сама начинает создавать:
политическую территорию вокруг себя.
Исследования КВЖД подчёркивают, что её назначение с самого начала было не только экономическим: российское руководство рассматривало железнодорожную систему как инструмент стратегического усиления, обеспечивающий возможность быстрее перебрасывать силы и менять баланс в Северо-Восточной Азии.
Получается классический эффект имперской экспансии.
Чтобы защитить железную дорогу, требуется влияние.
Чтобы защитить влияние, требуется армия.
Чтобы снабжать армию, требуется ещё больше инфраструктуры.
И постепенно исходная задача:
соединить русскую территорию
превращается в другую:
контролировать огромное пространство за пределами русской территории.
5. Порт-Артур
Порт-Артур имел очевидную привлекательность.
Незамерзающий или значительно более удобный зимний порт.
Прекрасное положение на Ляодунском полуострове.
Возможность создать мощную военно-морскую базу ближе к Корее, Жёлтому морю и основным потенциальным театрам войны.
Россия получила аренду Порт-Артура и Дальнего в 1898 году; условия давали ей исключительное управление арендованным районом и право строить укрепления, содержать гарнизон и развивать инфраструктуру, а южная ветвь железной дороги связывала этот комплекс с маньчжурской системой.
В оперативном смысле это выглядело заманчиво.
Но Порт-Артур имел фундаментальный недостаток.
Он находился:
в конце длиннейшей коммуникационной линии Российской империи.
И ещё хуже:
на полуострове.
То есть военно-морская база одновременно требовала:
морского контроля;
сухопутной обороны;
железнодорожного снабжения.
Если японцы перерезают железнодорожную связь и получают возможность осаждать крепость, Порт-Артур превращается из передовой базы:
в ловушку.
Именно поэтому приобретение базы должно было сопровождаться вопросом:
способны ли мы удерживать её против сильнейшего вероятного регионального противника?
Не:
хорош ли сам порт?
Порт был хорош.
Вопрос:
может ли государство его защитить?
6. Корея
Корея была ещё сложнее.
Для России существовал рациональный негативный интерес:
не допустить превращения Кореи в плацдарм враждебной державы у российского Приморья.
Это понятная задача.
Но для Японии Корея имела значительно более высокую степень непосредственной стратегической важности.
Корейский полуостров расположен напротив Японских островов.
Японское руководство рассматривало контроль или доминирование другой великой державы в Корее как угрозу собственной безопасности.
Поэтому российское продвижение туда автоматически затрагивало:
один из наиболее чувствительных японских интересов.
Это не означает, что Россия обязана была подарить Корею Японии.
Но означает, что каждый русский шаг в Корее имел цену:
значительно выше номинальной стоимости самого проекта.
Лесная концессия могла стоить определённую сумму.
Политически она могла восприниматься Токио как:
передовой элемент русского продвижения к Ялу.
Именно этого различия Петербург систематически недооценивал.
7. Где безопасность превращается в экспансию
Есть простая последовательность.
Сначала Россия говорит:
нужно защитить Владивосток.
Разумно.
Затем:
нужно построить Транссиб.
Разумно.
Затем:
выгоднее провести железную дорогу через Маньчжурию.
Понятно.
Затем:
нужно защищать железную дорогу.
Логично.
Затем:
нужен Порт-Артур.
Объяснимо.
Затем:
необходимо усилить влияние в Маньчжурии.
Почти неизбежно после предыдущих решений.
Затем:
нельзя позволить Японии доминировать в Корее.
Тоже есть стратегическая логика.
Но в конце цепочки Россия оказывается вынуждена защищать:
не только Владивосток;
не только Приморье;
а огромную систему интересов от Харбина до Порт-Артура и корейской границы.
Каждый отдельный шаг:
рационализируем.
Сумма:
опасна.
Именно так государство попадает в ловушку последовательных обязательств.
8. Где экспансия перестаёт соответствовать ресурсу
Вот главный критерий.
Если Россия хочет Порт-Артур —
она должна иметь флот, способный удерживать море.
Если хочет Маньчжурию —
железную дорогу, способную снабжать армию.
Если хочет ограничивать Японию в Корее —
силу на театре, достаточную для войны с Японией.
Если хочет всё сразу —
нужна:
полноценная дальневосточная военная система.
Её не было.
Исследование российской дальневосточной политики прямо указывает на противоречие между расширяющимися амбициями в Маньчжурии и Корее и структурными ограничениями России; борьба между различными группами в Петербурге ещё больше нарушала последовательность курса.
В этом состоит первая часть обвинения Николая.
Он не придумал всю русскую экспансию на Восток.
Но он был государем именно в тот момент, когда необходимо было остановиться и сказать:
прежде чем сделать следующий шаг, докажите, что государство способно защитить предыдущий.
Этого не произошло.
Россия расширила:
периметр ответственности
быстрее, чем:
периметр силы.
Именно так разумная восточная политика стала маньчжурской авантюрой.
Глава 21. Безобразовская политика
Безобразовская группа часто превращалась в удобное объяснение Русско-японской войны.
Якобы существовала кучка придворных авантюристов.
Они хотели заработать на корейском лесе.
Подтолкнули императора к агрессивной политике.
Спровоцировали Японию.
Получилась война.
Такая схема слишком проста.
Историография прямо предупреждает против превращения группы Безобразова в единственную причину войны: масштаб её самостоятельного влияния преувеличивался, тогда как гораздо более фундаментальной проблемой были общая самоуверенность российского руководства и противоречивость всей дальневосточной политики.
Но это совсем не означает, что безобразовский эпизод не важен.
Напротив.
Он важен как:
диагноз режима.
Потому что показывает, как придворная группа могла получить доступ к вопросу, способному привести великое государство к войне.
1. Лесные концессии
В центре истории находилась концессия на лесные разработки в районе Ялу — стратегически чувствительном пространстве на границе Кореи и Маньчжурии.
С коммерческой точки зрения речь шла о хозяйственном предприятии.
Но Безобразов и его сторонники видели в нём значительно больше.
Экономическое присутствие могло стать:
политическим присутствием.
Политическое —
военным.
Исследования группы Безобразова показывают, что предприятие на Ялу рассматривалось её участниками как возможный инструмент российского влияния в северной Корее; вокруг компании концентрировались люди, связанные с гвардейской и придворной средой, а сам Безобразов получил прямой доступ к Николаю II и его поддержку.
Вот первая проблема.
Коммерческий проект не просто существует.
Он превращается:
в инструмент государственной геополитики.
Но без полноценной государственной ответственности.
2. Корея
Для предпринимателя концессия на Ялу —
это:
лес;
доход;
имущественные права.
Для русского государства —
потенциальная точка влияния.
Для Японии —
возможное продвижение России в пространство, которое Токио считал жизненно важным.
То есть один и тот же объект имеет три совершенно разные цены.
В Петербурге необходимо было оценивать:
третью.
Какая реакция Японии?
Насколько концессия усиливает реальную безопасность России?
Стоит ли этот выигрыш роста риска войны?
Есть ли менее опасный способ добиться того же результата?
Если подобный аудит не проводится, коммерческое предприятие способно:
производить геополитический риск, несоизмеримый с экономической выгодой.
Именно это делает безобразовский сюжет столь показательным.
3. Придворные группы влияния
Безобразов был опасен не потому, что обладал формальной должностью, дававшей ему право единолично определять российскую политику.
Такого права не было.
Он был опасен потому, что существовал:
неформальный канал к императору.
Люди двора.
Родственные и служебные связи.
Личное впечатление.
Доступ к государю.
Именно эта система позволяла альтернативной внешнеполитической линии конкурировать:
не только аргументом,
но:
близостью к источнику верховного решения.
Современное исследование политики Безобразова подчёркивает прямой характер его доступа к Николаю и поддержку государя, а также тесную связь предприятия с придворно-гвардейской средой.
В нормальном стратегическом государстве идея должна победить:
по качеству.
При дворе она может победить:
по доступу.
Вот фундаментальное различие.
4. Министерство иностранных дел и альтернативная линия
В российской системе существовали люди, выступавшие за более осторожный курс.
Витте.
Куропаткин.
Часть дипломатов.
Их позиции тоже не были безошибочными.
Но они значительно яснее понимали, что Россия ещё не завершила материальную подготовку Дальнего Востока и что излишнее давление в Корее способно резко увеличить риск войны.
Исследования предвоенной политики фиксируют реальную борьбу двух направлений: более бюрократической линии Витте и Куропаткина и придворно-авантюрного направления, связанного с Безобразовым; первая была готова обсуждать значительные уступки японским интересам в Корее при сохранении российских позиций в Маньчжурии.
Это особенно важно.
У Николая:
была альтернатива.
Он не находился в информационном вакууме.
Внутри собственной системы существовали:
разные оценки;
разные стратегии;
разные предупреждения.
Следовательно, нельзя полностью объяснить ошибку:
неведением.
5. Почему частные интересы получили геополитический масштаб
Потому что в самодержавной системе граница между:
частным доступом к государю
и
государственной политикой
может оказаться слишком тонкой.
Если решающая инстанция одна, задача группы влияния проста:
убедить одного человека.
Не парламент.
Не кабинет.
Не межведомственную комиссию с правом блокировать решение.
Не независимый стратегический совет.
Государя.
Именно здесь снова проявляется дефект николаевского самодержавия.
Абсолютная власть кажется сильной, потому что может быстро решить.
Но скорость решения покупается:
повышенной уязвимостью к качеству информации, поступающей одному человеку.
Если государь восхищён проектом —
проект получает политическую массу.
Если государь доверяет человеку —
его оценка получает дополнительный вес.
Это и есть:
персонализированное государство.
6. Николай II как арбитр, который не остановил опасную игру
Здесь нельзя сказать:
Безобразов начал Русско-японскую войну.
Исторически это слишком грубо.
Причины войны значительно шире:
российское присутствие в Маньчжурии;
японские амбиции в Корее;
последствия войны Японии с Китаем;
Тройственная интервенция;
Порт-Артур;
КВЖД;
восстание боксёров;
задержки российского вывода из Маньчжурии;
англо-японский союз;
взаимные ошибки переговоров.
Но Николай отвечал не за то, существовал ли Безобразов.
Он отвечал за другое:
какое место Безобразов получил в системе государственного решения.
Это уже его ответственность.
Если император имеет:
Министерство иностранных дел;
Министерство финансов;
военного министра;
разведку;
дипломатов в Токио,
но позволяет придворному предпринимательскому проекту получать самостоятельное стратегическое значение, значит проблема находится:
на вершине системы.
Именно поэтому правильное обвинение звучит так:
не Безобразов втянул Россию в войну.
Николай позволил государству принимать внешнеполитический риск по правилам, при которых человек типа Безобразова вообще мог существенно влиять на такой риск.
Это значительно серьёзнее.
Глава 22. Японию видели — но не поняли
Россия не воевала с неизвестной страной.
Япония не возникла внезапно зимой 1904 года.
За предыдущие десятилетия она совершила один из самых впечатляющих модернизационных рывков XIX века.
Российские дипломаты бывали в Японии.
Военные атташе наблюдали японскую армию.
Морские специалисты знали японский флот.
Япония уже победила Китай.
Строила современные корабли.
Создавала массовую армию.
Заключила союз с Великобританией.
Сигналов было:
достаточно.
Проблема состояла в их интерпретации.
1. Победа над Китаем
Война 1894–1895 годов должна была радикально изменить российское отношение к Японии.
Она показала:
японская армия умеет проводить крупные операции;
флот способен побеждать;
мобилизационная система работает;
государство способно быстро перебрасывать войска на континент;
военная модернизация имеет не декоративный, а:
реальный результат.
И особенно важно:
Япония получила опыт современной войны.
Россия такого свежего опыта не имела.
После русско-турецкой войны прошло четверть века.
Следовательно, к 1904 году Япония имела то, что чрезвычайно трудно купить:
недавнюю проверку армии войной.
Но победа над Китаем в российском сознании могла интерпретироваться как доказательство:
Япония сильнее слабого Китая.
Хотя правильный вопрос был:
насколько далеко уже продвинулась японская военная система?
Именно этот второй вопрос был недооценён.
2. Реформированная армия
Японская армия создавалась не как экзотическое сочетание самурайской традиции и западных мундиров.
Она была системным продуктом государства Мэйдзи.
Всеобщая воинская повинность.
Штабная работа.
Европейская военная подготовка.
Образование.
Офицерский корпус.
Логистика.
Современная артиллерия.
Опыт войны с Китаем.
Даже если отдельные элементы уступали российским, вопрос должен был ставиться:
не:
кто сильнее вообще?
А:
кто сильнее на конкретном театре в первые месяцы войны?
Вот здесь японское преимущество становилось намного серьёзнее.
Исследования предвоенной русской разведки показывают, что информация о Японии была не просто отсутствующей: отдельные российские военные атташе давали вполне объективные и тревожные оценки японской армии, но общая система анализа оставалась неравномерной и в итоге недооценила способность и решимость Японии начать и вести войну.
Значит проблема была не:
не знали.
А:
не умели преобразовать знание в решение.
3. Новый флот
С флотом ситуация ещё показательнее.
Российская разведка имела сравнительно неплохое представление о японской морской мощи; исследование Брюса Меннинга отмечает, что оценки японского флота были точнее, чем сухопутных сил.
То есть невозможно сказать:
японский флот оказался полной неожиданностью.
Россия знала:
какие корабли строит Япония;
где они построены;
каково вооружение;
какова подготовка.
Но здесь снова возникала ловушка общего масштаба.
Россия имела большой флот.
Следовательно:
Россия морская держава крупнее Японии.
Формально да.
Но флот Балтики не находится:
в Жёлтом море.
А флот Чёрного моря ограничен Проливами.
На войне значение имеет не суммарное число кораблей Российской империи.
А:
сколько боеспособных кораблей Россия может одновременно использовать там, где находится японский флот.
Именно здесь японская концентрация противопоставлялась российскому рассредоточению.
4. Англо-японский союз
1902 год должен был окончательно изменить расчёт.
Япония получила дипломатическую опору Британии.
Первоначальный договор не означал автоматического вступления Британии в войну, если Япония одна воюет с Россией.
Но он резко затруднял вмешательство третьих держав на стороне России и менял общий баланс риска.
Следовательно, Россия должна была понять:
Япония больше не дипломатически изолирована.
Это особенно важно после Тройственной интервенции 1895 года.
Тогда Россия вместе с Францией и Германией смогла заставить Японию отказаться от части результатов победы над Китаем.
В Токио урок усвоили.
К 1904 году повторить такую комбинацию было значительно сложнее.
Британия дала Японии:
не русский Порт-Артур;
не армию;
не приказ атаковать,
а нечто чрезвычайно важное:
стратегическую уверенность, что война с Россией не обязательно превратится в войну с европейской коалицией.
Для Петербурга это должен был быть красный сигнал.
5. Русская разведка
Информация существовала.
Но система давала противоречивые оценки.
Некоторые атташе достаточно высоко оценивали японскую армию.
Другие использовали стереотипы.
Русская разведка лучше понимала морские возможности, хуже — сухопутные и особенно хуже оценивала решимость Токио перейти от переговоров:
к войне.
Современное исследование российских разведывательных операций в этой войне также подчёркивает недооценку японской готовности и решимости, слабость довоенной разведывательной структуры и значительно более эффективное японское использование разведки в ходе конфликта.
И вот это уже прямая обязанность государства.
Разведка существует не для:
сбора бумаги.
Она существует для изменения:
решения.
Если донесение пришло, но его отвергли потому, что оно не соответствует представлению руководства о противнике, государство фактически:
не имеет разведки.
Оно имеет архив.
6. Европейские предрассудки
Недооценка Японии была не только русской.
Многие европейские наблюдатели предполагали, что Россия сравнительно легко победит.
Но в России подобная ошибка имела особенно тяжёлые последствия, потому что именно Россия собиралась защищать перед Японией:
Маньчжурию;
Порт-Артур;
корейское направление.
Современное исследование расовых стереотипов в международной безопасности подробно показывает, насколько представления о «расовой» и культурной неполноценности японцев влияли на оценки российской военной среды. При этом некоторые русские атташе давали намного более реалистичные оценки, но неприятная информация проигрывала самоуверенным представлениям о японской неспособности вести войну на равных с европейской державой.
Это особенно опасная форма государственной глупости.
Потому что противника оценивают:
не по его армии,
а:
по собственной теории о нём.
Японцы могли быть:
ниже ростом;
азиатами;
недавними учениками европейских военных школ.
Ни один из этих параметров не отвечает на вопрос:
сколько снарядов их артиллерия способна выпустить в сутки?
Именно поэтому предрассудок является не только моральной проблемой.
Для государства он:
аналитическая поломка.
7. Почему наличие информации не означает понимания угрозы
Это один из важнейших выводов всей книги.
Государство может знать факты:
Япония строит флот.
Япония модернизирует армию.
Япония победила Китай.
Япония заключила союз с Британией.
Япония считает Корею жизненно важной.
Япония протестует против российской политики в Маньчжурии.
Япония ускоряет подготовку.
И всё равно сделать вывод:
войны не будет.
Почему?
Потому что между информацией и решением находится:
модель мира.
Если модель говорит:
Япония не посмеет,
каждый новый факт интерпретируется как:
блеф;
демонстрация;
торг;
нервозность.
Исследования происхождения войны показывают именно такую проблему: российские лидеры систематически недооценивали не только японскую силу, но и решимость, считали военное превосходство России слишком очевидным и потому воспринимали японскую жёсткость как переговорный блеф.
Вот где возникает личная ответственность Николая.
Государь не обязан самостоятельно знать японский боевой порядок.
Но обязан построить систему, которая способна сказать ему:
Ваше Величество, ваша исходная гипотеза ошибочна.
И заставить:
проверить её.
Такой системы не было.
Глава 23. Россия начала войну без достаточной материальной готовности
Строго говоря, Россия не совершила формального первого военного удара.
Япония разорвала дипломатические отношения и в феврале 1904 года атаковала русские корабли у Порт-Артура.
Это важно.
Нельзя превращать Николая II в человека, который однажды подписал приказ:
начать войну с Японией.
Но это не снимает главного обвинения.
Если государство проводит политику, которую готово защищать даже при риске войны, оно обязано:
быть готово к войне.
Россия была готова:
недостаточно.
В этом состоит обвинение.
Не в том, что Япония выстрелила первой.
А в том, что русский государь позволил политике приблизиться к войне, когда материальное соотношение на театре ещё не соответствовало масштабу принятых обязательств.
1. Однопутный Транссиб
Это главный символ.
Россия велика.
Но единственная полноценная сухопутная связь с театром войны имеет ограниченную пропускную способность.
Война происходит за тысячи километров от основного демографического и промышленного ядра страны.
Япония находится:
рядом.
Её армия пересекает море и действует в Корее и Маньчжурии по относительно коротким коммуникациям.
Россия должна перевозить:
солдат;
лошадей;
артиллерию;
снаряды;
продовольствие;
запчасти
через континент.
Однопутная Транссибирская магистраль резко ограничивала возможность быстро наращивать силу; встречное движение и транспортировка раненых дополнительно уменьшали эффективность линии.
Это должно было определять:
всю русскую стратегию.
До завершения инфраструктуры Россия должна была особенно избегать:
ранней войны.
2. Дальний Восток без полноценного промышленного тыла
Представим, что российская армия полностью снабжалась бы из мощного промышленного района:
Владивосток — Хабаровск — Харбин.
Собственные заводы.
Арсеналы.
Ремонт.
Боеприпасы.
Локомотивное производство.
Склады.
Судоремонт.
Тогда расстояние от Петербурга было бы менее критично.
Но подобной полноценной промышленной системы:
не существовало.
Российский Дальний Восток являлся стратегическим пространством быстрее, чем становился:
самодостаточным военным регионом.
Именно поэтому Транссиб должен был нести почти всё.
Это один из главных законов государственной силы:
территория без инфраструктуры является не силой, а обязательством.
Россия имела огромное пространство.
Но значительная часть этого пространства требовала:
снабжения издалека.
Япония имела меньшую территорию.
Но её национальная промышленная система находилась:
непосредственно за морем от театра войны.
3. Порт-Артур
Порт-Артур был сильной крепостью и важной военно-морской базой.
Но его существование породило стратегическую обязанность:
удержать его.
Япония прекрасно понимала его значение.
Если Порт-Артур существует как активная русская база, японским морским коммуникациям угрожает русский флот.
Если база уничтожена, Япония получает значительно больше свободы действий на море и может концентрировать силы против остальных русских целей.
Японцы начали войну внезапной атакой у Порт-Артура; после длительной осады крепость пала 2 января 1905 года.
Но сам вопрос возникает раньше:
зачем Россия получила передовую базу, если не обеспечила гарантированную систему её устойчивого снабжения, морского прикрытия и взаимодействия с полевой армией?
Порт-Артур был:
сильным объектом внутри слабее связанной системы.
Именно это опаснее всего.
4. Владивосток
Владивосток оставался вторым центром русской морской силы.
Именно он должен был быть естественным ядром русской тихоокеанской стратегии.
Но разделение флота между:
Порт-Артуром
и
Владивостоком
имело последствия.
Две базы.
Две системы задач.
Оперативное взаимодействие осложняется.
Концентрация сил затруднена.
Россия создала два опорных пункта, но не получила:
полного морского превосходства между ними.
А война на море особенно жестоко наказывает:
рассеивание.
5. Флот
Российский флот в мировом масштабе был крупным.
Но снова возникает главное различие:
мировой флот ; флот на театре.
Япония могла концентрировать основную морскую силу возле собственных коммуникаций.
Россия имела:
Балтийский флот;
Черноморский флот;
Тихоокеанские силы.
Переброска Балтийского флота к Японии требовала:
путешествия через половину планеты.
Это само по себе должно было быть сигналом.
Если для восстановления морского баланса после первоначального поражения нужно отправлять эскадру:
из Балтики;
вокруг Африки;
через Индийский океан;
в Восточную Азию,
значит довоенная география сил была:
неадекватна ожидаемому конфликту.
6. Ремонт
Современный флот — это не только корабли.
Это:
доки;
мастерские;
запасные части;
боеприпасы;
уголь;
обученные рабочие;
оборудование;
сухие доки;
телеграф;
разведка.
Порт-Артур развивался как крупная военно-морская база и был укреплён русскими к 1903 году.
Но наличие базы ещё не означает наличия:
устойчивой мировой системы обслуживания флота.
Особенно когда флоту позднее приходится идти из Балтики.
У Японии основной ремонтно-промышленный контур находился рядом с театром.
У России резервная морская сила находилась:
на другом конце мира.
Это структурная асимметрия.
7. Запасы
Война требует не просто накопить:
снаряды.
Она требует определить:
скорость их расхода.
Не просто иметь продовольствие.
А подвозить его ежедневно.
Не просто иметь уголь.
А создать сеть, где корабль может получить его:
в нужном месте;
в нужное время;
в нужном объёме.
Россия была способна производить огромное количество ресурсов.
Но война на Дальнем Востоке требовала преобразования:
ресурса государства
в:
ресурс театра.
Именно это преобразование оказалось слабым.
Формула всей войны:
Россия была большой далеко от войны и недостаточно большой там, где война происходила.
8. Командование
Даже совершенная железная дорога не исправляет плохой системы командования.
Русская армия имела профессиональных офицеров.
Опытных генералов.
Храбрых солдат.
Но между:
Петербургом;
наместничеством на Дальнем Востоке;
армейским командованием;
флотом;
Порт-Артуром
не существовало такой ясной и эффективной единой системы, которая превращала бы различные силы:
в один стратегический организм.
Конфликт групп влияния до войны имел продолжение в раздробленности управления.
Именно поэтому война опять демонстрирует тот же дефект, что Бьёркё и французская политика:
Россия имела органы, но хуже имела систему.
9. Почему нельзя проводить наступательную геополитику без инфраструктуры
Это главный вывод главы.
Геополитика начинается не с карты.
Она заканчивается:
расписанием поездов.
Если Россия говорит:
Маньчжурия имеет для нас стратегическое значение,
следующий вопрос:
сколько дивизий мы можем сосредоточить там на тридцатый день войны?
Если говорит:
Порт-Артур жизненно важен,
следующий:
сколько месяцев крепость может воевать в изоляции?
Если:
Япония не должна доминировать в Корее,
следующий:
какой русской силой это будет обеспечено?
Если ответа нет, государство занимается:
не стратегией.
Оно занимается:
декларацией амбиций.
Николай II позволил амбициям России на Дальнем Востоке опередить её материальную готовность.
Именно поэтому война началась для России:
раньше, чем Россия была готова использовать своё собственное превосходство.
Глава 24. Цусима как цена государственной несогласованности
Цусима часто воспринимается как отдельная морская катастрофа.
Плохая эскадра.
Неудачный адмирал.
Уставшие моряки.
Лучше подготовленный японский флот.
Но Цусима началась:
не 27 мая 1905 года.
Она началась значительно раньше.
Когда Россия построила дальневосточную политику, морскую устойчивость которой невозможно было гарантировать:
силами уже находившегося на Дальнем Востоке флота.
В момент, когда стало необходимо отправить основную помощь:
из Балтики,
стратегическая проблема уже существовала.
1. Вторая Тихоокеанская эскадра
После тяжёлых потерь и блокады русских сил в Порт-Артуре Петербург принимает решение отправить на Дальний Восток новую крупную эскадру.
Формируется Вторая Тихоокеанская эскадра под командованием Зиновия Рожественского.
Само название символично.
Тихоокеанская эскадра создаётся:
на Балтике.
Это уже диагноз географии русской силы.
Когда эскадра вышла, её первоначальный смысл связывался в том числе с изменением морского положения у Порт-Артура.
Но пока она шла:
Порт-Артур пал.
К моменту появления русских кораблей в Восточной Азии исходная оперативная ситуация уже полностью изменилась. Американская военно-морская история отмечает, что эскадра совершила многомесячный переход из Балтики вокруг Африки и через Индийский океан; к моменту её прибытия Порт-Артур был потерян, запасы сокращались, а экипажи были изнурены.
Война изменилась:
быстрее, чем Россия могла перебросить флот.
Вот главный факт.
2. Поход через полмира
Маршрут сам по себе был эпическим.
Балтика.
Северное море.
Атлантика.
Вокруг Африки.
Мадагаскар.
Индийский океан.
Малаккский пролив.
Восточная Азия.
Каждая тысяча миль означала:
износ;
уголь;
болезни;
усталость;
необходимость поддерживать дисциплину;
сохранять корабли в боеспособном состоянии.
Японский флот в это время:
находился дома.
Вот структурная разница.
Россия пыталась компенсировать недостаточную довоенную концентрацию сил:
героизмом глобального перехода.
Но географию нельзя победить героизмом.
Её можно победить только:
заранее построенной системой баз, сил и коммуникаций.
3. Отсутствие системы баз
Здесь необходима точность.
Русская эскадра не шла через океан вообще без возможности получать уголь и поддержку.
Она использовала коммерческие возможности, нейтральные воды и различные договорённости.
Но Россия не имела вдоль всего маршрута:
собственной цепочки военно-морских баз.
Британия могла перебрасывать флот по миру, опираясь на империю:
Гибралтар;
Мальта;
Суэц;
Аден;
Коломбо;
Сингапур;
и другие пункты.
Россия:
нет.
Следовательно, русский флот, претендующий на глобальное действие, не имел:
глобальной инфраструктуры.
Это ещё один разрыв между:
амбициями
и
средствами.
4. Разнотипность кораблей
Русская эскадра представляла собой сложный набор кораблей различных поколений, характеристик и боевой ценности.
Это создавало:
различную скорость;
различную манёвренность;
различные артиллерийские возможности;
сложности тактического управления.
Флот — не сумма тоннажа.
Флот:
единая боевая система.
Если строй ограничивается возможностями слабейших элементов, наличие отдельных сильных кораблей не гарантирует:
силы соединения.
Японская сторона в решающем сражении имела преимущество не только в отдельных технических параметрах.
Она имела:
флот, который уже воевал как флот.
5. Подготовка
Для экипажей Второй эскадры переход стал одновременно:
походом;
обучением;
психологическим испытанием.
Но поход не заменяет систематическую боевую подготовку.
Корабли должны:
стрелять;
маневрировать;
передавать сигналы;
действовать повреждёнными;
понимать тактику командира;
взаимодействовать в эскадре.
Если всё это отрабатывается в условиях изнурительного глобального перехода, качество подготовки неизбежно имеет предел.
Японский флот имел существенное преимущество:
боевого опыта уже идущей войны.
К моменту Цусимы японские командиры знали:
русские корабли;
театр;
собственные возможности
значительно лучше, чем это было в феврале 1904 года.
Россия посылала:
новую эскадру против уже обученного войной противника.
6. Связь
Морское сражение начала XX века уже требовало сложного управления.
Флаги.
Сигналы.
Беспроволочный телеграф.
Наблюдение.
Понимание приказа.
Цусима особенно ярко показала, насколько быстро централизованная система может разрушиться:
при повреждении флагмана;
потере командования;
нарушении построения.
Флот, зависимый от небольшого количества ключевых решений сверху, уязвим в момент, когда:
верх теряет возможность решать.
Здесь снова видна почти политическая аналогия с николаевским государством.
Система слишком многое связывает:
с центром.
Когда центр повреждён —
начинается распад.
7. Разведка
Япония действовала:
у собственного театра.
Имела наблюдение.
Разведывательные возможности.
Лучшее понимание подходов русского флота.
Россия двигалась к району, где противник имел преимущество:
в информации;
географии;
базировании.
Исследования разведки Русско-японской войны подчёркивают общую асимметрию: российская разведывательная структура оказалась слабее организована, тогда как японская разведка значительно эффективнее обслуживала военные решения.
Именно поэтому Цусима снова была не только:
состязанием пушек.
Это было состязание:
систем информации.
8. Командование
Очень удобно сделать Рожественского главным виновником.
Тогда катастрофа становится:
ошибкой одного адмирала.
Но он получил задачу, созданную государством.
Провести соединение через планету.
Привести его в театр, где прежняя русская база уже потеряна.
Дойти до Владивостока через пространство, контролируемое сильнейшим японским флотом.
Сделать это с разнотипными кораблями и уставшими экипажами.
Это не снимает вопроса о конкретных решениях адмирала.
Но заставляет поставить более высокий вопрос:
почему государство вообще оказалось в положении, когда столь невероятная операция стала необходима?
Вот где находится ответственность Николая.
Не в том, что он должен был лично рассчитать боевой разворот эскадры.
А в том, что русская морская политика довела страну до ситуации:
либо отправлять Балтийский флот через полмира, либо признать стратегическое поражение на море.
9. Почему Цусима началась задолго до Цусимы
Она началась, когда:
российские цели на Дальнем Востоке стали больше русской инфраструктуры;
Порт-Артур был превращён в ключевой актив без гарантированного морского превосходства;
Тихоокеанские силы оказались недостаточны для решения всей задачи;
Россия недооценила японский флот и способность Японии начать войну;
не была создана глобальная система баз;
флот оставался разделён между несколькими морскими театрами;
спасение ситуации потребовало переброски сил с другого конца мира.
То есть Цусима является:
не причиной поражения.
Она является:
последней геометрической точкой нескольких предыдущих ошибок.
Именно поэтому обвинение Николая не должно звучать:
царь проиграл морское сражение.
Он его не командовал.
Обвинение:
при Николае государство создало военно-морскую задачу, для решения которой к моменту войны у него не было адекватной системы сил.
Адмирал заплатил за это поражением.
Моряки:
жизнью.
Россия:
статусом великой морской державы на Дальнем Востоке.
Глава 25. Портсмут: платить за чужую ошибку пришлось России
Сергей Витте прибыл в Портсмут решать задачу, которую не создавал.
Он должен был превратить военное поражение:
в максимально ограниченное политическое поражение.
И во многом сделал это успешно.
Япония хотела значительно большего.
В частности:
контрибуцию;
Сахалин;
признание своих позиций;
территориальные и железнодорожные результаты.
Россия отказалась платить военную контрибуцию.
Япония получила только южную половину Сахалина.
Российское государство сохранило значительную часть маньчжурского присутствия на севере.
То есть Портсмут нельзя описывать как:
безоговорочную капитуляцию России.
Но именно поэтому итог особенно показателен.
Даже хороший дипломат способен лишь уменьшить стоимость:
плохой стратегии.
Он не способен превратить её:
в победу.
1. Поражение
К моменту переговоров Россия ещё не была военным государством, уничтоженным противником.
Японская армия не стояла под Петербургом.
Россия имела огромные людские ресурсы.
Транссиб постепенно позволял наращивать русскую группировку.
Теоретически продолжение войны могло изменить соотношение.
Но цена продолжения становилась огромной.
Россия уже пережила:
падение Порт-Артура;
Ляоян;
Мукден;
Цусиму;
революционный кризис.
Япония тоже была чрезвычайно истощена финансово и людскими потерями.
Именно поэтому мир стал возможен.
Американский официальный обзор переговоров подчёркивает, что обе стороны были финансово напряжены; Россия категорически отказалась платить контрибуцию, а Япония в итоге согласилась на южную половину Сахалина без выплаты.
Витте сумел:
не позволить военному поражению превратиться в полное дипломатическое унижение.
Но это не отменяло самого поражения.
2. Южный Сахалин
По Портсмутскому договору Россия уступила Японии часть Сахалина южнее 50-й параллели.
Особенно болезненно то, что Сахалин:
не являлся маньчжурской концессией.
Это была российская территория.
То есть государство вступило в конфликт прежде всего вокруг интересов:
Маньчжурии;
Кореи;
Порт-Артура,
а в результате потеряло:
часть собственной территории.
Именно здесь цена расширения становится особенно очевидной.
Россия защищала:
внешний периметр влияния
и получила удар:
по внутреннему периметру территории.
Это классический симптом стратегического перенапряжения.
3. Маньчжурия
Россия и Япония должны были вывести войска из большей части Маньчжурии и восстановить китайское управление, за исключением особого положения арендованного Ляодунского района.
Россия уступала Японии аренду Порт-Артура и Дальнего, а также южный участок железной дороги от района Чанчуня к Порт-Артуру со связанными правами и имуществом.
То есть значительная часть инфраструктуры, ради которой Россия:
инвестировала;
рисковала;
воевала,
перешла:
к победителю.
Это особенно жёсткая форма стратегической потери.
Деньги были потрачены Россией.
Геополитический результат получил:
противник.
4. Корея
Ещё серьёзнее итог в Корее.
Россия признала преобладающие политические, военные и экономические интересы Японии и обязалась не препятствовать мерам японского руководства в отношении Кореи. Японский официальный архив именно так резюмирует содержание соответствующей статьи Портсмутского договора.
То есть Россия не просто не получила Корею.
Она получила результат, противоположный тому, чего пыталась избежать.
До войны российская цель могла формулироваться:
не допустить японского господства в Корее.
После войны Россия официально признаёт:
преобладающий японский интерес.
Это почти идеальный критерий проваленной политики.
Государство приняло риск войны ради предотвращения определённого результата.
Проиграло.
И получило:
именно этот результат.
5. Международный престиж
До войны Россия воспринималась как одна из крупнейших сухопутных и военных держав мира.
Япония —
как быстро усиливающаяся, но ещё новая великая держава.
После войны международное восприятие изменилось.
Япония доказала, что способна:
побеждать европейскую державу;
уничтожить её эскадру;
вести крупные сухопутные операции;
добиваться дипломатического результата.
Россия показала:
слабость командования;
логистические ограничения;
проблемы флота;
внутреннюю нестабильность.
То есть поражение уничтожило не только корабли.
Оно уничтожило:
часть российского устрашающего потенциала.
А престиж великой державы — это не украшение.
Это способность заставить другого политика думать:
возможно, лучше не проверять Россию войной.
После 1905 года этот эффект уменьшился.
6. Революционный эффект
Революция 1905 года не была создана одной Русско-японской войной.
Причины существовали глубже:
социальный вопрос;
аграрная проблема;
рабочее движение;
политическая закрытость;
национальные противоречия;
кризис доверия к самодержавию.
Но война стала:
ускорителем.
Поражения уничтожали образ компетентной власти.
Рост расходов усиливал давление.
Мобилизация раздражала общество.
Военная неудача показывала:
государство, требующее абсолютного послушания, не гарантирует:
абсолютной компетентности.
Это особенно разрушительно для самодержавия.
Парламентское правительство может сказать:
кабинет ошибся.
Выборы.
Новый кабинет.
Система продолжает существовать.
Самодержавие Николая говорит:
главная власть принадлежит государю.
Тогда общество отвечает:
значит и главный провал принадлежит государю.
Именно поэтому война ударила не только по армии.
Она ударила:
по легитимности самой конструкции власти.
7. Цена решений, принимавшихся до войны
Вот главный итог всей части.
Портсмутский договор был подписан:
в 1905 году.
Но его цена формировалась намного раньше.
Когда Россия:
пошла дальше Владивостока;
провела железную дорогу через Маньчжурию;
получила Порт-Артур;
расширила маньчжурское присутствие;
не выполнила своевременно собственную программу укрепления дальневосточной инфраструктуры;
допустила придворное влияние на корейскую политику;
недооценила Японию;
не создала достаточную разведывательно-аналитическую систему;
не обеспечила морское превосходство;
не создала промышленный тыл;
не сделала Транссиб достаточным для быстрой мобилизации силы.
Каждое решение имело:
свою логику.
Но политика оценивается не по логике каждого шага.
Она оценивается:
по сумме.
Сумма оказалась такой:
Россия хотела укрепить своё положение на Дальнем Востоке.
Получила:
ослабление.
Хотела ограничить Японию.
Получила:
Японию как признанную великую державу.
Хотела сохранить влияние в Корее.
Получила:
признание японского преобладания.
Хотела закрепиться в южной Маньчжурии.
Получила:
потерю Порт-Артура и южной железнодорожной системы.
Хотела увеличить безопасность Тихоокеанского побережья.
Получила:
потерю Южного Сахалина.
Хотела повысить престиж Российской империи.
Получила:
Цусиму.
Хотела укрепить самодержавие успешной великодержавной политикой.
Получила:
революцию 1905 года.
Именно поэтому Русско-японская война имеет принципиальное значение для обвинения Николая II.
Здесь нельзя сказать:
он жертвовал Россией ради Франции.
Франция не была главным инициатором русского движения к Порт-Артуру.
Нельзя сказать:
он жертвовал Россией ради Британии.
Британия скорее страховала Японию и ограничивала российское пространство действий.
Нельзя сказать:
он спасал Сербию.
Сербии здесь вообще нет.
Это была:
собственная российская политика.
И она показала фундаментальный дефект Николая ещё до великой европейской войны.
Он способен был поддерживать:
расширение цели
без пропорционального требования:
расширения способности.
Именно это является одной из наиболее опасных форм предательства государственного интереса.
Не продать государство.
Не служить иностранцу.
А позволить государству взять на себя больше, чем оно в данный момент способно защитить.
Император должен был сказать:
сначала Транссиб.
Потом:
Порт-Артур.
Сначала промышленный Дальний Восток.
Потом:
большая маньчжурская политика.
Сначала флот.
Потом:
морские обязательства.
Сначала точная оценка Японии.
Потом:
риск войны.
Сначала определить, где заканчивается необходимая безопасность России.
И только затем решать:
какая экспансия действительно увеличивает эту безопасность.
Николай сделал иначе.
В результате Россия вступила в конфликт с государством, которое в целом было слабее её, но:
сильнее там, где должна была происходить война.
И это, возможно, самая точная формула поражения 1904–1905 годов:
Россия перепутала размер империи с доступной силой.
Она имела больше:
людей;
территории;
ресурсов.
Но не имела в нужном месте и в нужное время достаточного количества:
поездов;
солдат;
кораблей;
ремонта;
разведки;
управления.
Япония имела меньше.
Но смогла превратить меньший общий ресурс:
в больший местный результат.
Так великие державы проигрывают малым.
Не потому, что становятся меньше.
А потому, что:
не умеют доставить собственную силу туда, где решается их судьба.
Портсмут был не причиной поражения России.
Он был:
счётом.
Счёт выставила Япония.
Оплатили его:
русские солдаты;
русские моряки;
русские налогоплательщики;
жители Южного Сахалина;
российский престиж;
и российская политическая система.
Но решения, создавшие этот счёт, принимались:
на вершине Российской империи.
И именно поэтому итоговая ответственность снова возвращается:
к Николаю II.
*********
ЧАСТЬ VI. СЕРБИЯ И БАЛКАНЫ: КОГДА ПРЕСТИЖ СТАНОВИТСЯ ЛОВУШКОЙ
Балканская политика Николая II особенно важна для этой книги потому, что здесь проблема государственного интереса принимает наиболее опасную форму.
Россия действительно имела интересы на Балканах.
Серьёзные.
Долгосрочные.
Стратегические.
Поэтому было бы примитивно написать:
Сербия не имела никакого значения для России, а Николай втянул империю в войну исключительно ради чужого государства.
Это неверно.
Ослабление России на Балканах усиливало Австро-Венгрию.
Усиление Австро-Венгрии усиливало германскую систему.
Разрушение Сербии могло серьёзно изменить баланс Юго-Восточной Европы.
Балканы были связаны с Проливами.
Через Балканы проходила борьба за судьбу Османской империи.
Россия не могла быть безразлична к происходящему.
Но именно поэтому главный вопрос сложнее:
насколько важен был каждый конкретный балканский интерес и какую цену Россия должна была быть готова за него заплатить?
Существует огромная разница между утверждениями:
Сербия важна для России.
и:
ради Сербии Россия должна принять риск общеевропейской войны.
Между ними находится всё государственное искусство.
Николай II и российская политическая система постепенно эту границу размывали.
После унижения Боснийского кризиса 1908–1909 годов вопрос Балкан всё сильнее становился не только вопросом:
выгоды,
но и вопросом:
престижа.
Россия уже отступила однажды.
Её вынудили признать совершившийся факт.
Сербия тоже отступила.
В Петербурге возникло ощущение, что новое отступление будет означать уже не просто дипломатическую неудачу, а утрату положения великой державы.
Именно здесь начинается ловушка.
Потому что государство, считающее, что оно больше не может отступить:
ни при каких обстоятельствах,
фактически передаёт часть решения о собственной войне:
другому участнику кризиса.
Если Австро-Венгрия знает, что давление на Сербию автоматически вызывает российскую реакцию, Вена получает возможность воздействовать на российский выбор.
Если Сербия уверена, что Россия не позволит её уничтожить, Белград может вести собственную политику, рассчитывая на русскую страховку.
Если Россия считает ещё одно дипломатическое отступление недопустимым, пространство компромисса сокращается.
Так возникает конструкция, в которой огромная империя всё меньше контролирует:
порог собственного вступления в войну.
Это и есть главный сюжет этой части.
Не «Россия не должна была защищать Сербию».
А:
Россия должна была определить предел цены за Сербию до того, как кризис определил эту цену за неё.
Глава 26. Почему Сербия была важна России
Сначала необходимо защитить обвинение от самого простого возражения.
Сербия действительно была важна.
Россия не могла просто объявить:
это маленькая балканская страна, пусть Австро-Венгрия делает с ней что хочет.
Подобная политика тоже имела бы последствия.
И возможно — очень тяжёлые.
Поэтому вопрос должен быть поставлен не эмоционально:
за Сербию или против Сербии?
А стратегически:
какую функцию Сербия выполняла в российской системе безопасности?
1. Балканское равновесие
Балканы начала XX века представляли собой пространство, где одновременно сталкивались:
Россия;
Австро-Венгрия;
Османская империя;
Германия;
Италия;
Британия;
Франция;
и сами балканские государства.
Это не была периферия европейской системы.
Это был один из её наиболее нестабильных узлов.
Османская империя слабела.
На её территории возникали или расширялись национальные государства.
Сербия.
Болгария.
Греция.
Черногория.
Румыния.
Каждое из них имело собственные проекты.
Границы не совпадали с этническими картами.
Исторические претензии перекрывались.
Македония была предметом спора нескольких государств.
Босния и Герцеговина находилась под властью Австро-Венгрии, но имела большое южнославянское население.
Албания становилась отдельным государством в значительной степени именно потому, что великие державы не хотели отдавать её соседям.
Россия в такой системе имела объективный интерес:
не допустить полного господства одной враждебной великой державы над Балканами.
Если Австро-Венгрия могла свободно двигаться к югу, российские позиции ослаблялись.
Если Германия усиливала влияние через Вену и Константинополь, проблема становилась ещё серьёзнее.
Следовательно, Сербия имела значение как:
элемент баланса.
Не обязательно как любимая страна.
Не обязательно как «младший славянский брат».
А как государство, существование которого ограничивало австро-венгерское продвижение.
Это реальный русский интерес.
2. Австро-Венгрия
Для России Австро-Венгрия была сложным противником.
Не обязательно смертельным врагом.
В XIX веке Петербург и Вена могли сотрудничать.
Но их интересы на Балканах систематически расходились.
Австро-Венгрия стремилась сохранить собственную империю и не допустить появления слишком сильного южнославянского центра рядом со своими границами.
Особенно опасной для Вены была Сербия.
Почему?
Потому что внутри самой Габсбургской монархии жили:
сербы;
хорваты;
словенцы;
другие южные славяне.
Успешное, расширяющееся Сербское королевство могло стать:
магнитом.
После Балканских войн этот риск усилился. Сербия практически удвоила территорию, значительно увеличила население и престиж среди южных славян; академические обзоры прямо отмечают, что её рост всё сильнее воспринимался Веной как угроза внутренней устойчивости Габсбургской монархии.
Следовательно, австро-сербское противостояние имело структурную природу.
Это важно.
Даже без Сараево конфликт не исчезал.
Но именно поэтому Россия должна была особенно осторожно относиться к Сербии.
Потому что поддерживала государство, которое находилось:
в долгосрочном конфликте с соседней великой державой.
А значит, российская поддержка содержала потенциальный механизм втягивания.
3. Германское влияние
Австро-Венгрия была опасна для России не только сама по себе.
За ней стояла:
Германия.
Вот что принципиально меняло расчёт.
Если Австрия усиливается на Балканах, это не просто венское влияние.
Это расширение пространства Центральных держав.
Германия имела всё более глубокие политические и экономические позиции в Османской империи.
Берлин и Вена были союзниками.
Следовательно, российская дипломатия могла воспринимать австрийское давление на Сербию как часть значительно более крупной конструкции:
германского движения к Юго-Восточной Европе.
Это восприятие было не лишено оснований.
С другой стороны, именно здесь возникала опасность чрезмерного обобщения.
Не каждое австро-сербское столкновение автоматически являлось:
германским наступлением на Россию.
Не каждый спор Белграда с Веной должен был превращаться:
в германо-русский кризис.
Государственное искусство заключается как раз в способности различать:
локальную угрозу;
региональный сдвиг;
и экзистенциальную угрозу.
Если все три категории сливаются, государство начинает реагировать на каждое столкновение:
максимальным способом.
И это сокращает его свободу.
4. Славянская политика
Существовал и другой слой.
Культурный.
Религиозный.
Идеологический.
Россия воспринимала себя покровительницей православных и славянских народов.
В определённых кругах панславизм имел мощную эмоциональную привлекательность.
Сербы могли восприниматься не просто как дипломатический партнёр.
А как:
братский народ.
Для общества это понятно.
Для государства опасно, если эмоциональная близость перестаёт отличаться от:
союзного обязательства.
Государство не может определять цену войны исходя из этнографического родства.
Потому что конечную цену платят:
русские крестьяне;
русские рабочие;
армия;
бюджет;
транспорт;
вся политическая система.
Славянская солидарность могла быть:
ресурсом влияния.
Но не должна была становиться:
автоматическим приказом к войне.
И Николай, кстати, не был последовательным фанатиком панславизма. Именно поэтому события 1914 года особенно показательны: на решение влияла не только идеология, а сочетание статуса великой державы, предыдущего унижения, страха потерять Балканы и представления о невозможности ещё одного отступления. Исторический обзор Николая II прямо подчёркивает, что в 1914 году он не хотел войны с Германией, но уже не мог принять очередное унижение на Балканах через уничтожение Сербии.
То есть речь идёт:
не просто о любви к славянам.
Речь идёт о престиже государства.
5. Проливы
За Балканами всегда находился ещё один вопрос.
Константинополь.
Босфор.
Дарданеллы.
Для России Проливы имели стратегическое значение, которое трудно переоценить.
Черноморская торговля.
Экспорт.
Военно-морская безопасность.
Связь с Средиземноморьем.
Судьба Османской империи.
Следовательно, российская политика на Балканах неизбежно соприкасалась с вопросом:
кто будет определять будущее пространства вокруг Проливов?
Если германо-австрийская система полностью доминирует в Балканах и Константинополе, положение России ухудшается.
Поэтому поддержка дружественных или хотя бы независимых балканских государств имела:
стратегический смысл.
Сербия была одним из элементов такой системы.
Но снова:
элементом.
Не самой Россией.
Не Проливами.
Не Варшавой.
Не Петербургом.
Именно это различие должно было определять цену.
6. Российский престиж
Здесь мы подходим к самой опасной категории.
После 1905 года российский престиж уже был повреждён.
Япония победила Россию.
Цусима стала международным символом слабости.
Затем Боснийский кризис показал, что Петербург не способен заставить Вену отказаться от аннексии, а Германия может поддержать Австрию достаточно жёстко, чтобы Россия отступила.
Для великой державы это действительно опасно.
Престиж в международной политике не является пустым словом.
Если государство регулярно отступает, другие начинают считать:
его угрозы недостоверными.
Тогда союзники сомневаются.
Противники становятся смелее.
Малые страны меняют ориентацию.
Следовательно, Россия должна была восстанавливать:
репутацию силы.
Но существует колоссальная разница между:
репутацией способности действовать
и:
репутацией неспособности отступить.
Первая усиливает государство.
Вторая:
делает его предсказуемым для противника.
Если Вена понимает, что Россия после 1909 года психологически не способна пережить ещё одно балканское унижение, она получает знание:
где находится российский болевой порог.
А государство, действия которого определяет страх потерять лицо, становится менее свободным.
7. Реальные интересы России
Итак, реальные российские интересы в отношении Сербии существовали.
Сохранение независимого государства, ограничивающего австрийское продвижение.
Недопущение полного германо-австрийского контроля Балкан.
Сохранение российского влияния среди южных славян.
Поддержание позиции России как великой державы.
Обеспечение благоприятной среды вокруг будущего решения вопроса Проливов.
Всё это реально.
Но из этого ещё не следует:
автоматическая война.
Именно поэтому Россия должна была заранее определить несколько уровней интереса.
Первый:
желательно.
Сербия сохраняет сильную позицию.
Второй:
важно.
Сербия не превращается в австро-венгерский сателлит.
Третий:
критично.
Австро-Венгрия не получает полного контроля над пространством, создающим прямую угрозу российской безопасности.
И затем:
какая мера допустима на каждом уровне?
Дипломатическое давление.
Финансовая помощь.
Военные поставки.
Международная конференция.
Ограниченная мобилизация.
Угроза войны.
Война.
Без такой лестницы государство легко совершает фатальную ошибку:
перепрыгивает от важного интереса непосредственно к экзистенциальному риску.
Именно это произошло летом 1914 года.
Глава 27. Почему Сербия не была Россией
На карте Сербия занимала маленькое пространство.
В российской политической психологии её значение постепенно становилось значительно больше карты.
Это уже опасно.
Потому что существует универсальное правило:
малый союзник способен стать большим риском, если великая держава связывает с его судьбой собственный престиж.
Россия и Сербия не были связаны таким автоматическим военным договором, каким Россия была связана с Францией. В июле 1914 года поддержка Белграда была прежде всего политическим выбором Петербурга, продиктованным собственными балканскими интересами, статусом великой державы и страхом окончательно уступить регион Вене и Берлину; формального русско-сербского договора, автоматически обязывавшего Россию начать общеевропейскую войну, не существовало.
Это один из ключевых фактов.
Николай не мог сказать:
Россия юридически лишена выбора.
Выбор существовал.
Именно поэтому его необходимо оценивать.
1. Независимое государство
Сербия не была:
российской губернией;
российским протекторатом;
частью Российской империи.
Она была:
независимым государством.
С собственным монархом.
Правительством.
Армией.
Парламентской политикой.
Национальной программой.
Разведывательными структурами.
Тайными организациями.
Собственными конфликтами.
Это кажется очевидным.
Но именно очевидность постепенно исчезает, когда государственная риторика начинает говорить:
о защите младшего брата.
Братский народ не перестаёт иметь:
своё правительство.
И это правительство действует:
в своих интересах.
Следовательно, Россия обязана рассматривать Сербию не как часть собственной воли.
А как:
самостоятельного субъекта, чьи решения могут быть невыгодны России.
2. Собственные сербские цели
После смены династии в 1903 году Сербия всё заметнее отходила от прежней зависимости от Австро-Венгрии и ориентировалась на Россию и Францию.
Одновременно усиливалась программа национального объединения.
Сербское государство стремилось расшириться.
После Балканских войн оно уже получило:
Косово;
значительную часть Македонии;
часть Новопазарского санджака.
Но национальная программа на этом не заканчивалась.
За границей оставались большие южнославянские территории Австро-Венгрии:
Босния;
Герцеговина;
части Хорватии;
Славонии;
Воеводины.
После побед 1912–1913 годов Сербия стала ещё более привлекательным центром для южнославянских движений внутри Габсбургской монархии.
С точки зрения Сербии это понятно.
Государство хочет:
расширения.
Но с точки зрения России возникает вопрос:
обязана ли Российская империя страховать весь сербский национальный проект?
Ответ должен быть:
нет.
Россия может поддерживать некоторые цели Сербии.
Отказывать в других.
Требовать осторожности.
Связывать помощь с условиями.
Иначе происходит опасная подмена:
Сербия определяет риск, Россия предоставляет мощность.
3. Собственная балканская политика
Особенно наглядно это проявилось во время Балканских войн.
Россия участвовала в формировании дипломатической среды, способствовавшей сближению балканских государств.
Но когда Сербия, Болгария, Греция и Черногория начали реализовывать собственные цели, Петербург обнаружил:
они вовсе не являются послушными инструментами России.
Российское Министерство иностранных дел слишком поздно поняло, что созданная при российском содействии Балканская лига фактически идёт к войне против Османской империи; когда Петербург пытался сдержать события, его во многом просто игнорировали. После победы над Турцией союзники почти сразу начали спорить друг с другом, а в 1913 году бывшие партнёры вступили во Вторую Балканскую войну.
Это чрезвычайно важный урок.
Россия считает себя покровителем.
Но покровитель не контролирует:
покровительствуемых.
Сербия имеет собственную стратегию.
Болгария —
собственную.
Черногория —
собственную.
И каждая способна создать России:
кризис, которого Петербург не планировал.
Это должно было привести к ужесточению условий поддержки.
Произошло скорее обратное.
После Балканских войн Сербия становится ещё ценнее для России, потому что позиции Петербурга в других балканских странах становятся менее устойчивыми. Болгария, разочарованная итогами Второй Балканской войны и российской политикой, отдаляется, тогда как Сербия превращается в наиболее надёжную опору России в регионе.
То есть чем меньше у России вариантов:
тем ценнее Сербия.
Но чем ценнее Сербия:
тем труднее ей отказывать.
Это уже механизм зависимости.
4. Собственные риски
Сербская политика несла России и прямые риски.
После Балканских войн в самой Сербии существовал конфликт между гражданским правительством Пашича и радикальными военными кругами, включая организацию «Чёрная рука».
Государственная власть не полностью контролировала националистические структуры.
Сербское руководство могло желать периода консолидации после двух тяжёлых войн, но параллельно существовали силы, ориентированные на более радикальное национальное действие. Само сербское государство в 1914 году было истощено предыдущими войнами, увеличив территорию почти вдвое и получив необходимость интегрировать новые земли; при этом радикальные движения продолжали действовать в южнославянском пространстве.
Для России это означало:
союзник не полностью контролирует источники собственного внешнеполитического риска.
Это чрезвычайно опасная ситуация.
Если Москва — точнее, Петербург — гарантирует поддержку Белграду независимо от обстоятельств, а Белград не способен полностью контролировать собственные радикальные структуры, российский риск определяется:
не только российской политикой;
не только сербским правительством;
но потенциально действиями:
людей, которым никто не выдавал мандат втягивать Европу в войну.
Сильное государство в такой ситуации должно сказать:
наша поддержка не является безусловной.
Именно так покровитель сохраняет:
контроль над собственным риском.
5. Где союзничество заканчивается
Союзничество не означает:
вместе в любой конфликт.
Даже формальный союз обычно имеет:
условия;
casus foederis;
границы;
определённые сценарии.
Тем более политическое покровительство.
Россия могла сказать Сербии:
мы не допустим вашего уничтожения;
но не гарантируем поддержку любой политики;
не поддержим несанкционированные действия;
не дадим русской армии страховать каждую сербскую авантюру;
в случае кризиса вы обязаны согласовывать действия с Петербургом.
Это могло показаться:
унижением Сербии.
Но Россия отвечала не перед сербским общественным мнением.
Она отвечала:
перед Россией.
Именно здесь проявляется государственный интерес.
Если маленький партнёр знает, что великая держава поможет:
в любом случае,
у него возникает моральный риск.
Он может позволить себе:
больше.
Потому что часть стоимости его решений будет оплачивать:
кто-то другой.
Это универсальная проблема союзов.
Именно поэтому гарантии должны сопровождаться:
контролем условий гарантии.
6. Сколько Россия должна платить за чужую государственность
Это самый неприятный вопрос.
Допустим, Австро-Венгрия полностью уничтожает независимость Сербии.
Для России это плохо.
Насколько плохо?
Стоит ли:
одной дипломатической ноты?
Экономических санкций?
Мобилизации?
Локальной войны с Австро-Венгрией?
Войны одновременно с Австро-Венгрией и Германией?
Вероятного вступления Франции?
Возможного вступления Британии?
Миллионов мобилизованных?
Риска революции?
Вот государственный расчёт.
Не вопрос:
хороши ли сербы?
А:
какой российский актив защищается и какова предельная цена?
Если сохранение Сербии предотвращает германо-австрийское господство на Балканах, цена может быть высокой.
Но если защита Сербии автоматически превращается в войну с Германией, необходимо сравнить:
последствия исчезновения Сербии
с:
последствиями мировой войны для Российской империи.
Николай обязан был выполнить именно это сравнение.
И самое страшное заключается в том, что к 1914 году в российской политической системе всё больше укреплялась мысль:
после 1909 года мы больше не можем отступить.
То есть вопрос цены:
постепенно заменялся вопросом чести.
Именно здесь Сербия переставала быть просто стратегическим партнёром.
Она становилась:
проверкой российского великодержавного статуса.
А это уже ловушка.
Глава 28. Боснийский кризис и травма унижения
Чтобы понять июль 1914 года, необходимо вернуться на шесть лет назад.
К 1908 году Россия только начинала оправляться от поражения в войне с Японией и революции.
Армия реформировалась.
Флот нужно было фактически восстанавливать.
Финансы стабилизировались.
Государство объективно не было готово к большой европейской войне.
И именно в этот момент Австро-Венгрия совершила ход, который Россия восприняла как:
удар по собственному престижу.
Аннексия Боснии и Герцеговины.
Кризис завершился миром.
Россия не воевала.
С точки зрения сохранения государства:
это было благоразумно.
Но психологический результат оказался токсичным.
Россия не сказала себе:
мы отступили потому, что сегодня цена войны слишком высока; восстановим силу и будем вести себя иначе после перевооружения.
Она всё больше воспринимала произошедшее как:
унижение, которое нельзя повторить.
Последствие этого изменения невозможно переоценить.
1. 1908–1909 годы
По Берлинскому трактату 1878 года Австро-Венгрия получила право оккупировать и управлять Боснией и Герцеговиной, хотя формальный османский суверенитет сохранялся.
Тридцать лет спустя Вена решила изменить статус.
В 1908 году Австро-Венгрия объявила:
аннексию.
Для Сербии это был тяжёлый удар.
Босния и Герцеговина играла огромную роль в южнославянском национальном проекте.
Для России вопрос имел одновременно несколько измерений:
сербское;
балканское;
престижное;
и связанное с общим пересмотром договорённостей 1878 года.
Перед аннексией российский министр иностранных дел Извольский встречался с австро-венгерским министром Эренталем в Бухлау. Содержание договорённости впоследствии стало предметом тяжёлых споров, но Россия в принципе была готова обсуждать австрийскую аннексию в контексте встречных уступок, прежде всего изменения режима Проливов. Австрийская сторона затем объявила аннексию односторонне, без той международной процедуры, на которую рассчитывал Извольский.
То есть Россия оказалась не просто проигравшей.
Она оказалась:
переигранной.
Это значительно болезненнее.
2. Аннексия Боснии и Герцеговины
Для Австро-Венгрии аннексия имела собственную рациональность.
Она уже фактически управляла провинциями.
После младотурецкой революции возник риск изменения османской политической системы и нового правового положения региона.
Вена хотела закрепить:
существующий контроль.
Но для Сербии это означало юридическое закрытие надежды на то, что Босния однажды будет отделена от Габсбургской монархии.
В Сербии реакция была крайне резкой; общественное мнение требовало сопротивления, вплоть до войны даже при риске поражения.
Именно здесь Россия впервые оказывается перед будущей дилеммой 1914 года:
насколько далеко идти ради Сербии?
В 1909 году ответ:
не до войны.
Это было рационально.
Но рациональность решения не отменяет:
политической цены.
3. Германия
Кризис стал особенно опасным, когда Германия однозначно поддержала Австро-Венгрию.
Это меняло соотношение.
Россия могла давить на Вену.
Но война с Веной могла превратиться:
в войну с Берлином.
После Мукдена.
Цусимы.
Революции.
При незавершённой военной реформе.
Это был риск, который Петербург объективно не мог считать разумным.
В марте 1909 года Германия потребовала от России чёткого признания сложившегося положения, дав понять, что в противном случае кризис может закончиться австро-сербской войной и германской поддержкой Австрии. Россия уступила; затем Сербия также была вынуждена признать аннексию.
Военно это было разумно.
Политически:
унизительно.
4. Австро-Венгрия
Вена получила важный урок.
Россия:
может отступить.
Если Австро-Венгрия действует решительно и Германия стоит рядом, Петербург способен признать совершившийся факт.
Для великодержавной политики это знание имеет значение.
Потому что дипломатия постоянно измеряет:
не только силу,
но:
готовность силой воспользоваться.
После 1909 года Вена могла считать, что Россия всё ещё находится в процессе восстановления.
Но Россия тоже получила урок.
И именно здесь начинаются разные возможные выводы.
Первый:
нам нужно стать настолько сильнее, чтобы в следующий раз иметь больше вариантов.
Второй:
в следующий раз мы обязаны не отступить.
Первый вывод:
стратегический.
Второй:
психологический.
Именно второй оказался особенно опасным.
5. Российское отступление
Необходимо сказать прямо:
Россия правильно не начала большую войну в 1909 году.
Это важно для всей логики книги.
Если любое отступление объявлять предательством, анализ теряет смысл.
В 1909 году Россия была в плохом состоянии для большой европейской войны.
Сербия не стоила риска катастрофы Российской империи.
Следовательно, временное отступление могло быть:
образцом рациональности.
Но его необходимо было оформить внутри государства именно так:
мы выбираем время;
мы не капитулируем морально;
мы восстанавливаем армию;
железные дороги;
артиллерию;
промышленность;
дипломатические позиции;
и через несколько лет наши переговорные возможности будут другими.
Тогда отступление становится:
инвестицией во время.
Вместо этого оно превратилось:
в травму.
И это принципиально различный результат.
6. Политическое унижение
Боснийский кризис воспринимался в России именно как дипломатическое поражение.
Российское общественное мнение реагировало болезненно.
Сам статус великой державы казался поставленным под вопрос.
Австро-Венгрия получила желаемое.
Германия продемонстрировала готовность твёрдо поддерживать союзника.
Россия:
уступила.
Исторические исследования кризиса прямо характеризуют его как серьёзное дипломатическое поражение Петербурга, укрепившее последующее сближение России с Францией и Британией.
Но особенно важен личный эффект.
Современное исследование кризисов и принуждения отмечает, что Николай после вынужденного отступления воспринял произошедшее как унижение и частным образом решил, что в следующий раз не позволит принуждением заставить себя отступить.
Вот связь:
1909 ; 1914.
Не механическая.
Но психологически чрезвычайно важная.
7. «Больше не отступать»
В политике существует одна из самых опасных фраз:
«в следующий раз мы не отступим».
Она кажется мужественной.
Иногда необходима.
Но для государства фраза неполна.
Правильная версия:
в следующий раз мы не отступим, если цена сопротивления соответствует ценности защищаемого интереса и если мы подготовили достаточно силы.
Без второй части обещание превращается:
в ловушку для самого себя.
Потому что противник может выбрать:
время;
место;
повод.
И заставить государство выполнять собственную клятву:
на невыгодных условиях.
Именно это произошло с Россией.
После 1909 года Петербург вкладывает огромные средства в усиление армии.
Отношения с Францией становятся теснее.
Железнодорожная программа развивается.
Россия действительно становится сильнее.
Но одновременно внутри элиты растёт ощущение:
новое отступление невозможно.
Это означает, что материальная подготовка усиливает не только безопасность.
Она может усиливать:
готовность принять риск.
8. Когда престиж начинает управлять стратегией
Престиж необходим.
Но престиж должен быть:
следствием силы.
Не её хозяином.
Сильное государство иногда отступает.
Потому что конкретный вопрос не стоит войны.
После чего побеждает:
в более важном месте.
Слабое стратегическое мышление считает любое отступление:
слабостью вообще.
Тогда каждый кризис начинает превращаться в проверку:
великая ли мы держава?
Это особенно опасно для Николая II.
После Японии и Боснии ему действительно было что доказывать.
Но государство, которое постоянно доказывает окружающим:
что оно великое,
может однажды заплатить за доказательство:
самим существованием.
В 1909 году Россия сохранила мир и получила несколько лет для восстановления.
Это было реальное достижение.
Но психологический вывод оказался другим:
в следующий раз отступать нельзя.
И именно этот вывод вступит в действие в июле 1914 года.
Глава 29. Балканские войны и рост обязательств
Между Боснийским кризисом и Сараево произошло ещё одно важное изменение.
Сербия стала:
сильнее.
Австро-Венгрия стала:
больше её бояться.
Россия стала:
больше на неё рассчитывать.
Получился треугольник взаимного усиления риска.
Балканские войны не привели непосредственно к Первой мировой.
Но они изменили регион так, что следующий кризис оказался:
значительно опаснее предыдущего.
1. Сербия усиливается
В 1912–1913 годах Сербия участвовала в двух войнах.
Сначала Балканская лига разгромила Османскую империю на значительной части европейских территорий.
Затем бывшие союзники столкнулись из-за раздела добычи.
Сербия вышла из войн крупным победителем.
Её территория почти удвоилась.
Население резко выросло.
Армия приобрела боевой опыт.
Политический престиж усилился.
Сербия стала гораздо более значимым центром притяжения южных славян, включая население Австро-Венгрии.
С точки зрения России это выглядело:
успехом.
Сильный дружественный партнёр ограничивает Австро-Венгрию.
Но для Вены тот же факт означал:
рост угрозы.
Это важнейший закон геополитики.
Усиление союзника:
не только помогает тебе.
Оно может настолько напугать противника, что тот решит:
действовать раньше, чем станет поздно.
Именно такая логика всё заметнее присутствовала в Австро-Венгрии.
2. Австро-сербское противостояние
После Балканских войн спор уже шёл не просто о конкретной территории.
Вена видела:
расширившуюся Сербию;
боеспособную армию;
рост южнославянского национализма;
притягательность Белграда для славянских подданных Габсбургов;
русское покровительство.
Сербия видела:
Австро-Венгрию, блокирующую её выход к Адриатике;
создание Албании при поддержке Вены;
австрийское давление;
Боснию как неосуществлённую национальную цель.
Противоречие становилось:
экзистенциальным в восприятии обеих сторон.
Для Сербии Австро-Венгрия мешала национальному объединению.
Для Австро-Венгрии успешное национальное объединение южных славян под руководством Белграда угрожало внутренней структуре самой империи.
Такой конфликт трудно стабилизировать обычной дипломатией.
Именно поэтому Россия должна была понимать:
Сербия является стратегически ценным, но чрезвычайно опасным партнёром.
3. Россия как покровитель
После разочарования Болгарии итогами 1913 года позиции России в регионе изменились.
Сербия становится одним из главных — фактически наиболее надёжным — российских партнёров на Балканах.
Эта зависимость имела психологическое следствие.
Потерять Сербию означало не просто:
потерять одного партнёра.
Это могло выглядеть как:
потерять почти всю российскую систему на Балканах.
В феврале 1914 года сербский наследный принц Александр и премьер Никола Пашич посетили Петербург. В ходе визита Николай II заверял сербскую сторону в поддержке; в источниках приводится его формула о том, что Россия «сделает всё для Сербии».
Политически такая фраза понятна.
Союзника нужно успокоить.
Но стратегически подобные формулы опасны.
Что значит:
всё?
Дипломатию?
Кредит?
Оружие?
Мобилизацию?
Войну с Австро-Венгрией?
Войну с Германией?
Фраза поддержки, не имеющая заранее определённого предела, способна восприниматься партнёром как:
страховой полис.
И это уже риск.
4. Риск автоматического втягивания
Автоматизм вовсе не обязательно создаётся договором.
Он может возникнуть:
политически.
Предположим, Сербия знает:
Россия после 1909 года не может позволить себе ещё одно унижение.
Россия знает:
потеря Сербии разрушит её балканский престиж.
Австро-Венгрия знает:
Россия покровительствует Сербии.
Германия знает:
Австро-Венгрия является её ключевым союзником.
Франция знает:
Россия является её ключевым союзником.
Теперь локальный австро-сербский кризис содержит внутри себя:
цепь.
Сербия ; Россия ; Германия ; Франция.
Британия остаётся менее формально связанной, но европейское равновесие начинает втягивать и её.
Вот механизм 1914 года.
Не один договор.
Не один злодей.
А:
система взаимных ожиданий.
Сильный правитель должен был разорвать автоматизм хотя бы на одном участке.
Например:
Россия поддерживает Сербию, но заранее заявляет, что характер военной реакции определяет исключительно Петербург.
И одновременно требует от Белграда:
полного контроля над радикальными структурами.
То есть гарантия должна идти вместе:
с дисциплиной союзника.
5. От регионального интереса к общеевропейской ловушке
Именно после Балканских войн произошёл качественный переход.
Раньше спор о Сербии был:
балканским вопросом.
Теперь он всё больше связывался с:
австро-русским балансом;
германо-русским балансом;
франко-русским союзом;
общей европейской системой.
Это значит, что даже небольшой кризис потенциально мог:
включить все механизмы одновременно.
Особенно если руководители держав считают:
отступление хуже риска.
Австро-Венгрия боится, что Сербия станет ещё сильнее.
Германия боится будущего усиления России.
Россия боится нового унижения и потери Сербии.
Франция боится остаться одна против Германии.
Каждый следующий участник считает:
сейчас, возможно, последний момент, когда отступление ещё не означает долгосрочного поражения.
Так возникают войны, которых почти никто не желает в той форме, в которой они потом происходят.
Балканы стали не причиной мировой войны в буквальном смысле.
Они стали:
спусковым механизмом системы, уже насыщенной страхом и обязательствами.
Глава 30. Июль 1914 года: интерес России или страх потерять лицо
Июль 1914 года нельзя описывать честно, если заранее назначить одного виновного.
Австро-Венгрия сознательно решила использовать сараевское убийство для радикального решения сербской проблемы.
Германия дала Вене мощную поддержку и сознательно приняла риск расширения кризиса.
Сербия имела собственные националистические структуры, часть которых была связана с людьми, причастными к подготовке убийства.
Россия решила, что уничтожение Сербии недопустимо.
Франция поддерживала русского союзника.
Британия слишком долго оставляла степень собственного будущего участия не полностью определённой.
Это была система решений.
Но наша книга посвящена:
Николаю II.
Поэтому вопрос другой.
Не:
кто начал мировую войну?
А:
насколько решение Николая и российского руководства соответствовало интересу России?
И мог ли русский государь провести другую линию, одновременно:
не сдавая Сербию;
не унижая Россию;
но и не превращая локальный конфликт в максимально опасный для империи сценарий?
Именно это необходимо проверить.
1. Сараево
28 июня 1914 года в Сараево был убит наследник австро-венгерского престола Франц Фердинанд и его жена София.
Убийца Гаврило Принцип был боснийским сербом и участником радикального националистического подполья; сеть, подготовившая покушение, имела связи с сербскими националистическими и военными кругами.
Но это ещё не означало, что сербское правительство как государственный орган:
приняло решение убить эрцгерцога.
Различие принципиально.
Австро-Венгрия, однако, давно рассматривала Сербию как угрозу.
Убийство создало:
повод.
И очень быстро в Вене победила логика не просто расследования, а:
решения сербской проблемы силой.
Исследование Июльского кризиса подчёркивает, что австро-венгерское руководство сознательно планировало войну с Сербией и формулировало ультиматум так, чтобы его полный приём был крайне маловероятным; Германия заранее обеспечила политическую поддержку этого курса.
Это чрезвычайно важно.
Россия реагировала не на невинную дипломатическую претензию Австрии.
Риск уничтожения или политического подчинения Сербии:
был реальным.
Следовательно, русский интерес действительно был затронут.
2. Австро-венгерский ультиматум
23 июля Вена предъявила Сербии ультиматум с сорокавосьмичасовым сроком ответа.
Требования включали:
подавление антиавстрийской пропаганды;
роспуск определённых организаций;
увольнение причастных чиновников и офицеров;
арест конкретных лиц;
содействие расследованию;
и участие австро-венгерских органов в мероприятиях на сербской территории.
Именно последние положения особенно затрагивали:
сербский суверенитет.
Российские министры 24 июля оценивали ряд требований как несовместимых с положением независимого государства, но при этом первоначально советовали Сербии не сопротивляться вооружённому вторжению и пытались добиться продления срока ультиматума и международного посредничества.
Это важно для оценки России.
Петербург не начал:
с решения воевать.
Сначала пытался:
выиграть время;
организовать дипломатическую реакцию;
найти посредничество.
Следовательно, Николай не был человеком, который использовал Сараево как желанный повод начать мировую войну.
Но затем произошло постепенное движение:
к военной логике.
3. Россия и Сербия
Сербский регент Александр обратился лично к Николаю.
Русская дипломатия обещала поддержку, но одновременно советовала Белграду быть максимально уступчивым и, если сопротивление невозможно, не доводить страну до бессмысленного уничтожения.
Сербский ответ на ультиматум был в значительной степени примирительным, хотя не принимал все австрийские требования. Исторические исследования не подтверждают простую версию, будто Сербия сначала готовилась полностью капитулировать, а затем изменила ответ только потому, что получила русскую гарантию; степень российской поддержки в момент составления ответа оставалась для Белграда далеко не безусловно ясной.
Но стратегически важнее другое.
Россия решила:
она не может остаться безучастной.
Почему?
Не существовало автоматического договора.
Значит основания были политическими.
Если Сербия уничтожена или превращена в австрийского сателлита:
Россия теряет главную балканскую опору;
Австро-Венгрия усиливается;
германский блок движется на юго-восток;
российская репутация после 1909 года получает ещё один тяжёлый удар.
Все эти аргументы реальны.
Но рядом находился другой:
мы уже отступали.
Именно он делал ситуацию особенно опасной.
4. Частичная мобилизация
Россия хотела продемонстрировать силу, не начиная войны с Германией.
Логическим решением казалась:
частичная мобилизация против Австро-Венгрии.
Николай стремился локализовать конфликт.
После объявления Австро-Венгрией войны Сербии 28 июля он пытался ограничить российскую мобилизацию австрийским направлением.
Политически это выглядело разумно:
мы предупреждаем Вену, но не угрожаем Германии.
Военно возникла проблема.
Российская мобилизационная система не была удобным набором отдельных рычагов, которые можно включать независимо.
Генеральный штаб предупреждал, что частичная мобилизация серьёзно осложнит последующий переход к общей и может нарушить развёртывание против Германии.
Вот колоссальный системный дефект.
Дипломатия хочет:
полутона.
Военное планирование предлагает:
переключатель.
Мир.
Или общая мобилизация.
Это означает, что сама техническая структура государства сокращает:
политическую свободу государя.
Россия могла хотеть давления только на Австрию.
Но мобилизационный аппарат подталкивал:
к большему.
Это прекрасный пример того, почему государственная система важнее намерения царя.
5. Общая мобилизация
29–30 июля Николай колебался.
Общая мобилизация сначала была одобрена, затем император попытался её отменить, желая сохранить шанс на личные переговоры с Вильгельмом.
Генералы и министры настаивали, что военная логика требует общего развёртывания.
В итоге 30 июля Россия приняла решение о всеобщей мобилизации.
Это один из наиболее тяжёлых моментов всего царствования Николая.
Не потому, что мобилизация тождественна объявлению войны.
Не тождественна.
Но в европейской системе 1914 года общая мобилизация великой державы была:
крайне сильным эскалационным сигналом.
Особенно для Германии.
Германское военное планирование строилось на том, что в войне одновременно с Россией и Францией нельзя позволить противникам спокойно завершить развёртывание.
Следовательно, российская мобилизация давала германскому Генеральному штабу сильнейший аргумент:
действовать немедленно.
Именно это делает решение Николая столь важным.
Он мог не хотеть мировой войны.
Но принимал решение внутри системы, где определённое военное действие:
ускоряло механизм мировой войны.
6. Германская реакция
31 июля Германия потребовала прекращения российской мобилизации.
Россия не согласилась.
1 августа Германия объявила России войну.
Затем германский план развернулся против Франции и через Бельгию, что вскоре втянуло Британию.
Но важно не сделать из этого неправильный вывод.
Нельзя писать:
Россия мобилизовалась, поэтому Германия была вынуждена начать войну.
Слово «вынуждена» снимает слишком много ответственности с Берлина.
Германия сама построила военную систему, в которой мобилизация противников рассматривалась как повод к чрезвычайно быстрому наступлению.
Берлин заранее поддерживал венский курс.
Германское руководство сознательно приняло риск расширения австро-сербского конфликта.
Австро-Венгрия сознательно выбрала войну с Сербией.
Следовательно, Россия не «создала» мировую войну одной мобилизацией.
Но наш вопрос другой:
должен ли Николай был понимать, что общая мобилизация резко повышает вероятность именно такого германского ответа?
Да.
Поэтому решение должно оцениваться по цене.
7. Дипломатические альтернативы
Были ли альтернативы?
Да.
Но необходимо честно признать:
ни одна не гарантировала успех.
Британия предлагала международное посредничество.
Россия поддерживала идею переговоров и посредничества.
Николай через личную переписку с Вильгельмом пытался найти путь остановить эскалацию.
Существовала возможность международной конференции или посредничества четырёх держав.
Россия предлагала продолжение прямых австро-русских переговоров.
Однако Вена уже сознательно выбрала военную акцию против Сербии, а Берлин в решающие дни не использовал всё своё влияние, чтобы остановить союзника; британские посреднические предложения не получили необходимой поддержки Германии.
Следовательно, альтернативы были:
не надёжными, но реальными.
Можно было продолжать дипломатическое давление.
Можно было попытаться угрожать частичными военными мерами без немедленной общей мобилизации.
Можно было выдвинуть более ясно ограниченную российскую цель:
не позволить аннексировать Сербию;
не допустить уничтожения её независимости;
но признать право Австро-Венгрии требовать международно контролируемого расследования и конкретных мер против причастных структур.
Можно было предложить:
компенсируемое отступление.
Сербия идёт на максимально широкие уступки.
Австрия получает удовлетворение и гарантии.
Россия сохраняет независимую Сербию.
Европа избегает войны.
Проблема состояла в том, что Вена хотела не просто:
удовлетворения.
Значительная часть австро-венгерского руководства хотела:
войны как решения проблемы.
Поэтому компромисс зависел и от противника.
Но это не отменяет обязанности Николая:
исчерпать менее опасные варианты прежде, чем принять решение с экзистенциальной ценой.
8. Где национальная безопасность
Теперь главное.
Была ли безопасность России затронута в июле 1914 года?
Да.
Уничтожение Сербии усиливало Австро-Венгрию.
Политическое подчинение Белграда ослабляло российские позиции.
Если Россия снова отступает под германо-австрийским давлением, её способность создавать коалиции на Балканах резко падает.
Если Франция начинает сомневаться в решимости России, это затрагивает уже западную систему безопасности.
Таким образом, Россия не могла просто сказать:
это чужая война.
Но между:
не безразлично
и:
общая европейская война
огромная дистанция.
Национальная безопасность требовала:
сохранить Россию как великую державу.
Не только сохранить Сербию.
И вот здесь должен был возникнуть окончательный тест:
если война за Сербию создаёт серьёзный риск разрушения политической устойчивости самой России, что является главным интересом?
Ответ очевиден:
Россия.
Сербия важна потому, что помогает российской безопасности.
Если способ её спасения ставит под угрозу существование Российской империи, необходимо искать другой способ.
9. Где престиж
А теперь более неприятная сторона.
Российская элита воспринимала вопрос Сербии не только стратегически.
После 1909 года новое отступление казалось:
невыносимым.
Историки российской политики 1914 года подчёркивают именно значение статуса великой державы и нежелания допустить ещё одно балканское унижение.
Вот где национальный интерес начинает смешиваться:
с престижем.
Различить их сложно.
Потому что престиж сам по себе имеет стратегическую ценность.
Но можно предложить тест.
Если аргумент звучит:
если мы не вмешаемся, наша безопасность будет объективно разрушена,
это вопрос безопасности.
Если:
если мы не вмешаемся, нас больше не будут уважать,
это уже вопрос престижа.
Иногда второй тоже важен.
Но он не должен автоматически покупать:
мировую войну.
Особенно для режима, пережившего революцию меньше десяти лет назад.
Именно это Николай должен был помнить.
Россия 1914 года была существенно сильнее России 1909 года.
Но она всё ещё имела:
политическую нестабильность;
социальные конфликты;
незавершённые реформы;
военные программы, часть которых ещё реализовывалась;
огромную зависимость экономики от устойчивости транспортной системы.
То есть война могла быть опасна не только:
на фронте.
Она могла быть опасна:
для самого режима.
И оказалась.
10. Где начинается необратимый риск
Не существует одной секунды, когда мир внезапно превращается в войну.
Необратимость накапливается.
Сараево —
ещё не война.
Австрийское решение наказать Сербию —
ещё можно остановить.
«Чистый чек» Германии —
риск повышается.
Ультиматум —
ещё выше.
Сербский ответ —
шанс остаётся.
Австрийское объявление войны —
конфликт уже начался.
Российские приготовления —
цепь расширяется.
Частичная мобилизация —
ещё один шаг.
Общая мобилизация —
огромный шаг.
Германский ультиматум —
ещё один.
Германская мобилизация и объявление войны —
континентальный конфликт.
Каждый участник принимал решение:
на своей ступени.
Поэтому бессмысленно искать магическую кнопку, которую один Николай нажал и запустил мировую войну.
Но у Николая была:
собственная ступень.
И именно её мы оцениваем.
Он не хотел войны.
Пытался вести переговоры с Вильгельмом.
Колебался относительно общей мобилизации.
То есть субъективно Николай:
не был военным фанатиком.
Но проблема этой книги как раз заключается в том, что:
добрые намерения не заменяют стратегической системы.
Николай оказался перед выбором, который за предыдущие годы постепенно сам становился всё более бинарным:
либо ещё одно российское отступление;
либо мобилизация.
Почему вариантов оказалось так мало?
Потому что Россия не создала достаточно гибкой системы:
балканских гарантий;
условий поддержки Сербии;
мобилизационных режимов;
международного посредничества;
стратегической автономии.
И потому что после 1909 года внутри российской политики укоренилась опасная мысль:
престиж нельзя потерять ещё раз.
В результате в июле 1914 года Сербия оказалась не просто балканским партнёром.
Она стала:
экзаменом на великодержавность России.
Вот это и было ловушкой.
Потому что государство, которое должно сдавать экзамен на великодержавность в момент и на условиях, выбранных другим государством, уже потеряло часть:
стратегической свободы.
Австро-Венгрия выбрала время.
Сараево дало повод.
Германия поддержала Вену.
Сербия оказалась объектом давления.
Россия должна была решить:
насколько далеко идти.
И Николай в конечном счёте выбрал путь, который поставил на кон не только сербскую независимость.
Он поставил:
русскую армию;
русские финансы;
русскую транспортную систему;
социальную устойчивость;
монархию;
саму Российскую империю.
Разумеется, он не знал, что через два с половиной года потеряет престол.
Не мог знать.
Но обязан был знать другое:
великая европейская война представляет смертельный риск для государства, уже пережившего революцию и ещё не завершившего модернизацию.
И поэтому цена входа должна была быть:
исключительно высокой.
Можно спорить, достиг ли австро-венгерский удар по Сербии этого уровня.
Но нельзя утверждать, что вопрос был решён объективной необходимостью.
Россия не была атакована.
Русская территория не была захвачена.
Не существовало автоматического договора, обязывавшего её начать войну за Сербию.
Существовал:
выбор.
И именно поэтому ответственность сохраняется.
Николай мог считать:
если мы снова отступим, Россия перестанет быть великой державой.
История дала значительно более страшный ответ.
Россия не отступила.
Через три года:
Российской империи не стало.
Это не означает, что защита Сербии автоматически вызвала революцию.
Причин крушения было множество.
И Германия, Австро-Венгрия и сама война обладали собственной причинной ролью.
Но государственный итог заставляет задать вопрос, который Николай должен был поставить летом 1914 года:
что хуже для России — потерять часть балканского престижа или принять войну, способную разрушить само государство?
И здесь становится видна разница между:
мужеством
и:
стратегией.
Мужество говорит:
больше не отступать.
Стратегия спрашивает:
ради чего именно мы не отступаем и сколько Россия может за это заплатить?
Именно второго вопроса в июле 1914 года оказалось недостаточно.
Поэтому трагедия Сербии в российской политике заключалась не в том, что Россия имела балканские интересы.
Она заключалась не в славянской симпатии.
Не в желании не допустить уничтожения малого государства большой монархией.
Все эти мотивы можно понять.
Трагедия была в другом.
Россия позволила постепенно сформироваться конструкции, при которой:
судьба Сербии стала измерителем достоинства России.
А когда достоинство государства связывается с невозможностью отступления, маленький партнёр получает огромный вес в решениях большой державы.
И тогда уже не Россия определяет:
сколько стоит Сербия.
Цену начинают определять:
Вена;
Берлин;
сам ход кризиса.
Последовательность была почти идеальной:
1905 — поражение.
1909 — унижение.
1912–1913 — восстановление уверенности.
1914 — отказ снова отступать.
В психологическом отношении это понятно.
В государственном отношении:
чрезвычайно опасно.
Потому что великая держава должна обладать правом:
побеждать;
угрожать;
торговаться;
уступать;
выжидать;
менять направление.
Единственного права она не может позволить себе потерять:
права выбирать момент, когда действительно стоит поставить на кон собственное существование.
В июле 1914 года это право оказалось сильно ограничено накопленной системой:
союзов;
престижа;
прошлых унижений;
балканских обязательств;
мобилизационных механизмов.
Николай не создал эту систему один.
Но он был человеком, который стоял:
на её вершине.
И именно он должен был решить, что находится выше:
репутация России как покровителя Сербии
или:
сама Россия.
Проблема последующего царствования заключается в том, что исторический результат этого выбора оказался беспощадным.
Сербия пережила войну и впоследствии оказалась в числе победителей.
Франция пережила войну и победила.
Британия пережила войну и победила.
Российская империя:
не пережила.
Это ещё не доказывает, что решение 1914 года было заведомо неправильным.
Но это заставляет поставить центральный вопрос всей книги с максимальной жёсткостью:
может ли решение считаться защитой национального интереса, если государство принимает смертельный риск ради сохранения чужой государственности и собственного престижа, не обеспечив прежде устойчивость самого себя?
Именно с этим вопросом Россия войдёт в следующую часть.
Потому что после решения поддержать Сербию возникал следующий уровень проблемы.
Даже если война была признана необходимой —
чью войну должна была воевать русская армия?
Русскую?
Или войну, которую от неё прежде всего ожидала Франция?
*******
ЧАСТЬ VI. СЕРБИЯ И БАЛКАНЫ: КОГДА ПРЕСТИЖ СТАНОВИТСЯ ЛОВУШКОЙ
Балканская политика Николая II особенно важна для этой книги потому, что здесь проблема государственного интереса принимает наиболее опасную форму.
Россия действительно имела интересы на Балканах.
Серьёзные.
Долгосрочные.
Стратегические.
Поэтому было бы примитивно написать:
Сербия не имела никакого значения для России, а Николай втянул империю в войну исключительно ради чужого государства.
Это неверно.
Ослабление России на Балканах усиливало Австро-Венгрию.
Усиление Австро-Венгрии усиливало германскую систему.
Разрушение Сербии могло серьёзно изменить баланс Юго-Восточной Европы.
Балканы были связаны с Проливами.
Через Балканы проходила борьба за судьбу Османской империи.
Россия не могла быть безразлична к происходящему.
Но именно поэтому главный вопрос сложнее:
насколько важен был каждый конкретный балканский интерес и какую цену Россия должна была быть готова за него заплатить?
Существует огромная разница между утверждениями:
Сербия важна для России.
и:
ради Сербии Россия должна принять риск общеевропейской войны.
Между ними находится всё государственное искусство.
Николай II и российская политическая система постепенно эту границу размывали.
После унижения Боснийского кризиса 1908–1909 годов вопрос Балкан всё сильнее становился не только вопросом:
выгоды,
но и вопросом:
престижа.
Россия уже отступила однажды.
Её вынудили признать совершившийся факт.
Сербия тоже отступила.
В Петербурге возникло ощущение, что новое отступление будет означать уже не просто дипломатическую неудачу, а утрату положения великой державы.
Именно здесь начинается ловушка.
Потому что государство, считающее, что оно больше не может отступить:
ни при каких обстоятельствах,
фактически передаёт часть решения о собственной войне:
другому участнику кризиса.
Если Австро-Венгрия знает, что давление на Сербию автоматически вызывает российскую реакцию, Вена получает возможность воздействовать на российский выбор.
Если Сербия уверена, что Россия не позволит её уничтожить, Белград может вести собственную политику, рассчитывая на русскую страховку.
Если Россия считает ещё одно дипломатическое отступление недопустимым, пространство компромисса сокращается.
Так возникает конструкция, в которой огромная империя всё меньше контролирует:
порог собственного вступления в войну.
Это и есть главный сюжет этой части.
Не «Россия не должна была защищать Сербию».
А:
Россия должна была определить предел цены за Сербию до того, как кризис определил эту цену за неё.
Глава 26. Почему Сербия была важна России
Сначала необходимо защитить обвинение от самого простого возражения.
Сербия действительно была важна.
Россия не могла просто объявить:
это маленькая балканская страна, пусть Австро-Венгрия делает с ней что хочет.
Подобная политика тоже имела бы последствия.
И возможно — очень тяжёлые.
Поэтому вопрос должен быть поставлен не эмоционально:
за Сербию или против Сербии?
А стратегически:
какую функцию Сербия выполняла в российской системе безопасности?
1. Балканское равновесие
Балканы начала XX века представляли собой пространство, где одновременно сталкивались:
Россия;
Австро-Венгрия;
Османская империя;
Германия;
Италия;
Британия;
Франция;
и сами балканские государства.
Это не была периферия европейской системы.
Это был один из её наиболее нестабильных узлов.
Османская империя слабела.
На её территории возникали или расширялись национальные государства.
Сербия.
Болгария.
Греция.
Черногория.
Румыния.
Каждое из них имело собственные проекты.
Границы не совпадали с этническими картами.
Исторические претензии перекрывались.
Македония была предметом спора нескольких государств.
Босния и Герцеговина находилась под властью Австро-Венгрии, но имела большое южнославянское население.
Албания становилась отдельным государством в значительной степени именно потому, что великие державы не хотели отдавать её соседям.
Россия в такой системе имела объективный интерес:
не допустить полного господства одной враждебной великой державы над Балканами.
Если Австро-Венгрия могла свободно двигаться к югу, российские позиции ослаблялись.
Если Германия усиливала влияние через Вену и Константинополь, проблема становилась ещё серьёзнее.
Следовательно, Сербия имела значение как:
элемент баланса.
Не обязательно как любимая страна.
Не обязательно как «младший славянский брат».
А как государство, существование которого ограничивало австро-венгерское продвижение.
Это реальный русский интерес.
2. Австро-Венгрия
Для России Австро-Венгрия была сложным противником.
Не обязательно смертельным врагом.
В XIX веке Петербург и Вена могли сотрудничать.
Но их интересы на Балканах систематически расходились.
Австро-Венгрия стремилась сохранить собственную империю и не допустить появления слишком сильного южнославянского центра рядом со своими границами.
Особенно опасной для Вены была Сербия.
Почему?
Потому что внутри самой Габсбургской монархии жили:
сербы;
хорваты;
словенцы;
другие южные славяне.
Успешное, расширяющееся Сербское королевство могло стать:
магнитом.
После Балканских войн этот риск усилился. Сербия практически удвоила территорию, значительно увеличила население и престиж среди южных славян; академические обзоры прямо отмечают, что её рост всё сильнее воспринимался Веной как угроза внутренней устойчивости Габсбургской монархии.
Следовательно, австро-сербское противостояние имело структурную природу.
Это важно.
Даже без Сараево конфликт не исчезал.
Но именно поэтому Россия должна была особенно осторожно относиться к Сербии.
Потому что поддерживала государство, которое находилось:
в долгосрочном конфликте с соседней великой державой.
А значит, российская поддержка содержала потенциальный механизм втягивания.
3. Германское влияние
Австро-Венгрия была опасна для России не только сама по себе.
За ней стояла:
Германия.
Вот что принципиально меняло расчёт.
Если Австрия усиливается на Балканах, это не просто венское влияние.
Это расширение пространства Центральных держав.
Германия имела всё более глубокие политические и экономические позиции в Османской империи.
Берлин и Вена были союзниками.
Следовательно, российская дипломатия могла воспринимать австрийское давление на Сербию как часть значительно более крупной конструкции:
германского движения к Юго-Восточной Европе.
Это восприятие было не лишено оснований.
С другой стороны, именно здесь возникала опасность чрезмерного обобщения.
Не каждое австро-сербское столкновение автоматически являлось:
германским наступлением на Россию.
Не каждый спор Белграда с Веной должен был превращаться:
в германо-русский кризис.
Государственное искусство заключается как раз в способности различать:
локальную угрозу;
региональный сдвиг;
и экзистенциальную угрозу.
Если все три категории сливаются, государство начинает реагировать на каждое столкновение:
максимальным способом.
И это сокращает его свободу.
4. Славянская политика
Существовал и другой слой.
Культурный.
Религиозный.
Идеологический.
Россия воспринимала себя покровительницей православных и славянских народов.
В определённых кругах панславизм имел мощную эмоциональную привлекательность.
Сербы могли восприниматься не просто как дипломатический партнёр.
А как:
братский народ.
Для общества это понятно.
Для государства опасно, если эмоциональная близость перестаёт отличаться от:
союзного обязательства.
Государство не может определять цену войны исходя из этнографического родства.
Потому что конечную цену платят:
русские крестьяне;
русские рабочие;
армия;
бюджет;
транспорт;
вся политическая система.
Славянская солидарность могла быть:
ресурсом влияния.
Но не должна была становиться:
автоматическим приказом к войне.
И Николай, кстати, не был последовательным фанатиком панславизма. Именно поэтому события 1914 года особенно показательны: на решение влияла не только идеология, а сочетание статуса великой державы, предыдущего унижения, страха потерять Балканы и представления о невозможности ещё одного отступления. Исторический обзор Николая II прямо подчёркивает, что в 1914 году он не хотел войны с Германией, но уже не мог принять очередное унижение на Балканах через уничтожение Сербии.
То есть речь идёт:
не просто о любви к славянам.
Речь идёт о престиже государства.
5. Проливы
За Балканами всегда находился ещё один вопрос.
Константинополь.
Босфор.
Дарданеллы.
Для России Проливы имели стратегическое значение, которое трудно переоценить.
Черноморская торговля.
Экспорт.
Военно-морская безопасность.
Связь с Средиземноморьем.
Судьба Османской империи.
Следовательно, российская политика на Балканах неизбежно соприкасалась с вопросом:
кто будет определять будущее пространства вокруг Проливов?
Если германо-австрийская система полностью доминирует в Балканах и Константинополе, положение России ухудшается.
Поэтому поддержка дружественных или хотя бы независимых балканских государств имела:
стратегический смысл.
Сербия была одним из элементов такой системы.
Но снова:
элементом.
Не самой Россией.
Не Проливами.
Не Варшавой.
Не Петербургом.
Именно это различие должно было определять цену.
6. Российский престиж
Здесь мы подходим к самой опасной категории.
После 1905 года российский престиж уже был повреждён.
Япония победила Россию.
Цусима стала международным символом слабости.
Затем Боснийский кризис показал, что Петербург не способен заставить Вену отказаться от аннексии, а Германия может поддержать Австрию достаточно жёстко, чтобы Россия отступила.
Для великой державы это действительно опасно.
Престиж в международной политике не является пустым словом.
Если государство регулярно отступает, другие начинают считать:
его угрозы недостоверными.
Тогда союзники сомневаются.
Противники становятся смелее.
Малые страны меняют ориентацию.
Следовательно, Россия должна была восстанавливать:
репутацию силы.
Но существует колоссальная разница между:
репутацией способности действовать
и:
репутацией неспособности отступить.
Первая усиливает государство.
Вторая:
делает его предсказуемым для противника.
Если Вена понимает, что Россия после 1909 года психологически не способна пережить ещё одно балканское унижение, она получает знание:
где находится российский болевой порог.
А государство, действия которого определяет страх потерять лицо, становится менее свободным.
7. Реальные интересы России
Итак, реальные российские интересы в отношении Сербии существовали.
Сохранение независимого государства, ограничивающего австрийское продвижение.
Недопущение полного германо-австрийского контроля Балкан.
Сохранение российского влияния среди южных славян.
Поддержание позиции России как великой державы.
Обеспечение благоприятной среды вокруг будущего решения вопроса Проливов.
Всё это реально.
Но из этого ещё не следует:
автоматическая война.
Именно поэтому Россия должна была заранее определить несколько уровней интереса.
Первый:
желательно.
Сербия сохраняет сильную позицию.
Второй:
важно.
Сербия не превращается в австро-венгерский сателлит.
Третий:
критично.
Австро-Венгрия не получает полного контроля над пространством, создающим прямую угрозу российской безопасности.
И затем:
какая мера допустима на каждом уровне?
Дипломатическое давление.
Финансовая помощь.
Военные поставки.
Международная конференция.
Ограниченная мобилизация.
Угроза войны.
Война.
Без такой лестницы государство легко совершает фатальную ошибку:
перепрыгивает от важного интереса непосредственно к экзистенциальному риску.
Именно это произошло летом 1914 года.
Глава 27. Почему Сербия не была Россией
На карте Сербия занимала маленькое пространство.
В российской политической психологии её значение постепенно становилось значительно больше карты.
Это уже опасно.
Потому что существует универсальное правило:
малый союзник способен стать большим риском, если великая держава связывает с его судьбой собственный престиж.
Россия и Сербия не были связаны таким автоматическим военным договором, каким Россия была связана с Францией. В июле 1914 года поддержка Белграда была прежде всего политическим выбором Петербурга, продиктованным собственными балканскими интересами, статусом великой державы и страхом окончательно уступить регион Вене и Берлину; формального русско-сербского договора, автоматически обязывавшего Россию начать общеевропейскую войну, не существовало.
Это один из ключевых фактов.
Николай не мог сказать:
Россия юридически лишена выбора.
Выбор существовал.
Именно поэтому его необходимо оценивать.
1. Независимое государство
Сербия не была:
российской губернией;
российским протекторатом;
частью Российской империи.
Она была:
независимым государством.
С собственным монархом.
Правительством.
Армией.
Парламентской политикой.
Национальной программой.
Разведывательными структурами.
Тайными организациями.
Собственными конфликтами.
Это кажется очевидным.
Но именно очевидность постепенно исчезает, когда государственная риторика начинает говорить:
о защите младшего брата.
Братский народ не перестаёт иметь:
своё правительство.
И это правительство действует:
в своих интересах.
Следовательно, Россия обязана рассматривать Сербию не как часть собственной воли.
А как:
самостоятельного субъекта, чьи решения могут быть невыгодны России.
2. Собственные сербские цели
После смены династии в 1903 году Сербия всё заметнее отходила от прежней зависимости от Австро-Венгрии и ориентировалась на Россию и Францию.
Одновременно усиливалась программа национального объединения.
Сербское государство стремилось расшириться.
После Балканских войн оно уже получило:
Косово;
значительную часть Македонии;
часть Новопазарского санджака.
Но национальная программа на этом не заканчивалась.
За границей оставались большие южнославянские территории Австро-Венгрии:
Босния;
Герцеговина;
части Хорватии;
Славонии;
Воеводины.
После побед 1912–1913 годов Сербия стала ещё более привлекательным центром для южнославянских движений внутри Габсбургской монархии.
С точки зрения Сербии это понятно.
Государство хочет:
расширения.
Но с точки зрения России возникает вопрос:
обязана ли Российская империя страховать весь сербский национальный проект?
Ответ должен быть:
нет.
Россия может поддерживать некоторые цели Сербии.
Отказывать в других.
Требовать осторожности.
Связывать помощь с условиями.
Иначе происходит опасная подмена:
Сербия определяет риск, Россия предоставляет мощность.
3. Собственная балканская политика
Особенно наглядно это проявилось во время Балканских войн.
Россия участвовала в формировании дипломатической среды, способствовавшей сближению балканских государств.
Но когда Сербия, Болгария, Греция и Черногория начали реализовывать собственные цели, Петербург обнаружил:
они вовсе не являются послушными инструментами России.
Российское Министерство иностранных дел слишком поздно поняло, что созданная при российском содействии Балканская лига фактически идёт к войне против Османской империи; когда Петербург пытался сдержать события, его во многом просто игнорировали. После победы над Турцией союзники почти сразу начали спорить друг с другом, а в 1913 году бывшие партнёры вступили во Вторую Балканскую войну.
Это чрезвычайно важный урок.
Россия считает себя покровителем.
Но покровитель не контролирует:
покровительствуемых.
Сербия имеет собственную стратегию.
Болгария —
собственную.
Черногория —
собственную.
И каждая способна создать России:
кризис, которого Петербург не планировал.
Это должно было привести к ужесточению условий поддержки.
Произошло скорее обратное.
После Балканских войн Сербия становится ещё ценнее для России, потому что позиции Петербурга в других балканских странах становятся менее устойчивыми. Болгария, разочарованная итогами Второй Балканской войны и российской политикой, отдаляется, тогда как Сербия превращается в наиболее надёжную опору России в регионе.
То есть чем меньше у России вариантов:
тем ценнее Сербия.
Но чем ценнее Сербия:
тем труднее ей отказывать.
Это уже механизм зависимости.
4. Собственные риски
Сербская политика несла России и прямые риски.
После Балканских войн в самой Сербии существовал конфликт между гражданским правительством Пашича и радикальными военными кругами, включая организацию «Чёрная рука».
Государственная власть не полностью контролировала националистические структуры.
Сербское руководство могло желать периода консолидации после двух тяжёлых войн, но параллельно существовали силы, ориентированные на более радикальное национальное действие. Само сербское государство в 1914 году было истощено предыдущими войнами, увеличив территорию почти вдвое и получив необходимость интегрировать новые земли; при этом радикальные движения продолжали действовать в южнославянском пространстве.
Для России это означало:
союзник не полностью контролирует источники собственного внешнеполитического риска.
Это чрезвычайно опасная ситуация.
Если Москва — точнее, Петербург — гарантирует поддержку Белграду независимо от обстоятельств, а Белград не способен полностью контролировать собственные радикальные структуры, российский риск определяется:
не только российской политикой;
не только сербским правительством;
но потенциально действиями:
людей, которым никто не выдавал мандат втягивать Европу в войну.
Сильное государство в такой ситуации должно сказать:
наша поддержка не является безусловной.
Именно так покровитель сохраняет:
контроль над собственным риском.
5. Где союзничество заканчивается
Союзничество не означает:
вместе в любой конфликт.
Даже формальный союз обычно имеет:
условия;
casus foederis;
границы;
определённые сценарии.
Тем более политическое покровительство.
Россия могла сказать Сербии:
мы не допустим вашего уничтожения;
но не гарантируем поддержку любой политики;
не поддержим несанкционированные действия;
не дадим русской армии страховать каждую сербскую авантюру;
в случае кризиса вы обязаны согласовывать действия с Петербургом.
Это могло показаться:
унижением Сербии.
Но Россия отвечала не перед сербским общественным мнением.
Она отвечала:
перед Россией.
Именно здесь проявляется государственный интерес.
Если маленький партнёр знает, что великая держава поможет:
в любом случае,
у него возникает моральный риск.
Он может позволить себе:
больше.
Потому что часть стоимости его решений будет оплачивать:
кто-то другой.
Это универсальная проблема союзов.
Именно поэтому гарантии должны сопровождаться:
контролем условий гарантии.
6. Сколько Россия должна платить за чужую государственность
Это самый неприятный вопрос.
Допустим, Австро-Венгрия полностью уничтожает независимость Сербии.
Для России это плохо.
Насколько плохо?
Стоит ли:
одной дипломатической ноты?
Экономических санкций?
Мобилизации?
Локальной войны с Австро-Венгрией?
Войны одновременно с Австро-Венгрией и Германией?
Вероятного вступления Франции?
Возможного вступления Британии?
Миллионов мобилизованных?
Риска революции?
Вот государственный расчёт.
Не вопрос:
хороши ли сербы?
А:
какой российский актив защищается и какова предельная цена?
Если сохранение Сербии предотвращает германо-австрийское господство на Балканах, цена может быть высокой.
Но если защита Сербии автоматически превращается в войну с Германией, необходимо сравнить:
последствия исчезновения Сербии
с:
последствиями мировой войны для Российской империи.
Николай обязан был выполнить именно это сравнение.
И самое страшное заключается в том, что к 1914 году в российской политической системе всё больше укреплялась мысль:
после 1909 года мы больше не можем отступить.
То есть вопрос цены:
постепенно заменялся вопросом чести.
Именно здесь Сербия переставала быть просто стратегическим партнёром.
Она становилась:
проверкой российского великодержавного статуса.
А это уже ловушка.
Глава 28. Боснийский кризис и травма унижения
Чтобы понять июль 1914 года, необходимо вернуться на шесть лет назад.
К 1908 году Россия только начинала оправляться от поражения в войне с Японией и революции.
Армия реформировалась.
Флот нужно было фактически восстанавливать.
Финансы стабилизировались.
Государство объективно не было готово к большой европейской войне.
И именно в этот момент Австро-Венгрия совершила ход, который Россия восприняла как:
удар по собственному престижу.
Аннексия Боснии и Герцеговины.
Кризис завершился миром.
Россия не воевала.
С точки зрения сохранения государства:
это было благоразумно.
Но психологический результат оказался токсичным.
Россия не сказала себе:
мы отступили потому, что сегодня цена войны слишком высока; восстановим силу и будем вести себя иначе после перевооружения.
Она всё больше воспринимала произошедшее как:
унижение, которое нельзя повторить.
Последствие этого изменения невозможно переоценить.
1. 1908–1909 годы
По Берлинскому трактату 1878 года Австро-Венгрия получила право оккупировать и управлять Боснией и Герцеговиной, хотя формальный османский суверенитет сохранялся.
Тридцать лет спустя Вена решила изменить статус.
В 1908 году Австро-Венгрия объявила:
аннексию.
Для Сербии это был тяжёлый удар.
Босния и Герцеговина играла огромную роль в южнославянском национальном проекте.
Для России вопрос имел одновременно несколько измерений:
сербское;
балканское;
престижное;
и связанное с общим пересмотром договорённостей 1878 года.
Перед аннексией российский министр иностранных дел Извольский встречался с австро-венгерским министром Эренталем в Бухлау. Содержание договорённости впоследствии стало предметом тяжёлых споров, но Россия в принципе была готова обсуждать австрийскую аннексию в контексте встречных уступок, прежде всего изменения режима Проливов. Австрийская сторона затем объявила аннексию односторонне, без той международной процедуры, на которую рассчитывал Извольский.
То есть Россия оказалась не просто проигравшей.
Она оказалась:
переигранной.
Это значительно болезненнее.
2. Аннексия Боснии и Герцеговины
Для Австро-Венгрии аннексия имела собственную рациональность.
Она уже фактически управляла провинциями.
После младотурецкой революции возник риск изменения османской политической системы и нового правового положения региона.
Вена хотела закрепить:
существующий контроль.
Но для Сербии это означало юридическое закрытие надежды на то, что Босния однажды будет отделена от Габсбургской монархии.
В Сербии реакция была крайне резкой; общественное мнение требовало сопротивления, вплоть до войны даже при риске поражения.
Именно здесь Россия впервые оказывается перед будущей дилеммой 1914 года:
насколько далеко идти ради Сербии?
В 1909 году ответ:
не до войны.
Это было рационально.
Но рациональность решения не отменяет:
политической цены.
3. Германия
Кризис стал особенно опасным, когда Германия однозначно поддержала Австро-Венгрию.
Это меняло соотношение.
Россия могла давить на Вену.
Но война с Веной могла превратиться:
в войну с Берлином.
После Мукдена.
Цусимы.
Революции.
При незавершённой военной реформе.
Это был риск, который Петербург объективно не мог считать разумным.
В марте 1909 года Германия потребовала от России чёткого признания сложившегося положения, дав понять, что в противном случае кризис может закончиться австро-сербской войной и германской поддержкой Австрии. Россия уступила; затем Сербия также была вынуждена признать аннексию.
Военно это было разумно.
Политически:
унизительно.
4. Австро-Венгрия
Вена получила важный урок.
Россия:
может отступить.
Если Австро-Венгрия действует решительно и Германия стоит рядом, Петербург способен признать совершившийся факт.
Для великодержавной политики это знание имеет значение.
Потому что дипломатия постоянно измеряет:
не только силу,
но:
готовность силой воспользоваться.
После 1909 года Вена могла считать, что Россия всё ещё находится в процессе восстановления.
Но Россия тоже получила урок.
И именно здесь начинаются разные возможные выводы.
Первый:
нам нужно стать настолько сильнее, чтобы в следующий раз иметь больше вариантов.
Второй:
в следующий раз мы обязаны не отступить.
Первый вывод:
стратегический.
Второй:
психологический.
Именно второй оказался особенно опасным.
5. Российское отступление
Необходимо сказать прямо:
Россия правильно не начала большую войну в 1909 году.
Это важно для всей логики книги.
Если любое отступление объявлять предательством, анализ теряет смысл.
В 1909 году Россия была в плохом состоянии для большой европейской войны.
Сербия не стоила риска катастрофы Российской империи.
Следовательно, временное отступление могло быть:
образцом рациональности.
Но его необходимо было оформить внутри государства именно так:
мы выбираем время;
мы не капитулируем морально;
мы восстанавливаем армию;
железные дороги;
артиллерию;
промышленность;
дипломатические позиции;
и через несколько лет наши переговорные возможности будут другими.
Тогда отступление становится:
инвестицией во время.
Вместо этого оно превратилось:
в травму.
И это принципиально различный результат.
6. Политическое унижение
Боснийский кризис воспринимался в России именно как дипломатическое поражение.
Российское общественное мнение реагировало болезненно.
Сам статус великой державы казался поставленным под вопрос.
Австро-Венгрия получила желаемое.
Германия продемонстрировала готовность твёрдо поддерживать союзника.
Россия:
уступила.
Исторические исследования кризиса прямо характеризуют его как серьёзное дипломатическое поражение Петербурга, укрепившее последующее сближение России с Францией и Британией.
Но особенно важен личный эффект.
Современное исследование кризисов и принуждения отмечает, что Николай после вынужденного отступления воспринял произошедшее как унижение и частным образом решил, что в следующий раз не позволит принуждением заставить себя отступить.
Вот связь:
1909 ; 1914.
Не механическая.
Но психологически чрезвычайно важная.
7. «Больше не отступать»
В политике существует одна из самых опасных фраз:
«в следующий раз мы не отступим».
Она кажется мужественной.
Иногда необходима.
Но для государства фраза неполна.
Правильная версия:
в следующий раз мы не отступим, если цена сопротивления соответствует ценности защищаемого интереса и если мы подготовили достаточно силы.
Без второй части обещание превращается:
в ловушку для самого себя.
Потому что противник может выбрать:
время;
место;
повод.
И заставить государство выполнять собственную клятву:
на невыгодных условиях.
Именно это произошло с Россией.
После 1909 года Петербург вкладывает огромные средства в усиление армии.
Отношения с Францией становятся теснее.
Железнодорожная программа развивается.
Россия действительно становится сильнее.
Но одновременно внутри элиты растёт ощущение:
новое отступление невозможно.
Это означает, что материальная подготовка усиливает не только безопасность.
Она может усиливать:
готовность принять риск.
8. Когда престиж начинает управлять стратегией
Престиж необходим.
Но престиж должен быть:
следствием силы.
Не её хозяином.
Сильное государство иногда отступает.
Потому что конкретный вопрос не стоит войны.
После чего побеждает:
в более важном месте.
Слабое стратегическое мышление считает любое отступление:
слабостью вообще.
Тогда каждый кризис начинает превращаться в проверку:
великая ли мы держава?
Это особенно опасно для Николая II.
После Японии и Боснии ему действительно было что доказывать.
Но государство, которое постоянно доказывает окружающим:
что оно великое,
может однажды заплатить за доказательство:
самим существованием.
В 1909 году Россия сохранила мир и получила несколько лет для восстановления.
Это было реальное достижение.
Но психологический вывод оказался другим:
в следующий раз отступать нельзя.
И именно этот вывод вступит в действие в июле 1914 года.
Глава 29. Балканские войны и рост обязательств
Между Боснийским кризисом и Сараево произошло ещё одно важное изменение.
Сербия стала:
сильнее.
Австро-Венгрия стала:
больше её бояться.
Россия стала:
больше на неё рассчитывать.
Получился треугольник взаимного усиления риска.
Балканские войны не привели непосредственно к Первой мировой.
Но они изменили регион так, что следующий кризис оказался:
значительно опаснее предыдущего.
1. Сербия усиливается
В 1912–1913 годах Сербия участвовала в двух войнах.
Сначала Балканская лига разгромила Османскую империю на значительной части европейских территорий.
Затем бывшие союзники столкнулись из-за раздела добычи.
Сербия вышла из войн крупным победителем.
Её территория почти удвоилась.
Население резко выросло.
Армия приобрела боевой опыт.
Политический престиж усилился.
Сербия стала гораздо более значимым центром притяжения южных славян, включая население Австро-Венгрии.
С точки зрения России это выглядело:
успехом.
Сильный дружественный партнёр ограничивает Австро-Венгрию.
Но для Вены тот же факт означал:
рост угрозы.
Это важнейший закон геополитики.
Усиление союзника:
не только помогает тебе.
Оно может настолько напугать противника, что тот решит:
действовать раньше, чем станет поздно.
Именно такая логика всё заметнее присутствовала в Австро-Венгрии.
2. Австро-сербское противостояние
После Балканских войн спор уже шёл не просто о конкретной территории.
Вена видела:
расширившуюся Сербию;
боеспособную армию;
рост южнославянского национализма;
притягательность Белграда для славянских подданных Габсбургов;
русское покровительство.
Сербия видела:
Австро-Венгрию, блокирующую её выход к Адриатике;
создание Албании при поддержке Вены;
австрийское давление;
Боснию как неосуществлённую национальную цель.
Противоречие становилось:
экзистенциальным в восприятии обеих сторон.
Для Сербии Австро-Венгрия мешала национальному объединению.
Для Австро-Венгрии успешное национальное объединение южных славян под руководством Белграда угрожало внутренней структуре самой империи.
Такой конфликт трудно стабилизировать обычной дипломатией.
Именно поэтому Россия должна была понимать:
Сербия является стратегически ценным, но чрезвычайно опасным партнёром.
3. Россия как покровитель
После разочарования Болгарии итогами 1913 года позиции России в регионе изменились.
Сербия становится одним из главных — фактически наиболее надёжным — российских партнёров на Балканах.
Эта зависимость имела психологическое следствие.
Потерять Сербию означало не просто:
потерять одного партнёра.
Это могло выглядеть как:
потерять почти всю российскую систему на Балканах.
В феврале 1914 года сербский наследный принц Александр и премьер Никола Пашич посетили Петербург. В ходе визита Николай II заверял сербскую сторону в поддержке; в источниках приводится его формула о том, что Россия «сделает всё для Сербии».
Политически такая фраза понятна.
Союзника нужно успокоить.
Но стратегически подобные формулы опасны.
Что значит:
всё?
Дипломатию?
Кредит?
Оружие?
Мобилизацию?
Войну с Австро-Венгрией?
Войну с Германией?
Фраза поддержки, не имеющая заранее определённого предела, способна восприниматься партнёром как:
страховой полис.
И это уже риск.
4. Риск автоматического втягивания
Автоматизм вовсе не обязательно создаётся договором.
Он может возникнуть:
политически.
Предположим, Сербия знает:
Россия после 1909 года не может позволить себе ещё одно унижение.
Россия знает:
потеря Сербии разрушит её балканский престиж.
Австро-Венгрия знает:
Россия покровительствует Сербии.
Германия знает:
Австро-Венгрия является её ключевым союзником.
Франция знает:
Россия является её ключевым союзником.
Теперь локальный австро-сербский кризис содержит внутри себя:
цепь.
Сербия ; Россия ; Германия ; Франция.
Британия остаётся менее формально связанной, но европейское равновесие начинает втягивать и её.
Вот механизм 1914 года.
Не один договор.
Не один злодей.
А:
система взаимных ожиданий.
Сильный правитель должен был разорвать автоматизм хотя бы на одном участке.
Например:
Россия поддерживает Сербию, но заранее заявляет, что характер военной реакции определяет исключительно Петербург.
И одновременно требует от Белграда:
полного контроля над радикальными структурами.
То есть гарантия должна идти вместе:
с дисциплиной союзника.
5. От регионального интереса к общеевропейской ловушке
Именно после Балканских войн произошёл качественный переход.
Раньше спор о Сербии был:
балканским вопросом.
Теперь он всё больше связывался с:
австро-русским балансом;
германо-русским балансом;
франко-русским союзом;
общей европейской системой.
Это значит, что даже небольшой кризис потенциально мог:
включить все механизмы одновременно.
Особенно если руководители держав считают:
отступление хуже риска.
Австро-Венгрия боится, что Сербия станет ещё сильнее.
Германия боится будущего усиления России.
Россия боится нового унижения и потери Сербии.
Франция боится остаться одна против Германии.
Каждый следующий участник считает:
сейчас, возможно, последний момент, когда отступление ещё не означает долгосрочного поражения.
Так возникают войны, которых почти никто не желает в той форме, в которой они потом происходят.
Балканы стали не причиной мировой войны в буквальном смысле.
Они стали:
спусковым механизмом системы, уже насыщенной страхом и обязательствами.
Глава 30. Июль 1914 года: интерес России или страх потерять лицо
Июль 1914 года нельзя описывать честно, если заранее назначить одного виновного.
Австро-Венгрия сознательно решила использовать сараевское убийство для радикального решения сербской проблемы.
Германия дала Вене мощную поддержку и сознательно приняла риск расширения кризиса.
Сербия имела собственные националистические структуры, часть которых была связана с людьми, причастными к подготовке убийства.
Россия решила, что уничтожение Сербии недопустимо.
Франция поддерживала русского союзника.
Британия слишком долго оставляла степень собственного будущего участия не полностью определённой.
Это была система решений.
Но наша книга посвящена:
Николаю II.
Поэтому вопрос другой.
Не:
кто начал мировую войну?
А:
насколько решение Николая и российского руководства соответствовало интересу России?
И мог ли русский государь провести другую линию, одновременно:
не сдавая Сербию;
не унижая Россию;
но и не превращая локальный конфликт в максимально опасный для империи сценарий?
Именно это необходимо проверить.
1. Сараево
28 июня 1914 года в Сараево был убит наследник австро-венгерского престола Франц Фердинанд и его жена София.
Убийца Гаврило Принцип был боснийским сербом и участником радикального националистического подполья; сеть, подготовившая покушение, имела связи с сербскими националистическими и военными кругами.
Но это ещё не означало, что сербское правительство как государственный орган:
приняло решение убить эрцгерцога.
Различие принципиально.
Австро-Венгрия, однако, давно рассматривала Сербию как угрозу.
Убийство создало:
повод.
И очень быстро в Вене победила логика не просто расследования, а:
решения сербской проблемы силой.
Исследование Июльского кризиса подчёркивает, что австро-венгерское руководство сознательно планировало войну с Сербией и формулировало ультиматум так, чтобы его полный приём был крайне маловероятным; Германия заранее обеспечила политическую поддержку этого курса.
Это чрезвычайно важно.
Россия реагировала не на невинную дипломатическую претензию Австрии.
Риск уничтожения или политического подчинения Сербии:
был реальным.
Следовательно, русский интерес действительно был затронут.
2. Австро-венгерский ультиматум
23 июля Вена предъявила Сербии ультиматум с сорокавосьмичасовым сроком ответа.
Требования включали:
подавление антиавстрийской пропаганды;
роспуск определённых организаций;
увольнение причастных чиновников и офицеров;
арест конкретных лиц;
содействие расследованию;
и участие австро-венгерских органов в мероприятиях на сербской территории.
Именно последние положения особенно затрагивали:
сербский суверенитет.
Российские министры 24 июля оценивали ряд требований как несовместимых с положением независимого государства, но при этом первоначально советовали Сербии не сопротивляться вооружённому вторжению и пытались добиться продления срока ультиматума и международного посредничества.
Это важно для оценки России.
Петербург не начал:
с решения воевать.
Сначала пытался:
выиграть время;
организовать дипломатическую реакцию;
найти посредничество.
Следовательно, Николай не был человеком, который использовал Сараево как желанный повод начать мировую войну.
Но затем произошло постепенное движение:
к военной логике.
3. Россия и Сербия
Сербский регент Александр обратился лично к Николаю.
Русская дипломатия обещала поддержку, но одновременно советовала Белграду быть максимально уступчивым и, если сопротивление невозможно, не доводить страну до бессмысленного уничтожения.
Сербский ответ на ультиматум был в значительной степени примирительным, хотя не принимал все австрийские требования. Исторические исследования не подтверждают простую версию, будто Сербия сначала готовилась полностью капитулировать, а затем изменила ответ только потому, что получила русскую гарантию; степень российской поддержки в момент составления ответа оставалась для Белграда далеко не безусловно ясной.
Но стратегически важнее другое.
Россия решила:
она не может остаться безучастной.
Почему?
Не существовало автоматического договора.
Значит основания были политическими.
Если Сербия уничтожена или превращена в австрийского сателлита:
Россия теряет главную балканскую опору;
Австро-Венгрия усиливается;
германский блок движется на юго-восток;
российская репутация после 1909 года получает ещё один тяжёлый удар.
Все эти аргументы реальны.
Но рядом находился другой:
мы уже отступали.
Именно он делал ситуацию особенно опасной.
4. Частичная мобилизация
Россия хотела продемонстрировать силу, не начиная войны с Германией.
Логическим решением казалась:
частичная мобилизация против Австро-Венгрии.
Николай стремился локализовать конфликт.
После объявления Австро-Венгрией войны Сербии 28 июля он пытался ограничить российскую мобилизацию австрийским направлением.
Политически это выглядело разумно:
мы предупреждаем Вену, но не угрожаем Германии.
Военно возникла проблема.
Российская мобилизационная система не была удобным набором отдельных рычагов, которые можно включать независимо.
Генеральный штаб предупреждал, что частичная мобилизация серьёзно осложнит последующий переход к общей и может нарушить развёртывание против Германии.
Вот колоссальный системный дефект.
Дипломатия хочет:
полутона.
Военное планирование предлагает:
переключатель.
Мир.
Или общая мобилизация.
Это означает, что сама техническая структура государства сокращает:
политическую свободу государя.
Россия могла хотеть давления только на Австрию.
Но мобилизационный аппарат подталкивал:
к большему.
Это прекрасный пример того, почему государственная система важнее намерения царя.
5. Общая мобилизация
29–30 июля Николай колебался.
Общая мобилизация сначала была одобрена, затем император попытался её отменить, желая сохранить шанс на личные переговоры с Вильгельмом.
Генералы и министры настаивали, что военная логика требует общего развёртывания.
В итоге 30 июля Россия приняла решение о всеобщей мобилизации.
Это один из наиболее тяжёлых моментов всего царствования Николая.
Не потому, что мобилизация тождественна объявлению войны.
Не тождественна.
Но в европейской системе 1914 года общая мобилизация великой державы была:
крайне сильным эскалационным сигналом.
Особенно для Германии.
Германское военное планирование строилось на том, что в войне одновременно с Россией и Францией нельзя позволить противникам спокойно завершить развёртывание.
Следовательно, российская мобилизация давала германскому Генеральному штабу сильнейший аргумент:
действовать немедленно.
Именно это делает решение Николая столь важным.
Он мог не хотеть мировой войны.
Но принимал решение внутри системы, где определённое военное действие:
ускоряло механизм мировой войны.
6. Германская реакция
31 июля Германия потребовала прекращения российской мобилизации.
Россия не согласилась.
1 августа Германия объявила России войну.
Затем германский план развернулся против Франции и через Бельгию, что вскоре втянуло Британию.
Но важно не сделать из этого неправильный вывод.
Нельзя писать:
Россия мобилизовалась, поэтому Германия была вынуждена начать войну.
Слово «вынуждена» снимает слишком много ответственности с Берлина.
Германия сама построила военную систему, в которой мобилизация противников рассматривалась как повод к чрезвычайно быстрому наступлению.
Берлин заранее поддерживал венский курс.
Германское руководство сознательно приняло риск расширения австро-сербского конфликта.
Австро-Венгрия сознательно выбрала войну с Сербией.
Следовательно, Россия не «создала» мировую войну одной мобилизацией.
Но наш вопрос другой:
должен ли Николай был понимать, что общая мобилизация резко повышает вероятность именно такого германского ответа?
Да.
Поэтому решение должно оцениваться по цене.
7. Дипломатические альтернативы
Были ли альтернативы?
Да.
Но необходимо честно признать:
ни одна не гарантировала успех.
Британия предлагала международное посредничество.
Россия поддерживала идею переговоров и посредничества.
Николай через личную переписку с Вильгельмом пытался найти путь остановить эскалацию.
Существовала возможность международной конференции или посредничества четырёх держав.
Россия предлагала продолжение прямых австро-русских переговоров.
Однако Вена уже сознательно выбрала военную акцию против Сербии, а Берлин в решающие дни не использовал всё своё влияние, чтобы остановить союзника; британские посреднические предложения не получили необходимой поддержки Германии.
Следовательно, альтернативы были:
не надёжными, но реальными.
Можно было продолжать дипломатическое давление.
Можно было попытаться угрожать частичными военными мерами без немедленной общей мобилизации.
Можно было выдвинуть более ясно ограниченную российскую цель:
не позволить аннексировать Сербию;
не допустить уничтожения её независимости;
но признать право Австро-Венгрии требовать международно контролируемого расследования и конкретных мер против причастных структур.
Можно было предложить:
компенсируемое отступление.
Сербия идёт на максимально широкие уступки.
Австрия получает удовлетворение и гарантии.
Россия сохраняет независимую Сербию.
Европа избегает войны.
Проблема состояла в том, что Вена хотела не просто:
удовлетворения.
Значительная часть австро-венгерского руководства хотела:
войны как решения проблемы.
Поэтому компромисс зависел и от противника.
Но это не отменяет обязанности Николая:
исчерпать менее опасные варианты прежде, чем принять решение с экзистенциальной ценой.
8. Где национальная безопасность
Теперь главное.
Была ли безопасность России затронута в июле 1914 года?
Да.
Уничтожение Сербии усиливало Австро-Венгрию.
Политическое подчинение Белграда ослабляло российские позиции.
Если Россия снова отступает под германо-австрийским давлением, её способность создавать коалиции на Балканах резко падает.
Если Франция начинает сомневаться в решимости России, это затрагивает уже западную систему безопасности.
Таким образом, Россия не могла просто сказать:
это чужая война.
Но между:
не безразлично
и:
общая европейская война
огромная дистанция.
Национальная безопасность требовала:
сохранить Россию как великую державу.
Не только сохранить Сербию.
И вот здесь должен был возникнуть окончательный тест:
если война за Сербию создаёт серьёзный риск разрушения политической устойчивости самой России, что является главным интересом?
Ответ очевиден:
Россия.
Сербия важна потому, что помогает российской безопасности.
Если способ её спасения ставит под угрозу существование Российской империи, необходимо искать другой способ.
9. Где престиж
А теперь более неприятная сторона.
Российская элита воспринимала вопрос Сербии не только стратегически.
После 1909 года новое отступление казалось:
невыносимым.
Историки российской политики 1914 года подчёркивают именно значение статуса великой державы и нежелания допустить ещё одно балканское унижение.
Вот где национальный интерес начинает смешиваться:
с престижем.
Различить их сложно.
Потому что престиж сам по себе имеет стратегическую ценность.
Но можно предложить тест.
Если аргумент звучит:
если мы не вмешаемся, наша безопасность будет объективно разрушена,
это вопрос безопасности.
Если:
если мы не вмешаемся, нас больше не будут уважать,
это уже вопрос престижа.
Иногда второй тоже важен.
Но он не должен автоматически покупать:
мировую войну.
Особенно для режима, пережившего революцию меньше десяти лет назад.
Именно это Николай должен был помнить.
Россия 1914 года была существенно сильнее России 1909 года.
Но она всё ещё имела:
политическую нестабильность;
социальные конфликты;
незавершённые реформы;
военные программы, часть которых ещё реализовывалась;
огромную зависимость экономики от устойчивости транспортной системы.
То есть война могла быть опасна не только:
на фронте.
Она могла быть опасна:
для самого режима.
И оказалась.
10. Где начинается необратимый риск
Не существует одной секунды, когда мир внезапно превращается в войну.
Необратимость накапливается.
Сараево —
ещё не война.
Австрийское решение наказать Сербию —
ещё можно остановить.
«Чистый чек» Германии —
риск повышается.
Ультиматум —
ещё выше.
Сербский ответ —
шанс остаётся.
Австрийское объявление войны —
конфликт уже начался.
Российские приготовления —
цепь расширяется.
Частичная мобилизация —
ещё один шаг.
Общая мобилизация —
огромный шаг.
Германский ультиматум —
ещё один.
Германская мобилизация и объявление войны —
континентальный конфликт.
Каждый участник принимал решение:
на своей ступени.
Поэтому бессмысленно искать магическую кнопку, которую один Николай нажал и запустил мировую войну.
Но у Николая была:
собственная ступень.
И именно её мы оцениваем.
Он не хотел войны.
Пытался вести переговоры с Вильгельмом.
Колебался относительно общей мобилизации.
То есть субъективно Николай:
не был военным фанатиком.
Но проблема этой книги как раз заключается в том, что:
добрые намерения не заменяют стратегической системы.
Николай оказался перед выбором, который за предыдущие годы постепенно сам становился всё более бинарным:
либо ещё одно российское отступление;
либо мобилизация.
Почему вариантов оказалось так мало?
Потому что Россия не создала достаточно гибкой системы:
балканских гарантий;
условий поддержки Сербии;
мобилизационных режимов;
международного посредничества;
стратегической автономии.
И потому что после 1909 года внутри российской политики укоренилась опасная мысль:
престиж нельзя потерять ещё раз.
В результате в июле 1914 года Сербия оказалась не просто балканским партнёром.
Она стала:
экзаменом на великодержавность России.
Вот это и было ловушкой.
Потому что государство, которое должно сдавать экзамен на великодержавность в момент и на условиях, выбранных другим государством, уже потеряло часть:
стратегической свободы.
Австро-Венгрия выбрала время.
Сараево дало повод.
Германия поддержала Вену.
Сербия оказалась объектом давления.
Россия должна была решить:
насколько далеко идти.
И Николай в конечном счёте выбрал путь, который поставил на кон не только сербскую независимость.
Он поставил:
русскую армию;
русские финансы;
русскую транспортную систему;
социальную устойчивость;
монархию;
саму Российскую империю.
Разумеется, он не знал, что через два с половиной года потеряет престол.
Не мог знать.
Но обязан был знать другое:
великая европейская война представляет смертельный риск для государства, уже пережившего революцию и ещё не завершившего модернизацию.
И поэтому цена входа должна была быть:
исключительно высокой.
Можно спорить, достиг ли австро-венгерский удар по Сербии этого уровня.
Но нельзя утверждать, что вопрос был решён объективной необходимостью.
Россия не была атакована.
Русская территория не была захвачена.
Не существовало автоматического договора, обязывавшего её начать войну за Сербию.
Существовал:
выбор.
И именно поэтому ответственность сохраняется.
Николай мог считать:
если мы снова отступим, Россия перестанет быть великой державой.
История дала значительно более страшный ответ.
Россия не отступила.
Через три года:
Российской империи не стало.
Это не означает, что защита Сербии автоматически вызвала революцию.
Причин крушения было множество.
И Германия, Австро-Венгрия и сама война обладали собственной причинной ролью.
Но государственный итог заставляет задать вопрос, который Николай должен был поставить летом 1914 года:
что хуже для России — потерять часть балканского престижа или принять войну, способную разрушить само государство?
И здесь становится видна разница между:
мужеством
и:
стратегией.
Мужество говорит:
больше не отступать.
Стратегия спрашивает:
ради чего именно мы не отступаем и сколько Россия может за это заплатить?
Именно второго вопроса в июле 1914 года оказалось недостаточно.
Поэтому трагедия Сербии в российской политике заключалась не в том, что Россия имела балканские интересы.
Она заключалась не в славянской симпатии.
Не в желании не допустить уничтожения малого государства большой монархией.
Все эти мотивы можно понять.
Трагедия была в другом.
Россия позволила постепенно сформироваться конструкции, при которой:
судьба Сербии стала измерителем достоинства России.
А когда достоинство государства связывается с невозможностью отступления, маленький партнёр получает огромный вес в решениях большой державы.
И тогда уже не Россия определяет:
сколько стоит Сербия.
Цену начинают определять:
Вена;
Берлин;
сам ход кризиса.
Последовательность была почти идеальной:
1905 — поражение.
1909 — унижение.
1912–1913 — восстановление уверенности.
1914 — отказ снова отступать.
В психологическом отношении это понятно.
В государственном отношении:
чрезвычайно опасно.
Потому что великая держава должна обладать правом:
побеждать;
угрожать;
торговаться;
уступать;
выжидать;
менять направление.
Единственного права она не может позволить себе потерять:
права выбирать момент, когда действительно стоит поставить на кон собственное существование.
В июле 1914 года это право оказалось сильно ограничено накопленной системой:
союзов;
престижа;
прошлых унижений;
балканских обязательств;
мобилизационных механизмов.
Николай не создал эту систему один.
Но он был человеком, который стоял:
на её вершине.
И именно он должен был решить, что находится выше:
репутация России как покровителя Сербии
или:
сама Россия.
Проблема последующего царствования заключается в том, что исторический результат этого выбора оказался беспощадным.
Сербия пережила войну и впоследствии оказалась в числе победителей.
Франция пережила войну и победила.
Британия пережила войну и победила.
Российская империя:
не пережила.
Это ещё не доказывает, что решение 1914 года было заведомо неправильным.
Но это заставляет поставить центральный вопрос всей книги с максимальной жёсткостью:
может ли решение считаться защитой национального интереса, если государство принимает смертельный риск ради сохранения чужой государственности и собственного престижа, не обеспечив прежде устойчивость самого себя?
Именно с этим вопросом Россия войдёт в следующую часть.
Потому что после решения поддержать Сербию возникал следующий уровень проблемы.
Даже если война была признана необходимой —
чью войну должна была воевать русская армия?
Русскую?
Или войну, которую от неё прежде всего ожидала Франция?
*******
ЧАСТЬ VII. ФРАНЦУЗСКАЯ ВОЙНА РУССКОЙ АРМИЕЙ
Название этой части намеренно полемично.
Франция не управляла русской армией.
Жоффр не отдавал приказы Самсонову.
Париж не определял маршруты русских корпусов.
Николай II не получал от французского президента директивы наступать на Кёнигсберг.
Россия вступила в мировую войну потому, что её собственное руководство сочло поражение Франции, уничтожение Сербии и установление германо-австрийской гегемонии в Центральной Европе опасными для Российской империи.
Все это необходимо признать сразу.
Но остаётся другой вопрос.
Как только Россия решила воевать, кто определял форму русского военного участия?
Вот здесь начинаются значительно более тяжёлые вопросы.
Франции в августе 1914 года было нужно одно.
Время.
Не через два месяца.
Не после завершения полной российской мобилизации.
Не после разгрома Австро-Венгрии.
Франции требовалось немедленно заставить германское командование почувствовать опасность Восточного фронта.
Потому что именно в этот момент основная германская сила шла:
через Бельгию;
на север Франции;
к Парижу.
Французский интерес был предельно рационален.
Каждая германская дивизия, которую Россия заставляла повернуть на Восток, была германской дивизией, которой становилось меньше:
на Западе.
Но русская проблема была иной.
Для России скорость имела значительно более высокую цену.
Огромные пространства.
Менее плотная железнодорожная сеть.
Незавершённая мобилизация.
Два крупных противника.
Австро-Венгрия непосредственно угрожала юго-западному направлению.
Германия была намного сильнее Австро-Венгрии в качестве военной системы.
Следовательно, Россия должна была решить не просто:
помогать ли Франции?
Она должна была решить:
как помочь Франции так, чтобы французское спасение не было оплачено разрушением русской армии?
Именно здесь союзническая стратегия могла разойтись:
с национальной.
Глава 31. Что Франции было нужно в августе 1914 года
В августе 1914 года французская стратегия находилась перед почти экзистенциальной проблемой.
Германия реализовывала замысел быстрой войны на Западе.
В германской логике Россия должна была мобилизоваться медленно.
Следовательно, существовало окно, в течение которого основную массу германской армии можно было использовать против Франции.
После победы на Западе силы должны были быть переброшены:
на Восток.
Именно этого сценария Франция боялась десятилетиями.
Именно ради его предотвращения она и заключала союз:
с Россией.
1. Германское наступление на Западе
Германское военное планирование исходило из невозможности комфортно вести длительную войну одновременно:
против Франции;
и России.
Следовательно, необходимо было использовать различие в мобилизационной скорости.
Франция компактна.
Россия огромна.
Франция быстро разворачивает армию.
Россия требует значительно большего времени.
Значит Германия должна:
сначала решить французскую проблему.
Удар наносился через Бельгию и Люксембург, основной вес германского наступления концентрировался на Западном фронте.
На Востоке Германия первоначально оставляла значительно меньшую группировку — прежде всего 8-ю армию, предназначенную для защиты Восточной Пруссии.
Это был германский расчёт:
Россия не успеет.
Следовательно, вся ценность России для Франции в первые недели войны измерялась одной способностью:
успеть раньше, чем ожидала Германия.
2. Французский страх концентрации немецкой армии
Франция прекрасно понимала арифметику.
Если Германия получает возможность сосредоточить почти всю доступную силу против Франции, положение Парижа становится крайне тяжёлым.
Если же несколько германских корпусов необходимо оставить:
в Восточной Пруссии;
на Силезском направлении;
в резерве против российского наступления,
соотношение на Западе меняется.
Именно поэтому франко-русская военная конвенция была сформулирована не просто вокруг абстрактного обязательства:
Россия когда-нибудь вступит в войну.
Там содержалось требование использовать против Германии 700–800 тысяч русских военнослужащих и ввести силы в действие достаточно быстро, чтобы Германия была вынуждена одновременно сражаться на Востоке и Западе.
То есть скорость не была:
второстепенной технической деталью союза.
Она была:
самим смыслом союза для Франции.
3. Восточный фронт как спасение
С французской точки зрения Россия вовсе не обязана была завоевать Берлин.
Франции нужен был прежде всего:
действующий Восточный фронт.
Достаточно серьёзный, чтобы Германия не могла сказать:
Россия ещё месяц не представляет угрозы. Отправляем всё на Париж.
Чем раньше немецкий Генеральный штаб начинал бояться:
Восточной Пруссии;
Кёнигсберга;
Силезии;
угрозы германской территории,
тем лучше для Франции.
С этой точки зрения даже русская операция, которая не приносит большого территориального результата, способна дать Франции:
стратегическую выгоду.
Если она заставляет Германию реагировать.
И российское наступление действительно заставило.
После первоначального русского продвижения и германской неудачи у Гумбиннена германское командование решило перебросить подкрепления с Запада на Восток. Сам факт такого решения показывал, что Россия уже в первые недели разрушила исходное предположение о длительной пассивности Восточного фронта.
Нужно только очень осторожно формулировать следующий вывод.
Нельзя утверждать:
именно русское наступление спасло Париж.
История битвы на Марне значительно сложнее.
Переброшенные части не определяли автоматически исход всей западной кампании.
Но очевидно другое:
русское давление заставило германское командование расходовать внимание и ресурс на Восток раньше, чем оно первоначально рассчитывало.
Для Франции это был именно тот эффект, ради которого существовал русский союз.
4. Русская мобилизация
Здесь начиналась проблема России.
Русская мобилизация была значительно сложнее французской или германской.
Огромные расстояния.
Различная плотность железных дорог.
Необходимость формировать армии одновременно против:
Германии;
Австро-Венгрии.
При этом Россия не могла бесконечно ждать завершения всей мобилизации.
Потому что тогда смысл союзной системы исчезал.
Франция могла быть разгромлена раньше.
И Россия понимала это не хуже французов.
Предвоенное российское планирование действительно исходило из того, что Германия, вероятнее всего, направит главный первоначальный удар на Францию. Российские планы предусматривали наступательные действия и против Восточной Пруссии, и против Австро-Венгрии, причём в варианте «А» основной объём сил предназначался именно против Австро-Венгрии.
Это очень важная поправка.
Восточно-Прусская операция:
не была навязана России французским приказом.
Она была частью:
русского плана.
Но французское давление и союзное обязательство ускоряли её политическую необходимость.
Именно здесь пересекались:
русский расчёт
и
французская потребность.
5. Русское наступление как стратегическая необходимость Франции
Поэтому Жоффр и французское руководство действовали совершенно рационально.
Они хотели:
как можно более раннего русского движения;
максимального германского беспокойства;
максимального отвлечения германских сил.
Они не отвечали:
за сохранение армии Самсонова.
Это обязанность:
России.
Именно поэтому обвинение в этой части направлено не на Париж.
Франция делала то, что должна делать великая держава:
добивалась максимального вклада союзника в решение собственной жизненно важной задачи.
Вопрос к Николаю II и российскому военному руководству:
почему Россия не установила столь же жёсткую границу между общей союзной целью и конкретным способом расходования русской армии?
Французская задача была:
не дать Германии сосредоточиться на Западе.
Русская задача могла быть выполнена множеством способов.
Угроза Восточной Пруссии.
Ограниченное наступление.
Демонстрация.
Активная оборона.
Главный удар по Австро-Венгрии при сохранении серьёзной германской угрозы на северном фронте.
То есть между:
помочь Франции
и:
глубоко ввести две армии в Восточную Пруссию до полной готовности системы
не существовало знака равенства.
Именно его Россия фактически поставила.
Глава 32. Что было нужно России
Если убрать союзническую риторику, российские цели войны в августе 1914 года должны были быть чрезвычайно прагматичны.
Россия не должна была:
спасать всех;
побеждать везде;
немедленно наступать на всех фронтах.
Она должна была прежде всего:
не проиграть войну своим способом ведения войны.
Это означало несколько последовательных задач.
1. Сохранить Францию
Первое необходимо признать.
Поражение Франции было:
невыгодно России.
Крайне невыгодно.
Если Франция разгромлена в течение нескольких недель или месяцев, Германия получает возможность:
заключить мир на Западе;
поставить Францию в зависимое положение;
освободить большую часть армии;
перебросить её железными дорогами на Восток.
Тогда Россия остаётся против:
Германии;
Австро-Венгрии,
в значительно худшем стратегическом положении.
Следовательно, Россия имела самостоятельный национальный интерес:
не допустить быстрого французского поражения.
Это разрушает примитивную формулу:
Россия вообще не должна была помогать Франции.
Должна.
Но помощь союзнику и уничтожение собственной армии:
не одно и то же.
2. Не допустить германской гегемонии
За судьбой Франции стоял ещё более крупный вопрос.
Какая Европа выгодна России?
Россия не могла быть заинтересована в Европе, где Германия:
разгромила Францию;
доминирует в Центральной Европе;
контролирует союз с Австро-Венгрией;
обладает крупнейшей промышленностью континента;
способна затем диктовать условия Петербургу.
Поэтому война против германского блока имела:
собственную русскую логику.
Но отсюда не следует, что наиболее выгодный способ борьбы с германской гегемонией:
лобовое наступление на наиболее сильную часть германской военной системы.
Гегемонический блок можно разрушать:
через слабейшее звено.
И таким звеном была:
Австро-Венгрия.
3. Разгромить Австро-Венгрию
Для России именно Австро-Венгрия представляла особенно привлекательную первую стратегическую цель.
Причин несколько.
Она была слабее Германии:
военно;
институционально;
национально;
политически.
Её армия была менее эффективна.
Империя состояла из множества народов с различной степенью лояльности.
Она одновременно должна была думать:
о России;
Сербии;
итальянском направлении;
собственной внутренней устойчивости.
Российский предвоенный план «А» именно поэтому направлял основную массу сил против Австро-Венгрии, хотя одновременно предусматривал наступление в Восточной Пруссии. В российском Генеральном штабе существовала серьёзная школа, считавшая именно австрийское направление главным; М. В. Алексеев, например, выступал за стратегию, в которой решающий результат должен был достигаться через Вену и Будапешт, тогда как Ю. Н. Данилов сильнее ориентировался на германское направление.
Вот принципиальный факт.
Альтернативная русская стратегия:
не придумана задним числом.
Она существовала:
до войны.
4. Сохранить кадровую армию
Война 1914 года показала ещё одну проблему, которую стратег должен был учитывать заранее.
Кадровая армия — это не бесконечный ресурс.
В ней находятся:
обученные офицеры;
унтер-офицеры;
специалисты;
артиллеристы;
связисты;
штабные работники;
люди, которые затем должны обучать следующие мобилизационные поколения.
Если кадровое ядро армии уничтожается в первые месяцы войны, государство способно мобилизовать:
новых людей,
но не способно мгновенно мобилизовать:
новую профессиональную культуру.
Танненберг поэтому был страшен не только количеством погибших и пленных.
Он разрушал:
часть качественного ядра армии.
Россия могла восполнить численность.
Значительно труднее:
качество.
Следовательно, один из главных принципов русского плана должен был звучать:
не рисковать кадровой армией там, где стратегический результат не оправдывает риск её окружения.
5. Не допустить разрушения экономики
Война велась не только:
армиями.
Она велась:
железными дорогами;
углём;
станками;
снарядами;
финансами;
продовольствием;
транспортом.
Россия вступала в войну с быстро растущей экономикой, но с огромными структурными ограничениями.
Особенно опасным было:
растянуть военную нагрузку быстрее, чем промышленная система способна её поддержать.
Генеральный штаб мог выиграть сражение.
Но если война разрушает:
транспорт;
финансы;
снабжение городов;
внутренний рынок,
стратегическая победа становится невозможной.
Это особенно важно для Николая II после опыта 1905 года.
Он уже видел:
военное поражение способно стать политической революцией.
Следовательно, в 1914 году внутреннюю устойчивость необходимо было включить:
в военный план.
Не как вопрос полиции.
Как часть:
стратегии войны.
6. Не открыть лишние фронты
Россия уже начинала войну против:
Германии;
Австро-Венгрии.
Этого более чем достаточно.
Значит особой задачей должно было стать:
не увеличивать количество противников.
Особенно важна Османская империя.
Если Константинополь сохраняет нейтралитет, Россия получает:
меньшую нагрузку на Кавказ;
отсутствие нового Черноморского фронта;
теоретическую возможность сохранять больше ресурсов против Центральных держав.
Если Турция всё же входит в войну, стратегия должна быть подготовлена заранее.
Но Россия не должна была сама толкать её:
к вступлению.
То же относится к Румынии, Италии, Болгарии и нейтральным северным государствам.
Каждый новый нейтрал, оставшийся нейтральным:
экономит русскую силу.
7. Сохранить политическую устойчивость
И наконец — главное.
Россия должна была:
пережить собственную войну.
Это кажется очевидным.
Но именно этого не произошло.
Российская империя не была окончательно разгромлена германской армией к февралю 1917 года.
Русская армия продолжала существовать.
Фронт существовал.
Союзники продолжали войну.
Но политическая система:
сломалась раньше.
Следовательно, государственная стратегия обязана была рассматривать политическую устойчивость как такой же ресурс, как:
снаряд;
дивизию;
железную дорогу.
Для Николая II это было особенно важно.
Он правил страной, пережившей революцию:
девять лет назад.
Значит одна из первых директив государственного руководителя должна была быть:
война не должна создавать нагрузку, которую политическая система не способна перенести.
А это означало:
экономить армию;
экономить финансы;
не вести бессмысленные операции;
не умножать фронты;
создать общественное участие;
отделить корону от текущих военных неудач.
То есть России требовалась:
долгая стратегия.
Франции в августе 1914 года требовалось:
выжить несколько недель.
Вот первая принципиальная разница.
Глава 33. Почему эти интересы не были тождественны
Франция и Россия были союзниками.
У них был общий противник.
Но союзники редко имеют:
полностью одинаковые интересы.
Именно понимание различия интересов отличает союз:
от подчинения.
Франции нужен восточный фронт.
России нужна Франция.
Это совпадение.
Франции нужен немедленный русский удар по Германии.
России нужно одновременно:
сдерживать Германию;
громить Австрию;
сохранять армию.
Здесь совпадение уже:
неполное.
Именно на этой границе должно было работать русское государство.
1. Общая цель
Общая цель существовала.
Не допустить победы Германии.
Сохранить Францию.
Разрушить германо-австрийскую систему либо заставить её отказаться от войны на приемлемых условиях.
Это действительно:
коалиционная цель.
Россия должна была выполнять свою часть.
Но коалиционная цель не означает:
единого оперативного интереса.
Франция воюет:
на Марне.
Россия:
в Восточной Пруссии и Галиции.
У каждой свои:
дороги;
крепости;
мобилизация;
снабжение;
политические задачи.
Значит общий план должен устанавливать:
результат,
а не обязательно:
одинаковую форму действий.
2. Разные географии
Французский солдат находится:
рядом с германским фронтом.
Русский солдат может ехать к фронту:
тысячи километров.
Франция имеет относительно плотную железнодорожную сеть.
Россия —
огромную территорию с резко различающейся плотностью коммуникаций.
Для Франции германский главный удар является:
непосредственной угрозой столице.
Для России германская армия первоначально не наступает главной массой:
на Петербург или Москву.
Следовательно, цена времени различна.
Франции требуется:
немедленно.
Россия может иметь преимущество:
через несколько недель или месяцев.
Если Россия жертвует своей более длинной временной перспективой ради французской краткосрочной, союз становится:
асимметричным.
3. Разные мобилизационные возможности
Франко-русский союз именно здесь содержал внутреннее напряжение.
Франция хотела быстрого русского вступления в активные операции.
Но Россия была той державой, которой:
сложнее всего было вступать быстро.
Это означало, что выполнение союзнической задачи требовало от России:
воевать до полного завершения собственной готовности.
Именно это и произошло.
Предвоенные планы России исходили из необходимости раннего действия, а союзнические обязательства дополнительно усиливали эту тенденцию. Историки российского военного планирования прямо связывают несколько преждевременные расходящиеся наступления против Германии и Австро-Венгрии с сочетанием союзных обязательств, внутренних доктринальных решений и общей переоценки возможностей русской армии.
Здесь нельзя всё списать:
на французов.
Русский Генеральный штаб сам верил, что способен решать несколько задач одновременно.
Именно это было частью проблемы.
4. Разные противники
Для Франции противник практически один:
Германия.
Австро-Венгрия находится далеко.
Не она идёт на Париж.
Для России противников два.
И это принципиально.
Германия сильнее.
Но Австро-Венгрия:
ближе к русским балканским интересам;
слабее;
уязвимее;
политически менее устойчива.
Следовательно, рациональная русская стратегия могла быть:
не атаковать самого сильного противника максимальной силой, а первым выводить из войны более слабого.
Это классическая стратегия разрушения коалиции.
Если Австро-Венгрия терпит поражение, Германия должна:
помогать союзнику;
перебрасывать силы;
растягивать фронт;
частично брать на себя австрийскую войну.
То есть Франция получает германские дивизии, отвлечённые с Запада:
не только через Восточную Пруссию.
Именно это особенно важно.
Россия могла помогать Франции:
русским успехом в Галиции.
5. Разная цена скорости
Для Франции потеря двух недель может означать:
потерю Парижа.
Для России выигрыш двух недель может означать:
завершение сосредоточения;
лучшее снабжение;
более устойчивую связь;
прибытие резервов;
снижение риска окружения.
Следовательно, союзный спор о сроках неизбежен.
Франция закономерно требует:
быстрее.
Россия должна отвечать:
настолько быстро, насколько это не разрушает нашу собственную способность вести войну.
И вот этого механизма переговоров оказалось недостаточно.
Французское давление соединялось с русской наступательной доктриной.
В результате возникла общая уверенность:
наступать нужно рано.
Но наступление само по себе не является стратегией.
Нужны:
цель;
сила;
связь;
снабжение;
координация;
план отхода.
Без этого раннее наступление становится:
платой за календарь.
6. Коалиционная стратегия и национальная стратегия
Вот формула, которая должна была стать основой русского участия в Антанте:
союз определяет общую стратегическую цель; национальный Генеральный штаб определяет способ её достижения.
Россия обязана:
не позволить Франции быть разгромленной.
Но не обязана:
наступать именно на Кёнигсберг;
именно таким составом;
именно такой глубиной;
именно в такой срок,
если русское командование считает другой способ эффективнее.
Это и есть:
суверенитет внутри союза.
Британия в 1914 году сохранила значительно больше свободы в определении своей формы участия.
Россия должна была сделать то же самое.
Не отказаться от обязательств.
А отказаться:
от превращения чужой срочности в русскую стратегию.
Глава 34. Восточная Пруссия: русский солдат оплачивает французское время
Восточно-Прусская операция является одним из самых сильных пунктов обвинительного досье.
Но именно поэтому она требует максимальной точности.
Нельзя писать:
Франция заставила Россию провести самоубийственное наступление.
Такого прямого приказа не существовало.
Русский Генеральный штаб сам планировал наступательные действия в Восточной Пруссии.
Русские генералы видели собственные стратегические основания:
угроза германской территории;
защита Польского выступа;
необходимость связывать германские силы;
возможность использовать концентрацию Германии на Западе.
Но одновременно союзное давление требовало:
действовать раньше.
И именно ранний характер операции резко повышал её риск.
1. Требование раннего давления
Французская сторона десятилетиями хотела одного:
чтобы Германия не смогла сначала разгромить Францию.
Поэтому в предвоенных контактах вопрос скорости русского наступления занимал центральное место.
Российский Генеральный штаб разделял оценку, что Германия первоначально сосредоточит основную силу на Западе, и считал, что это создаёт временное окно для действий в Восточной Пруссии.
То есть формировался очень привлекательный расчёт:
Германия занята Францией.
Восточная Пруссия сравнительно слаба.
Россия быстро вторгается.
Германия вынуждена реагировать.
Франция получает облегчение.
Россия получает территориальный и стратегический успех.
На карте:
идеально.
Но план исходил из предположения, что две русские армии смогут:
действовать как две части единой операции.
Именно этого не произошло.
2. 1-я армия
1-я армия генерала Павла Ренненкампфа наступала:
с северо-востока.
Её задачей было войти в Восточную Пруссию и создать угрозу германским силам с одного направления.
Она начала наступление раньше полного российского сосредоточения.
20 августа произошёл бой у Гумбиннена.
Германская 8-я армия потерпела неудачу.
Русские войска получили важный успех.
Командующий германской армией Притвиц сначала даже рассматривал возможность отхода за Вислу.
Это был момент, когда весь русский замысел мог показаться:
блестяще подтверждённым.
Россия вторглась быстрее, чем ожидала Германия.
Немцы отступают.
Восточная Пруссия под угрозой.
Германское верховное командование нервничает.
Именно после Гумбиннена принято решение перебросить дополнительные силы с Западного фронта.
С точки зрения Франции:
задача выполнялась.
С точки зрения России начинался другой вопрос:
можно ли безопасно развить успех?
3. 2-я армия
2-я армия генерала Александра Самсонова шла:
с юга.
В идеале две русские армии должны были охватить германскую 8-ю армию.
Ренненкампф давит с северо-востока.
Самсонов входит с юга.
Германы оказываются между ними.
На карте:
красивая операция.
Но между армиями существовало огромное пространство.
Мазурские озёра.
Сложная дорожная сеть.
Плохое взаимодействие.
Недостаточная связь.
Различные темпы движения.
Усталость.
Снабжение.
И главное:
единое верховное управление не превратило две армии в согласованный механизм.
Самсонов двигался глубже.
Ренненкампф после Гумбиннена не развивал наступление с той скоростью, которая требовалась для спасения второго крыла операции.
В результате две армии, предназначенные для:
охвата противника,
оказались фактически:
разделёнными.
4. Недостаточная связь
Танненберг невозможно понять без кризиса связи.
Русские штабы широко использовали радио.
Но система шифрования и дисциплина радиообмена были неудовлетворительными.
Часть сообщений передавалась открытым текстом либо в форме, доступной германскому перехвату.
Немцы получили возможность понимать:
диспозицию русских сил;
направление движения;
степень отрыва Ренненкампфа;
планы Самсонова.
Рассекреченные позднее исследования истории радиоперехвата показывают, насколько серьёзное значение имели русские сообщения: германское командование получало информацию о расположении и намерениях обеих армий и использовало её при концентрации против Самсонова.
Это не мелкая техническая неисправность.
Это:
государственный провал.
Россия начала высокорисковую наступательную операцию, не обеспечив:
защищённое управление этой операцией.
То есть проблема возникла не потому, что радио было плохим.
Проблема:
армия вошла в глубокую операцию быстрее, чем освоила собственную систему связи.
5. Разрыв между армиями
Германское командование увидело возможность.
Если Ренненкампф достаточно далеко и движется медленно, можно временно оставить против него сравнительно небольшое прикрытие.
Основную силу:
повернуть против Самсонова.
Это был риск.
Если 1-я русская армия быстро изменит направление и пойдёт на соединение, немцы могут сами попасть в тяжёлое положение.
Но германская разведка и русские радиограммы давали уверенность:
времени достаточно.
Тогда 2-я армия оказывается практически одна.
Это уже не сражение двух равных оперативных систем.
Это:
локальная концентрация против изолированной русской армии.
Именно этого нельзя было допустить.
Если операция требует строгого взаимодействия двух армий, но система связи не гарантирует такого взаимодействия, сам план:
уже содержит катастрофу.
6. Германская железнодорожная мобильность
Здесь особенно ярко столкнулись две государственные системы.
Россия имела:
больше войск вообще.
Германия имела:
лучше организованное перемещение внутри конкретного театра.
Германская железнодорожная сеть позволяла быстро перебрасывать корпуса внутри Восточной Пруссии.
Соединения снимались с одного участка.
Грузились в эшелоны.
Перемещались по внутренним линиям.
Разворачивались против другого русского противника.
Описание операции подчёркивает, насколько эффективной была германская способность использовать железные дороги для быстрой перегруппировки против армии Самсонова.
И вот здесь снова появляется главный закон этой книги:
побеждает не тот, у кого больше ресурса вообще.
Побеждает тот, кто способен:
быстрее преобразовать ресурс в необходимую силу в необходимой точке.
В Восточной Пруссии Германия смогла это сделать.
Россия:
нет.
7. Риск операции
Само наступление в Восточную Пруссию не было безумием.
Это важно.
Против Германии первоначально находилась относительно небольшая 8-я армия.
Основные германские силы действительно были заняты на Западе.
У России существовало численное преимущество на театре.
Гумбиннен показал, что немцев можно побеждать.
Проблема заключалась:
в глубине риска.
Вторая армия двигалась:
при слабом снабжении;
с плохой связью;
с недостаточным пониманием положения первой армии;
против противника с лучшими внутренними коммуникациями.
То есть каждый следующий километр мог увеличивать:
не только успех,
но:
вероятность окружения.
Наступление должно иметь точку, где командующий говорит:
дальше только после подтверждения связи и положения соседа.
Такого механизма не сработало.
8. Почему наступление началось так рано
Именно здесь возвращается Франция.
Не как командующий.
Как:
стратегический фактор времени.
Россия сама хотела наступать.
Но союз требовал сделать это:
быстро.
Российские планы и французские ожидания усиливали друг друга.
Исторический обзор Восточного фронта прямо отмечает: хотя Россия имела более непосредственные интересы против Австро-Венгрии и на Балканах, русское планирование учитывало давление французского союзника на предмет раннего наступления в Восточной Пруссии. Одновременно исследования российского планирования подчёркивают, что решение было также собственным продуктом русского Генерального штаба, а не простым выполнением французского приказа.
Именно поэтому корректная формула должна быть такой:
Франция потребовала времени.
Россия решила заплатить за это время наступлением.
Но размер платы определяла:
Россия.
И здесь русский государственный механизм допустил катастрофическую ошибку.
Глава 35. Танненберг
Танненберг стал одним из наиболее известных германских триумфов Первой мировой войны.
Для Германии он превратился в миф.
Для России:
в символ государственного унижения.
Но символика мешает анализу.
Необходимо разложить поражение:
по механизмам.
Тогда становится ясно:
Танненберг не был магическим проявлением «германского военного гения».
Это была эксплуатация:
русской системной слабости.
1. Самсонов
Александр Самсонов оказался в чрезвычайно тяжёлом положении.
Его армия двигалась всё глубже.
Связь ухудшалась.
Снабжение отставало.
Корпуса расходились.
Картина противника была неполной.
Штаб фронта продолжал требовать активного движения.
Самсонов не получил вовремя ясного понимания:
насколько большая германская сила концентрируется именно против него.
Он продолжал операцию тогда, когда противник уже создавал условия для окружения.
Это командная ошибка.
Но вопрос книги:
почему генерал вообще оказался в системе, где при столь глубоких операциях качество информации было настолько низким?
Ответ не лежит только:
на Самсонове.
2. Ренненкампф
После войны чрезвычайно популярной стала легенда о личной вражде Самсонова и Ренненкампфа ещё со времён Русско-японской войны.
Из неё часто строился почти психологический сюжет:
Ренненкампф не помог Самсонову из личной неприязни.
Такие объяснения слишком удобны.
Главная проблема была:
системной.
1-я армия имела собственную задачу.
Командование фронта давало противоречивые и запаздывающие приказы.
Связь между армиями была неудовлетворительной.
Ренненкампф действительно не пришёл вовремя на помощь.
Но свести всё к личной мести означает:
оправдать штабную систему легендой о характере двух генералов.
Даже если командующие друг друга ненавидят, профессиональная армия обязана быть устроена так, чтобы их личные чувства:
не имели значения для взаимодействия армий.
3. Жилинский
Над двумя армиями находился командующий Северо-Западным фронтом Яков Жилинский.
Именно его штаб должен был видеть:
общую картину.
Где Ренненкампф?
Где Самсонов?
Где германская 8-я армия?
Как меняется противник?
Необходимо ли замедлить Самсонова?
Необходимо ли резко изменить направление 1-й армии?
Когда возникла угроза окружения?
Но управление фронтом оказалось:
неадекватным сложности операции.
Позднее великий князь Николай Николаевич пришёл к выводу, что Жилинский не справился с управлением, и тот был снят.
Это важно.
Катастрофа не была:
неизбежной.
Её создала комбинация конкретных решений внутри слабой системы координации.
4. Связь
Радиосвязь стала одним из наиболее известных элементов поражения.
Русские сообщения перехватывались.
Германское командование узнавало:
что делает Самсонов;
куда движется Ренненкампф;
насколько они далеко друг от друга.
Перехват не заменил:
германскую тактику;
железные дороги;
решительность командования.
Но резко уменьшил:
неопределённость.
А война во многом состоит именно из неопределённости.
Если одна сторона знает план другой значительно лучше, она может рисковать:
там, где иначе не рискнула бы.
Германия смогла ослабить заслон против Ренненкампфа и сосредоточиться против Самсонова именно потому, что имела достаточно оснований считать:
1-я армия не успеет.
Это превращает провал русской связи в:
оперативный множитель германской силы.
5. Разведка
Разведка — это не только агент.
Это способность собрать:
радиоперехват;
кавалерийскую разведку;
пленные документы;
воздушное наблюдение;
донесения частей
и создать:
картину.
Германская сторона сделала это лучше.
Русское командование хуже понимало быстрые перегруппировки германской армии.
Поэтому Самсонов мог воспринимать отход отдельных германских частей как более общий отход противника.
В реальности Германия:
создавала окружение.
Самая опасная разведывательная ошибка — не отсутствие информации.
А:
неправильная модель происходящего.
Россия думала:
противник отступает.
Противник думал:
мы закрываем кольцо.
6. Германский манёвр
Германское командование воспользовалось внутренними линиями.
После смены Притвица прибыли Гинденбург и Людендорф.
Важную роль в разработке оперативного решения играл Макс Гофман.
Германские корпуса перегруппировывались.
Фланги Самсонова подверглись ударам.
Его центральные корпуса продолжили движение, всё глубже входя в пространство, из которого выход становился:
всё уже.
Затем немецкие силы сомкнули кольцо.
Вот классическая оперативная катастрофа.
Не потому, что русские солдаты плохо дрались.
А потому, что армия как целое:
оказалась в неправильном месте относительно противника.
Мужество подразделения не исправляет:
геометрию окружения.
7. Потери
Потери были огромны.
Около 30 тысяч русских военнослужащих были убиты или ранены, ещё примерно 90 тысяч оказались в плену; германские потери были многократно меньше.
2-я армия фактически перестала существовать как прежняя оперативная сила.
Самсонов покончил с собой.
Россия потеряла:
людей;
артиллерию;
материальную часть;
офицеров;
организационный ресурс.
Но ещё важнее:
время и инициативу.
То есть операция, которая должна была выиграть время для Франции и одновременно создать русский успех, дала:
Франции —
часть необходимого эффекта;
России —
катастрофу.
8. Французский стратегический выигрыш
Именно здесь необходимо избежать двух крайностей.
Первая:
Танненберг был абсолютно бессмысленен, Россия ничего не дала союзникам.
Неверно.
Русское наступление заставило Германию раньше ожидаемого серьёзно реагировать на Восточный фронт.
После Гумбиннена германское верховное командование решило отправить с Запада дополнительные соединения на Восток.
Вторая крайность:
армия Самсонова была сознательно принесена в жертву ради спасения Парижа.
Тоже неверно.
Россия рассчитывала:
победить.
Никто не планировал окружение собственной армии.
Следовательно, правильная формула:
Франция получила стратегическую пользу от русского раннего давления; Россия заплатила за эту пользу значительно более высокую цену, чем рассчитывала.
И вопрос состоит в том:
почему риск цены не был лучше ограничен?
9. Российская стратегическая цена
Цена Танненберга была больше одной армии.
Катастрофа показала:
слабость командования;
слабость связи;
разрыв между наступательной доктриной и управленческой способностью;
недостаточную координацию фронта;
опасность ранней операции.
И всё это произошло:
в первые недели войны.
То есть Россия сразу начала уничтожать ресурс, который должен был позволить ей:
выдержать долгую войну.
Вот стратегическая цена.
Если государство имеет больше населения, чем противник, но быстрее уничтожает обученное кадровое ядро армии, количественное преимущество:
обесценивается.
Танненберг поэтому был не только германской победой.
Он был:
процентом, который Россия заплатила за слишком раннее использование своей ещё не полностью готовой военной силы.
Глава 36. Франция не виновата в Танненберге — Николай виноват в русской стратегии
Заголовок этой главы требует пояснения.
Николай II не планировал Танненберг.
Он не выбирал маршрут корпуса.
Не составлял приказ Самсонову.
Не руководил фронтом.
Следовательно, обвинять его:
в оперативной ошибке
неправильно.
Но Николай был верховным носителем политической власти государства, которое:
заключило союз;
приняло соответствующую военную стратегию;
связало себя ожиданием раннего давления на Германию;
не создало достаточного механизма проверки того, соответствует ли способ выполнения союзного обязательства реальной готовности армии.
Его ответственность:
политико-стратегическая.
Именно так её необходимо формулировать.
1. Франция имела право просить
Французское правительство не предало Россию, когда требовало раннего наступления.
Оно выполняло:
свою обязанность.
Немецкие армии идут к Парижу.
Что должен говорить Жоффр русскому союзнику?
Не спешите, пожалуйста. Полностью завершите мобилизацию. Начнёте через два месяца.
Разумеется, нет.
Он должен требовать:
наступайте немедленно.
Потому что французская задача:
спасти Францию.
И в этом смысле французское давление совершенно нормально.
Обвинять Францию за наличие:
французского интереса
бессмысленно.
2. Франция действовала в собственном интересе
Вот принцип, который Россия почему-то слишком часто превращала в моральную проблему.
Франция хотела:
русского давления;
русского фронта;
германских войск на Востоке.
И добилась этого.
Это умная французская политика.
Париж не обязан был спрашивать:
а не слишком ли опасно Самсонову идти дальше?
Это задача:
русского командования.
Франция должна добиваться:
максимального русского вклада.
Россия должна определять:
максимально разумный русский вклад.
Если эти два максимума отличаются, начинается:
переговорная политика.
Вот чего не должно заменять союзничество.
3. Россия имела право выбирать способ помощи
Русско-французская конвенция обязывала Россию активно действовать против Германии.
Но она не содержала статьи:
2-я армия должна войти в Восточную Пруссию данным маршрутом и продолжать движение независимо от связи и снабжения.
Даже предвоенные русские планы не предусматривали единственного возможного способа войны.
Российский Генеральный штаб спорил:
Германия?
Австро-Венгрия?
Как распределить силы?
Насколько глубоко наступать?
Исследования предвоенного планирования показывают реальность этой дискуссии и наличие плана, где главный вес российской силы направлялся против Австро-Венгрии.
Следовательно, Россия имела:
пространство выбора.
Именно поэтому ответственность нельзя перенести:
на Францию.
4. Почему национальный Генеральный штаб должен определять форму союзного вклада
В профессиональной коалиции существует разделение.
Политика определяет:
общую цель.
Штаб определяет:
как собственная армия может её достигнуть.
Если Франции нужно, чтобы Германия не могла снять все войска с Востока, русский штаб должен ответить:
какую минимальную необходимую угрозу мы должны создать Германии, сохранив максимум силы для главного удара на юге?
Это уже:
оптимизация.
Не вопрос чести.
Не вопрос верности.
А вопрос:
результат / ресурс.
Допустим, ограниченная активная операция в Восточной Пруссии связывает достаточное количество германских войск.
Тогда нет необходимости рисковать:
окружением армии.
Допустим, крупная победа над Австро-Венгрией заставляет Германию перебросить силы для спасения союзника.
Тогда Франция опять получает:
нужный эффект.
Значит национальный Генеральный штаб должен постоянно искать:
самый дешёвый способ выполнить дорогую союзную задачу.
Именно это означает профессионализм.
5. Союз не отменяет суверенитет
Вот центральная формула главы.
Союз, который лишает государство права выбирать способ защиты собственного интереса, становится зависимостью.
Франция не отняла у России это право.
Россия сама недостаточно жёстко его использовала.
Вот почему обвинение Николая II значительно серьёзнее, чем тезис о французском диктате.
Если бы Франция буквально управляла русскими армиями, часть ответственности можно было бы переложить:
на Париж.
Но она не управляла.
Русские генералы командовали русскими армиями.
Русские министры принимали русские решения.
Русский император оставался самодержцем.
Следовательно:
ответственность русская.
Николай II не может одновременно утверждать:
я являюсь верховным носителем русской государственной власти,
и после катастрофы подразумевать:
так требовал союзник.
Именно в этом находится главный смысл всей книги.
Самодержавие означает:
не только право решать.
Оно означает:
невозможность снять с себя ответственность за систему решения.
Глава 37. Галиция: другая война была возможна
Восточная Пруссия получила в исторической памяти огромное значение.
Танненберг.
Гинденбург.
Самсонов.
Окружение.
Десятки тысяч пленных.
Но одновременно на другом участке фронта происходила кампания:
большего масштаба.
Галиция.
Там Россия задействовала четыре армии.
Там находилась значительная часть австро-венгерской силы.
Там русская стратегия была гораздо ближе:
к собственному геополитическому интересу.
И там, несмотря на тяжёлые первоначальные неудачи на северном участке, Россия в конечном итоге добилась:
крупного стратегического успеха.
Именно Галиция показывает:
другая русская война была возможна.
Не гарантированно победоносная.
Не простая.
Не бескровная.
Но стратегически значительно более связанная:
с российскими интересами.
1. Австро-Венгрия как более уязвимое звено
Германия была сильнейшей военной державой Центрального блока.
Австро-Венгрия:
слабейшей.
Это не означает слабую армию вообще.
Габсбургская монархия мобилизовала огромные силы.
Имела промышленность.
Артиллерию.
Профессиональный офицерский корпус.
Но её военная система имела больше:
организационных;
национальных;
командных
проблем, чем германская.
Кроме того, Вена одновременно начала:
войну против Сербии
и:
войну против России.
То есть сама Австро-Венгрия распыляла:
ресурс.
Для России это создавало возможность.
Не бить:
самую сильную стену.
А выбить:
опору стены.
2. Русские успехи
Галицийская кампания не была непрерывной русской победой.
Это принципиально важно.
На северном участке российские 4-я и 5-я армии первоначально потерпели тяжёлые неудачи у Красника и Комарова.
В какой-то момент положение Южно-Западного фронта было очень опасным.
Одновременно на восточном участке 3-я армия Рузского и 8-я армия Брусилова добились крупных побед.
Австро-венгерские силы были разбиты на Гнилой Липе и начали отступление.
Российские войска взяли Львов.
К середине сентября австро-венгерское командование было вынуждено перейти к общему отступлению.
То есть реальная картина сложнее:
не Россия легко разгромила Австрию.
А:
Россия пережила кризис и в итоге добилась крупного оперативно-стратегического результата.
Именно это делает пример ещё сильнее.
Русская армия могла учиться.
Перегруппировываться.
Исправлять тяжёлую ситуацию.
И побеждать:
на направлении, где противник был более уязвим.
3. Пространство для концентрации
Представим иной принцип распределения ресурса.
Не отказ от действий против Германии.
Это было бы опасно и для России, и для Франции.
А:
минимум достаточной силы против Германии; максимум решающей силы против Австро-Венгрии.
То есть Северо-Западный фронт создаёт:
угрозу;
держит германскую 8-ю армию;
заставляет Берлин опасаться русского вторжения;
но избегает глубокой операции двумя плохо связанными армиями до полной готовности.
А Южно-Западный фронт получает:
больше резервов;
лучшее снабжение;
больше артиллерии;
более ясную стратегическую приоритетность.
Могло ли это гарантировать быстрый разгром Австро-Венгрии?
Нет.
История не даёт:
гарантий.
Более того, исследование операций 1914 года показывает, что сама русская стратегия в Галиции едва не столкнулась с тяжёлой катастрофой из-за несоответствия целей и ресурсов, особенно на северном участке.
Это важная оговорка.
Нельзя заменить миф:
«надо было наступать на Германию»
другим мифом:
«надо было просто идти на Вену, и война закончилась бы».
Но направление против Австро-Венгрии объективно давало России:
более высокий шанс превратить ресурс в крупный политический результат.
4. Германия вынуждена спасать союзника
Вот главный стратегический эффект.
Допустим, Австро-Венгрия терпит тяжёлое поражение.
Что делает Германия?
У неё есть два варианта.
Первый:
не вмешиваемся.
Тогда возникает риск:
прорыва русских в Карпаты;
угрозы Венгрии;
разрушения австро-венгерской армии;
политического кризиса Габсбургской монархии;
возможного выхода союзника из войны.
Для Германии это:
недопустимо.
Второй вариант:
помогаем.
Но помощь означает:
германские корпуса;
германское оружие;
германские штабы;
германские железнодорожные перевозки;
германское внимание
на Востоке.
Что получает Франция?
То же самое, чего она хотела.
Германские силы:
не находятся на Западе.
Но теперь они уходят не потому, что Россия потеряла армию у Танненберга.
А потому, что Россия:
побеждает Австрию.
Вот принципиальная разница.
В первом сценарии Франция получает помощь:
через русский убыток.
Во втором:
через русский успех.
Именно такой союз должен стремиться строить суверенное государство.
5. Как помогать Франции русской победой, а не русской катастрофой
Это и есть итог всей части.
Россия не должна была бросать Францию.
Не должна была ждать, пока Германия уничтожит её.
Не должна была сидеть за границей и объявлять:
сначала закончим мобилизацию, а потом посмотрим.
Подобная политика могла привести к:
стратегической катастрофе самой России.
Но между бездействием и Танненбергом существовало:
пространство стратегии.
Россия могла:
создать раннюю угрозу Восточной Пруссии;
провести ограниченное наступление;
вынудить Германию удерживать 8-ю армию;
не допустить свободной переброски восточных сил на Запад;
одновременно сосредоточить главный удар против Австро-Венгрии;
стремиться уничтожить или резко ослабить более слабого члена вражеской коалиции;
заставить Германию спасать союзника.
Так союзническая задача выполнялась:
русским способом.
Вот чего не хватило.
И именно здесь название части получает точный смысл.
«Французская война русской армией» не означает, что Россия не имела причин участвовать в войне.
Имела.
Не означает, что Франция командовала русскими войсками.
Не командовала.
Не означает, что каждый погибший в Восточной Пруссии погиб исключительно:
за Париж.
Это было бы грубым и исторически неверным упрощением.
Смысл другой.
Французская стратегическая потребность:
как можно быстрее заставить Германию воевать на два фронта
получила слишком высокий приоритет внутри русской системы военного решения.
Россия приняла французскую проблему времени:
как собственную почти безусловную срочность.
При этом российские преимущества находились в другом:
пространстве;
ресурсах;
постепенном наращивании армии;
возможности бить более слабую Австро-Венгрию;
способности вести долгую войну при сохранении политической и экономической устойчивости.
Французская стратегия говорила:
давление сейчас.
Русский национальный интерес должен был ответить:
давление — да; саморазрушение — нет.
И здесь снова возникает фигура Николая II.
Он не командовал Самсоновым.
Но двадцать лет являлся верховным государем империи.
За это время Россия могла создать:
другую систему отношений с Францией;
более жёсткую доктрину союзной автономии;
более профессиональный Генеральный штаб;
лучшее управление фронтами;
защищённую связь;
более ясную иерархию военных целей.
Главная задача русского императора не состояла в том, чтобы лично объяснить Самсонову:
куда двигать XV корпус.
Она состояла в том, чтобы к 1914 году существовало государство, способное сказать французскому союзнику:
мы понимаем вашу необходимость.
Мы не позволим Германии разгромить Францию.
Мы начнём действовать быстро.
Мы создадим серьёзную угрозу Германии.
Но русская армия будет использоваться по русскому стратегическому расчёту.
И затем выполнить это обещание.
Именно этого не произошло в достаточной степени.
Россия вступила в войну как великая держава.
Но часть её первых военных решений была обусловлена не только тем:
что выгодно России,
а ещё и тем:
что срочно нужно Франции.
Франция получила от России то, ради чего десятилетиями строила союз:
быстрый Восточный фронт.
Россия получила от Франции то, что тоже было ей необходимо:
сохранившийся Западный фронт против Германии.
То есть обмен существовал.
Но первый же месяц показал:
цена обмена может быть чудовищно асимметричной, если одна сторона определяет срочность, а другая не умеет ограничивать риск собственного исполнения.
Танненберг был именно такой ценой.
Галиция показала альтернативу.
Там Россия воевала не идеально.
Не без ошибок.
Не без поражений.
Но там русский удар был значительно ближе:
к собственному геополитическому интересу.
И там результат был другим.
Австро-венгерская армия понесла чрезвычайно тяжёлые потери.
Россия заняла огромную часть Галиции.
Львов был взят.
Австро-Венгрия всё сильнее нуждалась в германской поддержке. Исследования Восточного фронта подчёркивают, что потери Габсбургской армии уже в первый год войны нанесли ей ущерб, от которого она полностью не оправилась, делая дальнейшую безопасность монархии всё более зависимой от Германии.
Вот стратегический результат.
Россия бьёт Австрию.
Австрия слабеет.
Германия вынуждена помогать.
Германский ресурс идёт на Восток.
Франция получает облегчение.
Россия получает:
собственный успех.
Именно такая последовательность должна была стать основой русской коалиционной войны.
Не:
Франция просит ; Россия наступает.
А:
Франция формулирует общую необходимость ; Россия находит наиболее выгодный для себя способ создать требуемый стратегический эффект.
Это и есть разница между:
союзником
и:
младшим партнёром.
Младший партнёр спрашивает:
что я должен сделать для общей победы?
Великая держава спрашивает:
какой мой собственный способ приведёт к общей победе и одновременно максимально усилит меня?
Именно второму вопросу Россия должна была научиться до 1914 года.
Потому что впереди была длинная война.
А государство, которое уже в первые недели начинает оплачивать союзнические задачи:
уничтожением собственных кадровых армий,
рискует однажды обнаружить:
союзники ещё воюют;
противник ещё не победил;
фронт ещё существует;
а собственное государство:
уже не выдерживает войны.
В этом состоит главный обвинительный вывод этой части.
Франция не предала Россию, попросив её наступать.
Франция защищала:
Францию.
Германия не была обязана щадить Самсонова.
Германия защищала:
Германию.
Австро-Венгрия защищала:
свою империю.
И только у Николая II существовала одна исключительная обязанность, которую никто другой не мог выполнить за него:
защищать Россию даже тогда, когда Россия честно выполняет союзнический долг.
Потому что союзническая верность становится государственной добродетелью только до того момента, пока она:
увеличивает национальную силу.
Когда же союзная задача выполняется таким способом, что союзник получает необходимое время, а Россия теряет армию, государь обязан поставить вопрос:
не о верности союзу, а о качестве русской стратегии.
Именно этого вопроса было недостаточно.
Поэтому Восточная Пруссия стала не доказательством того, что союз с Францией был сам по себе ошибкой.
Она стала доказательством другого.
Даже необходимый союз способен стать опасным, если государство не умеет оставаться суверенным внутри него.
*******
ЧАСТЬ VIII. РУССКАЯ КРОВЬ КАК ЭКСПОРТНЫЙ РЕСУРС
В истории Первой мировой войны существует эпизод, который почти идеально концентрирует проблему этой книги.
Россия испытывает тяжёлый недостаток:
винтовок;
пулемётов;
снарядов;
артиллерийского и промышленного оборудования.
Франция испытывает другой недостаток:
людей.
У России людей много.
Оружия недостаточно.
У Франции вооружения и промышленной мощности относительно больше.
Но французская армия несёт чудовищные потери.
Возникает почти бухгалтерская идея:
Россия предоставляет людей. Франция увеличивает материальные поставки и вооружает русские части.
С точки зрения коалиционной экономики идея рациональна.
Одна страна имеет избыток одного ресурса.
Другая — другого.
Обмениваются.
Так работает коалиция.
Но существует ресурс, который принципиально отличается от:
винтовки;
паровоза;
станка;
снаряда.
Это:
человек.
Русского солдата можно отправить во Францию.
Можно дать ему французскую винтовку.
Можно поставить его под оперативное управление союзного командования.
Можно использовать его в наступлении французской армии.
Можно даже получить взамен военное имущество, которое будет использовано русскими армиями на Восточном фронте.
Но возникает вопрос, который государство обязано задать раньше всех остальных:
приносит ли отправка русского солдата за тысячи километров от России больший стратегический результат самой России, чем его использование на собственном фронте?
Именно этот вопрос превращает историю русского экспедиционного корпуса из красивого сюжета о союзнической солидарности:
в вопрос государственного интереса.
При этом обвинение снова требует осторожности.
Французская идея первоначально была значительно масштабнее того, что произошло на практике.
Поль Думер в конце 1915 года обсуждал получение от России сотен тысяч солдат; в последующих переговорах звучала цифра 400 тысяч человек, тогда как реальное русское присутствие ограничилось четырьмя специальными бригадами общей численностью примерно 44–45 тысяч человек. Две были направлены во Францию, две — на Македонский фронт. Современное исследование прямо связывает французский запрос с увеличением поставок военного имущества России.
То есть Николай II:
не отдал Франции 400 тысяч человек.
Наоборот.
Русское командование сопротивлялось гораздо более масштабному проекту.
Фактический результат оказался примерно в десять раз меньше первоначально обсуждавшегося французского максимума.
Это необходимо признать.
Но остаётся сам принцип.
Впервые русский человеческий ресурс был почти буквально включён:
в межсоюзный обмен ресурсами.
И именно поэтому сорок четыре тысячи становятся важнее своей численности.
Они становятся:
символом.
Глава 38. Русский экспедиционный корпус во Франции
Экспедиционный корпус возник не потому, что Россия внезапно решила открыть собственный независимый фронт во Франции.
Инициатива исходила прежде всего:
от союзников.
Французская проблема была понятна.
Верден.
Огромные потери.
Потребность в живой силе.
Россия обладала огромным мобилизационным потенциалом, но не могла вооружить всю массу людей, которую теоретически могла призвать.
На бумаге решение выглядело почти идеально.
Если у России есть человек без винтовки, а у Франции есть винтовка и потребность в человеке, почему бы:
не соединить их во Франции?
С точки зрения коалиции — разумно.
С точки зрения русского государства вопрос значительно сложнее.
1. Французский запрос
Французское руководство обсуждало использование русского человеческого ресурса ещё в 1915 году.
В декабре в Россию прибыл Поль Думер.
Франции были нужны:
дополнительные войска;
причём в больших количествах.
Изначально речь шла вовсе не о символическом контингенте.
Французские проекты были намного масштабнее.
Современное академическое исследование переговоров приводит требование Думера о 400 тысячах русских военнослужащих для Западного фронта в обмен на увеличение поставок оборудования.
В других изложениях переговоров фигурировала желательная система последовательных отправок — десятки тысяч русских ежемесячно.
То есть Франция рассматривала Россию не просто как страну, способную прислать:
парадную бригаду.
Французский замысел потенциально означал:
крупный источник восполнения человеческих потерь Западного фронта.
Это нужно понимать без морального возмущения.
Франция имела право хотеть этого.
Она теряла людей.
Ей требовались люди.
У России был союзнический человеческий ресурс.
Французское правительство обязано было спросить:
можно ли часть этого ресурса использовать здесь?
Это нормальная политика союзника.
Главный вопрос начинается:
не в Париже.
А в Петербурге и Ставке.
2. Русская нехватка вооружения
Французская идея не была совершенно абсурдной именно потому, что Россия действительно столкнулась с огромным кризисом вооружения.
В 1915 году Великий отход показал масштаб материальных проблем.
Русская армия нуждалась:
в винтовках;
боеприпасах;
артиллерии;
пулемётах;
оборудовании.
Потеря западных промышленных территорий дополнительно осложнила положение.
Современное исследование переговоров о русском экспедиционном корпусе подчёркивает именно этот контекст: после тяжёлых кампаний 1915 года Россия была вынуждена компенсировать собственный материальный дефицит союзными поставками.
Получался парадокс.
Россия могла мобилизовать человека.
Но не всегда могла немедленно дать ему:
винтовку.
Следовательно, часть мобилизационного потенциала существовала:
без полноценной материальной формы.
Франция предлагала эту проблему частично решить.
Русский солдат прибывает во Францию.
Французская сторона:
вооружает;
экипирует;
частично снабжает;
обеспечивает транспортировку.
В результате человек, которого Россия не обязательно могла эффективно использовать немедленно на собственном фронте, превращался:
в боевую единицу коалиции.
Это серьёзный аргумент в пользу решения.
И его нельзя игнорировать.
Если бы Россия действительно имела огромную массу полностью вооружённых резервных дивизий, отправка десятков тысяч солдат во Францию выглядела бы значительно менее рационально.
Но Россия имела:
людей без достаточного количества материальной части.
Французское предложение именно поэтому было привлекательным.
3. Обмен людей на материальные поставки
Здесь необходимо быть особенно точным.
Нельзя писать:
Франция купила сорок пять тысяч русских солдат за определённое количество винтовок.
Такого примитивного договора:
не существовало.
Не было установленного курса:
один русский солдат = столько-то французских снарядов.
Но переговоры действительно связывали два вопроса:
русскую живую силу
и:
французские поставки вооружения и оборудования.
Современная международная энциклопедия Первой мировой войны прямо характеризует французские просьбы как требования отправить русских солдат во Францию в обмен на увеличение поставок военных материалов; там же отмечается, что Алексеев в конечном итоге согласился примерно на 40 тысяч человек, хотя сам относился к проекту отрицательно.
Именно поэтому формула:
люди в обмен на материальный ресурс
является исторически оправданной.
Но только если понимать её:
как стратегическую структуру сделки, а не как буквальную торговлю людьми.
Франция говорит:
нам нужны ваши люди.
Россия отвечает:
нам нужны ваши винтовки, оборудование и материальная помощь.
Так возникает межсоюзная взаимодополняемость.
Но государственный вопрос остаётся:
кто получает более ценный ресурс?
Материальная поставка приходит в Россию.
Её можно использовать.
Станок производит дальше.
Винтовка остаётся.
Снаряд расходуется, но выполняет конкретную функцию.
А русский солдат, отправленный за тысячи километров, больше:
не находится в распоряжении русского фронта.
Если он погибнет в Шампани:
Россия не получит его обратно.
Поэтому такая сделка допустима только тогда, когда её стратегическая выгода:
доказана особенно жёстко.
4. Позиция Алексеева
Начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Михаил Алексеев относился к идее с серьёзной настороженностью.
И это чрезвычайно важный факт.
Потому что показывает:
внутри русской системы существовало сопротивление.
Алексеев не отрицал необходимость коалиционной войны.
Наоборот.
Он понимал значение общей стратегии союзников.
Более того, по Балканскому направлению он выдвигал собственные большие проекты совместных действий.
Но сам принцип отправки отдельных русских контингентов на далёкие фронты вызывал у него сомнения.
Современное исследование его позиции показывает, что ещё в 1915 году он критиковал проекты переброски русских частей на Балканы как не соответствующие масштабу общей военной задачи, предпочитая крупную взаимосвязанную стратегию союзников. Позднее, когда французское давление усилилось, он лишь ограниченно согласился на передачу одной бригады, главным образом ради сохранения хороших союзных отношений; дальнейшее расширение контингента русская сторона пыталась тормозить.
Это важнейшая деталь.
Алексеев не говорил:
никаких союзников.
Он фактически говорил:
не дробите русский военный ресурс на политически эффектные, но стратегически сомнительные контингенты.
Это профессиональная военная логика.
Солдат особенно ценен тогда, когда:
он находится внутри собственной системы;
имеет свой тыл;
своё командование;
свои резервы;
свою стратегическую задачу.
Экспедиционная бригада за тысячи километров превращается:
в отдельный ресурс коалиционного командования.
Именно поэтому Алексеев сопротивлялся французскому максимализму.
Именно поэтому его позиция в этой истории важна.
5. Решение Николая II
Но окончательная политическая власть находилась:
не у Алексеева.
Николай II благожелательно относился к идее союзнического жеста.
В декабре 1915 года было одобрено первоначальное ограниченное направление русской части во Францию.
Затем французское давление продолжилось.
Во время последующих переговоров Париж снова добивался значительно большего контингента.
Мемуарное свидетельство французского посла Мориса Палеолога описывает особенно показательный эпизод: французская миссия добивалась сотен тысяч русских солдат; Алексеев сопротивлялся, но Николай в ходе совещания вмешался в дискуссию, после чего было достигнуто решение о расширении программы отправки бригад. Правда, все более масштабные планы реализованы не были: революция и развитие войны ограничили фактический корпус четырьмя бригадами.
Это принципиально.
Опять повторяется знакомая структура.
Профессиональный военный руководитель говорит:
осторожно.
Союзник просит:
больше.
Император выбирает:
политическую ценность союзнического жеста.
Не полностью.
Не в максимальном французском объёме.
Но достаточно, чтобы сформировать реальный экспедиционный контингент.
Можно ли считать само решение преступным против интересов России?
Нет.
Слишком сильная формулировка.
Потому что существовала реальная компенсация:
французское вооружение;
материальное снабжение;
коалиционная военная польза;
политическая ценность демонстрации единства;
а на Балканах ещё и собственный русский интерес влияния.
Но можно задать другой вопрос:
почему русская верховная власть вообще согласилась сделать человеческий ресурс предметом сделки в момент, когда Россия сама продолжала огромную войну и несла колоссальные потери?
Вот этот вопрос:
значительно сильнее.
6. Русские бригады во Франции
В итоге во Францию были отправлены:
1-я Особая пехотная бригада;
3-я Особая пехотная бригада.
Первая формировалась под командованием генерала Николая Лохвицкого.
Она совершила необычайный путь.
По Транссибу.
Через Дальний Восток.
Затем морем.
И прибыла в Марсель весной 1916 года.
Третья бригада прибыла позже.
Обе действовали на французском фронте.
Официальный французский военный ресурс указывает, что всего четыре русские бригады насчитывали около 44 тысяч человек; 1-я и 3-я находились во Франции, две другие — в Македонии.
В 1916 году русские части занимали позиции в Шампани.
В апреле 1917 года они участвовали:
в наступлении Нивеля.
Вот здесь политический жест окончательно превращается:
в кровь.
16 апреля русские войска атаковали германские позиции северо-западнее Реймса.
Взяли Курси.
Продвигались у Мон-Спен и Сапиньёля.
Захватили около тысячи пленных.
Но заплатили чрезвычайно тяжёлую цену.
Официальная французская история указывает, что к моменту вывода из боя русские бригады потеряли 70 офицеров и 4 472 нижних чина убитыми, ранеными и пропавшими без вести.
Именно здесь вопрос становится максимально конкретным.
Не:
было ли полезно иметь союз с Францией?
А:
каков русский государственный результат атаки русских солдат в общем французском наступлении, которое само оказалось стратегически неудачным?
Русские части проявили мужество.
Достигли локальных успехов.
Получили французские боевые отличия.
Но наступление Нивеля в целом не принесло ожидаемого стратегического прорыва и стало тяжёлым кризисом уже для самой французской армии.
То есть Россия заплатила реальную кровь:
в операции, стратегический замысел которой определялся французским командованием и французской задачей.
И вот здесь название части перестаёт быть метафорой.
7. Русские бригады в Македонии
Но две другие бригады требуют отдельной оценки.
2-я и 4-я Особые бригады были направлены:
в Македонию.
И здесь нельзя говорить исключительно:
Россия отдала солдат Франции.
Потому что Македонский фронт имел:
собственное русское политическое значение.
Россия была заинтересована:
в Сербии;
в Балканах;
в ограничении Болгарии как участника Центрального блока;
в сохранении собственного влияния в регионе;
в будущей послевоенной конфигурации.
Современное исследование русских бригад в Македонии показывает, что российская дипломатия рассматривала их присутствие не только как военную помощь союзникам, но и как способ сохранить российский престиж и политическое влияние на Балканах. Русские дипломаты прямо видели в контингенте средство получить России соответствующую долю влияния в будущих решениях.
Это принципиальная поправка.
Бригада во Франции и бригада в Македонии:
не имеют одинаковой стратегической ценности для России.
В Македонии русский солдат находился значительно ближе к:
сербскому вопросу;
балканскому балансу;
болгарскому направлению;
будущей борьбе за влияние на полуострове.
Русские части участвовали в боях у Флорины и в операции, завершившейся занятием Монастира, а затем действовали на позициях по реке Черна.
Здесь отправка войск имела значительно более заметный:
русский политический смысл.
Но и здесь сохраняется вопрос альтернативной стоимости.
Россия уже имела огромный собственный фронт.
Каждая бригада, отправленная:
в Македонию;
Францию,
не находилась:
на русском фронте.
Поэтому даже полезный внешнеполитический жест должен был быть проверен:
по результату.
Глава 39. Сорок пять тысяч человек как символ
В литературе численность русского экспедиционного корпуса указывается немного по-разному.
Французское Министерство вооружённых сил приводит цифру:
44 тысячи человек.
Международная энциклопедия Первой мировой войны использует округление:
около 45 тысяч.
Для нашего анализа разница несущественна.
Поэтому формула:
около 44–45 тысяч человек
является наиболее аккуратной.
Но именно численность способна ввести в заблуждение.
На фоне многомиллионной русской армии сорок пять тысяч кажется:
немного.
Именно поэтому эпизод легко объявить:
маленьким;
символическим;
не имеющим значения.
Но государственный интерес измеряется не только количеством.
Иногда небольшое решение чрезвычайно важно потому, что показывает:
принцип, по которому государство готово обращаться со своим ресурсом.
1. Решали ли они исход войны
Нет.
Сорок четыре или сорок пять тысяч русских военнослужащих:
не решили исход Первой мировой войны.
Французская армия измерялась миллионами.
Западный фронт поглощал огромные массы людей.
В Верденской битве, на Сомме, в последующих операциях масштабы потерь были несопоставимо выше.
Следовательно, нельзя говорить:
Россия спасла Францию именно экспедиционным корпусом.
Это исторически неверно.
Россия помогала Франции прежде всего:
существованием огромного Восточного фронта.
Германские и австро-венгерские армии были вынуждены воевать:
против миллионов русских солдат.
Вот настоящий русский стратегический вклад.
На этом фоне две бригады во Франции:
не определяли судьбу Западного фронта.
И именно поэтому возникает неприятный вопрос:
если их военная роль не являлась решающей, зачем было отдавать сам ресурс?
Ответ:
политическая солидарность;
материальный обмен;
французское вооружение;
коалиционная символика;
частично дипломатический капитал.
То есть военное значение было:
не единственным.
2. Какова была их реальная военная ценность
Нельзя, однако, впадать в другую крайность.
Русские бригады:
не были декоративными частями.
Они реально воевали.
Во Франции занимали участок фронта в Шампани.
В 1917 году участвовали в серьёзном наступлении.
Взяли укреплённые позиции.
Захватили пленных.
Понесли тяжёлые потери.
Обе бригады были отмечены французским командованием за действия в апреле 1917 года.
В Македонии русские части тоже участвовали:
в боевых действиях;
наступлении;
занятии Флорины;
операциях у Монастира;
горной позиционной войне.
Там же их серьёзно косили болезни; академическое исследование указывает, что в 1916–1917 годах огромная доля эвакуированных русских военнослужащих была выведена из строя не ранениями, а заболеваниями, прежде всего характерными для Македонского театра.
То есть военная ценность существовала.
Но она была:
тактической и оперативной, а не стратегически решающей.
И это особенно важно для сравнения цены.
3. Что Россия получила взамен
Первый ответ:
вооружение и материальные поставки.
Французская сторона не просто получала русских солдат.
Она брала на себя вооружение и оснащение экспедиционных частей.
Сам проект был связан с увеличением материальной помощи России.
Второй ответ:
коалиционную солидарность.
Россия демонстрировала Франции:
мы не просто просим:
снаряды;
винтовки;
кредиты.
Мы готовы отправить:
собственных солдат на вашу землю.
Это политически сильный жест.
Особенно после русских катастроф 1915 года, когда России самой требовалась огромная помощь.
Третий ответ:
дипломатический капитал.
Государство, которое заметно помогает союзнику, может затем предъявлять:
свои требования.
Проливы.
Послевоенная конфигурация.
Балканы.
Кредиты.
Поставки.
Союзнические операции.
Именно так нормальная коалиция должна работать.
Четвёртый ответ относится к Македонии:
русское политическое присутствие.
Там солдаты представляли не только коалиционную армию.
Они представляли:
Россию на Балканах.
Это имело самостоятельную государственную ценность.
Следовательно, Россия получила:
не ноль.
Это важно.
Иначе обвинение становится пропагандой.
Но теперь зададим следующий вопрос.
4. Какая была альтернативная стоимость
Альтернативная стоимость — это не то, что ресурс стоил.
Это:
лучшее из того, что государство не сделало, потому что выбрало данный вариант.
Что могла Россия сделать с 44–45 тысячами военнослужащих иначе?
Оставить их:
на Восточном фронте.
Использовать:
как пополнение.
Сформировать части для:
Кавказа;
Юго-Западного фронта;
Румынии после её вступления в войну.
Использовать опытных офицеров и унтер-офицеров:
для подготовки новых формирований.
Но здесь необходимо помнить главный контраргумент.
Для всего этого людям требовались:
винтовки;
снаряжение;
артиллерия;
транспорт.
А именно этого России не хватало.
То есть неправильно представить альтернативу как:
вместо двух бригад во Франции Россия могла просто получить две полностью готовые дивизии под Ригой.
Не обязательно.
Без материальной части часть этого человеческого ресурса могла:
не иметь немедленной боевой ценности.
Французская сторона как раз превращала его:
в вооружённую силу.
Поэтому альтернативная стоимость реальна, но не абсолютна.
Государственный вопрос должен был звучать:
можно ли было добиться от Франции тех же поставок, сохранив людей в России?
Если да —
отправка людей невыгодна.
Если нет —
нужно считать, сколько русского материального усиления получено за конкретный человеческий ресурс.
Вот расчёт, который должен был существовать.
Не:
«союзник просит».
А:
«что даёт России наибольший стратегический эффект на одного человека?»
5. Почему сам принцип важнее числа
Представим крайний пример.
Франция запросила не 40 тысяч.
А:
400 тысяч.
Это уже не символ.
Это огромная армия.
И именно такие масштабы первоначально фигурировали во французских предложениях.
А теперь главный вопрос:
где проходит предел?
40 тысяч допустимо.
100?
200?
400?
Миллион?
Как определить?
Если критерий:
Франции нужны люди,
предела практически нет.
Франции всегда будут нужны:
ещё люди.
Если критерий:
Россия получит за них оружие,
то Франция всегда может предложить:
ещё оружие.
Следовательно, государству необходима другая формула.
Например:
русский солдат отправляется на иностранный фронт только тогда, когда его использование там создаёт больший русский стратегический результат, чем использование внутри российской военной системы.
Вот критерий.
Именно поэтому сорок пять тысяч важны.
Не потому, что они огромны относительно многомиллионной армии.
А потому, что после первого решения возникает:
прецедент.
Русский человек становится:
экспортируемым военным ресурсом коалиции.
И это требует очень высокой планки обоснования.
6. Солдат как предмет межсоюзного обмена
Здесь и находится самая жёсткая морально-государственная сторона вопроса.
Государство всегда распоряжается жизнью солдата.
Это сущность войны.
Русский солдат под Луцком тоже может погибнуть.
Под Ригой.
Под Эрзерумом.
На Кавказе.
В Галиции.
Следовательно, нельзя сказать:
гибель во Франции аморальна, а гибель в Галиции нормальна.
Нет.
Критерий другой.
За какой государственный результат он рискует жизнью?
Под Галицией ответ прямой:
за разгром армии государства, воюющего с Россией;
за безопасность русской границы;
за изменение баланса на Балканах;
за ослабление союзника Германии.
Во Франции цепочка длиннее:
русский солдат помогает французской армии;
французская армия удерживает германский Западный фронт;
Германия не может сосредоточиться против России;
следовательно, французское выживание:
усиливает безопасность России.
То есть русский интерес существует.
Но он:
опосредованный.
И чем длиннее цепочка между жизнью солдата и результатом собственного государства, тем тщательнее должно быть доказательство.
Именно это делает экспедиционный корпус:
особым случаем.
Здесь человек оказался буквально перемещён из собственной национальной военной системы:
в союзную.
Возможно рационально.
Возможно выгодно.
Но только после доказательства.
Не после просьбы.
Глава 40. Когда союз становится услугой
Любой союз предполагает услуги.
Без этого союз бессмысленен.
Если Россия не готова помогать Франции, а Франция России, то никакого военного союза:
не существует.
Поэтому само слово «услуга» не должно восприниматься как обвинение.
Проблема возникает тогда, когда отношения меняют структуру.
Сначала:
мы совместно решаем общую проблему.
Потом:
мы выполняем вашу просьбу в обмен на следующую вашу услугу.
Затем:
наша ценность для партнёра всё больше определяется тем, какой ресурс мы способны ему предоставить.
И однажды государство может обнаружить, что внутри союза оно выполняет:
не собственную стратегию, а функцию.
Для Франции русская функция была понятна:
Восточный фронт;
людской ресурс;
давление на Германию.
Для Британии:
континентальный фронт против Центральных держав.
Для Сербии:
великий покровитель.
Но кто определял:
функцию Франции, Британии и Сербии для России?
И соответствовала ли эта функция:
русской цене?
Вот вопрос.
1. Военная услуга
Россия предоставила Франции военную услугу ещё в августе 1914 года:
раннее давление на Германию.
Затем:
огромный Восточный фронт.
Затем:
экспедиционные части.
Каждый из этих вкладов имел собственную логику.
Но необходимо понимать масштаб различия.
Главной русской военной услугой Франции были вовсе не:
две бригады.
Это были:
миллионы германских и австро-венгерских человеко-месяцев войны на Востоке.
Пока Германия вынуждена держать огромные силы:
от Балтики;
до Карпат,
она не может использовать их:
во Франции.
Вот фундаментальный вклад России.
На этом фоне требование дополнительных русских солдат непосредственно для французского фронта должно было проходить особенно жёсткий тест.
Потому что Россия уже предоставляла:
колоссальную военную услугу самим существованием своего фронта.
То есть Петербург имел право сказать:
наш основной вклад находится здесь.
Если вам нужны дополнительные люди там —
покажите, почему это выгоднее общей коалиции и России, чем использование их на нашем фронте.
Это не отказ от союзничества.
Это:
профессиональное управление коалицией.
2. Финансовая услуга
Но военная услуга существовала рядом:
с финансовой зависимостью.
Франция давала кредиты.
Франция поставляла вооружение.
Французская промышленность помогала компенсировать русские материальные дефициты.
Именно поэтому просьбу Парижа было труднее просто отклонить.
Современное исследование переговоров прямо отмечает, что Сазонов понимал ограниченность дипломатических возможностей России перед её важнейшим поставщиком вооружения, когда французская сторона увязывала запрос на людей с поставками имущества.
Вот где зависимость приобретает реальную форму.
Не:
Франция приказала.
А:
отказать важнейшему поставщику значительно труднее, чем партнёру, без которого можно обойтись.
Это фундаментальный закон.
Именно поэтому стратегическая автономия создаётся:
до войны.
Если Россия до 1914 года имеет:
мощную собственную военную промышленность;
несколько независимых источников кредита;
производство винтовок;
снарядов;
станков;
оптики;
двигателей,
в 1916 году её переговорная позиция значительно сильнее.
Она может сказать:
благодарим за предложение, но наших людей мы используем сами.
Если же без французского материального ресурса русскому фронту тяжело, переговорная свобода:
уже сокращена.
И это снова возвращает ответственность к довоенному государственному строительству Николая II.
3. Дипломатическая услуга
Существует ещё один слой.
Россия хотела от союзников:
собственных послевоенных результатов.
Проливы.
Константинополь.
Балканское влияние.
Определённое решение польского вопроса в рамках русских интересов.
Общее ослабление Германии и Австро-Венгрии.
Следовательно, Петербург должен был копить:
союзнический политический капитал.
Мы помогаем вам.
Значит вы помогаете:
нам.
Это нормальный обмен.
И именно в этой логике часть экспедиционного корпуса можно защитить.
Николай демонстрировал:
Россия выполняет союзнические просьбы.
Русские солдаты буквально проливают кровь:
на французской земле.
После войны Франции значительно труднее сказать:
русские требования нас не интересуют.
То есть кровь может создавать:
дипломатический капитал.
Но здесь возникает жестокая проблема истории.
Российская монархия не дожила:
до момента реализации капитала.
Договорённости о Проливах существовали.
Победа Антанты приближалась.
Но государство, от имени которого Николай инвестировал:
солдат;
кредит;
политические обязательства,
в 1917 году:
рухнуло.
Следовательно, вся стратегия союзных вложений должна оцениваться ещё по одному критерию:
способно ли собственное государство дожить до выплаты дивиденда?
Если нет, внешнеполитический актив теряет:
ценность для прежнего режима.
4. Русская армия как ресурс коалиции
Вот центральный вопрос.
Любая армия союзной державы является:
ресурсом коалиции.
Французская армия — ресурсом России.
Потому что держит Германию на Западе.
Британский флот — ресурсом России.
Потому что блокирует морскую торговлю Центральных держав.
Русская армия — ресурсом Франции.
Потому что держит германские и австро-венгерские силы на Востоке.
В этом нет проблемы.
Проблема начинается, когда один участник коалиции начинает воспринимать армию другого:
как ресурс, форму использования которого тоже можно определять извне.
Вот граница.
Россия может быть ресурсом коалиции.
Но только:
через русскую стратегию.
Русские войска должны действовать там, где сочетание:
коалиционного эффекта
и:
русского результата
максимально.
Если это Франция —
отправлять во Францию.
Если Македония —
в Македонию.
Если Галиция —
оставлять в Галиции.
Если Кавказ —
на Кавказе.
Не география должна быть сакральной.
Сакральным должен быть:
расчёт русского результата.
Именно этого требует суверенное союзничество.
5. Как определить справедливую цену союзничества
Справедливость между государствами нельзя измерять:
эмоцией.
Нужна система.
Можно предложить несколько вопросов.
Первый:
что получает союзник?
Франция получает:
людей;
снижение собственных потерь;
дополнительную силу;
политический символ русского участия.
Второй:
что получает Россия?
Вооружение.
Материальные поставки.
Политический капитал.
Сохранение Франции.
В случае Македонии — влияние на Балканах.
Третий:
что Россия теряет?
Людей, которых нельзя использовать на собственном фронте.
Офицеров.
Часть контроля над применением контингента.
Транспортные и организационные издержки.
Четвёртый:
можно ли получить ту же выгоду дешевле?
Например, Франция поставляет оружие, а русские люди воюют:
на русском фронте.
Если такой вариант возможен, он предпочтительнее.
Пятый:
кто определяет операцию, в которой погибает русский солдат?
Если французское командование —
Россия должна иметь политический механизм утверждения пределов использования контингента.
Шестой:
какой послевоенный результат закреплён за русским вкладом?
Не благодарность.
Не орден.
Не речь.
А:
территориальный;
экономический;
стратегический
результат.
Вот тогда союзничество становится:
сделкой великих держав.
Именно такой подход должен был существовать у Николая.
6. Почему Россия должна была требовать эквивалентного результата
Не эквивалентной эмоции.
Не равного количества погибших.
Не математической пропорции:
Франция потеряла миллион — Россия должна потерять миллион.
Это абсурд.
Эквивалент должен измеряться:
стратегическим результатом.
Россия отправляет во Францию около двадцати тысяч человек непосредственно на Западный фронт.
Что получает?
Если благодаря этому ускоряются критически необходимые поставки вооружения, укрепляется союз и повышается вероятность сохранения Франции —
решение может быть:
рациональным.
Россия отправляет ещё примерно половину корпуса в Македонию.
Что получает?
Усиление Сербии.
Давление на Болгарию.
Русский политический флаг на Балканах.
Долю влияния в будущей конфигурации.
Тоже может быть:
рациональным.
Но теперь поставим рядом другой факт.
В апреле 1917 года русские бригады во Франции вводятся в наступление Нивеля.
Они проявляют мужество.
Добиваются локального успеха.
Теряют тысячи людей.
А само наступление не достигает заявленного стратегического результата.
Вот здесь государство обязано спросить:
был ли русский контроль над использованием собственного экспедиционного ресурса достаточным?
Именно в этом месте проблема становится:
не символической, а государственной.
Русский солдат оказался на французском фронте не как турист союзнической солидарности.
Он оказался:
боевым ресурсом французской оперативной системы.
Следовательно, Россия должна была особенно жёстко определить:
для чего;
где;
при каких условиях;
какой ценой
этот ресурс используется.
Если этого контроля недостаточно, союз начинает превращаться:
в предоставление услуги.
Именно поэтому история экспедиционного корпуса так важна для обвинения Николая II.
Не потому, что сорок четыре тысячи человек решали судьбу Российской империи.
Не решали.
Не потому, что Франция «купила русских солдат».
Такая формула слишком груба.
Не потому, что отправлять войска союзнику всегда неправильно.
Наоборот.
Иногда именно так и выигрываются коалиционные войны.
Проблема в другом.
Этот эпизод показывает, насколько далеко Россия уже вошла в систему, где её ресурсы могли распределяться:
по логике общей коалиционной потребности.
А в такой системе верховный русский правитель обязан был вдвойне тщательно защищать:
русский коэффициент отдачи.
Сколько получаем за каждого человека?
Не в деньгах.
Не в винтовках.
А:
в безопасности России.
И здесь необходимо сказать ещё одну вещь.
Само решение ограничить французский первоначальный запрос было:
правильным.
Франция хотела значительно больше.
Россия не отправила сотни тысяч.
Алексеев сопротивлялся.
В итоге реальный корпус был примерно десятикратно меньше первоначально обсуждавшегося французского максимума.
Это означает, что русская система:
не капитулировала полностью перед французским запросом.
У неё оставалась способность сказать:
нет.
И именно поэтому эпизод нельзя использовать как доказательство, будто Николай являлся французской марионеткой.
Наоборот.
Он имел:
пространство выбора.
Но это делает вопрос ответственности ещё интереснее.
Почему он сказал Франции:
не 400 тысяч,
но одновременно сказал:
несколько десятков тысяч — да?
Какой именно русский результат определил эту границу?
Был ли он рассчитан?
Или граница стала компромиссом между:
французским давлением;
русским сопротивлением;
нуждой в поставках;
желанием Николая продемонстрировать союзную верность?
Вот где находится настоящий предмет исследования.
Возможно, решение было:
разумным компромиссом.
Но даже в таком случае сам язык переговоров уже должен был тревожить русского государя.
Франция имела:
вооружение.
Россия:
людей.
Франция хотела:
русских людей.
Россия хотела:
французский материальный ресурс.
Значит Россия оказалась в положении государства, которое экспортирует:
наиболее дешёвый для себя ресурс по мнению собственной системы.
И вот здесь возникает самый тяжёлый вопрос главы:
почему русское государство к 1916 году всё ещё имело ситуацию, в которой человек был для него доступнее, чем современная винтовка?
Вот где настоящая проблема.
Не только в решении:
отправить солдата.
А в том, что за двадцать лет царствования Николая II государство не создало такой промышленной системы, при которой выбор выглядел бы иначе:
у нас есть и человек, и оружие.
Тогда Франция могла просить русские дивизии.
А Россия могла отвечать:
они нужны нам здесь.
И больше ничего не требовалось бы обменивать.
Таким образом, русский экспедиционный корпус является не только сюжетом:
о внешнеполитической зависимости.
Он является ещё и сюжетом:
о промышленной зависимости.
Россия экспортировала человека туда, где союзник мог предоставить ему:
оружие;
экипировку;
материальную инфраструктуру.
Это почти идеальная формула структурной слабости империи.
Огромное население.
Огромная армия.
Огромные природные ресурсы.
Но недостаточно:
промышленной конверсии этих ресурсов в современную военную силу.
Именно поэтому спор о сорока пяти тысячах не должен сводиться к патриотическому возмущению:
русских послали умирать за французов.
Они воевали и за общий союзный результат, который был важен России.
Но более точная формула значительно тяжелее:
Россия оказалась вынуждена использовать собственный человеческий избыток для компенсации собственной материальной недостаточности внутри союза.
Франция не виновата в этом.
Она использовала:
свои преимущества.
Россия должна была использовать:
свои.
Но государство Николая II не успело превратить русский демографический и сырьевой потенциал:
в достаточное количество винтовок;
снарядов;
пулемётов;
станков;
двигателей;
оборудования.
Поэтому возникла страшная асимметрия:
людей больше, чем оружия.
И тогда человек начинает казаться:
ресурсом, который можно отдать союзнику, если союзник даст материальную часть.
Вот где находится настоящая трагедия.
Не в самой Франции.
Не в просьбе Думера.
Не в мужестве русских бригад.
И даже не в решении Николая отправить ограниченный корпус.
Трагедия глубже.
К 1916 году Российская империя всё ещё оставалась державой, где государство могло сказать:
солдата мы найдём.
Но должно было просить союзника:
дать ему современное средство войны.
Именно эта формула должна была быть недопустимой для великой державы.
Потому что армия не должна быть экспортом человеческого материала.
Она должна быть:
концентрированным продуктом собственной национальной системы.
Человек.
Офицер.
Винтовка.
Пулемёт.
Снаряд.
Связь.
Медицина.
Транспорт.
Промышленность.
Штаб.
Цель.
Всё вместе.
Только тогда солдат является:
русской военной силой.
Когда человека отделяют от этой системы и отправляют туда, где союзник даст ему оружие и определит оперативную задачу, государство рискует превратить собственного гражданина:
из носителя национальной силы в экспортируемый компонент чужой военной машины.
Именно поэтому около сорока пяти тысяч русских солдат во Франции и Македонии — не главная цифра войны.
Но это:
одна из самых показательных цифр царствования Николая II.
Она показывает одновременно:
силу России;
слабость России;
ценность союза;
опасность зависимости;
важность Франции;
предел французской виновности;
и предельную ответственность русского государя.
Франция имела право сказать:
нам нужны ваши люди.
Россия должна была ответить не вопросом:
сколько?
А сначала:
что это даст России?
И только после доказательства русского результата:
называть число.
*********
ЧАСТЬ IX. НИКОЛАЙ II И ПРЕДАТЕЛЬСТВО ВНУТРЕННЕГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ИНТЕРЕСА
До сих пор обвинение в основном касалось внешней политики.
Франция.
Британия.
Япония.
Сербия.
Германия.
Союзы.
Кредиты.
Мобилизационные обязательства.
Экспедиционные войска.
Но государственный интерес нельзя разделить на две независимые половины:
внешнюю
и
внутреннюю.
Потому что внешняя политика оплачивается внутренними ресурсами.
Дипломат принимает решение.
Но войну оплачивает:
налогоплательщик;
рабочий;
крестьянин;
солдат;
железная дорога;
завод;
банк;
город;
семья мобилизованного.
Именно поэтому величайшая внешнеполитическая ошибка может проявиться не на карте фронта.
Она может проявиться:
в очереди за хлебом;
в обесценившемся рубле;
в перегруженной станции;
в остановленном вагоне с углём;
в недоверии к правительству;
в слухе о дворцовой измене;
в отказе солдата стрелять в демонстрантов.
Это особенно важно для оценки Николая II.
Он вступил в мировую войну как император государства, уже пережившего революцию 1905 года.
То есть у него существовал опыт.
Он уже знал:
военное поражение способно превратиться во внутренний политический взрыв.
Он уже видел:
Цусиму;
забастовки;
советы;
мятежи;
крестьянские волнения;
политический террор;
массовое недоверие.
Следовательно, в 1914 году Николай должен был понимать:
война Российской империи ведётся одновременно:
на внешнем фронте
и
на фронте внутренней устойчивости.
На втором фронте нельзя было победить армией.
Там требовались:
доверие;
коалиция общества и государства;
предсказуемое правительство;
работающие институты;
экономическая координация;
политическая ответственность.
И именно здесь Николай совершил, возможно, самое тяжёлое предательство государственного интереса за всё своё царствование.
Не потому, что передал Россию иностранцу.
А потому, что в критический момент поставил сохранение привычной конструкции собственной власти:
выше способности государства объединить общество ради выживания.
Глава 41. Почему внешнюю и внутреннюю политику нельзя разделять
Войну часто изображают как отношение:
государство ; армия ; противник.
Но современная индустриальная война устроена иначе.
Цепочка значительно длиннее:
общество ; налог ; кредит ; промышленность ; железная дорога ; продовольствие ; армия ; фронт.
Если ломается любое звено, проблема рано или поздно появляется:
на фронте.
И наоборот.
Если фронт требует слишком много, нагрузка возвращается:
в общество.
Именно так мировая война постепенно проникла во все структуры Российской империи.
1. Война оплачивается обществом
Государство не имеет собственных денег.
У него есть возможность:
обложить общество налогом;
занять у общества;
занять за рубежом;
напечатать деньги;
изъять труд;
мобилизовать людей;
перенаправить производство.
То есть война является огромным механизмом:
перераспределения общественного ресурса.
Мирный завод производит плуг.
Во время войны —
снаряд.
Железная дорога везёт зерно в город.
Во время войны —
эшелон на фронт.
Крестьянин выращивает хлеб.
Но его сын мобилизован.
Лошадь реквизирована.
Промышленные товары исчезают из деревни.
Рубль дешевеет.
Городской рабочий получает больше денег номинально, но покупает на них:
меньше.
Именно поэтому нельзя оценивать войну только:
по положению армии.
Даже если фронт держится, государство может:
разрушаться в тылу.
Российская экономика в годы войны не просто обвалилась с первого дня. Напротив, военное производство значительно выросло, появились новые отрасли и организационные формы; общий экономический спад стал отчётливо проявляться позднее. Но огромная военная нагрузка создала острые дисбалансы между фронтом и гражданским хозяйством.
Это очень важное уточнение.
Россия 1916 года не была страной, где:
ничего не производили.
Она была страной, где государство всё хуже превращало растущий военный выпуск:
в устойчивость всей системы.
2. Налог
Война требует денег.
Но налоговая система Российской империи оказалась недостаточно приспособлена к финансированию войны такого масштаба.
Значительная часть расходов покрывалась:
займами;
внешними заимствованиями;
и особенно:
денежной эмиссией.
Налоговая нагрузка тоже росла, появились новые инструменты, включая налог на военные прибыли и подоходное налогообложение, но они не могли покрыть огромный разрыв между государственными доходами и расходами. Исследования российской военной экономики подчёркивают, что именно заимствования и расширение денежной массы стали основными способами финансирования войны, а к 1916 году инфляционные последствия были очевидны.
На бумаге государство решает проблему.
Нет денег?
Напечатать.
Но печатный рубль не создаёт:
хлеб;
уголь;
вагон;
сапог.
Если количество денег растёт быстрее количества доступных товаров, происходит:
перераспределение через инфляцию.
То есть государство фактически вводит:
скрытый налог.
Особенно тяжёлый для тех, кто получает фиксированный денежный доход.
Именно поэтому финансовая политика войны постепенно становится:
социальной политикой.
Даже если правительство этого не понимает.
3. Мобилизация
Мобилизация даёт армии людей.
Но забирает их:
из экономики.
К концу войны через армию прошли миллионы мужчин, причём подавляющее большинство мобилизованных происходило из крестьянской среды. Это означало изъятие рабочих рук из сельского хозяйства одновременно с реквизицией лошадей, ростом армейского потребления и нарушением привычной структуры сельского труда.
Сам по себе этот факт не означает немедленного голода.
Россия оставалась огромным производителем продовольствия.
Проблема была сложнее.
Меньше трудоспособных мужчин.
Меньше инвентаря.
Меньше промышленных товаров для деревни.
Выше цены.
Хуже транспорт.
Крестьянин начинает спрашивать:
зачем продавать зерно за бумажные деньги, если на эти деньги всё труднее купить необходимые товары?
Именно так военная мобилизация превращается:
в проблему товарообмена.
А затем:
в продовольственную проблему городов.
4. Инфляция
Инфляция является особенно разрушительным видом политического насилия, потому что её трудно увидеть как отдельное решение.
Нет одного указа:
уменьшить реальную зарплату рабочего.
Но результат возникает именно такой.
Между 1913 и 1916 годами средние цены на продовольствие выросли более чем вдвое, а по отдельным товарам значительно сильнее; заработная плата тоже росла, но во многих секторах не успевала за стоимостью жизни.
Для семьи это не экономическая теория.
Это:
меньше мяса;
дороже сахар;
дороже топливо;
очередь;
поиск товара;
раздражение.
И что особенно опасно для режима:
поиск виновного.
Если человек считает, что война необходима и правительство компетентно, он способен терпеть огромные лишения.
Если считает правительство:
глупым;
коррумпированным;
подчинённым дворцовым интригам,
тот же самый рост цены становится:
политическим обвинением.
Инфляция поэтому разрушала не только покупательную способность.
Она разрушала:
легитимность.
5. Железные дороги
Россия снова столкнулась с тем же законом, который уже проявился:
в Маньчжурии;
в Восточной Пруссии.
Ресурс существует только тогда, когда его можно доставить.
В стране мог быть хлеб.
Но это не означает:
хлеб есть в Петрограде.
Может быть уголь.
Но не там, где нужен паровоз.
Может быть вагон.
Но он занят военной перевозкой.
Российские железные дороги в годы войны перевозили больше грузов и пассажиров, чем до неё. Поэтому примитивная картина полного транспортного коллапса с самого начала войны неверна. Но сеть работала на предельной нагрузке, а разделение военных и гражданских потоков, нехватка подвижного состава и слабая координация создавали растущие заторы. К началу 1917 года снабженческие проблемы городов уже прямо связывались с транспортным кризисом.
Это крайне важный вывод.
Революционная очередь за хлебом могла возникнуть:
не потому, что в государстве физически не существует зерна.
А потому, что государство не способно:
своевременно доставить его в столицу.
И тогда транспортная ошибка превращается:
в политическое событие.
6. Продовольствие
Российская продовольственная проблема 1916–1917 годов тоже была сложнее простой формулы:
хлеба не было.
Проблема заключалась одновременно:
в производстве;
доставке;
цене;
стимулах крестьян продавать;
товарном дефиците;
государственном регулировании.
Крестьянин мог иметь зерно, но не хотеть менять его на быстро обесценивающиеся деньги, особенно когда промышленные товары исчезали или резко дорожали.
Государство пыталось вводить:
твёрдые цены;
закупочные механизмы;
нормирование;
развёрстку.
Но действовало:
запаздывая и непоследовательно.
К 1916 году продовольственные беспорядки резко участились, а зимой 1916–1917 годов проблемы снабжения городов превратились в один из непосредственных факторов массового недовольства.
И снова возникает главный вопрос этой книги.
Что такое государственная компетентность?
Это не только:
вырастить хлеб.
Это:
вырастить ; купить ; перевезти ; распределить ; сохранить доверие.
Россия имела первое.
Всё хуже справлялась:
с последующими звеньями.
7. Политическое доверие
Именно здесь экономические проблемы превращаются:
в кризис власти.
Люди способны терпеть.
Особенно во время войны.
Но условием терпения является убеждение:
государство понимает, что делает.
К 1916 году это убеждение разрушалось.
Потому что общество видело:
смену министров;
конфликт правительства с Думой;
слухи о Распутине;
императрицу немецкого происхождения, которую абсурдно, но широко подозревали в прогерманских симпатиях;
непонятные кадровые назначения;
растущие цены;
очереди;
военные потери.
Даже ложный слух становится политической силой, если власть:
потеряла доверие.
Это принципиальный момент.
Вопрос не в том, был ли слух о государственной измене Александры правдой.
Не был.
Вопрос:
почему миллионы людей оказались готовы в него поверить?
Вот критерий состояния режима.
8. Внешняя политика как внутренняя нагрузка
Теперь можно сформулировать главный вывод.
Каждое внешнеполитическое решение имеет:
внутреннюю цену.
Вступили в войну —
нужна мобилизация.
Мобилизация —
меньше рабочих рук.
Больше армия —
больше продовольствия нужно фронту.
Больше военных перевозок —
меньше гражданских.
Больше военных расходов —
больше эмиссия.
Больше эмиссия —
выше цены.
Выше цены —
больше социального раздражения.
Больше раздражения —
выше ценность политического доверия.
Если доверия нет:
экономический кризис становится политическим.
Цепочка выглядит так:
война ; мобилизация ; дефициты ; инфляция ; транспортное напряжение ; недоверие ; политический кризис.
Поэтому нельзя сказать:
внешнюю политику вёл государь, а революцию устроило общество.
Это одна система.
Русский государь, принимающий решение о войне, обязан одновременно построить:
механизм, позволяющий обществу эту войну выдержать.
Именно этого Николай II не сделал.
Глава 42. Николай отказался разделить власть — и разделил Россию
После революции 1905 года Николай II оказался перед фундаментальным выбором.
Первый путь:
сохранить максимально возможную часть старого самодержавного принципа и допустить представительные институты лишь настолько, насколько необходимо для стабилизации режима.
Второй:
использовать кризис как начало системной трансформации монархии.
Не уничтожить корону.
А:
сделать её политически устойчивее.
Николай выбрал в основном первый путь.
И в этом заключается одна из его крупнейших государственных ошибок.
Он слишком долго считал:
делиться властью — значит ослаблять государство.
История показала обратное.
Отказ разделить власть постепенно привёл:
к разделению государства.
1. Государственная дума
Создание Думы после 1905 года было реальной реформой.
Нельзя изображать её исключительно:
декорацией.
Дума обсуждала законы.
Бюджеты.
Министров.
Военные вопросы.
Аграрные реформы.
Железные дороги.
Социальное законодательство.
Третья Дума, особенно, продемонстрировала, что государство и умеренное представительство способны:
работать вместе.
При Столыпине правительство проводило через неё важные реформы.
То есть сама российская политическая практика уже доказала:
парламент не обязательно уничтожает монархию.
Но Основные законы 1906 года сохранили принцип, при котором министры политически зависели прежде всего от императора, а не от парламентского большинства. Монарх сохранял исключительную исполнительную роль и широкое кадровое влияние.
Так возникла промежуточная конструкция.
Общество имеет:
представительство.
Но не имеет:
полного механизма ответственности правительства перед представительством.
Отсюда хронический конфликт.
Дума может критиковать министра.
Но не обязательно может:
сменить его политическим путём.
И тогда критика накапливается.
2. Ответственное министерство
Требование ответственного министерства часто изображалось двором почти как:
скрытая ликвидация монархии.
Но европейский опыт показывал другое.
Монарх мог сохранять:
престол;
династию;
военную символику;
роль арбитра;
влияние во внешней политике;
значительный политический вес,
при этом кабинет опирался:
на парламентское большинство.
Для России существовали разные возможные промежуточные модели.
Не обязательно немедленно копировать Британию.
Можно было вводить:
ответственность отдельных министров;
обязательные парламентские коалиции;
правительство доверия;
постепенное расширение роли председателя Совета министров.
Но главное преимущество такой системы было политическим.
Если министр провалился:
меняется министр.
Если правительство провалилось:
меняется правительство.
Корона остаётся:
выше текущей неудачи.
При Николае всё было наоборот.
Он хотел, чтобы министры зависели:
от него.
Следовательно, их провал постепенно становился:
его провалом.
3. Конституционная монархия
Конституционная монархия для Николая часто выглядела:
утратой.
Утратой:
власти;
долга;
наследия отца;
смысла самодержавия.
Но с точки зрения государственного интереса вопрос должен был быть поставлен иначе:
что важнее — полнота монархической власти или сохранение монархии?
Это не одно и то же.
Британская монархия имела меньше непосредственной исполнительной власти.
Но была:
устойчивее.
Российский император имел намного больше власти.
Но в феврале 1917 года оказался:
политически почти один.
В этом заключался парадокс.
Николай защищал:
форму власти
так последовательно, что постепенно ослаблял:
способность самой монархии выживать.
4. Законная оппозиция
Любая сложная политическая система должна иметь место:
для несогласия.
Если законная оппозиция отсутствует или не способна реально влиять на власть, недовольство не исчезает.
Оно уходит:
на улицу;
в подполье;
в революционную партию;
в заговор;
в политический террор.
Это особенно важно после 1905 года.
Россия уже получила:
политические партии;
Думу;
легальную прессу;
общественные организации.
То есть государство могло постепенно превращать:
конфликт с режимом
в:
конфликт внутри режима.
Это гигантское преимущество.
Легальный кадет спорит в Думе.
Революционер:
взрывает министра.
Для устойчивости государства первый намного безопаснее.
Следовательно, сильная монархия должна была не вытеснять умеренную оппозицию:
к революционерам.
Она должна была втягивать её:
в ответственность.
Пусть критикуют.
Но пусть потом:
управляют и отвечают.
Это превращает политическую энергию:
из разрушительной
в:
государственную.
5. Почему сохранение абсолютного контроля стало национальным риском
После 1905 года Николай уже не был абсолютным монархом в старом юридическом смысле.
Появилась новая законодательная система.
Но его политический инстинкт оставался:
самодержавным.
Министры должны быть его.
Кабинет не должен зависеть от Думы.
Последнее кадровое решение остаётся:
за короной.
Это создавало огромный риск.
Пока государь компетентен и система спокойна, персонализированная власть способна работать.
Но во время большой войны количество решений становится:
слишком большим.
Экономика.
Армия.
Снабжение.
Транспорт.
Продовольствие.
Дипломатия.
Промышленность.
Рабочий вопрос.
Парламент.
Местное управление.
Ни один человек не способен качественно контролировать всё.
Следовательно, государство должно переходить:
от личного управления к институциональному.
Николай сделал недостаточно.
И именно поэтому его стремление сохранить контроль постепенно уменьшало:
реальную управляемость.
Формально власть концентрировалась наверху.
Практически:
центр становился узким местом всей системы.
Глава 43. Столыпин и упущенное время
Пётр Столыпин не был человеком, который гарантированно спас бы Российскую империю.
Такой исторический миф слишком удобен.
Его аграрная политика имела:
победителей;
проигравших;
ограничения;
противников.
Его политические методы могли быть жёсткими.
Он использовал чрезвычайные полномочия.
Он участвовал в изменении избирательной системы 1907 года, резко усилившей консервативные элементы представительства.
Но именно поэтому Столыпин особенно интересен.
Он не был революционером.
Не был человеком, мечтавшим:
уничтожить монархию.
Он был:
монархическим модернизатором.
И именно такого человека режим должен был уметь:
институционализировать.
Не просто терпеть несколько лет.
А превращать его реформаторский подход:
в норму государства.
Этого не произошло.
1. Возможность реформы
После 1905 года у России возникло редкое окно.
Революция была подавлена.
Но режим уже понял:
старую конструкцию невозможно сохранить совершенно неизменной.
Появилась Дума.
Аграрный вопрос оказался признан критическим.
Экономика вновь начала расти.
Россия получила несколько лет без большой войны.
Это было:
время.
Столыпин понимал значение времени особенно хорошо.
Его политическая логика заключалась в том, что государству нужен продолжительный период:
без революции и без большой внешней войны,
чтобы социальные изменения успели укорениться.
Именно это было необходимо России.
Не эффектный внешнеполитический успех.
Не очередное доказательство великодержавного престижа.
А:
двадцать лет спокойного накопления компетентности.
В этом смысле сам факт, что через три года после смерти Столыпина Россия вступила в мировую войну, выглядит особенно трагично.
Не потому, что войну можно было гарантированно избежать.
А потому, что государство вступило в неё:
до завершения внутреннего преобразования.
2. Аграрная политика
Столыпинская аграрная реформа пыталась решить одну из фундаментальных проблем России:
крестьянскую.
Указ 1906 года и последующее законодательство давали крестьянину возможность выходить из общины и закреплять землю в индивидуальную собственность.
Цель была не только хозяйственной.
Она была:
политической.
Создать многочисленный слой собственников, которым есть что терять при революционном разрушении.
В этом смысле реформа пыталась соединить:
экономическую модернизацию
и
политическую устойчивость.
К началу мировой войны процесс ещё далеко не завершился. Современники и историки спорили о его эффективности; часть хозяйств усилилась, но земельный вопрос, бедность, кредит и технологическая отсталость никуда мгновенно не исчезли. Даже благоприятная оценка реформы предполагала длительное время для её укоренения.
Именно поэтому главной потребностью государства было:
не сорвать время.
Война сделала именно это.
Миллионы крестьян ушли:
в армию.
А затем вернулись в деревню уже после революции:
с оружием, политизированными представлениями и ожиданием земельного передела.
3. Государственная модернизация
Столыпин не ограничивался земельным вопросом.
Он понимал необходимость:
местного самоуправления;
образования;
административной реформы;
социального законодательства;
более устойчивого взаимодействия правительства с Думой.
Это не была законченная либеральная программа.
Но это была попытка:
соединить сильное государство и постепенную модернизацию.
Именно такая формула могла дать монархии новый социальный фундамент.
Сильная исполнительная власть.
Представительные институты.
Реформирующаяся деревня.
Растущая промышленность.
Местное самоуправление.
Постепенная интеграция общества в государство.
То есть альтернативой революции являлось не:
слабое государство.
А:
сильное модернизирующееся государство.
Это принципиально.
4. Конфликты с двором и политической системой
Но даже Столыпин, обладавший огромным авторитетом, столкнулся с фундаментальным ограничением режима.
Он зависел:
от доверия Николая.
Не от устойчивого парламентского большинства.
Не от института премьерства как самостоятельного центра.
А:
от личной поддержки императора.
Первые годы эта поддержка была достаточно сильной.
Позднее отношения ухудшились.
К 1911 году Столыпин столкнулся с мощным сопротивлением справа и в Государственном совете, особенно вокруг проекта западных земств. Кризис завершился использованием чрезвычайной процедуры для проведения законопроекта и серьёзным ухудшением его отношений с Николаем. Исследования позднего периода столыпинского правительства описывают его как всё более политически изолированного и зависимого от государя, который уже не разделял в прежней степени его реформаторский импульс.
Вот главная проблема.
Если вся реформаторская стратегия страны зависит:
от личной химии между государем и одним министром,
у государства нет реформаторской системы.
У него есть:
реформатор.
Это намного слабее.
5. Почему отдельный сильный министр не заменяет сильного института
Представим, что Столыпин не был убит в 1911 году.
Спас бы он Россию?
Мы не знаем.
Именно поэтому контрфактический культ Столыпина опасен.
Но известно другое.
Государство не должно зависеть:
от того, переживёт ли один человек покушение.
Если после исчезновения сильного министра исчезает:
темп;
доктрина;
координация;
политическая воля,
значит система была:
слишком персональной.
Сильное государство превращает:
Столыпина в институт.
Создаёт механизм поиска следующих:
компетентных премьер-министров;
министров;
управленцев.
Строит систему, где реформатор может уйти, но программа:
продолжается.
При Николае произошло другое.
Столыпин умер.
Его преемники не получили сопоставимой политической силы.
Правительство всё сильнее возвращалось:
к административному управлению без крупного модернизационного проекта.
Это и было потерянное время.
1905 год дал предупреждение.
1911 год забрал Столыпина.
1914 год забрал:
мирное время.
И в результате реформы, которым требовалось десятилетие или два, получили:
три года.
Вот цена слабой институционализации.
Глава 44. 1915 год: Николай привязывает военную катастрофу лично к короне
Летом 1915 года положение России было тяжёлым.
Горлицкий прорыв.
Потеря Польши.
Варшава.
Отступление.
Огромные территории.
Пленные.
Беженцы.
Кризис снабжения.
Общественное возмущение.
Именно в этот момент Николай принимает одно из важнейших решений царствования:
сам становится Верховным главнокомандующим.
Решение часто изображают совершенно однозначно:
военный дилетант решил лично командовать армией и потому окончательно привязал поражение к себе.
Реальность сложнее.
Николай не стал:
оперативным полководцем.
После его прихода Ставкой в практическом отношении руководил начальник штаба Михаил Алексеев.
Николай редко вмешивался в оперативные детали.
Более того, военная ситуация после кризиса 1915 года постепенно стабилизировалась, а в 1916 году русская армия проведёт успешное Брусиловское наступление.
Следовательно, обвинение должно быть:
не военным.
Оно политическое.
Николай сделал себя:
лицом войны.
И одновременно уехал из политического центра именно тогда, когда внутренний кризис требовал:
максимального присутствия государя в политике.
1. Великий князь Николай Николаевич
Николай Николаевич не был безусловно великим полководцем.
Его руководство имело серьёзные недостатки.
При нём произошли:
Танненберг;
Мазурские поражения;
огромные потери;
Великий отход 1915 года.
Командование фронтами было разобщено.
Отношения военной власти с гражданской администрацией в прифронтовой зоне создавали тяжёлые проблемы.
Но великий князь имел одно огромное политическое преимущество:
он не был императором.
Если армия терпит поражение при Николае Николаевиче, государь может:
сменить главнокомандующего.
Потребовать реформ.
Назначить нового начальника штаба.
Остаться:
над поражением.
Это один из важнейших резервов монархической системы.
Король не обязательно должен быть:
директором каждого провала.
Он должен оставаться:
арбитром.
2. Решение принять Верховное командование
В августе 1915 года Николай решил снять великого князя и лично возглавить вооружённые силы.
Большинство министров относилось к этому решению крайне настороженно или прямо возражало.
Но мотивы Николая не были абсурдными.
Он мог считать:
армия отступает;
государь обязан разделить её судьбу;
необходимо восстановить моральный авторитет верховной власти;
нужно улучшить координацию Ставки и правительства;
великий князь получил слишком самостоятельный политический вес.
Некоторые современники действительно считали Николая Николаевича недостаточно эффективным, а его влияние на гражданские вопросы чрезмерным.
Следовательно, вопрос снова не:
было ли решение совершенно бессмысленным?
Нет.
А:
были ли политические издержки выше возможного военного выигрыша?
Здесь ответ значительно жёстче.
3. Военная ответственность
После принятия командования Николай формально становится:
верховным военным руководителем.
Но фактически профессиональная работа остаётся:
у Алексеева и штаба.
Это создаёт странную конструкцию.
Николай получает:
политическую ответственность за военный результат
без соответствующего:
профессионального вклада в оперативное управление.
То есть он берёт на себя наиболее опасную часть должности:
персональную ассоциацию с успехом или поражением,
но почти не получает реального преимущества от:
личного военного таланта,
потому что не является профессиональным стратегом.
Это очень плохой обмен.
Если победа —
государь может получить славу.
Если поражение —
корона получает удар.
Монарх превращается из:
арбитра,
способного сменить неудачное командование,
в:
часть самого командования.
4. Политическая ответственность
Ещё хуже другое.
Ставка находилась:
в Могилёве.
Политический кризис —
в Петрограде.
Николай всё больше времени проводил:
не в столице,
а:
при армии.
Военные решения он при этом в основном передавал Алексееву.
То есть возникает парадокс.
Там, где Николай находится физически:
его профессиональная необходимость ограничена.
Там, где его политическая роль становится всё более необходимой:
его нет.
Именно это один из наиболее тяжёлых управленческих просчётов.
Исследования Ставки подтверждают, что после назначения Николая практическое ведение стратегического планирования и повседневное управление армией в значительной мере находилось у Алексеева.
Значит государь мог оставаться:
в столице,
поддерживая Алексеева и профессиональное командование через иной институт.
Но он сделал наоборот.
5. Почему монарх должен был оставаться над оперативным поражением
Монархическая система имеет особое преимущество перед персональной диктатурой.
Монарх может:
дистанцировать корону от текущего правительства.
Правительство провалилось?
Меняется правительство.
Генерал проиграл?
Меняется генерал.
Парламентская коалиция распалась?
Создаётся другая.
А монарх символизирует:
не кабинет, а государство.
Николай систематически уничтожает это преимущество.
Он хочет:
лично назначать министров;
лично сохранять самодержавную прерогативу;
теперь ещё:
лично возглавляет армию.
Каждый новый уровень персонализации сокращает количество:
буферов между ошибкой и короной.
В результате к 1917 году почти любой провал можно было направить:
не на правительство.
На:
самого Николая.
Вот цена.
6. Персонализация войны
После 1915 года формула становится очень опасной.
Армия —
Николая.
Правительство —
Николая.
Министры —
назначены Николаем.
Система власти —
защищается Николаем.
Если продовольствие плохо доставляется —
виновато царское правительство.
Если министр слаб —
его держит государь.
Если фронт терпит поражение —
Верховный главнокомандующий Николай.
Если в столице распространяются слухи об императрице и Распутине —
государь позволяет им влиять.
Так режим постепенно лишает себя:
возможности перенаправлять ответственность.
Это не сила.
Это:
политическая незащищённость монархии.
Николай хотел соединить:
царя
и
армию.
Вместо этого соединил:
корону и войну.
И теперь судьба одной всё сильнее зависела:
от судьбы другой.
Глава 45. Министерская чехарда
Есть государственные кризисы, которые невозможно увидеть по одному решению.
Министерская чехарда — именно такой случай.
Ни одна конкретная замена министра сама по себе не уничтожает режим.
Министры должны меняться.
Плохих нужно увольнять.
Новые обстоятельства требуют новых людей.
Но когда кадровая система теряет:
последовательность,
государство начинает разрушать собственную память.
Каждый новый министр:
заново изучает аппарат;
назначает людей;
меняет приоритеты;
вступает в конфликты;
не успевает завершить программу;
уходит.
Если это происходит во время мировой войны, кадровая нестабильность перестаёт быть:
дворцовой проблемой.
Она становится:
проблемой национальной безопасности.
1. Кадровая нестабильность
Особенно быстрый оборот министров начался с 1915 года.
За короткий период последних полутора лет монархии Россия получила:
несколько председателей Совета министров;
многократные смены министров внутренних дел;
военных министров;
министров земледелия;
путей сообщения;
иностранных дел.
В историографии именно этот период получил название «министерской чехарды». Один из обзоров фиксирует, что между осенью 1915 года и февралем 1917 года сменились четыре председателя Совета министров, пять министров внутренних дел, три военных министра, три министра путей сообщения и четыре министра земледелия.
Самое опасное здесь:
не количество.
А время.
Это происходит тогда, когда государству особенно необходима:
преемственность.
Продовольственная политика.
Железные дороги.
Военная промышленность.
Полиция.
Рабочее движение.
Отношения с Думой.
Всё требует многомесячной или многолетней стратегии.
А министр может не знать:
сколько продержится.
Это разрушает управление изнутри.
2. Недоверие общества
Постоянная смена правительства создаёт простой общественный вывод:
наверху не знают, что делают.
Даже если конкретный новый министр компетентен.
Даже если смена предыдущего была оправдана.
Когда кадровая нестабильность становится системой, возникает:
ощущение хаоса.
А ощущение иногда политически важнее объективного состояния.
В 1915 году Россия имела реальную возможность восстановить доверие.
После военных поражений общественные организации активно включились:
в снабжение;
военное производство;
медицину;
помощь армии.
Возникли военно-промышленные комитеты.
Земгор.
Особые совещания.
Сам Николай санкционировал часть этих структур.
То есть государство получило:
готовое общество, желающее участвовать в войне.
Это было огромное преимущество.
Но вместо создания устойчивого союза:
корона + правительство + Дума + предприниматели + земства
режим сохранил глубокое:
недоверие.
И таким образом потенциальных партнёров постепенно превращал:
в оппонентов.
3. Двор
Здесь особенно важна структура самодержавной власти.
В парламентском государстве министр обычно существует внутри:
партии;
коалиции;
кабинета.
Его политическая опора понятна.
В персонализированной монархии значение получает:
доступ ко двору.
Кто имеет доверие?
Кто говорил с императором?
Кто рекомендовал кандидата?
Кто настроил против действующего министра?
Как относится императрица?
Кто близок к Распутину?
Даже если половина подобных слухов неверна, сама возможность их появления разрушает:
рациональный образ государства.
Кадровое решение должно выглядеть как:
результат компетентности.
Когда оно выглядит как:
результат придворного доступа,
государство теряет авторитет.
4. Императрица
Роль Александры Фёдоровны требует особенно точного анализа.
После отъезда Николая в Ставку она действительно активнее обсуждала с ним политические и кадровые вопросы.
В её письмах содержались:
оценки министров;
предложения;
симпатии;
антипатии.
Она старалась влиять на мужа.
Но окончательное решение:
оставалось за Николаем.
Это принципиально.
Нельзя использовать Александру как удобного человека, на которого можно переложить ответственность русского императора.
Если Николай соглашался:
это его решение.
Если не соглашался:
он мог отказать.
Историография знает множество случаев, когда Николай не выполнял пожелания Распутина или императрицы. Например, в конце 1916 года он заменил Штюрмера Треповым вопреки возражениям Александры и Распутина.
Следовательно, правильное обвинение звучит не:
Александра управляла Россией вместо Николая.
А:
Николай позволил неформальным придворным мнениям занять политическое пространство, которое должно было принадлежать прозрачному профессиональному механизму кадрового отбора.
Это намного точнее.
5. Распутинский фактор как политическое восприятие
То же самое с Распутиным.
Его реальное влияние:
часто преувеличивалось.
Он не управлял Советом министров.
Не определял всю внешнюю политику.
Не был тайным регентом Российской империи.
Он мог давать советы.
Просить за людей.
Иметь влияние на императрицу.
Через неё пытаться влиять на Николая.
Но представить любое кадровое решение последних лет как:
приказ Распутина
исторически неправильно.
Однако с точки зрения политической устойчивости это почти не спасает режим.
Потому что общество:
верило в его влияние.
Именно это было катастрофой.
Правые депутаты.
Либералы.
Аристократия.
Часть двора.
Офицерская среда.
Городские слухи.
Газеты.
Все обсуждали:
«тёмные силы».
Когда даже монархисты приходят к мысли, что для спасения монархии необходимо физически убрать человека, близкого к царской семье, это означает:
крайнее разрушение доверия внутри самой элиты.
6. Разрушение репутации рациональности власти
Государство существует не только благодаря способности применять силу.
Оно существует благодаря убеждению:
решения принимаются рационально.
Министр назначен потому, что способен.
Генерал командует потому, что профессионален.
Закон принят потому, что нужен.
Правительство действует по стратегии.
Когда это убеждение исчезает, каждое решение начинает интерпретироваться:
через интригу;
коррупцию;
личное влияние;
заговор.
Вот что произошло в позднем царствовании Николая.
Даже если конкретный слух был ложным, режим уже не мог:
убедительно его опровергнуть.
Потому что система кадровых назначений действительно была:
персонализирована;
нестабильна;
непрозрачна.
Именно поэтому Распутин стал не столько причиной кризиса.
Скорее:
символом системы, уже потерявшей репутацию рациональности.
А ответственным за эту систему оставался:
Николай II.
Глава 46. Отказ создать правительство национального доверия
1915 год дал Николаю II ещё одну возможность.
Возможно, последнюю большую возможность спасти:
и монархию, и политическую систему.
Русская армия отступала.
Военное снабжение испытывало кризис.
Общество было встревожено.
Но одновременно существовал очень важный ресурс:
значительная часть политического класса всё ещё хотела не революции, а сотрудничества с властью.
Это принципиально.
Перед Николаем не стоял выбор:
самодержавие или Ленин.
Между ними существовало огромное пространство.
Октябристы.
Кадеты.
Умеренные националисты.
Земства.
Городские думы.
Промышленники.
Часть Государственного совета.
Часть собственных министров.
Из них можно было построить:
военную государственную коалицию.
Николай этого не сделал.
И именно здесь защита формы режима окончательно стала:
угрозой самому государству.
1. Прогрессивный блок
Летом 1915 года большинство умеренных думских сил объединилось в Прогрессивный блок.
Он охватывал широкий спектр — от умеренно консервативных групп до кадетов.
Социалисты в него не входили.
Крайние правые тоже.
Это чрезвычайно важно.
Перед Николаем стояли не революционеры, требующие:
ликвидировать монархию.
Основное требование блока формулировалось как создание:
«министерства доверия».
То есть правительства, которое пользуется доверием страны и способно сотрудничать:
с Думой;
общественными организациями;
политическими силами.
Программа включала также амнистию, смягчение национальных и религиозных ограничений, реформу местного управления и меры, связанные с военным снабжением.
Это был:
компромиссный проект.
Не полноценная немедленная британская парламентская монархия.
Тем более не республика.
Именно поэтому отказ от него так важен.
2. Дума
Дума в 1914 году вовсе не встретила войну:
революционной атакой на корону.
Наоборот.
В начале войны большинство депутатов поддержало патриотическое единение и временно уменьшило политическую борьбу.
Но затем военные поражения, кризис снабжения и неэффективность правительства постепенно разрушили этот первоначальный союз.
Это принципиально.
Николай получил:
кредит доверия.
Общество не начало войну с требованием:
долой царя.
Значительная его часть сказала:
во время национальной опасности мы готовы помочь.
Следовательно, когда через два с половиной года монархия рухнула, нельзя объяснить всё:
изначальной революционной ненавистью общества.
Между 1914 и 1917 годами произошло:
разрушение возможности сотрудничества.
И власть сама участвовала в этом процессе.
3. Военная промышленность
Военно-промышленные комитеты особенно хорошо показывают:
нереализованную возможность.
Кризис снабжения 1915 года вызвал мобилизацию предпринимателей.
Промышленники предложили:
производственные мощности;
организацию;
инженеров;
местные связи.
К началу 1916 года существовали сотни местных комитетов, работавших в различных секторах — от металлообработки и химии до одежды, транспорта, топлива и медицины. Их непосредственный вклад в общий объём заказов был ограничен, но политическое значение оказалось намного больше: это была попытка общества встроиться в военную мобилизацию государства.
Компетентный режим должен был сказать:
прекрасно.
Нам нужны все.
И постепенно превратить эти структуры:
в союз государства и общества.
Но взаимное недоверие сохранялось.
Часть общественных лидеров политизировалась.
Правительство опасалось, что под видом помощи фронту создаётся:
альтернативный центр власти.
В определённом смысле оно было право.
Но почему возник альтернативный центр?
Потому что официальный центр:
не смог достаточно эффективно втянуть общество внутрь себя.
4. Общественные организации
То же относится к Земскому и Городскому союзам.
Земгор занимался:
медицинской помощью;
снабжением;
организацией тыла;
помощью армии.
Война создала огромный пласт людей, которые:
не были революционерами;
не были государственными чиновниками;
но реально участвовали:
в функционировании страны.
Это потенциальная основа:
нового государственного патриотизма.
Человек работает на фронт.
Помогает армии.
Организует госпиталь.
Закупает имущество.
И постепенно чувствует:
я тоже часть государства.
Для монархии это могло стать:
огромным спасением.
Потому что государственность переставала быть только:
чиновничьей вертикалью.
Она становилась:
совместным проектом.
Но для этого корона должна была согласиться:
делиться не только работой, но и политическим доверием.
Именно этого Николай боялся.
5. Почему компромисс был возможен
Это один из важнейших контрфактических вопросов книги.
Можно ли утверждать:
если бы Николай создал правительство доверия в 1915 году, революции гарантированно не было бы?
Нет.
Гарантировать нельзя.
Социальные противоречия были глубокими.
Война разрушительна.
Революционные партии существовали.
Национальные движения усиливались.
Рабочий вопрос оставался острым.
Аграрный — незавершённым.
Но можно утверждать другое.
В 1915 году ещё существовала:
широкая умеренная коалиция, готовая искать соглашение с монархией.
Более того, часть самого правительства была склонна к сотрудничеству с Думой. Прогрессивный блок объединял значительную часть думского центра, а требование правительства, пользующегося общественным доверием, поддерживалось далеко за пределами радикальной оппозиции.
Следовательно, возможность была:
реальной.
Не гарантированный успех.
Но:
реальный альтернативный путь.
Это уже достаточно для исторического обвинения.
6. Почему Николай предпочёл полноту формальной власти устойчивости государства
Вот центральный вывод всей части.
Николай боялся, что правительство, опирающееся на Думу, постепенно:
вытеснит монарха из реальной политики.
Опасение имело основания.
Именно так во многих европейских монархиях и происходило.
Сначала министры зависят от короля.
Потом должны учитывать парламент.
Затем парламентское большинство определяет кабинет.
Монарх постепенно становится:
арбитром, а не непосредственным управляющим.
Для Николая это означало:
измену собственному представлению о долге.
Но с точки зрения интереса России вопрос должен был быть поставлен иначе.
Что хуже?
Потерять часть:
личной власти
или потерять:
государство?
В 1915 году никто не мог знать, что через полтора года произойдёт февральский взрыв.
Но сигналы были уже чрезвычайно сильными.
Военные поражения.
Общественное недоверие.
Министерский кризис.
Инфляция.
Транспортные проблемы.
Промышленная мобилизация общества.
Прогрессивный блок.
Требование правительства доверия.
То есть государь получил предупреждение:
система нуждается в расширении политической опоры.
Он мог сказать:
хорошо.
Пусть большинство Думы предложит несколько министров.
Пусть председатель Совета министров получает более реальную власть над кабинетом.
Пусть Дума разделяет ответственность за налоги, снабжение и непопулярные меры.
Пусть общественные организации входят в официальный государственный механизм.
Корона остаётся верховным символом армии, внешней политики и государственности.
Что произошло бы?
Возможно, возник конфликт.
Возможно, кабинет распался бы.
Возможно, оппозиция показала бы:
собственную неспособность управлять.
Но тогда ответственность за кризис уже распределялась:
между политическими институтами.
Монархия получала:
буфер.
Вместо этого Николай сохранял логику:
правительство — моё.
Именно поэтому:
провал правительства тоже стал его.
Это было не проявление силы.
Это была:
концентрация политического риска в одной точке.
И когда эта точка сломалась, заменить её оказалось:
нечем.
Вот почему отказ от правительства национального доверия можно рассматривать как одну из наиболее серьёзных форм предательства внутреннего государственного интереса.
Не потому, что Николай обязан был:
стать либералом.
Не обязан.
Не потому, что Дума всегда была права.
Не была.
Не потому, что кадеты обязательно управляли бы лучше царских министров.
Это невозможно доказать.
А потому, что в условиях мировой войны государственный интерес требовал:
максимально расширить число сил, заинтересованных в сохранении государства.
Николай сделал обратное.
Он продолжал различать:
власть
и
общество.
Продолжал опасаться политического участия.
Продолжал считать собственную прерогативу фундаментом устойчивости.
Именно здесь появляется один из самых жестоких парадоксов его царствования.
Французскому союзнику можно было предоставить:
военные обязательства.
Британскому партнёру —
дипломатические уступки.
Сербии —
политическую поддержку.
Иностранным кредиторам —
доступ к государственному долгу.
Но собственному обществу предоставить:
долю ответственности за правительство
оказалось слишком опасно.
Это и есть асимметрия, на которой строится обвинение этой книги.
Николай II слишком часто боялся зависимости:
от собственных граждан
сильнее, чем зависимости:
от внешней системы.
Он хотел сохранить Россию:
самодержавной.
Но государственный интерес требовал сначала сохранить:
Россию.
Формула могла быть другой:
частью власти можно пожертвовать ради сохранения государства.
Николай фактически выбрал противоположную:
государство должно выдержать нагрузку ради сохранения полноты моей власти.
Россия:
не выдержала.
В феврале 1917 года в решающий момент выяснится страшная вещь.
У Николая всё ещё огромные формальные полномочия.
Он император.
Верховный главнокомандующий.
Назначает министров.
Может распустить Думу.
Но власть существует не только:
на бумаге.
Она существует там, где приказ:
выполняют.
А к 1917 году Николай потерял главное.
Дума ему не доверяет.
Большая часть политической элиты не доверяет.
Общественные организации отдалились.
Собственные родственники сомневаются.
Министры разобщены.
Генералы начинают считать отречение способом спасти фронт.
Столичный гарнизон перестаёт быть надёжным.
Толпа выходит на улицу.
И именно здесь обнаруживается итог двадцатилетней защиты самодержавия.
Николай сохранил:
право иметь последнее слово.
Но когда наступил момент произнести его:
слушать оказалось почти некому.
В этом и заключается трагический результат.
Сильное государство не то, где один человек имеет максимальное количество полномочий.
Сильное государство то, где:
максимальное количество значимых сил заинтересовано в сохранении общей системы.
Столыпин пытался создать часть такой системы через реформы.
Дума могла стать её политическим элементом.
Земства —
местным.
Промышленники —
экономическим.
Рабочее представительство —
социальным.
Армия —
военным.
Монарх —
объединяющим.
Вместе это могло выглядеть:
корона ; парламент ; правительство ; общество ; экономика ; армия.
Николай предпочёл другую архитектуру:
корона ; назначенное короной правительство ; аппарат ; страна.
В мирное время эта конструкция ещё работала.
Под нагрузкой мировой войны:
она оказалась слишком узкой.
Именно поэтому внутреннее политическое поведение Николая невозможно отделить от его внешнеполитических ошибок.
Государь сначала принял огромный внешний риск.
А затем отказался создать:
максимально широкую внутреннюю коалицию, способную этот риск выдержать.
Вот где понятие «предательство интересов государства» приобретает наиболее глубокий смысл.
Не потому, что Николай сознательно хотел разрушить Россию.
А потому, что в конфликте между:
интересом режима
и
интересом устойчивости государства
он слишком долго выбирал:
режим.
И в результате потерял:
и режим, и государство, которым этот режим управлял.
*********
ЧАСТЬ X. 1917: КОГДА СОЮЗНИКИ ОСТАЛИСЬ, А РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ ИСЧЕЗЛА
К началу 1917 года возник исторический парадокс, который должен находиться в самом центре обвинения Николая II.
Россия не выпала из войны после Танненберга.
Не вышла после Великого отступления 1915 года.
Не прекратила сопротивление после потери Польши.
Не рухнула после снарядного кризиса.
Русская армия восстановилась.
Военное производство выросло.
Фронт стабилизировался.
В 1916 году Брусиловское наступление нанесло Австро-Венгрии тяжелейший удар и заставило Центральные державы перебрасывать дополнительные силы.
Германия продолжала держать на Востоке огромную группировку. В январе 1916 года против России действовали пятьдесят пять германских пехотных и девять кавалерийских дивизий. Само существование Восточного фронта лишало германское командование возможности сосредоточить всю военную мощь против Франции и Британии.
То есть Россия действительно выполняла важнейшую функцию внутри Антанты.
Франция сохранилась.
Германия не получила войны на одном фронте.
Австро-Венгрия была тяжело истощена.
Центральные державы годами расходовали:
солдат;
снаряды;
локомотивы;
артиллерию;
военную промышленность
на Востоке.
Союзники получили от России:
то, ради чего союз с ней был стратегически необходим.
Но одновременно произошло нечто чудовищное.
Сам государственный механизм, обеспечивавший этот вклад:
не выдержал нагрузки.
В феврале — марте 1917 года, когда германская армия ещё не победила Россию, российская монархия:
победила сама себя.
Именно поэтому 1917 год является высшей точкой обвинения.
Внешний союз выполнил свою функцию.
Русская армия выполнила свою функцию.
Русский солдат выполнил свою функцию.
Русская промышленность, несмотря на чудовищные трудности, научилась производить значительно больше, чем в 1914 году.
А политическая система Николая II:
не выполнила свою.
Она не смогла сохранить государственный центр.
Не смогла удержать доверие.
Не смогла соединить фронт и тыл.
Не смогла превратить огромные жертвы в устойчивую политическую коалицию.
И в итоге получилось то, что для государственного руководителя должно быть худшим возможным результатом:
цена уплачена, а дивиденд получает уже не твоя система.
Россия внесла гигантский вклад в будущую победу Антанты.
Но Российская империя до этой победы:
не дожила.
Глава 47. Россия выполнила свою союзническую функцию
Если оценивать Россию исключительно по результату 1917 года, легко создать карикатурный образ.
Будто Российская империя вступила в войну.
Проигрывала.
Развалилась.
И потому практически ничего не дала союзникам.
Это неверно.
Россия дала Антанте:
огромный стратегический ресурс.
Причём дала его именно в той форме, которая больше всего была нужна Франции:
второй континентальный фронт против Германии.
Без России структура Первой мировой войны была бы принципиально иной.
И именно это делает итог Николая II ещё тяжелее.
Его государство не оказалось бесполезным союзником.
Наоборот.
Оно оказалось:
очень полезным союзником, который не сумел сохранить самого себя.
1. Восточный фронт существовал
Это первый и главный факт.
С августа 1914 года Германия не могла вести только западную войну.
Она должна была учитывать:
Восточную Пруссию;
Польшу;
Галицию;
Карпаты;
Прибалтику;
Белорусское направление;
позднее — Румынию.
Фронт растянулся на огромное пространство.
Даже после тяжёлых русских поражений 1915 года германская армия не смогла уничтожить русскую армию как организованную военную силу.
Россия отступила.
Потеряла огромную территорию.
Но фронт:
остался.
Это чрезвычайно важно.
Великий отход 1915 года был тяжёлым поражением.
Но не стал:
русским 1940 годом Франции.
Русское государство не капитулировало.
Армия не прекратила существование.
Германские войска не получили свободу массово уйти на Запад.
Наоборот, сама глубина России превращала германское продвижение в проблему: чем дальше немецкая армия двигалась на восток, тем длиннее становились её коммуникации и тем труднее было добиться окончательного военного решения.
В этом Россия действительно использовала:
одно из своих крупнейших стратегических преимуществ — пространство.
Проблема заключалась в том, что пространство позволяло:
сохранить фронт,
но не могло само по себе сохранить:
политический режим.
2. Германия была вынуждена делить силы
Вот настоящий вклад России в спасение Франции.
Не экспедиционные бригады.
Не отдельные дипломатические жесты.
А:
германские дивизии, которых не было на Западе.
Уже вторжение в Восточную Пруссию в августе 1914 года оказалось достаточно серьёзным, чтобы германское командование перебросило с Запада два корпуса. Нельзя утверждать, что именно эта переброска единолично решила исход Марны: германский западный план провалился по совокупности причин, включая растянутость коммуникаций, нехватку резервов и французско-британское сопротивление. Но русское давление действительно заставило Берлин перераспределить часть силы раньше, чем первоначально предполагалось.
Позже масштаб восточной нагрузки только вырос.
В январе 1916 года на российском направлении находились пятьдесят пять германских пехотных и девять кавалерийских дивизий. Это не означает, что все они иначе автоматически оказались бы под Верденом или на Сомме.
Но означает:
Германия была вынуждена содержать вторую огромную систему войны.
Штабы.
Транспорт.
Оккупацию.
Артиллерию.
Снабжение.
Пополнения.
Оперативные резервы.
Каждый такой ресурс отсутствовал:
где-то ещё.
Именно этого Франция хотела от русского союза.
И получила.
3. Австро-Венгрия несла тяжёлые потери
Русский вклад не исчерпывался Германией.
На некоторых этапах войны гораздо более тяжёлый удар Россия наносила:
Австро-Венгрии.
Уже Галицийская битва 1914 года серьёзно потрясла габсбургскую армию.
Затем последовали новые кампании.
Особенно разрушительным стало наступление Брусилова 1916 года.
Оно не вывело Австро-Венгрию из войны.
Но резко усилило её зависимость:
от Германии.
Австрийскому командованию пришлось прекратить наступательные действия против Италии и перебрасывать войска на Восток. Германская помощь становилась всё более необходимой, а растущая военная зависимость Вены способствовала созданию более тесной объединённой системы командования под германским руководством.
Это стратегически огромный результат.
Россия делала именно то, что в предыдущей части было определено как более рациональная форма коалиционной войны:
не просто атаковать Германию напрямую, а разрушать более слабого участника Центрального блока.
Австро-Венгрия оставалась в войне.
Но становилась всё меньше:
самостоятельной великой державой
и всё больше:
военно зависимым союзником Берлина.
Это успех русской стратегии.
И его необходимо признать.
Тем более тяжёлым становится следующий вопрос:
если Россия была способна в 1916 году наносить противнику такие удары, почему в начале 1917 года рухнула не Австро-Венгрия, а российская монархия?
Вот главный парадокс.
4. Россия сковывала огромные ресурсы Центральных держав
Война — это не только число погибших.
Это:
ресурс времени.
Каждый год существования русского фронта заставлял Центральные державы:
кормить войска;
производить боеприпасы;
держать гарнизоны;
ремонтировать железные дороги;
выделять локомотивы;
строить укрепления;
содержать штабы;
перебрасывать резервы.
Даже когда Россия отступала, Германия должна была:
идти за ней.
Даже когда Россия не наступала, Германия должна была:
держать фронт.
Даже когда русская армия была ослаблена, её нельзя было просто:
игнорировать.
Именно поэтому историки Восточного фронта подчёркивают, что способность русской армии продолжать боевые действия отвлекала значительные германские ресурсы; Восточный фронт оставался стратегически важным именно потому, что препятствовал свободной концентрации Германии на Западе.
Австро-Венгрия несла ещё большую относительную нагрузку.
По официальным и послевоенным оценкам её военные потери были огромны; только число погибших на Восточном фронте исчислялось сотнями тысяч, не считая гораздо большей массы раненых и пленных.
То есть русская армия не просто:
теряла людей.
Она заставляла противника:
тоже платить.
Именно это важно.
Нельзя описывать Восточный фронт только как бесконечную русскую жертву ради союзников.
Россия наносила Центральным державам:
реальный военный ущерб.
5. Франция не была разгромлена
В 1914 году германский стратегический замысел не достиг главной цели.
Французская армия не была уничтожена.
Париж не капитулировал.
Западный фронт стабилизировался.
Германия получила именно тот сценарий, которого хотела избежать:
длительную войну на два фронта.
Россия не была единственной причиной этого результата.
Это необходимо повторить.
Французы спасали Францию:
сами.
Британская армия участвовала.
Бельгийское сопротивление имело значение.
Германский план имел собственные слабости.
Но Россия выполнила свою часть общей задачи:
Германия не получила спокойного Востока.
В этом смысле русско-французский союз:
сработал.
Франция получила вторую стратегическую ось давления на Германию.
Германия оказалась в затяжной войне.
Австро-Венгрия была тяжело истощена.
К 1917 году перспектива окончательной победы Центральных держав вовсе не выглядела неизбежной.
Это принципиально для оценки Николая II.
Его режим рухнул не потому, что русская союзная стратегия абсолютно ничего не дала.
Наоборот.
Союзный механизм дал:
много.
Но государство, создавшее этот ресурс:
исчезло раньше, чем смогло получить окончательную цену за свой вклад.
Вот настоящий обвинительный вывод.
Россия заплатила:
солдатами;
деньгами;
инфляцией;
территорией;
социальной устойчивостью.
Франция сохранилась.
Британия сохранилась.
А Российская империя:
нет.
Значит вопрос должен звучать уже не:
помогла ли Россия союзникам?
Помогла.
А:
почему Николай II не построил государство, способное пережить собственную помощь союзникам?
Глава 48. Цена России
Нельзя определить цену Первой мировой войны для России одной цифрой.
Даже человеческие потери до сих пор являются предметом статистических споров.
Архивы неполны.
Категории различаются.
Погибшие.
Умершие от ран.
Пропавшие без вести.
Пленные.
Умершие в плену.
Гражданские жертвы.
Беженцы.
Позднейшая Гражданская война ещё сильнее смешала демографические последствия.
Поэтому здесь особенно опасно создавать:
эффект ложной точности.
Но неопределённость цифры не меняет масштаба.
Россия заплатила:
колоссальную цену.
И главное — платила одновременно во всех основных системах государства.
Людьми.
Финансами.
Транспортом.
Продовольствием.
Доверием.
В конце цепочки оказалось:
само государство.
1. Человеческие потери
К концу войны через российские вооружённые силы прошли около шестнадцати миллионов человек; разные исследования дают немного различающиеся итоговые оценки. Уже к 1916 году русское командование признавало свыше пяти миллионов совокупных потерь в категориях убитых, раненых, больных, пропавших без вести и попавших в плен. Точное число погибших остаётся предметом спора, а оценки военных смертей заметно расходятся.
Для государственного анализа важнее другое.
Миллионы мужчин были:
изъяты из нормальной экономики.
Крестьянин перестал быть производителем хлеба.
Он стал:
потребителем армейского пайка.
Рабочий перестал быть рабочим гражданского завода.
Он мог стать:
солдатом;
рабочим военного предприятия;
железнодорожником в мобилизационной системе.
По одной из оценок, к 1917 году мобилизация охватила более пятнадцати миллионов человек.
То есть человеческие потери нельзя считать только:
могилами.
Необходимо считать:
годы труда;
разрушенные семьи;
инвалидность;
пленных;
демографические последствия;
психологическую травму;
милитаризацию миллионов людей.
Каждый человек, которого государство забирает на войну, становится:
обязательством государства.
Его нужно:
вооружить;
накормить;
одеть;
перевезти;
лечить;
командовать им.
Россия мобилизовала человеческий ресурс:
быстрее, чем модернизировала систему его использования.
Именно поэтому большое население не стало бесплатным преимуществом.
Оно стало:
огромной нагрузкой.
2. Военные расходы
Финансовая цена была столь же тяжёлой.
До войны Россия имела устойчивый золотой рубль и сравнительно хорошую международную кредитную репутацию.
Война резко изменила ситуацию.
Бюджетный дефицит достигал примерно 40 процентов в 1914 году, 76 процентов в 1915-м и 78 процентов в 1916-м. Государство финансировало войну сочетанием:
налогов;
внутренних займов;
иностранных кредитов;
денежной эмиссии.
Военный бюджет поглощал:
всё больше государства.
Это важно не только финансово.
Каждый рубль, превращённый в снаряд, не превращался:
в школу;
дорогу;
электростанцию;
аграрный кредит;
городскую инфраструктуру.
Во время войны это неизбежно.
Но чем дольше длится война, тем сильнее государство:
проедает собственное будущее.
Великая держава обязана уметь это делать достаточно долго.
Россия:
не смогла.
3. Инфляция
Когда налога и займа недостаточно, остаётся печатный станок.
До августа 1914 года Государственный банк выпускал около 4–5 миллионов рублей банкнот в сутки.
В 1915 году — уже приблизительно 20–30 миллионов.
К началу 1917 года — около 50 миллионов рублей в сутки.
Цены между 1914 и 1916 годами примерно удвоились, а к февралю 1917 года покупательная способность рубля упала приблизительно до тридцати довоенных копеек.
Для государственного бюджета эмиссия выглядит:
техническим решением.
Для рабочего она выглядит:
как исчезновение зарплаты.
Для крестьянина:
как бессмысленность продажи хлеба за бумажные деньги.
Для семьи офицера:
как обеднение.
Для города:
как рост цены продовольствия.
То есть инфляция переводит:
военный расход государства
непосредственно:
в недовольство общества.
И особенно опасно, когда население не считает власть компетентной.
Тогда рост цены становится не просто:
экономической неприятностью.
Он становится:
обвинительным актом против режима.
4. Транспорт
С железными дорогами произошёл особенно показательный парадокс.
Россия не просто перестала перевозить грузы.
Наоборот.
Общий объём перевозок в 1915–1916 годах рос, пассажиропоток также существенно увеличился.
То есть проблема заключалась не в том, что железная дорога:
перестала работать.
Она работала:
на пределе.
И именно поэтому возникали системные заторы.
Военная и гражданская логистика конкурировали.
Фронт требовал эшелонов.
Промышленность требовала угля.
Города требовали хлеба.
Армия требовала продовольствия.
При этом значительная часть сети находилась под военным управлением, а долгое время не существовало единого эффективного центра, способного согласовывать военные и гражданские приоритеты. К началу 1917 года транспортные проблемы уже непосредственно влияли и на фронт, и на снабжение городов.
Вот точная формула российской проблемы:
не отсутствие ресурса, а неспособность согласовать потоки ресурса.
Хлеб существует.
Но не там.
Уголь существует.
Но вагон не пришёл.
Вагон существует.
Но нужен фронту.
Локомотив существует.
Но нет топлива.
Система имеет части.
Но:
не превращает их в результат.
Это тот же дефект, который мы уже видели:
в Маньчжурии;
в Цусиме;
в Восточной Пруссии.
Только теперь он захватил:
всю империю.
5. Снабжение
Особенно опасно упрощать продовольственный кризис до формулы:
Россия осталась без хлеба.
Это неверно.
Страна оставалась огромным производителем продовольствия.
В 1916 году урожай по некоторым показателям даже был сравнительно благоприятным.
Но система снабжения всё хуже соединяла:
производителя;
рынок;
государственную закупку;
железную дорогу;
город.
Мобилизация забрала миллионы крестьян.
Реквизировались лошади.
Не хватало сельскохозяйственного оборудования.
Промышленные товары дорожали и исчезали из деревни.
Крестьянину становилось всё менее выгодно менять зерно:
на обесценивающийся рубль, за который нечего купить.
Государство отвечало:
твёрдыми ценами;
регулированием;
нормированием;
попытками централизовать закупку.
Но кризис снабжения продолжал усиливаться и стал одним из факторов февральского взрыва.
И вновь:
пища существует, но государство не превращает её в хлеб на полке Петрограда.
Это уже не аграрная проблема.
Это:
проблема государства.
6. Социальное напряжение
В начале войны российское общество не находилось в состоянии всеобщей революционной мобилизации против Николая.
Наоборот.
Существовал значительный патриотический подъём.
Но он не был бесконечным кредитом.
Военные поражения.
Рост цен.
Очереди.
Мобилизация.
Потери.
Трудовая дисциплина.
Ужесточение режима на предприятиях.
Недоверие к власти.
Всё это постепенно превращало:
социальный мир
в:
социальный конфликт.
Масштаб забастовок рос чрезвычайно быстро: если во второй половине 1914 года в них участвовали десятки тысяч рабочих, то в течение 1916 года число бастовавших оценивалось уже примерно в 1,2 миллиона; в январе 1917 года — около четверти миллиона.
Это не означает, что каждый бастующий был:
большевиком.
Но означает:
режим терял способность превращать тяготы войны в согласованную национальную жертву.
Люди всё чаще воспринимали потери не как:
мы терпим ради государства,
а:
нас заставляют терпеть люди, которым мы не доверяем.
Вот момент, когда военная нагрузка становится:
революционной.
7. Кризис легитимности
Легитимность — это не любовь к государю.
Это убеждение:
его распоряжение имеет право быть выполнено.
В самодержавии эта проблема особенно важна.
Потому что правительство нельзя полностью отделить:
от монарха.
Николай назначает министров.
Николай отказывается от правительства, ответственного перед Думой.
Николай становится Верховным главнокомандующим.
Николай сохраняет императрицу и придворную систему в центре кадровой политики, несмотря на разрушительный общественный эффект слухов.
Значит всё постепенно сводится:
к Николаю.
Если фронт плохо снабжается —
Николай.
Если министр некомпетентен —
Николай его держит.
Если Дума конфликтует с правительством —
Николай не хочет менять конструкцию.
Если существует «министерская чехарда» —
все назначения идут от короны.
Если страну раздражает Распутин —
он находится рядом:
с царской семьёй.
Так самодержавие делает то, что всегда делает максимально персонализированная власть:
концентрирует недовольство.
И к зиме 1916–1917 годов эта концентрация становится критической.
Даже консерваторы.
Монархисты.
Военные.
Члены императорской семьи.
Люди, которые боятся революции,
начинают считать:
Николая препятствием для спасения режима.
Это уже почти конец.
8. Политический распад
Политический распад начинается не тогда, когда появляется толпа на улице.
Он начинается значительно раньше.
Когда:
министр не доверяет министру;
Дума не доверяет правительству;
правительство не доверяет общественным организациям;
общество не доверяет двору;
генералы не доверяют политической системе;
монарх не доверяет представительству;
а страна всё меньше понимает:
кто вообще отвечает за результат.
К началу 1917 года именно это произошло.
Государство ещё имело:
миллионы солдат;
полицию;
министерства;
железные дороги;
губернаторов;
Ставку.
На бумаге:
огромная власть.
Но политическая сила измеряется не количеством ведомств.
А способностью заставить разные элементы:
действовать как одно целое.
Эта способность исчезала.
И когда Петроград в феврале дал первый сильный толчок, огромная имперская конструкция оказалась:
гораздо менее связанной, чем казалась.
Глава 49. Февраль
Февральская революция по старому русскому календарю произошла в марте по современному григорианскому.
Это важно для дат, но не для сути.
Суть заключается в другом.
Романовская монархия существовала:
более трёх столетий.
Режим имел:
армию;
полицию;
администрацию;
церковь;
губернаторов;
охрану;
Ставку;
миллионы вооружённых людей.
В 1905 году он выдержал месяцы тяжелейшего революционного кризиса.
А в 1917 году рухнул:
за несколько дней.
Это требует объяснения.
Не заговором одного генерала.
Не хлебной очередью.
Не большевиками.
Не германскими деньгами.
Не Думой.
Не одной изменой.
А:
потерей связности всей системы.
Февраль не столько уничтожил сильное самодержавие.
Он обнаружил:
насколько слабым оно уже стало.
1. Петроград
Начало выглядело почти обыденно.
Очереди.
Проблемы снабжения.
Забастовки.
Рабочие демонстрации.
23 февраля по старому стилю, 8 марта по новому, протесты в Петрограде резко выросли; важную роль сыграли женщины, раздражённые хлебными очередями и дефицитами. Затем к демонстрациям присоединялись всё новые группы рабочих.
Никто в первый день не объявил:
сегодня уничтожаем империю.
Это чрезвычайно важно.
Революция не началась:
как хорошо организованный штурм государства.
Она началась как:
кризис управления, который государство не смогло локализовать.
Если бы режим обладал:
доверием;
устойчивым правительством;
лояльным гарнизоном;
политическим контактом с Думой,
уличный кризис ещё не обязательно означал бы:
конец монархии.
Но каждый защитный слой уже был повреждён.
2. Гарнизон
Решающим стало поведение Петроградского гарнизона.
Пока полиция и армия выполняют приказы, демонстрация остаётся:
демонстрацией.
Когда вооружённые части переходят на сторону протестующих, государственная проблема становится:
революционной.
Николай приказал восстановить порядок.
Но приказ существует только в момент:
исполнения.
Часть подразделений сначала участвовала в подавлении беспорядков.
Затем начались отказ от приказов и мятежи.
Солдаты переходили к демонстрантам.
Стреляли в полицию.
Захватывали оружие.
К 27 февраля по старому стилю кризис уже превратился в массовое восстание гарнизона.
Именно здесь закончилась фактическая власть царского правительства:
в столице.
Это фундаментальный момент.
Самодержавие строилось на вертикальном приказе.
Но когда вооружённый нижний уровень отказался выполнить приказ, выяснилось:
у вертикали нет основания.
3. Дума
Николай распорядился прервать работу Государственной думы.
В прежней системе это должно было означать:
политическая дискуссия окончена.
В 1917 году получилось обратное.
Депутаты формально могли разойтись.
Но режим уже не имел достаточно власти:
заставить их исчезнуть как политический центр.
27 февраля возник Временный комитет Государственной думы.
Параллельно формировался Петроградский совет.
То есть на месте исчезающей царской власти почти сразу возникли:
два новых центра.
И здесь особенно ярко видно наследие отказа Николая создать правительство доверия раньше.
Дума не была встроена:
в режим.
Поэтому в момент крушения режима она стала:
альтернативой режиму.
Если бы парламент десятилетие участвовал в ответственной исполнительной власти, кризис мог бы выглядеть иначе:
правительство уходит;
создаётся новый кабинет;
корона остаётся.
Но николаевская система не имела такого предохранителя.
Смена кабинета:
не решала проблему.
Потому что общество связывало систему:
с самим государем.
4. Генералы
Вот одна из наиболее тяжёлых сцен всей истории Николая II.
Император являлся:
Верховным главнокомандующим.
Армия была одной из главных опор монархии.
Николай находился при Ставке значительную часть войны.
Именно с армией он стремился связать:
свой государственный авторитет.
Но в решающий момент именно высшее армейское командование пришло к выводу:
Николай должен уйти.
Начальник штаба генерал Алексеев опросил командующих фронтами относительно необходимости отречения.
Подавляющее большинство высших военных руководителей поддержало эту меру как средство предотвратить дальнейший распад тыла и сохранить способность продолжать войну.
Это нельзя упрощать до:
генералы предали царя.
Можно спорить об их решении.
Можно считать его катастрофической ошибкой.
И действительно, дальнейшие события покажут, что устранение Николая не восстановило дисциплину и не спасло армию.
Но с точки зрения обвинения Николая важнее другое:
как получилось, что собственные высшие генералы решили, что для спасения войны необходимо устранить Верховного главнокомандующего?
Это не возникает за день.
Это итог:
потери политического доверия на самой вершине государства.
Когда генералы перестают видеть в государе опору порядка и начинают видеть:
препятствие порядку,
монархия практически уже потеряла одну из последних опор.
5. Отречение
2 марта по старому стилю, 15 марта по новому, Николай подписал акт отречения.
Первоначально рассматривалась передача престола сыну Алексею при регентстве Михаила Александровича.
Затем Николай изменил решение, не желая расставаться с тяжело больным сыном, и отрёкся также от его имени в пользу брата Михаила.
На следующий день Михаил не принял власть без решения будущего Учредительного собрания.
Трёхсотлетняя монархическая система:
прекратила существование.
Обратите внимание на форму конца.
Не проигранное генеральное сражение.
Не захват Петербурга немецкими войсками.
Не убийство государя революционерами.
Не победоносное вооружённое восстание по всей империи.
А:
подпись самого Николая.
Почему он подписал?
Потому что получил сообщения:
из столицы;
от Думы;
от генералов;
от Ставки.
И увидел:
опоры нет.
То есть самодержавие, которому он посвятил почти всё царствование, в решающий момент не предоставило самодержцу:
силы продолжать самодержавие.
6. Государство без центра
После отречения возникла проблема, которую участники событий недооценили.
Можно убрать:
Николая.
Но что занимает освободившееся место?
Временное правительство?
Петроградский совет?
Армия?
Учредительное собрание в будущем?
Монарх Михаил?
Республика?
Старая администрация?
Новый революционный аппарат?
Ответа не существовало.
Именно поэтому Февраль уничтожил не только:
царя.
Он уничтожил:
единственный общепризнанный вертикальный центр старого государства, не успев создать другой.
Возникло двоевластие.
Временное правительство имело:
формальную государственную власть.
Совет имел:
революционную легитимность;
влияние на рабочих;
солдат;
гарнизон.
Армия пыталась продолжать войну.
Общество ожидало:
землю;
мир;
реформы;
демократизацию.
Каждый новый центр обещал:
разное.
Россия получила не:
обновлённое государство.
Она получила:
конкуренцию источников власти.
Это одна из главных причин, почему отречение Николая нельзя автоматически считать:
спасением России.
Оно оказалось:
ликвидацией центра без подготовленной передачи государственности.
7. Самодержавие, которое не смогло защитить самодержца
Это наиболее жёсткий итог.
Николай всю жизнь защищал:
самодержавную прерогативу.
Не хотел правительства, зависимого от Думы.
Не хотел становиться монархом британского типа.
Считал сохранение верховной власти:
обязанностью перед наследием.
Но именно это означало:
вся конструкция держится на вершине.
Когда вершина потеряла:
доверие Думы;
доверие части двора;
доверие значительной части общества;
поддержку столицы;
и наконец поддержку генералов,
внутри системы не оказалось самостоятельного легитимного механизма:
продолжения монархии.
Самодержавие оказалось невероятно сильным:
пока государь силён.
И невероятно слабым:
когда государь изолирован.
Это и есть фундаментальный дефект персональной власти.
Она не создаёт:
резервного центра легитимности.
Николай боялся разделить власть, потому что считал разделение:
ослаблением.
В феврале 1917 года выяснилось:
если власть не разделена заранее,
в момент кризиса её могут:
разобрать без государя.
Он отказался создать механизм, при котором монархия могла пережить:
плохое правительство;
плохого министра;
военное поражение;
даже непопулярного царя.
В результате режим оказался настолько персонализирован, что для значительной части элиты формула спасения государства стала:
«убрать Николая».
Это окончательный приговор николаевскому пониманию самодержавия.
Не революционер уничтожил его концепцию.
Её уничтожил:
её собственный результат.
Глава 50. Британское убежище
После отречения Николай II перестал быть:
императором-союзником;
Верховным главнокомандующим;
носителем русской внешней политики.
Он стал:
бывшим императором.
И почти сразу возник вопрос:
что с ним делать?
Временное правительство не стремилось превращать Николая в мученика.
Его пребывание в России создавало:
политический риск;
угрозу попытки освобождения;
давление революционных сил;
опасность самосуда.
Одним из возможных решений был выезд:
в Великобританию.
И вот здесь европейская династическая история Николая совершает почти идеальный круг.
Там находился:
Георг V.
Двоюродный брат.
Человек, внешне почти неотличимый от Николая на знаменитых фотографиях.
Монарх государства-союзника.
В 1916 году Николай был британским фельдмаршалом.
Через несколько недель после отречения вопрос ставился уже иначе:
может ли бывший русский император вообще находиться в Британии, не создавая проблемы британской монархии?
И ответ Лондона является одним из наиболее полезных уроков всей этой книги.
Британия выбрала Британию.
Не кузена.
Не династическую сентиментальность.
Не прошлые почести.
Не память о союзнической роли Николая.
Британию.
И в этом она действовала именно так, как должен действовать:
государственный центр.
1. Первоначальное согласие
Сначала британская сторона была готова принять бывшего императора и императрицу.
22 марта 1917 года британский Foreign Office передал своему послу в Петрограде позицию, согласно которой британское правительство и король готовы были предоставить им убежище в Англии. Документы британского Национального архива прямо фиксируют первоначальное согласие на такой вариант.
Это естественно.
Россия всё ещё союзник.
Временное правительство намерено продолжать войну.
Бывший император является родственником британской королевской семьи.
Его безопасный выезд из России может даже облегчить положение нового правительства.
На этом этапе интересы:
семейный;
гуманитарный;
дипломатический
практически:
совпадают.
Поэтому можно сказать:
да.
Но затем начинают поступать другие сигналы.
И происходит самое важное.
Лондон:
пересчитывает решение.
2. Георг V
Георг действительно был близким родственником Николая.
И это важно.
Потому что если бы речь шла о совершенно чужом бывшем монархе, эпизод не имел бы такой аналитической силы.
Но именно кузен делает его:
идеальным тестом.
Перед Георгом возникает конфликт:
семейное чувство
против:
положения британской короны.
6 апреля его личный секретарь лорд Стэмфордхэм написал министру иностранных дел Артуру Бальфуру, что король серьёзно обеспокоен перспективой приезда Николая и Александры. В письме прямо говорилось, что их пребывание в Великобритании может вызвать сильное общественное неприятие и скомпрометировать положение самого Георга и королевы; король просил довести до премьер-министра необходимость добиваться отказа от ранее данного согласия.
Это первичный документ.
И он чрезвычайно важен.
Потому что показывает:
династическая солидарность имела предел.
Предел назывался:
интерес британской монархии внутри Британии.
3. Политические риски в Британии
Почему бывший русский император стал проблемой?
Потому что Британия тоже находилась:
в состоянии войны.
Существовало рабочее движение.
Социалистические настроения.
Антимонархическая критика.
Русская революция вызвала огромный международный резонанс.
Пригласить в Англию свергнутого самодержца означало потенциально дать противникам британской монархии:
политический символ.
Особенно опасной могла выглядеть Александра Фёдоровна.
Немецкого происхождения.
В Великобритании уже существовала огромная чувствительность к любым германским связям королевской семьи.
Сам британский правящий дом вскоре изменит название с германского Саксен-Кобург-Готского на:
Виндзорский.
То есть Георг находился не в абстрактной ситуации:
помочь или не помочь любимому кузену?
Он находился в ситуации:
может ли помощь кузену ухудшить положение моей собственной короны?
Британские документы показывают, что именно внутренняя общественная реакция и опасения за положение монархии стали центральной причиной изменения позиции.
И тогда государственная логика отвечает:
кузен вторичен.
4. Изменение решения
Именно здесь необходимо быть особенно точным.
Неверная популярная версия звучит так:
Николай попросился в Англию, Георг V лично отказал кузену, тем самым обрёк его на смерть.
Это слишком примитивно.
Речь шла о сложном межправительственном процессе.
Британская сторона первоначально дала согласие на убежище.
Затем позиция короля изменилась.
Через Стэмфордхэма он стал настойчиво просить правительство добиться отмены прежнего согласия.
15 апреля британский посол Джордж Бьюкенен уже писал, что разделяет мнение о нежелательности приезда бывшего императора, если существует риск антимонархической реакции в Британии.
Это позволяет сформулировать точнее:
путь в Великобританию, первоначально открытый, фактически был закрыт вследствие изменения британской политической оценки.
Но отсюда всё ещё не следует:
Георг V убил Николая.
Между весной 1917 года и расстрелом в Екатеринбурге летом 1918-го произошёл:
Февраль;
крах дисциплины;
Октябрь;
приход большевиков;
Гражданская война;
перемещение семьи;
радикализация режима.
Нельзя переносить всю эту цепочку:
на одно британское решение.
Можно сказать другое.
Когда возник конфликт:
между безопасностью Николая и политическим комфортом британской монархии,
британский интерес оказался:
выше.
Вот исторически защищаемая формула.
5. Кузен и король
Здесь раскрывается смысл всей первой части книги.
Георг был:
кузеном Николая как человек.
Но он был:
британским королём как государственная функция.
И когда две роли вошли в конфликт, победила:
вторая.
Можно морально сожалеть.
Можно считать, что Георг должен был проявить больше личного мужества.
Можно спорить, насколько реальна была угроза британской монархии от приезда Николая.
Но с точки зрения государственной логики произошло нечто абсолютно последовательное.
Георг не сказал:
я обещал кузену вечную семейную солидарность.
Он посмотрел:
на Британию.
Общественное мнение.
Войну.
Лейбористов.
Радикалов.
Репутацию короны.
И изменил:
своё отношение.
Именно этому Николай должен был научиться:
намного раньше.
Не в 1917 году.
В 1894-м.
В 1905-м.
В 1907-м.
В 1914-м.
Каждый раз, когда личная связь, союзническая честь или династическая солидарность входили в противоречие с государственным интересом, он должен был спросить:
что сделал бы британский король, если бы на месте России была Британия?
Ответ весной 1917 года стал:
беспощадно ясным.
6. Почему британский государственный интерес оказался выше семейного
Потому что именно так устроено государство.
Король может любить родственника.
Но его политическая функция:
не обслуживать родственников.
Правительство может сочувствовать свергнутому монарху.
Но его задача:
не создавать угрозы собственной системе.
Британия уже получила от Николая:
русский Восточный фронт;
годы войны против Германии;
огромный русский вклад в общую коалиционную борьбу.
Это не означало:
вечного обязательства спасать лично Николая.
Потому что международная политика:
не является бухгалтерией благодарности.
Именно эту ошибку особенно опасно делать правителю.
Государство может помнить союзническую помощь.
Может учитывать репутацию.
Может считать предательство партнёра невыгодным.
Но всё это действует:
пока не начинает угрожать более важному собственному интересу.
Так действовала Британия.
И именно поэтому обвинять Британию:
в предательстве Николая
в рамках логики этой книги было бы противоречием.
Мы сами утверждаем:
государственный интерес должен стоять первым.
Тогда нельзя осуждать Британию за то, что в критический момент:
британский интерес оказался первым.
Можно сожалеть о человеке.
Но государственный вывод другой.
Георг V сделал именно то, что Николай II слишком часто не умел делать:
отделил родственника от государства.
Глава 51. Последний урок, который Николай получил слишком поздно
Николай II прожил почти всё своё царствование внутри европейской династической системы.
Ему вручали:
ордена;
полковые шефства;
военные звания.
Он был связан родством:
с британским двором;
германским двором;
датской династией;
многими европейскими домами.
В письмах германскому императору мог быть:
Nicky.
На британской церемонии:
Admiral of the Fleet.
Во время мировой войны:
Field Marshal.
Но когда он перестал быть:
полезным действующим государем союзной России,
все эти символы обнаружили:
свой настоящий вес.
Они ничего не весили против:
текущего государственного интереса.
Это не унижение Британии.
Это:
урок международной политики.
И возможно, главный урок, который Николай должен был понять за двадцать лет до собственного падения.
1. В 1916 году — британский фельдмаршал
В начале 1916 года Николай II был назначен британским фельдмаршалом.
Жезл ему вручил генерал сэр Артур Пэджет.
Назначение представлялось как знак личной дружбы Георга V и как дань действиям русской армии. Британская Gazette подчёркивает именно союзный контекст этого жеста.
Это была высокая честь.
Но нужно снова вспомнить:
какой была природа этой чести.
Британский чин ранее получали и другие иностранные монархи.
В том числе германский и австро-венгерский императоры.
То есть он не создавал:
вечной политической связи.
Он означал:
сегодня вы важный и уважаемый партнёр британской системы.
Именно:
сегодня.
В 1916 году Россия продолжает войну.
Германские дивизии находятся на Востоке.
Русская армия связывает Австро-Венгрию.
Франция и Британия заинтересованы:
в продолжении русского сопротивления.
Николай является Верховным главнокомандующим.
Почтить его:
выгодно.
Политически.
Символически.
Династически.
Поэтому британский фельдмаршальский жезл едет:
в Ставку.
2. В 1917 году — нежелательный политический гость
Проходит приблизительно год.
Николай больше:
не император.
Русское государство представлено:
Временным правительством.
Сам бывший государь уже не управляет армией.
Не влияет на войну.
Не может предоставить Британии:
новые дивизии;
политические гарантии;
дипломатические решения.
Но его приезд в Англию теперь потенциально создаёт:
внутреннюю проблему.
И система оценки меняется.
В марте британская сторона готова принять его.
В апреле король уже предупреждает правительство:
пребывание бывшего императора и императрицы может вызвать серьёзное общественное недовольство и скомпрометировать британскую корону.
В письме Стэмфордхэма содержится фактически просьба:
отозвать прежнее согласие.
Именно поэтому формула:
«в 1917 году — нежелательный политический гость»
нуждается в пояснении.
Николай не стал внезапно:
ненавистен Георгу как человек.
Он стал:
политически неудобен Британии как бывший монарх.
Это намного важнее.
Потому что показывает механизм.
3. Меняется полезность — меняется отношение
Вот наиболее холодная формула международной политики.
Она неприятна человеку.
Но естественна:
для государства.
1916 год.
Николай полезен.
Русская армия полезна.
Российское участие полезно.
Союз нужно укреплять.
Значит:
фельдмаршальский жезл;
комплименты;
династическая дружба;
признание.
1917 год.
Николай больше не контролирует Россию.
Присутствие его семьи может ударить:
по репутации британской монархии;
по отношениям с британскими социалистами;
по внутреннему общественному мнению.
Значит:
отношение меняется.
Это не обязательно красиво.
Но именно так работает:
приоритет государственного интереса.
Именно поэтому внешняя политика не должна строиться на ожидании:
они ведь помнят, что мы для них сделали.
Государства помнят.
Но затем спрашивают:
что нам выгодно сейчас?
И именно второй вопрос обычно сильнее первого.
4. Никакого предательства Британии
Это необходимо сказать прямо.
Британия не обязана была ставить безопасность Николая II:
выше собственной внутренней политики.
Не существовало договора:
если русский монарх будет свергнут, британское правительство обязано независимо от внутренних последствий поселить его в Англии.
Не существовало британской обязанности:
спасти династию Романовых.
Можно говорить:
о моральной ответственности;
о семейном долге Георга;
о человеческой слабости;
о трагической нерешительности.
Но государственно:
Британия не изменила самой себе.
Она снова действовала:
как Британия.
Именно поэтому этот эпизод нельзя использовать для тезиса:
англичане использовали Россию, а затем предали Николая.
Такое объяснение слишком удобно.
Потому что снимает ответственность:
с Николая.
Получается:
он доверял;
его обманули.
Но более тяжёлая интерпретация другая:
он имел перед глазами державу, которая десятилетиями демонстрировала, что меняет союзников, договорённости и степень поддержки в зависимости от собственного интереса, но не сделал из этого достаточного вывода для русской политики.
Вот настоящее обвинение.
Британия не предала Николая.
Британия:
выбрала себя.
5. Только британский интерес
В этом смысле Британия почти образцово завершает сюжет всей книги.
Крымская война?
Британский интерес.
Большая игра?
Британский интерес.
Англо-японский союз?
Британский интерес.
Соглашение с Россией в 1907 году?
Британский интерес.
Союзное взаимодействие во время мировой войны?
Британский интерес.
Согласие на русские Проливы в 1915 году?
Британский интерес.
Фельдмаршальский чин Николаю в 1916 году?
Британский интерес плюс династическая символика.
Опасения по поводу его приезда в 1917 году?
Британский интерес.
Приоритет меняется.
Методы меняются.
Партнёры меняются.
Но критерий:
остаётся.
Великобритания не спрашивала:
насколько последовательно это выглядит по отношению к нашим прошлым чувствам?
Она спрашивала:
что требуется британской системе сейчас?
Именно поэтому из британской политики трудно извлечь урок:
«Британии нельзя доверять».
Это детская формула.
Правильный урок:
«Британии можно доверять там и до тех пор, где британский интерес делает её поведение предсказуемым».
То же должно быть верно:
для Франции;
Германии;
Сербии;
Японии;
Соединённых Штатов;
любой другой державы.
И то же самое должно было быть главным принципом:
России.
Но для этого Российская империя должна была уметь говорить:
Франция нам важна.
Но:
Россия важнее.
Сербия нам важна.
Но:
Россия важнее.
Династическая честь важна.
Но:
Россия важнее.
Репутация верного союзника важна.
Но:
Россия важнее.
Сохранение полного самодержавия важно для Николая.
Но:
Россия важнее.
И именно последней формулы в его царствовании оказалось недостаточно.
Почему именно так должен был действовать русский император
В этом и заключается последний урок.
Представим Николая не русским императором, а британским королём.
Перед ним союзник требует:
раннего наступления.
Британская система спрашивает:
какова наша выгода?
Союзник требует:
солдат.
Система спрашивает:
что получим взамен?
Родственник просит:
поддержки.
Система спрашивает:
как это отразится на Британии?
Финансовый партнёр предлагает:
кредит.
Система спрашивает:
какой политический рычаг возникнет у кредитора?
Малое государство требует:
защиты.
Система спрашивает:
стоит ли его существование британского риска большой войны?
И даже если король лично хочет другого, вокруг него находятся:
кабинет;
парламент;
министерства;
штабы;
политическая ответственность;
общественное мнение.
То есть личное чувство проходит:
через государственный фильтр.
У Николая этот фильтр был значительно слабее.
Именно поэтому его личная власть иногда становилась:
не усилителем России, а усилителем его собственного ошибочного решения.
Это и есть финальный парадокс.
Николай II всю жизнь защищал самодержавие, потому что считал:
русский государственный интерес лучше всего защищает русский самодержец.
Но для этого самодержец должен был обладать одним качеством выше всех остальных:
способностью ставить интерес государства выше собственной политической идентичности.
А именно здесь Николай систематически давал сбой.
Он мог отказаться:
от французской просьбы.
Но слишком часто стремился доказать союзную надёжность.
Мог поставить Сербию перед жёсткими условиями русской поддержки.
Но позволил судьбе Сербии стать вопросом русского престижа.
Мог оставить военное руководство профессиональному главнокомандующему.
Но связал корону со Ставкой.
Мог создать правительство национального доверия.
Но боялся потерять самодержавную прерогативу.
Мог сделать Думу частью режима.
Но сохранил её:
рядом с режимом.
В результате все остальные великие державы продолжили:
защищать себя.
Франция защищала Францию.
Британия — Британию.
Германия — Германию.
Австро-Венгрия — свою империю.
Сербия — Сербию.
А в феврале 1917 года выяснилось:
русский император больше не способен защитить даже собственную монархию.
Именно поэтому 1917 год завершает не только историю:
ошибок Николая.
Он завершает доказательство фундаментальной асимметрии его царствования.
Николай требовал от своих подданных:
верности.
От министров:
подчинения.
От армии:
жертвы.
От общества:
терпения.
От союзников:
взаимности.
Но от самой государственной системы не потребовал главного:
способности пережить кризис без него и даже вопреки его ошибкам.
В этом заключается разница между:
правителем
и:
архитектором государства.
Правитель управляет.
Архитектор создаёт систему, которая продолжает работать:
когда министр плох;
когда генерал проиграл;
когда экономика перегружена;
когда парламент спорит;
когда общество раздражено;
когда правитель ошибается.
Николай построил такую систему:
недостаточно.
Именно поэтому к весне 1917 года произошло почти невозможное.
Россия всё ещё имела:
армию.
Фронт.
Промышленность.
Союзников.
Международные обязательства.
Перспективу участия в победе Антанты.
Но больше не имела:
Российской империи как устойчивой политической конструкции.
И в этом смысле судьба Николая после отречения почти символически повторяет судьбу его государства.
В 1916 году он ещё:
британский фельдмаршал;
союзный государь;
Верховный главнокомандующий одной из крупнейших армий мира.
В 1917 году он:
бывший император, для которого даже приезд к родственнику становится предметом чужого внутреннего политического расчёта.
Так быстро исчезает значение:
титула;
ордена;
родства;
ритуала,
когда исчезает:
собственная государственная сила.
Именно поэтому государю нельзя строить безопасность на:
благодарности;
семейных отношениях;
союзнической памяти;
международной симпатии.
В конечном счёте сохраняет его:
собственное государство.
Если государства больше нет, вчерашний русский император становится:
проблемой британского кабинета.
Вот последний урок, который Николай получил слишком поздно.
У государства действительно нет кузенов.
У Георга был Николай.
У Британии:
не было.
У Франции был союзник.
Но Россия была для неё:
инструментом французской безопасности настолько, насколько это совпадало с французским интересом.
У Сербии был покровитель.
Но Россия была для Белграда:
внешней гарантией сербского существования.
У каждого участника международной системы существовала собственная функция.
И только русский император обязан был иметь одну функцию, стоящую:
выше всех остальных.
Не быть лучшим родственником.
Не быть самым верным союзником.
Не быть хранителем неизменного самодержавия.
Не быть наиболее благородным членом европейского монархического клуба.
А:
сохранить Россию.
Это была его первая обязанность.
Все остальные —
вторые.
Именно поэтому финал 1917 года является самым тяжёлым пунктом обвинения.
Николай II не продал Россию.
Не передал её Британии.
Не служил Франции.
Не являлся иностранным агентом.
Он сделал нечто значительно менее сенсационное и значительно более трагическое.
Он допустил такую систему приоритетов, при которой Россия годами расходовала:
людей;
деньги;
кредит;
политический капитал;
социальную устойчивость
на решение огромных внешних задач,
но сама государственная конструкция не была вовремя перестроена:
для выдерживания цены этих задач.
Россия выполнила союзническую функцию.
Но Николай не выполнил до конца:
свою.
Франция осталась.
Британия осталась.
Германия продолжала воевать.
Австро-Венгрия продолжала воевать.
Сербия, временно оккупированная, впоследствии восстановилась и оказалась среди победителей.
А государство, во имя которого Николай принимал все свои решения:
исчезло.
И здесь история задаёт последний вопрос этой части:
может ли государь называться верным своему государству, если он сохраняет верность союзникам, династической чести и собственной политической модели дольше, чем само государство способно эту верность выдерживать?
Ответ не следует искать:
в его намерениях.
Он находится:
в результате.
1914 год:
Россия вступает в войну как одна из крупнейших держав мира.
1916 год:
русская армия всё ещё способна наносить противнику огромные удары.
Начало 1917 года:
Восточный фронт существует, Германия продолжает делить силы, Антанта сохраняется.
Март 1917 года:
Николай II больше не император.
Апрель 1917 года:
даже его возможное убежище становится вопросом политической выгоды иностранной державы.
Вся разница между 1916 и 1917 годами умещается в одном государственном законе:
пока за человеком стоит сильное государство, его уважают как силу.
Когда государство исчезает:
остаются только человек, родственники и чужие интересы.
Николай всю жизнь должен был строить свою политику исходя именно из этого.
Не:
«что подумают союзники?»
Сначала:
«что станет с Россией?»
Не:
«сохраним ли мы престиж?»
Сначала:
«сохраним ли мы государство?»
Не:
«останусь ли я самодержцем?»
Сначала:
«останется ли Россия управляемой?»
Не:
«верен ли я Франции?»
Сначала:
«выгодна ли эта форма верности России?»
Не:
«поддержим ли мы Сербию?»
Сначала:
«какую цену Россия может заплатить, не уничтожая себя?»
И не:
«поможет ли мне кузен Георг?»
Потому что ответ великой державы всегда должен быть:
не рассчитывать, что поможет.
Союзники полезны.
Родственники приятны.
Договоры необходимы.
Кредиты важны.
Международный престиж ценен.
Но всё это является:
инструментами.
Единственная цель, которую русский император не имел права превращать в инструмент ради чего-либо ещё:
Россия.
**********
ЧАСТЬ XI. ФАКТЫ, КОТОРЫЕ ОБВИНЕНИЕ ОБЯЗАНО ПРИЗНАТЬ
Обвинение становится серьёзным только тогда, когда способно пережить собственные контраргументы.
Если заранее отбрасывать любой факт, который не укладывается в обвинительную схему, получается не историческое исследование.
Получается:
прокурорская легенда.
Поэтому прежде чем переходить к итоговому досье против Николая II, необходимо сделать то, чего особенно часто не делают полемические книги:
признать факты в его пользу.
Франко-русский союз не был абсурдом.
Его не заключал Николай.
Он действительно повышал безопасность России в определённых сценариях.
Французские деньги реально участвовали в российской модернизации.
Франция действительно помогала России.
Поражение Франции в большой европейской войне действительно было опасно для Российской империи.
Сербия действительно имела стратегическую ценность.
Балканы действительно относились к сфере жизненно важных интересов России.
Николай II не был иностранной марионеткой.
Он неоднократно проводил или пытался проводить собственную, иногда очень жёсткую внешнюю политику.
Маньчжурия.
Порт-Артур.
Бьёркё.
Проливы.
Все эти эпизоды невозможно объяснить гипотезой:
Николай просто выполнял волю Франции или Британии.
Именно поэтому обвинение против него:
становится сильнее.
Если человек лишён свободы выбора, его ответственность уменьшается.
Если он обладал выбором —
увеличивается.
Николай не был пленником Парижа.
Не был агентом Лондона.
Не был послушным исполнителем французского Генерального штаба.
Он был:
самодержцем Российской империи.
То есть человеком, у которого существовало чрезвычайно большое пространство решения.
Следовательно, когда он выбирал неправильную иерархию интересов, это было не:
чужое решение, навязанное России.
Это было:
русское решение, санкционированное русским государем.
И именно на таком основании обвинение должно строиться дальше.
Глава 52. Франко-русский союз имел рациональные причины
Самый простой способ обвинить Николая II — представить весь франко-русский союз как очевидную геополитическую нелепость.
Россия якобы добровольно связала себя с Францией.
Франция была недавним противником в Крымской войне.
Объективных причин для союза не существовало.
Россия могла сохранять дружбу с Германией.
А затем Николай позволил французам превратить русскую армию в инструмент спасения Парижа.
Такая схема эмоционально удобна.
Исторически:
слишком примитивна.
К моменту оформления франко-русского союза европейская система уже значительно изменилась.
Германия стала крупнейшей континентальной силой.
Возник германо-австрийский союз.
Затем Тройственный союз.
Русско-австрийские противоречия на Балканах усиливались.
После ухода Бисмарка Германия не возобновила Перестраховочный договор.
Одновременно Россия нуждалась в капитале для ускоренной индустриализации.
Франция могла дать:
и стратегический противовес, и деньги.
Союз имел:
логику.
Проблема Николая была не в том, что эта логика когда-то возникла.
Проблема заключалась в том, что наследованная логика слишком долго не проходила:
полного стратегического переосмысления.
1. Германия
После 1871 года Германия стала фактом, который невозможно было игнорировать.
Объединённая Германская империя имела:
огромный индустриальный потенциал;
мощную армию;
высокую административную эффективность;
центральное положение в Европе;
растущую демографическую и экономическую силу.
Для России Германия одновременно была:
важным торговым партнёром;
источником технологий и капитала;
династически близкой монархией;
и:
потенциально самым опасным военным противником в Европе.
Это противоречие нельзя было решить одной формулой:
дружить
или:
враждовать.
Бисмарковская система пыталась совместить германский союз с Австро-Венгрией и сохранение особых отношений с Россией.
После его ухода эта конструкция стала:
хуже работать.
Именно поэтому сближение Петербурга с Парижем нельзя объяснять внезапной французской интригой.
Россия сама ощущала:
изменение баланса.
Если Германия окончательно связывает свою безопасность с Австро-Венгрией, а русские и австрийские интересы систематически расходятся на Балканах, Петербург должен искать:
противовес.
Франция была очевидным кандидатом.
2. Тройственный союз
Союз Германии и Австро-Венгрии был оформлен ещё в 1879 году.
В 1882 году к ним присоединилась Италия.
Возник:
Тройственный союз.
Его реальная военная конструкция была сложнее популярного образа единого блока, который автоматически вступал в любую войну.
Итальянские интересы нередко расходились с австрийскими.
Договоры содержали конкретные условия.
Но с российской точки зрения существовал очевидный факт:
в Центральной Европе складывалась система, потенциально направленная против российских интересов.
Особенно важна была связка:
Берлин — Вена.
Россия могла спорить с Австро-Венгрией по Балканам.
Но если за Веной стоит Германия, любой австро-русский конфликт приобретает:
совсем другой масштаб.
Обзор европейской союзной системы прямо связывает возникновение франко-русского сближения с существованием германо-австрийской конструкции, французской изоляцией и ухудшением русско-германских отношений после окончания бисмарковской системы.
Следовательно, Александр III не выбирал между:
абсолютной безопасностью с Германией
и:
опасной зависимостью от Франции.
Он выбирал внутри уже изменившейся Европы.
Это важно.
3. Перестраховочный договор
Особое значение имел Перестраховочный договор 1887 года между Россией и Германией.
Он позволял сохранять определённую свободу между Петербургом и Берлином даже при германском союзе с Австро-Венгрией.
Бисмарк пытался не допустить ситуации, при которой Россия окончательно уйдёт:
к Франции.
Но после его отставки в 1890 году германское руководство не возобновило договор.
Это не означало:
Германия объявила Россию врагом.
Но означало:
исчезновение важного страхового механизма.
Одновременно германская финансовая политика конца 1880-х годов уже создавала напряжение, включая ограничения на размещение российских государственных бумаг на германском рынке. После истечения Перестраховочного договора отчуждение усилилось, а Париж получил возможность предложить России одновременно и политический, и финансовый канал.
Вот точка, которую обвинение обязано признать.
Россия не бросила идеальные отношения с Германией:
без причины.
Старая конструкция уже разрушалась.
И разрушалась:
не только по российской инициативе.
Следовательно, сам поворот к Франции имел:
объективное основание.
4. Французский капитал
Вторая причина была экономической.
Россия находилась в фазе ускоренной индустриализации.
Ей требовались:
железные дороги;
машины;
металлургия;
уголь;
финансирование государственного долга;
крупные инвестиции.
Внутреннего накопленного капитала было:
недостаточно.
Франция обладала огромным рынком сбережений.
Париж мог размещать российские бумаги среди сотен тысяч частных инвесторов.
И действительно стал крупнейшим финансовым каналом Российской империи.
К моменту революции Франция являлась главным кредитором имперского правительства; современное исследование оценивает вложения в Россию примерно в 4,5 процента французского национального богатства, а после революции французские власти зарегистрировали около 1,6 миллиона индивидуальных долговых требований.
Это не была:
благотворительность.
Французы получали проценты.
Французское государство приобретало политический рычаг.
Российские бумаги приносили инвесторам доход.
Но Россия тоже получала:
реальный ресурс развития.
Поэтому формула:
Франция просто купила Россию своими деньгами
исторически несостоятельна.
Правильнее:
Россия и Франция построили взаимозависимость, но эта взаимозависимость со временем могла становиться асимметричной.
Это уже совсем другой тезис.
5. Русская индустриализация
Французские деньги не исчезали исключительно:
в дворцовых расходах;
в придворных праздниках;
в выплате старых долгов.
Они участвовали:
в модернизации.
Железные дороги.
Промышленность.
Финансовая стабилизация.
Крупные инфраструктурные проекты.
Иностранный капитал вообще играл значительную роль в дореволюционной российской индустриализации. По одной из наиболее часто воспроизводимых оценок, к 1914 году иностранцам принадлежала почти треть капитала промышленных корпораций, действовавших в Российской империи. Исследования также подтверждают существенный вклад иностранных капиталов в российское экономическое развитие.
Значит французский финансовый канал нельзя считать:
чистым ущербом.
Россия с его помощью действительно ускоряла:
собственное усиление.
Вот почему обвинение должно быть более точным.
Проблема не в самом иностранном капитале.
Проблема:
не превратить капитал в политическую незаменимость кредитора.
Умное государство использует иностранные деньги так:
дайте нам двадцать лет, и благодаря вашим деньгам мы станем настолько сильнее, что будем зависеть от вас меньше.
Слабое:
благодаря вашим деньгам мы растём, поэтому теперь не можем без ваших денег.
Это противоположные траектории.
И именно вторую опасность Николай должен был:
предотвратить.
6. Почему союз сам по себе не был предательством
Теперь можно сделать главный вывод главы.
Франко-русский союз:
не был предательством России.
Он имел рациональные основания.
Германия усиливалась.
Германо-австрийский блок создавал проблему.
Перестраховочный договор исчез.
Франция нуждалась в противовесе Германии.
Россия нуждалась:
в противовесе;
капитале;
финансовом рынке.
Военная конвенция была формально взаимной: если Франция подвергалась германскому нападению, Россия должна была использовать свои силы против Германии; если Россия подвергалась нападению Германии или Австро-Венгрии при германской поддержке, Франция принимала соответствующее обязательство. Она также предусматривала сотрудничество генеральных штабов и запрет сепаратного мира.
То есть это был:
союз.
Не французский диктат.
Не договор о русском вассалитете.
Но именно поэтому начинается настоящая ответственность Николая II.
Он унаследовал:
полезный инструмент.
И должен был постоянно спрашивать:
служит ли он России так же хорошо через пять лет?
Через десять?
Через двадцать?
Как изменилась Германия?
Как изменилась Британия?
Как изменилась Россия?
Насколько зависимы мы от французского капитала?
Насколько Франция зависит от русской армии?
Соответствует ли обмен интересов новому соотношению сил?
И главное:
имеет ли Россия право самостоятельно выбирать форму исполнения союзного обязательства?
Сам союз не был предательством.
Но союз, превращённый:
из инструмента в политическую догму,
мог стать угрозой государственному интересу.
Именно это различие должно лежать в основе обвинения.
Глава 53. Франция действительно помогала России
Если Франция в книге получает только выгоды, а Россия только убытки, вся конструкция сразу становится подозрительной.
Так международные отношения:
не работают.
Союз, который двадцать лет не даёт одной стороне почти ничего, обычно либо распадается, либо поддерживается прямым принуждением.
Франко-русский союз существовал потому, что:
обе стороны получали выгоду.
Франция получила:
восточный фронт против Германии.
Россия получила:
капитал;
дипломатический противовес;
военное сотрудничество;
а во время войны —
материальную помощь и сохранение мощного западного фронта против Германии.
Поэтому необходимо сказать:
Франция реально помогала России.
Не из любви.
Не из благодарности.
Не из славянского братства.
По своему интересу.
Но помощь:
была реальной.
И это не ослабляет обвинение.
Это позволяет определить его точнее.
1. Кредиты
Французские займы были одним из крупнейших материальных преимуществ союза.
Они позволяли России:
финансировать бюджет;
строить железные дороги;
размещать государственный долг;
привлекать частный капитал;
рефинансировать прежние обязательства.
Особенно важной стала финансовая помощь после поражения в Русско-японской войне и революции 1905 года, когда российскому государству требовалась стабилизация.
Французская финансовая дипломатия действительно использовала доступ к Парижскому рынку как средство укрепления союза, но в этом же процессе Россия получала критически необходимый капитал. Новейшее исследование показывает, насколько тесно финансовая дипломатия была связана с перестройкой европейских союзов, а французские рынки использовались для закрепления отношений с Россией.
Это важно.
Слово:
зависимость
не должно заслонять слово:
выгода.
Иногда зависимость возникает именно потому, что ресурс:
очень полезен.
Никто не зависит от того, что ему не нужно.
2. Инвестиции
Французское присутствие было не только государственным кредитованием.
Французский капитал работал:
в банках;
промышленности;
добыче;
металлургии;
инфраструктуре.
И снова необходимо избежать упрощения.
Не каждый французский инвестор покупал русскую бумагу:
ради войны с Германией.
Люди искали:
доходность.
Российские активы часто были привлекательны именно потому, что растущая догоняющая экономика могла давать:
высокую прибыль.
Государственный и частный интерес:
пересекались,
но не были:
тождественны.
Это означает, что российско-французская финансовая связь была значительно глубже простой схемы:
французское правительство платит царю за военную службу.
Она представляла собой:
экономическую экосистему.
И Россия действительно извлекала из неё пользу.
3. Военные поставки
В мировую войну значение союзников стало ещё более материальным.
Россия столкнулась с острым дефицитом:
винтовок;
боеприпасов;
артиллерии;
железнодорожного оборудования;
других предметов военного снабжения.
Именно поэтому русские закупочные структуры работали:
во Франции;
Британии;
Соединённых Штатах;
Японии.
Французские поставки имели реальную ценность. Исследование логистики северных поставок указывает, что через Архангельск во время войны шли крупные партии французских боеприпасов, а международные документы показывают масштаб общей союзной работы по снабжению России вооружением и материалами.
Особенно показателен эпизод с русскими экспедиционными бригадами.
Французская просьба о русской живой силе прямо связывалась:
с увеличением поставок материальной части.
Следовательно, Франция была не только государством, которое:
просило.
Она была государством, которое:
давало.
Главный вопрос опять не:
была ли помощь?
Была.
А:
соответствовала ли цена русской помощи масштабу получаемой русской выгоды?
Это уже государственная арифметика.
4. Политическая поддержка
Франция была полезна России и как:
политический противовес.
Представим Европу без франко-русского союза.
Германия и Австро-Венгрия связаны.
Россия спорит с Веной на Балканах.
Если в Берлине считают Россию главной угрозой и Париж нейтрален либо слаб, Петербург оказывается:
значительно более изолированным.
Франция меняла этот расчёт.
Германия вынуждена была постоянно учитывать:
войну на два фронта.
То есть Франция выполняла для России ту же функцию, что Россия:
для Франции.
Каждая сторона создавала для Германии:
вторую проблему.
Это и есть настоящая взаимность союза.
Именно поэтому тезис:
Франция использовала Россию, не дав ничего взамен
невозможно защитить исторически.
Она давала:
стратегическую глубину на Западе.
Без неё положение России в случае германо-русской войны было бы:
намного хуже.
5. Союз как реальная взаимность
Это центральный контраргумент против всей полемической конструкции книги.
Франко-русский союз нельзя представить как:
одностороннюю эксплуатацию.
Франция получила:
русскую армию на Востоке.
Россия получила:
французскую армию на Западе.
Франция получила:
русскую угрозу Германии.
Россия получила:
французскую угрозу Германии.
Франция вложила:
капитал.
Россия предоставила:
военно-политическую мощь.
Во время войны Россия помогала Франции людьми и Восточным фронтом.
Франция помогала России:
материалами;
финансами;
сохранением германских армий на Западном фронте.
Именно поэтому союз смог:
выдержать огромную нагрузку войны.
Это не отношения колонии и метрополии.
Не отношения вассала и сюзерена.
Это:
союз двух великих держав с различными видами ресурса.
Но теперь возникает самое важное слово:
асимметрия.
Взаимность может существовать и одновременно быть:
неравноценной в конкретный момент.
И именно это государство должно постоянно пересчитывать.
6. Где взаимность перестаёт быть достаточной
Представим союз, в котором обе стороны получают выгоду.
Этого достаточно?
Нет.
Потому что нужно определить:
предельную цену.
Франция даёт кредит.
Россия даёт военное обязательство.
Кредит имеет:
процент;
срок;
номинал.
Военная обязанность может потребовать:
сотни тысяч жизней;
мобилизацию экономики;
революционный риск.
Следовательно, формальная взаимность:
не гарантирует равенства риска.
Франция держит германский фронт.
Это огромная помощь России.
Но если Россия в первые недели войны уничтожает собственную кадровую армию в операции, начатой прежде всего ради скорости давления на Германию, возникает:
вопрос способа исполнения союза.
Франция поставляет оружие.
Это ценно.
Но если Россия должна направлять живую силу союзнику из-за собственной неспособности обеспечить людей оружием, возникает:
вопрос промышленной зависимости.
Именно здесь взаимность перестаёт быть достаточным оправданием.
Можно получать выгоду от отношений:
и всё равно строить их плохо.
Главный критерий:
не существует ли для России более дешёвого способа получить:
тот же стратегический результат?
Если существует —
русский государь обязан:
выбирать его.
Вот где лежит обвинение.
Не в том, что Франция была плохим союзником.
А в том, что Николай не всегда добивался:
лучшей цены для России внутри хорошего союза.
Глава 54. Россия объективно нуждалась в сохранении Франции
Это, возможно, самый важный контраргумент против тезиса:
«Россия воевала чужую войну».
Если Германия действительно смогла бы быстро разгромить Францию, освободить основной ресурс Западного фронта и затем перенести давление на Восток, положение России стало бы:
крайне опасным.
Следовательно, Россия объективно имела интерес:
не допустить французского поражения.
Именно поэтому нельзя представить 1914 год как простой выбор:
либо погибать за Париж, либо счастливо остаться нейтральным и продолжать развиваться.
История была:
намного сложнее.
Нейтралитет тоже имел цену.
Причём потенциально огромную.
1. Германская гегемония
Представим, что Россия не вступает в большую европейскую войну.
Австро-Венгрия уничтожает или подчиняет Сербию.
Германия получает возможность сосредоточить практически всю сухопутную мощь:
против Франции.
Допустим, Франция разгромлена.
Не обязательно аннексирована.
Достаточно:
политически ослаблена;
военно нейтрализована;
лишена части территории;
вынуждена выйти из системы сопротивления Германии.
Что возникает?
Германия становится:
неоспоримым главным центром континентальной Европы.
За ней Австро-Венгрия.
Сербия нейтрализована.
Франция ослаблена.
Россия остаётся:
один на один с крупнейшей военной и индустриальной системой континента.
Британия может балансировать Германию морем.
Но британской сухопутной армии недостаточно, чтобы заменить:
Францию.
Следовательно, русский нейтралитет 1914 года мог не предотвратить опасность.
Он мог:
отложить её.
Причём до момента, когда баланс стал бы:
хуже для России.
Вот почему сохранение Франции было:
русским интересом.
2. Война на один фронт
Для Франции Россия была страховкой от:
германской войны на один фронт.
Но и для России Франция была:
тем же самым.
Это необходимо повторить.
Франко-русский союз не был механизмом, в котором только Париж выигрывал от разделения германской силы.
Если Германия воюет одновременно:
на Марне
и:
в Восточной Пруссии,
Россия получает:
огромное преимущество.
Если Франция исчезает из войны, германские:
дивизии;
артиллерия;
офицеры;
производство;
оперативное внимание
могут постепенно быть направлены:
против России.
Следовательно, лозунг:
пусть Франция сама решает свои проблемы
мог привести к следующему:
теперь Россия одна решает германскую проблему.
Это совсем не очевидно лучше.
3. Баланс Европы
Здесь необходимо вернуться к классической геополитике.
Великая держава заинтересована не обязательно:
в максимальном уничтожении конкурентов.
Она заинтересована:
в балансе, при котором никто не может диктовать ей условия.
Для России полезна Франция:
достаточно сильная, чтобы сдерживать Германию.
Полезна Германия:
достаточно сильная, чтобы Европа не превращалась в исключительно англо-французскую систему.
Полезна Австро-Венгрия:
до той степени, пока она не закрывает России Балканы и не становится инструментом германского доминирования.
Полезна Британия:
как морской и финансовый противовес.
Это и есть:
система баланса.
Проблема Николая заключалась не в том, что он хотел сохранить Францию.
Он:
должен был хотеть.
Проблема:
какой ценой и каким способом.
Можно спасать Францию:
русской катастрофой в Восточной Пруссии.
Можно:
уничтожением австро-венгерской армии в Галиции, заставляя Германию перебрасывать силы.
В обоих случаях Франция получает:
разгрузку.
Но для России результаты:
совершенно разные.
Именно поэтому вопрос не:
Франция или Россия.
Вопрос:
как обеспечить сохранение Франции через усиление России, а не через её чрезмерный расход.
4. Почему нейтралитет России в любой ситуации не был очевидно лучшим вариантом
Контрфактическая формула:
Россия должна была просто не вступать в Первую мировую войну
слишком проста.
Возможно ли представить сценарий российского нейтралитета?
Да.
Мог ли он быть выгоднее?
В определённых условиях:
возможно.
Россия продолжает индустриализацию.
Не теряет миллионы людей.
Избегает революционной нагрузки войны.
Заканчивает военные программы.
Укрепляет Транссиб.
Развивает образование и промышленность.
На первый взгляд:
великолепно.
Но есть противоположная сторона.
Что происходит с Францией?
Что происходит с Сербией?
Насколько усиливается Германия?
Остаётся ли Германия после победы на Западе удовлетворённой державой?
Или получает возможность через несколько лет:
диктовать условия России?
Как меняется положение Австро-Венгрии на Балканах?
Что происходит с Проливами и германским влиянием в Османской империи?
Ответы:
неочевидны.
Следовательно, обвинение Николая не должно строиться на тезисе:
сама война России была заведомо бессмысленна.
Это слишком сильное утверждение.
Русские интересы в европейской войне:
существовали.
Но именно потому, что война могла быть для России необходимой, к качеству её подготовки и стратегии предъявляется:
ещё более высокий стандарт.
Если война объективно опасна, но отказаться от неё нельзя, государь обязан создать:
государство, которое её переживёт.
Вот где Николай провалился.
Не обязательно в самом решении:
воевать.
А в неспособности обеспечить:
выживание России внутри войны.
Глава 55. Сербия действительно имела стратегическую ценность
Второй удобный миф обвинения звучит так:
Россия пожертвовала собой ради совершенно незначительной Сербии.
Это тоже слишком просто.
Сербия действительно была:
важна.
Не потому, что сербы славяне.
Не только потому, что православные.
Не потому, что российское общество испытывало к ним симпатию.
А потому что Сербия находилась:
в стратегическом месте.
Независимая Сербия ограничивала возможности Австро-Венгрии.
Австро-Венгрия была ключевым союзником Германии.
Балканы были связаны с вопросом:
Проливов;
Османской империи;
российского влияния в Юго-Восточной Европе.
Поэтому полное устранение Сербии из русской системы влияния имело бы:
реальную цену.
И снова главный вопрос:
не защищать или не защищать.
А:
сколько платить?
1. Балканы
Балканы были одним из главных пространств, где распад Османской империи создавал:
вакуум силы.
Кто его заполнит?
Россия?
Австро-Венгрия?
Германия через Австро-Венгрию и Османскую империю?
Местные национальные государства?
Британия и Франция через дипломатическое влияние?
Это не был второстепенный вопрос для России.
Балканы связаны:
с Черноморским регионом;
Проливами;
Дунаем;
южной безопасностью;
славянскими государствами;
выходом германской системы к Османской империи.
Следовательно, сказать:
Россия вообще не должна была вмешиваться в Балканы
означает практически:
Россия должна была добровольно отказаться от одного из важнейших соседних регионов.
Для великой державы это:
нереалистично.
Правильный вопрос:
какую архитектуру Балкан Россия должна была считать приемлемой?
Например:
не обязательно российское господство;
но отсутствие враждебной гегемонии.
Вот рациональная цель.
2. Австро-Венгрия
Сербия имела значение прежде всего потому, что ограничивала:
Австро-Венгрию.
Вена боялась роста сербского государства.
И небезосновательно.
Внутри Габсбургской монархии жили миллионы южных славян.
Успешная Сербия становилась:
альтернативным политическим магнитом.
После Балканских войн Сербия резко усилилась, а конфликт с Австро-Венгрией становился всё более структурным.
С российской точки зрения существование независимого Белграда создавало:
противовес Вене на юге.
Если Сербия исчезает или превращается в австрийский сателлит, Австро-Венгрия получает:
больше пространства;
больше влияния;
более свободный путь на Балканы.
Это объективно:
ухудшает русскую позицию.
Следовательно, Сербия имела не только сентиментальную:
но и военную цену.
3. Германское расширение
За Веной находился:
Берлин.
Вот почему Сербия могла восприниматься Петербургом не как маленький локальный вопрос.
Усиление Австро-Венгрии означало потенциальное усиление:
всего германского блока.
Германия уже развивала тесные отношения с Османской империей.
Экономические и инфраструктурные проекты соединяли Центральную Европу:
с Ближним Востоком.
В такой системе сильная Австро-Венгрия на Балканах могла стать:
проводником более широкой германской геополитики.
Поэтому российский страх перед исчезновением Сербии нельзя просто объявить:
истерией престижа.
Реальный интерес существовал.
Но дальше требовалось измерение:
насколько велик риск германо-австрийского усиления в случае сербского поражения по сравнению с риском мировой войны?
Именно это сравнение:
было главным.
4. Российское влияние
К 1914 году Сербия стала особенно важна ещё по одной причине.
Россия теряла часть прежних возможностей на Балканах.
Отношения с Болгарией осложнились.
После Балканских войн сербская сторона всё сильнее воспринималась как:
главная российская опора в регионе.
В начале 1914 года во время визита сербского руководства в Петербург Николай даже использовал крайне широкую формулу поддержки, обещая сделать для Сербии всё возможное; академические обзоры связывают это с растущей ценностью Сербии как последней устойчивой российской позиции в Юго-Восточной Европе.
Именно поэтому потеря Сербии воспринималась:
не как потеря одного клиента,
а:
как потенциальный крах всей балканской системы России.
Это серьёзный довод.
Но именно он создавал:
опасную зависимость от малого партнёра.
Чем меньше у России альтернативных опор, тем:
дороже становится одна Сербия.
Чем дороже Сербия, тем труднее сказать Белграду:
нет.
Следовательно, правильным ответом было не отказаться от Сербии.
А:
не допустить, чтобы Сербия стала незаменимой.
5. Почему вопрос не «защищать или нет», а «какой ценой»
Вот центральный вывод.
Россия имела основания:
защищать сербскую независимость.
Но это не означает:
поддерживать любой сербский шаг;
воевать в любой сербской ситуации;
превращать сохранение Белграда в безусловную экзистенциальную обязанность Российской империи.
Нужна была:
шкала цены.
Дипломатия.
Кредит.
Вооружение.
Давление.
Международная конференция.
Ограниченная мобилизация.
Угроза войны.
И только на самом верхнем уровне:
война великих держав.
Каждый следующий уровень должен включаться, только если:
цена бездействия становится выше.
Вот формула государственного интереса:
мы защищаем Сербию не потому, что Сербия выше России, а потому, что существование Сербии полезно России.
Следовательно:
предел защиты определяется пользой России.
Это кажется жёстким.
Но Сербия действовала бы точно так же.
Франция действовала так же.
Британия действовала так же.
Любое ответственное государство:
обязано действовать именно так.
Поэтому обвинение Николая заключается не в том, что он поддержал Сербию.
Проблема:
не определил достаточно жёстко предельную русскую цену за Сербию до того, как кризис 1914 года определил её за него.
Глава 56. Николай иногда жёстко отстаивал русские интересы
Теперь необходимо признать факт, который разрушает самую простую версию всей книги.
Николай II:
не был иностранной марионеткой.
Если предположить, что его внешнюю политику определяли:
Франция;
Британия;
европейские родственники,
становятся почти необъяснимыми некоторые крупнейшие эпизоды его царствования.
Маньчжурская экспансия объективно сталкивала Россию:
с Японией;
Британией;
частично интересами других держав.
Бьёркё было попыткой договориться с германским императором так, что существующая французская система могла быть радикально преобразована.
В 1915 году Россия потребовала:
Константинополь и Проливы,
то есть добилась от Британии согласия на цель, против которой британская политика значительную часть XIX века систематически выступала.
Это не поведение:
марионетки.
Это поведение правителя, который иногда был способен:
очень жёстко;
очень рискованно;
иногда ошибочно
продвигать:
собственное понимание русского интереса.
Именно поэтому ответственность Николая:
не уменьшается.
Она:
растёт.
1. Маньчжурская политика
Русская политика в Маньчжурии является первым очевидным контрпримером.
Франция не заставляла Николая:
арендовать Порт-Артур;
углублять присутствие в Маньчжурии;
поддерживать различные проекты в Корее;
конфликтовать с Японией.
Британия тем более:
не хотела российского усиления там.
Англо-японский союз 1902 года как раз ограничивал российскую свободу действий.
Следовательно, дальневосточная политика Николая демонстрирует:
способность действовать самостоятельно.
Более того.
Она показывает, что Николай мог проводить политику:
вопреки интересам Британии.
И даже при понимании, что его курс создаёт:
опасное международное противодействие.
Это очень важно для книги.
Потому что опровергает тезис:
Николай психологически вообще не способен был идти против британского интереса.
Способен.
Шёл.
И очень далеко.
Проблема Маньчжурии была не:
недостатком самостоятельности.
Наоборот.
Она была:
самостоятельной русской стратегической ошибкой.
Николай имел собственную волю.
Но воля без:
анализа;
ресурсного расчёта;
ограничения цели
не создаёт хорошую политику.
Она создаёт:
самостоятельную авантюру.
Это намного важнее.
2. Бьёркё
Бьёркский договор 1905 года ещё сильнее разрушает теорию французского контроля.
Николай лично подписывает с Вильгельмом II союзное соглашение, потенциально способное нейтрализовать или радикально преобразовать существующую франко-русскую систему.
Германский замысел был очень крупным: договор должен был ослабить двойственный союз Франции и России, снять для Германии риск войны на два фронта и в идеале создать континентальную систему, включавшую также Францию и направленную против британского влияния.
Можно спорить:
насколько Николай понимал германскую цель.
Можно критиковать:
сам процесс принятия решения.
Но один факт очевиден.
Франция:
не могла приказать ему подписать Бьёркё.
Наоборот.
Соглашение создавало проблему:
для французского союза.
Следовательно, Николай в определённых обстоятельствах был способен:
радикально отойти от привычной союзной линии.
Это означает:
у него существовало пространство манёвра.
Бьёркё провалилось не потому, что французский президент нажал кнопку и отменил решение русского царя.
Оно провалилось потому, что российские министры обнаружили:
несовместимость конструкции с уже существующими обязательствами и интересами.
Это совершенно другой механизм.
Опять получается:
Николай не марионетка. Николай — слабый архитектор системы.
Он способен изменить курс.
Но не способен заранее обеспечить:
целостность изменения.
3. Проливы в 1915 году
Наиболее сильный контраргумент против теории подчинённости Британии —
Проливы.
Большую часть XIX века британская политика была крайне осторожна относительно российского контроля:
над Константинополем;
Босфором;
Дарданеллами.
Крымская война была одним из самых ярких эпизодов борьбы вокруг этой системы.
Но мировая война изменила:
соотношение интересов.
Россия стала критически важным союзником.
Османская империя вступила в войну на стороне Центральных держав.
И Петербург предъявил:
собственное требование.
В марте 1915 года министр иностранных дел Сергей Сазонов потребовал признания будущего русского контроля над Константинополем и Проливами. Британия и Франция в итоге согласились при условии победы и взаимного признания собственных требований в других регионах. Константинопольское соглашение 1915 года прямо обещало России город и стратегическое пространство Проливов как часть послевоенного урегулирования.
Вот чрезвычайно важный факт.
Россия:
торговалась.
Россия не сказала:
мы верный союзник, нам ничего не нужно.
Россия сказала:
если мы несём огромную цену войны, вот наша геополитическая цена победы.
И союзники:
приняли её.
Это именно тот тип поведения, который книга в других местах требует от Николая.
Следовательно, нельзя честно утверждать:
он никогда не ставил русский интерес перед интересами союзников.
Ставил.
Иногда:
очень жёстко.
Именно поэтому необходимо спросить:
почему такой подход не был общей системой с 1894 года?
Почему Россия потребовала конкретный стратегический результат:
в 1915-м,
а не выстроила с самого начала весь союз по принципу:
каждая русская крупная услуга должна иметь заранее определённую русскую стратегическую цену?
Вот гораздо сильнее.
4. Почему полная теория иностранной марионетки несостоятельна
Марионетка не ведёт:
самостоятельную маньчжурскую экспансию вопреки интересам Британии.
Марионетка Франции не подписывает тайный договор с германским императором, потенциально разрушающий французскую систему.
Марионетка Британии не требует:
Константинополь.
Марионетка вообще не имеет:
пространства для столь крупных ошибок.
Николай имел.
Поэтому теория:
британская корона фактически управляла Николаем;
Франция купила русского царя;
Николай проводил чужую политику потому, что не мог проводить свою
не выдерживает:
сопоставления с фактами.
Можно говорить о другом.
Французская финансовая зависимость:
сужала манёвр.
Французский союз:
создавал обязательства.
Европейская династическая культура:
влияла на психологию.
Британское сближение:
меняло представления об угрозах.
Союзническая честь:
имела для Николая моральный вес.
Но всё это:
ограничители и влияния.
Не:
управление марионеткой.
Именно эта разница принципиальна.
Николай мог:
отказать.
Менять курс.
Торговаться.
Требовать.
И иногда:
делал это.
Следовательно, когда не делал:
он отвечал за выбор.
5. Почему это увеличивает личную ответственность Николая
Это главный вывод всей части.
Самое удобное оправдание Николая выглядело бы так:
он ничего не мог изменить.
Французские займы связали Россию.
Французский союз заставлял наступать.
Британия определяла международную систему.
Генералы решали военные вопросы.
Министры управляли страной.
Сербия втянула Россию.
Дума разрушала власть.
Императрица влияла на кадровые решения.
Распутин влиял на императрицу.
Революционеры разрушили государство.
То есть Николай постепенно исчезает:
из собственного царствования.
Но это невозможно совместить:
с самодержавием.
Если государь действительно почти ничего не мог изменить, зачем он двадцать два года защищал:
собственное исключительное право определять политику?
Если он не отвечает за стратегический курс, зачем сопротивлялся ответственному министерству?
Если союзные обязательства определяли войну автоматически, зачем существовало русское правительство?
Если министры самостоятельно виноваты в ошибках, почему их назначение зависело:
от императора?
Нельзя одновременно утверждать:
Николай имел право последнего решения
и:
Николай не отвечает за результат решения.
Одно исключает другое.
Именно поэтому факты этой главы:
не оправдывают его.
Они делают обвинение:
более точным.
Маньчжурия доказывает:
Николай мог проводить самостоятельную линию.
Бьёркё доказывает:
он мог резко отклоняться от французской системы.
Проливы доказывают:
он мог предъявлять союзникам крупные русские требования и добиваться их признания.
Следовательно, перед нами не:
беспомощный государь.
Перед нами государь, который:
имел пространство выбора, но использовал его непоследовательно.
Именно это тяжелее.
Потому что вопрос всей книги теперь становится предельно чистым.
Не:
заставила ли Франция Николая?
А:
почему Николай согласился именно на такую форму взаимодействия с Францией?
Не:
управляла ли Британия Россией?
А:
почему Николай не выстроил такую систему, в которой британская помощь была полезна, но не незаменима?
Не:
заставила ли Сербия Россию воевать?
А:
почему Россия позволила сербскому вопросу приобрести настолько большую цену в собственной системе престижа?
Не:
могли ли союзники потребовать русских солдат?
Разумеется, могли.
А:
какую цену русский государь потребовал за русский человеческий ресурс?
Не:
мог ли Николай изменить систему власти во время войны?
Мог не всё.
Но мог:
значительно больше, чем сделал.
Вот почему глава о фактах в его пользу должна завершиться не оправданием.
А:
усилением ответственности.
Николай II не был марионеткой.
Он был:
субъектом.
Не иностранным агентом.
А:
русским государем.
Не человеком, которому Франция приказала вступить в войну.
А человеком, чьё государство само пришло к выводу, что сохранение Франции соответствует русскому интересу.
Не человеком, которого Британия заставила отказаться от Проливов.
А государем, при котором Россия смогла добиться британского согласия:
на Проливы.
Не человеком, лишённым дипломатической инициативы.
А монархом, который способен был почти одним личным решением подписать:
Бьёркский договор.
В этом и находится наиболее неприятный для апологии вывод.
У Николая были:
варианты.
Советники.
Информация.
Различные школы внешней политики.
Витте.
Ламздорф.
Сазонов.
Коковцов.
Столыпин.
Куропаткин.
Алексеев.
Генеральный штаб.
Дипломатический корпус.
Дума.
Государственный совет.
Он мог:
менять министров;
отклонять советы;
принимать советы;
заключать договоры;
отказываться от договоров;
влиять на военное планирование;
создавать новые институты.
То есть обладал именно тем, что необходимо для исторической ответственности:
властью выбора.
Именно поэтому обвинение этой книги должно окончательно отказаться от слова:
марионетка.
Оно слишком легко оправдывает Николая.
Правильная формула значительно тяжелее:
Николай II не был марионеткой. Это увеличивает его ответственность.
Потому что марионетка действует чужой рукой.
Николай:
действовал своей.
И если после признания всех этих оправдывающих фактов остаётся повторяющаяся структура решений, в которых:
русская цена оказывается слишком высокой;
русская стратегическая отдача недостаточно определена;
союзническая обязанность приобретает почти самостоятельную ценность;
престиж начинает конкурировать с безопасностью;
династическая среда мешает холодному расчёту;
режим защищается последовательнее, чем государственная устойчивость,
тогда обвинение переходит:
с уровня отдельных ошибок
на уровень:
системы.
Именно этим должна заниматься следующая часть.
Не доказывать, что Николай всегда был неправ.
Не доказывать, что Франция всегда была врагом.
Не доказывать, что Британия всегда обманывала.
Не доказывать, что Сербия ничего не значила.
Не доказывать, что России следовало при любых обстоятельствах оставаться нейтральной.
Не доказывать невозможное:
что Николай сознательно хотел поражения своей страны.
А сделать значительно более строгую работу.
Взять:
решение за решением.
Определить:
что было известно в тот момент;
какова была русская цель;
каков был чужой интерес;
существовала ли реалистичная альтернатива;
имел ли Николай право выбора;
что заплатила Россия;
что получила Россия;
и повторяется ли одна и та же структура.
И если после этого десятки различных эпизодов начинают складываться:
в один рисунок,
тогда слово «предательство» перестаёт быть эмоциональной декларацией.
Оно становится:
политическим вердиктом.
Не предательство Франции.
Не предательство Британии.
Не предательство Сербии.
Не предательство договоров.
А:
предательство иерархии обязанностей русского государя.
Потому что у Франции была одна главная обязанность:
Франция.
У Британии:
Британия.
У Сербии:
Сербия.
У Германии:
Германия.
И только Николай II должен был в каждом спорном случае обеспечивать абсолютное первенство:
России.
Именно поэтому все факты в его защиту были необходимы.
Теперь обвинение не может спрятаться за карикатурой.
Французский союз был рационален.
Франция помогала.
Францию необходимо было сохранять.
Сербия имела ценность.
Николай умел проводить самостоятельную политику.
Всё признано.
И после этого остаётся единственный вопрос, от которого уже невозможно уйти:
если Николай имел причины, союзников, пространство выбора и собственную власть — почему результатом его царствования стала Россия, которая заплатила огромную цену за внешнюю политику, но не сумела сохранить собственную государственную систему?
Ответ на этот вопрос теперь должен быть дан:
не общими словами.
А:
досье.
Факт за фактом.
Решение за решением.
Цена за ценой.
Именно к этому переходит обвинение.
***********
ЧАСТЬ XII. ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ДОСЬЕ
До этого момента книга исследовала Николая II тематически.
Франция.
Британия.
Япония.
Сербия.
Война.
Внутренняя политика.
1917 год.
Теперь необходимо изменить метод.
Не рассказывать историю ещё раз.
А разложить обвинение:
по фактам.
Каждый эпизод должен пройти один и тот же тест.
Не:
нравится ли нам Николай?
Не:
симпатична ли нам Антанта?
Не:
выиграла ли Россия в конечном счёте?
И даже не:
оказался ли результат плохим?
Плохой результат сам по себе ничего не доказывает.
Государственный руководитель может принять рациональное решение и проиграть.
Противник тоже обладает волей.
Случай существует.
Военная неопределённость существует.
Информация всегда неполна.
Поэтому обвинительное досье должно быть устроено строже.
Для каждого пункта необходимо спросить:
что Николай мог знать тогда;
какой русский интерес существовал;
какой выбор существовал;
кто получил выгоду;
что получила Россия;
какую цену заплатила Россия;
и наконец:
повторяется ли эта структура в других решениях?
Только после этого можно говорить не об ошибке.
А:
о модели.
Глава 57. Критерии
Слово «предательство» опасно именно своей эмоциональной силой.
Оно слишком легко позволяет заменить:
доказательство
моральным возмущением.
Поэтому здесь требуется почти противоположный подход.
Чем сильнее слово —
тем выше должен быть стандарт доказательства.
В уголовном смысле перед нами нет состава государственной измены.
Нет доказательства, что Николай сознательно служил:
Франции;
Британии;
Германии;
или иной иностранной державе.
Нет доказательства намерения:
разрушить Россию.
Следовательно, обвинение другое.
Речь идёт о:
предательстве государственного интереса как политической функции верховной власти.
Такое обвинение нельзя доказать одним письмом.
Одной наградой.
Одной неудачной войной.
Одним иностранным займом.
Одним союзом.
Оно доказывается:
повторением структуры решения.
1. Был ли очевиден русский интерес
Первый критерий кажется самым простым.
Но именно здесь легче всего впасть:
в историческое всезнание.
Мы знаем, что произошло в 1917 году.
Николай в 1914 году:
не знал.
Следовательно, нельзя обвинять его в том, что он не предвидел точную последовательность:
война ; инфляция ; Петроград ; мятеж гарнизона ; отречение ; Октябрь ; Екатеринбург.
Это было бы нечестно.
Но он обязан был понимать другое.
Большая европейская война:
опасна.
Российская политическая система:
нестабильна.
Страна пережила революцию:
в 1905 году.
Железнодорожная сеть уступает германской.
Промышленность имеет ограничения.
Франция заинтересована в максимально раннем русском давлении.
Сербия имеет собственные интересы.
Британия имеет собственные интересы.
Иностранный кредит создаёт:
не только возможности, но и зависимость.
Это всё было доступно:
современнику.
Следовательно, русский интерес должен определяться не результатом, известным нам.
А тем, что разумный российский государственный руководитель мог определить:
тогда.
Например:
сохранение Франции было русским интересом.
Но из этого не следует:
любое требование Франции соответствует русскому интересу.
Сохранение Сербии было полезно.
Но из этого не следует:
за неё допустима любая цена.
Кредит полезен.
Но из этого не следует:
кредитор должен влиять на русскую военную инфраструктуру без ограничений.
То есть первый критерий:
был ли русский интерес достаточно определим уже в момент решения?
Если да, ответственность повышается.
2. Существовала ли альтернатива
Это второй фильтр.
Историкам очень легко придумывать идеальные планы:
через сто лет.
Николай должен был:
не воевать с Японией;
не вступать в мировую войну;
дружить одновременно с Германией, Францией и Британией;
провести конституционную реформу;
создать промышленность уровня Германии;
получить Проливы;
и при этом ни с кем не поссориться.
Это не альтернатива.
Это:
фантазия.
Альтернатива должна удовлетворять трём условиям.
Она должна существовать:
в политической реальности того времени.
Её должны были обсуждать:
или хотя бы допускать современники.
И она не должна требовать:
знания будущего.
Например, более сильная концентрация против Австро-Венгрии не является поздней фантазией.
Она обсуждалась внутри русского Генерального штаба. М. В. Алексеев выступал за приоритет австрийского направления, тогда как Ю. Н. Данилов сильнее ориентировался на Восточную Пруссию; итоговый план стал компромиссом и предусматривал одновременные наступления по расходящимся направлениям.
Значит:
альтернатива существовала.
Правительство доверия в 1915 году тоже не является выдумкой современного либерала.
Его требовал Прогрессивный блок.
Эту идею поддерживала часть министров.
Она реально обсуждалась внутри существующей политической системы.
Значит:
альтернатива существовала.
Это не означает, что она гарантировала успех.
Для обвинения достаточно другого:
Николай имел другой реалистичный вариант.
3. Имел ли Николай пространство решения
Третий критерий особенно важен.
Если государь ничего не мог изменить —
ответственность ограничена.
Но тогда возникает проблема со всей системой николаевского самодержавия.
Основные государственные законы после 1906 года сохраняли за императором огромные полномочия: он назначал и увольнял председателя Совета министров и министров, определял направление внешней политики, заключал международные договоры и оставался верховным главой вооружённых сил.
То есть Николай не был:
церемониальной фигурой.
Да, министры влияли.
Генералы давили.
Союзники требовали.
Финансисты ограничивали.
Общественное мнение существовало.
Но последнее решение во множестве ключевых вопросов оставалось:
за ним.
Бьёркё доказывает это особенно ярко.
Николай мог почти самостоятельно подписать международную конструкцию, которая шла поперёк существующего курса.
Маньчжурская политика показывает:
он мог действовать вопреки британскому интересу.
Проливы 1915 года показывают:
Россия при нём могла предъявлять союзникам собственную высокую цену участия в войне.
Следовательно:
пространство выбора существовало.
И потому аргумент:
его заставили
необходимо применять:
очень осторожно.
Чаще происходило другое.
На Николая:
воздействовали.
Но воздействие и отсутствие выбора:
не одно и то же.
4. Получала ли иностранная сторона измеримую выгоду
Четвёртый критерий нельзя использовать примитивно.
Если союзник получил выгоду —
это ещё не преступление Николая.
Смысл союза:
обе стороны должны получать выгоду.
Франция получила русский Восточный фронт.
Россия получила французский Западный фронт.
Британия получила снижение русско-британской напряжённости в Азии.
Россия получила то же.
Сербия получила защиту.
Россия получила балканского партнёра.
Поэтому вопрос не:
получил ли кто-то кроме России выгоду?
Вопрос:
была ли выгода иностранной стороны конкретной, значительной и предсказуемой, тогда как выгода России была меньше, неопределённее или оплачена чрезмерной ценой?
Вот где появляется асимметрия.
Франции было совершенно ясно, зачем ей нужно быстрое русское наступление:
германские дивизии должны уйти с Запада.
Русский результат был сложнее.
Именно такие ситуации требуют:
особого государственного контроля.
5. Получала ли Россия сопоставимую выгоду
Это центральный критерий.
Не:
получала ли Россия хоть что-нибудь.
Почти всегда получала.
А:
соответствовала ли выгода риску и цене?
Французский кредит полезен.
Но сколько политической зависимости допустимо за этот кредит?
Сербия полезна.
Но стоит ли её сохранение войны с Германией?
Французский фронт необходим.
Но необходимо ли для его сохранения рисковать окружением русской армии?
Британское урегулирование в Азии полезно.
Но какие возможности Россия уступает в Афганистане и Персии?
И здесь государственный анализ должен учитывать:
необратимость.
Деньги можно вернуть.
Заём можно погасить.
Железнодорожную линию можно перестроить.
Договор можно пересмотреть.
Но:
погибший солдат не возвращается.
Разрушенная кадровая армия быстро не восстанавливается.
Потерянная политическая легитимность иногда:
не восстанавливается вообще.
Поэтому равенство обмена нельзя считать:
по номиналу.
6. Какая цена была уплачена
Цена имеет несколько уровней.
Первый:
прямая.
Деньги.
Люди.
Территория.
Военная техника.
Второй:
альтернативная.
Что Россия могла сделать теми же ресурсами?
Третий:
стратегическая.
Уменьшилось или увеличилось пространство манёвра?
Четвёртый:
институциональная.
Усилило решение государство или сделало его ещё более зависимым от одного кредитора, союзника, министра или государя?
Пятый:
политическая.
Что произошло с доверием общества?
Именно последний вид цены Николай слишком часто недооценивал.
Он мог выиграть:
формальную власть
и одновременно потерять:
политическую устойчивость.
Именно это произошло в конфликте вокруг ответственного правительства.
7. Повторяется ли модель
Одна ошибка:
не модель.
Две:
возможно совпадение.
Но если в разных областях возникает одна структура —
значение меняется.
Франция требует скорость.
Россия принимает высокий риск.
Сербия требует защиту.
Россия принимает высокий риск.
Николай требует сохранить полноту власти.
Государство принимает высокий внутренний риск.
Династическая дипломатия предлагает личное решение.
Государственные институты подключаются:
после.
Иностранный капитал решает проблему.
Но вместе с ресурсом появляется:
внешний рычаг.
Значит необходимо искать повторяющуюся формулу.
Она выглядит так:
полезный инструмент ; постепенная незаменимость инструмента ; уменьшение пространства российского выбора ; высокая русская цена.
Именно повторяемость превращает досье:
из собрания ошибок
в:
политическое обвинение.
Глава 58. Досье № 1–10: Французская зависимость
Французское досье — самое важное.
Но оно же требует самой большой осторожности.
Франция не была врагом России.
Франко-русский союз имел рациональные причины.
Сохранение Франции соответствовало российскому интересу.
Французские деньги и поставки реально помогали России.
Следовательно, обвинение не может звучать:
«Николай связался с Францией».
Оно должно звучать иначе:
«Николай не обеспечил достаточной автономии России внутри объективно полезного союза».
Именно это проверяют первые десять пунктов.
1. Наследование союза без фундаментального пересмотра
Факт.
Николай II не заключал первоначальную франко-русскую военную конвенцию.
Она была оформлена при Александре III.
Конвенция предусматривала в определённых сценариях использование Россией против Германии 700–800 тысяч человек, немедленную мобилизацию при мобилизации держав Тройственного союза и согласованное действие двух держав.
Следовательно, сам факт существования союза:
не обвинение Николаю.
Он получил его:
по наследству.
Но именно здесь начинается ответственность нового государя.
Каждый долгосрочный союз должен проходить периодический аудит.
Изменились:
Германия;
Британия;
Франция;
русская промышленность;
мобилизационные возможности;
финансовая зависимость;
балканские риски.
А фундаментальная союзная конструкция сохранилась.
Николай мог не разрывать её.
Скорее всего, разрывать не следовало.
Но он обязан был постоянно пересчитывать:
цену.
Что Франция получает теперь?
Что получает Россия?
Какие обязательства изменились фактически, даже если текст договора не изменился?
Какие формы помощи допустимы?
Какая инфраструктура строится прежде всего для российского развития, а какая — ради мобилизационного календаря союзника?
Вывод по пункту.
Само наследование союза Николая не обвиняет.
Обвиняет:
недостаточная институционализация регулярного стратегического пересмотра союза.
Союз остался инструментом безопасности.
Но всё сильнее становился:
исходной аксиомой российской внешней политики.
2. Подчинение мобилизационного календаря французской необходимости
Факт.
Для Франции смысл русского союза заключался не просто в наличии миллионов русских солдат.
А в том, что эти солдаты начнут угрожать Германии:
достаточно быстро.
Военная конвенция требовала немедленной мобилизации и предусматривала 700–800 тысяч русских военнослужащих против Германии.
Российское предвоенное планирование действительно испытывало сильное влияние французских требований к скорости. Современное исследование русских планов указывает, что обязательства перед союзником подтолкнули Россию к несколько преждевременным расходящимся наступлениям против Германии и Австро-Венгрии; при этом сам русский Генеральный штаб тоже разделял наступательные предпосылки и потому ответственность нельзя перекладывать только на Париж.
Вот точная формула:
французская безопасность требовала русской скорости.
Но:
русская география делала именно скорость особенно дорогим ресурсом.
Союз должен был зафиксировать общую необходимость:
создать Восточный фронт.
Россия должна была сохранить свободу:
выбирать предельную скорость и форму этого давления.
Вывод по пункту.
Здесь существует сильный элемент зависимости.
Не потому, что Франция приказала.
А потому, что:
чужая срочность стала одним из определяющих факторов русского оперативного календаря.
3. Связь займов и военных программ
Факт.
Французский финансовый капитал долгое время был полезен России.
Но к предвоенным годам связь денег и военной политики стала особенно явной.
Современное исследование франко-русской экономико-стратегической взаимозависимости показывает, что с лета 1913 года французская дипломатия впервые прямо ставила получение займа в зависимость от российских военных обязательств; речь шла прежде всего о финансировании железнодорожной инфраструктуры, необходимой для ускорения мобилизации.
Более раннее исследование франко-русской железнодорожной политики также показывает исходную взаимность схемы: Франция искала военный противовес Германии, Россия — капитал для развития, и обе стороны сознательно связывали эти потребности.
Это важно.
Формула не была:
Франция дала взятку России.
Формула была:
французский капитал ; русское военно-стратегическое обязательство.
В этом самом по себе нет ничего ненормального.
Ненормальность начинается, если Россия не имеет:
альтернативного финансового рынка.
Потому что тогда отказ от французского военного пожелания становится одновременно:
финансовым риском.
Вывод по пункту.
Зависимость здесь:
структурная.
Николай должен был пользоваться Парижем.
Но одновременно строить:
Лондон;
Нью-Йорк;
внутренний рынок капитала;
собственную финансовую глубину.
Тогда французский кредит оставался бы:
ресурсом.
Не:
рычагом.
4. Железнодорожные приоритеты
Факт.
Нельзя утверждать:
Россия строила железные дороги исключительно для Франции.
Это неправда.
Железная дорога была необходима:
российской экономике;
внутренней торговле;
мобилизации;
интеграции огромной территории.
Но часть стратегических железнодорожных программ прямо обсуждалась с французской стороной в контексте ускорения русского развёртывания против Германии. Исследование российско-французской железнодорожной политики показывает, что в 1913 году французское финансирование связывалось с немедленным началом строительства определённых стратегических линий; французские представители открыто напоминали, что Париж сохраняет влияние через допуск российских займов на свой финансовый рынок.
Вот где проходит граница.
Если Франция финансирует дорогу, которая:
помогает русской экономике
и одновременно:
ускоряет помощь Франции,
интересы совпадают.
Проблемы нет.
Если же приоритет определяется в значительной степени тем:
насколько быстро по линии поедет армия в германском направлении,
тогда возникает вопрос:
не отложили ли мы другую линию, более нужную России?
Например:
на юг;
внутри страны;
к портам;
к промышленным районам;
на восток.
Вывод по пункту.
Обвинение не в «железных дорогах для Франции».
Оно в другом:
Россия допустила финансового союзника к формированию приоритетов инфраструктуры, которая одновременно определяла её национальную стратегию.
5. Разница в степени связанности России и Британии
Факт.
Россия была формально связана с Францией военной конвенцией.
Британия до 1914 года не имела с Францией договора аналогичной обязательной силы.
Англо-французская Антанта не содержала автоматического casus foederis. Военные и морские штабы проводили серьёзное планирование, но британское правительство подчёркивало, что эти переговоры сами по себе не связывают его решение о вступлении в войну.
Англо-русская конвенция 1907 года тем более касалась:
Персии;
Афганистана;
Тибета,
а не взаимной автоматической отправки войск в европейской войне.
То есть внутри будущей Антанты степень обязательств была:
несимметричной.
Франция и Россия были формальными военными союзниками.
Британия сохраняла:
право политического решения.
Да, фактические британские военно-морские и штабные обязательства становились существенными.
Да, в 1914 году Британия вступила в войну.
Но юридически и политически степень предварительной связанности отличалась.
Вывод по пункту.
Россия должна была внимательно изучить именно:
британскую свободу последнего решения.
И задать вопрос:
почему Лондон умеет быть членом коалиции, сохраняя максимум свободы, а Петербург принимает более жёсткие заранее определённые обязательства?
Это не доказывает, что русский договор был ошибкой.
Но доказывает:
асимметрию свободы манёвра.
6. Раннее наступление против Германии
Факт.
Русская армия вторглась в Восточную Пруссию до полного завершения мобилизации.
Один современный академический обзор формулирует это предельно ясно: наступление началось примерно через пятнадцать дней после начала мобилизации, в значительной степени из уважения к обязательствам перед Францией.
Но здесь необходимо сразу снять французскую вину.
Россия сама готовила Восточно-Прусскую операцию.
Сам русский Генеральный штаб считал, что основная германская сила будет занята Францией и создаст окно для удара.
План № 19 в варианте «А» предусматривал две армии против Восточной Пруссии и четыре против Австро-Венгрии.
Следовательно:
Франция не придумала операцию.
Но французская срочность усилила давление:
начать её раньше.
Вывод по пункту.
Это не доказательство внешнего управления русской армией.
Это доказательство:
недостаточно жёсткого отделения союзной цели от национального способа её достижения.
7. Танненберг
Факт.
Танненберг уничтожил 2-ю армию как организованную оперативную силу.
Причины:
ошибки русского командования;
плохое взаимодействие армий;
связь;
разведка;
германская перегруппировка;
лучшее использование внутренних железнодорожных линий.
Современный обзор русских операций подчёркивает именно несогласованность командования и неспособность русских соединений своевременно поддерживать друг друга.
Что получила Франция?
Раннее русское давление заставило Германию серьёзно реагировать на Восточный фронт.
Что получила Россия?
Катастрофический оперативный результат.
Но важно:
никто в России не планировал поражение.
Поэтому Танненберг нельзя использовать как доказательство:
Николай сознательно пожертвовал армией ради Парижа.
Это пропагандистская формула.
Правильное обвинение:
Россия приняла чрезмерный оперативный риск внутри стратегии, где скорость имела союзнически завышенную ценность.
Вывод по пункту.
Танненберг не преступление союзной верности.
Он:
счёт за плохую русскую стратегию внутри реального союзного обязательства.
Именно Николай как верховный носитель системы ответственности отвечает:
не за приказ Самсонову, а за качество системы, которая такой риск приняла.
8. Недостаточная концентрация против Австро-Венгрии
Этот пункт требует особенно честной корректировки.
Россия не игнорировала Австро-Венгрию.
Наоборот.
Вариант «А» российского мобилизационного плана считал её главным противником и направлял против неё четыре армии, тогда как против Германии предназначались две.
Следовательно, формула:
Россия бросила всё на спасение Франции и забыла Австрию
не соответствует фактам.
Но остаётся вопрос:
почему две лучшие по личному составу и вооружению армии были одновременно введены в высокорисковую Восточно-Прусскую операцию, тогда как именно Австро-Венгрия являлась более уязвимым элементом вражеской коалиции?
Спор существовал заранее.
Алексеев отстаивал стратегию удара к Будапешту и далее Вене.
Данилов сильнее ориентировался на Восточную Пруссию.
Вместо выбора одного главного решения русское планирование попыталось:
сделать оба.
Вывод по пункту.
Обвинение необходимо смягчить.
Не:
«Россия не концентрировалась против Австрии».
А:
«Россия не довела приоритет более слабого австрийского противника до логического конца, распределив силы между двумя крупными наступательными задачами».
Это важное различие.
9. Экспедиционные войска
Факт.
Франция просила у России значительно больше людей, чем получила.
Поль Думер обсуждал отправку примерно 400 тысяч русских солдат в обмен на увеличение материальных поставок.
Русская сторона согласилась только на примерно 40–45 тысяч человек, организованных в четыре специальные бригады:
две для Франции;
две для Македонии.
Алексеев относился к проекту отрицательно и соглашался лишь ограниченно.
Это значит:
Россия умела сказать Франции «нет».
Очень важный факт.
Французская просьба не была приказом.
Но сам принцип остался.
Россия предоставляла:
живую силу
в контексте переговоров об:
оружии и материальных поставках.
Франция получила солдат.
Россия получила военное имущество, союзнический политический капитал и в македонском случае — собственное присутствие на Балканах.
Вывод по пункту.
Это не доказательство «продажи русских солдат».
Но сильное свидетельство:
структурной материальной зависимости России, при которой человеческий ресурс оказывался доступнее современного вооружения.
Для Николая это вопрос уже не только внешней политики.
А:
итога двадцатилетней индустриальной подготовки государства.
10. Отсутствие заранее определённой цены русской помощи
Это самый важный пункт главы.
Союз существовал.
Но где находилась заранее рассчитанная:
русская цена?
Что Россия получает за раннее давление?
Что получает за гигантский Восточный фронт?
Что получает за войну до окончательной победы?
Что получает за экспедиционные войска?
Что получает за финансовую и человеческую нагрузку?
Ответ появился частично:
в процессе войны.
Проливы.
Константинополь.
Послевоенное устройство.
Но это уже реакция на начавшуюся войну.
Сильное государство должно входить в коалиционную войну с формулой:
вот наши минимальные военные цели;
вот предельная цена;
вот критерии отдельного пересмотра стратегии;
вот то, что союзники должны гарантировать России.
Такой доктрины в достаточно жёстком и устойчивом виде не видно.
Вывод по пункту.
Это и есть ядро французского досье.
Не Франция слишком много просила.
Она должна была просить.
А:
Россия недостаточно заранее определяла, сколько именно готова дать и какой русский результат должен оправдать каждую новую ступень цены.
Глава 59. Досье № 11–20: Британская система
Британское досье принципиально отличается от французского.
Здесь далеко не каждый пункт:
обвиняет Николая.
Некоторые, наоборот:
оправдывают.
Конвенция 1907 года была рациональна.
Британские почётные чины ничего не доказывают.
Династическая близость сама по себе не преступление.
Англо-японский союз был создан исходя из британских, а не николаевских решений.
Тогда зачем эти десять пунктов?
Потому что Британия является:
контрольной группой.
Она показывает, как другая великая держава постоянно ставила:
собственный интерес выше отношений.
И потому позволяет задать:
тот же стандарт России.
11. Англо-японский союз
Факт.
В 1902 году Британия заключила союз с Японией.
Первоначальный договор предусматривал, что если один союзник воюет с одной державой, другой сохраняет строгий нейтралитет и стремится не допустить присоединения третьих держав; если же против союзника выступает ещё одна держава, второй партнёр должен вступить в войну.
То есть Британия не гарантировала автоматического вступления:
против одной России.
Но она давала Японии важнейшую страховку:
от повторения международной коалиции вроде Тройственной интервенции 1895 года.
Для России это объективно ухудшало:
пространство действий на Дальнем Востоке.
Вывод по пункту.
Это не вина Николая.
Но это урок, который он обязан был запомнить:
Британия без колебаний поддерживает державу, ограничивающую Россию, когда это выгодно Британии.
Следовательно, последующее сближение с Лондоном нельзя было:
романтизировать.
12. Британское ограничение России в Азии
Факт.
Британская политика десятилетиями стремилась ограничивать российское продвижение:
к Афганистану;
Персии;
Индии;
в ряде случаев к Китаю.
Это было не проявлением:
вечной русофобии.
Это была логика защиты:
Британской империи.
Именно поэтому после 1907 года Николай должен был рассматривать Британию не как бывшего врага, наконец ставшего настоящим другом.
А как:
державу, с которой часть противоречий временно урегулирована.
Вывод по пункту.
Обвинение здесь не за сближение с Британией.
Оно за возможную потерю:
холодной памяти о том, как быстро британская политика меняется при изменении интереса.
13. Конвенция 1907 года
Факт.
Англо-русская конвенция регулировала:
Персию;
Афганистан;
Тибет.
Она не создавала взаимного обязательства отправлять войска друг другу в европейской войне.
После поражения от Японии и революции 1905 года России было рационально:
снять один крупный внешний конфликт.
То есть сама конвенция:
скорее оправдывает Николая.
Она уменьшала число противников.
Давала передышку.
Позволяла сосредоточиться на:
восстановлении армии;
финансах;
европейском направлении.
Вывод по пункту.
В обвинительном досье это:
не обвинение, а контрольный факт.
Николай умел принимать разумный компромисс.
Следовательно, позднейшие ошибки нельзя объяснить:
полной неспособностью к реалистической дипломатии.
14. Персия
Факт.
Конвенция фактически разграничивала районы, где каждая сторона обещала не добиваться определённых политических и коммерческих концессий.
Британия ограничивала себя в северной зоне.
Россия — в юго-восточной.
То есть Петербург получал:
признание особого положения на севере Персии.
Это была реальная русская выгода.
Одновременно Британия защищала район, более непосредственно связанный:
с Индией и Персидским заливом.
Вывод по пункту.
Персидский раздел не является доказательством русской капитуляции.
Он показывает:
обмен.
Именно так и должна действовать Россия:
отдать менее важное;
получить более важное;
снизить риск.
Но такой же расчёт следовало применять:
ко всем другим союзам.
15. Афганистан
Здесь асимметрия была сильнее.
Россия признала Афганистан:
вне своей сферы влияния.
Политические отношения должны были осуществляться через британское правительство; Россия обязалась не направлять собственных агентов. Британия, со своей стороны, обещала не менять политический статус Афганистана, не использовать влияние угрожающим России образом и при соблюдении условий не аннексировать его территорию.
То есть Британия сохраняла:
ведущую позицию.
Россия получала:
предсказуемость.
После 1905 года такая цена могла быть рациональной.
Но это именно:
цена.
Вывод по пункту.
Николай здесь не обязательно предал русский интерес.
Скорее принял:
осознанную уступку ради более крупной передышки.
Это полезный контраст с другими эпизодами:
уступка не всегда слабость.
Иногда это:
стратегия.
16. Тибет
Тибетская часть соглашения взаимно ограничивала политическую активность обеих держав.
Но география была:
несимметричной.
Британская Индия находилась рядом.
Российский центр силы —
далеко.
То есть одинаковое юридическое ограничение не обязательно создаёт:
одинаковую фактическую стоимость.
Именно этот эпизод учит:
не путать симметрию текста с симметрией результата.
Вывод по пункту.
Для Николая это должен был стать универсальный урок.
Когда Франция и Россия обещают друг другу помощь, необходимо считать не только:
формальное равенство обязательств,
но и:
реальную цену их исполнения для каждой стороны.
17. Династическая близость
Георг V был родственником Николая.
Вильгельм II —
тоже.
Европейские дворы были переплетены семейно.
Это:
факт эпохи.
Но он ничего не доказывает относительно подчинённости русской политики.
Династическая близость могла:
облегчать переговоры;
создавать личный канал;
уменьшать психологическую дистанцию.
Но государственный риск появлялся только в момент, когда личное чувство влияло:
на оценку интереса.
Доказать каждый такой момент сложно.
Поэтому этот пункт имеет:
низкую самостоятельную доказательную силу.
Вывод по пункту.
Династическая близость —
не улика.
Она:
контекст риска.
Именно поэтому государь обязан был иметь сильные институты, отделяющие:
родственника
от:
иностранного руководителя.
18. Иностранные военные чины
Николай был почётным шефом Royal Scots Greys.
Получил британский чин Admiral of the Fleet.
В 1916 году —
фельдмаршала.
Но аналогичные почётные назначения получали и другие иностранные монархи, включая Вильгельма II и Франца Иосифа. Британские военные музеи прямо описывают такие назначения как обычный элемент международной монархической культуры эпохи.
В 1916 году фельдмаршальский жезл Николая представлялся как знак дружбы Георга V и дань действиям русской армии; сама британская практика уже имела иностранные прецеденты.
Вывод по пункту.
Как доказательство подчинённости:
почти ноль.
Как символ:
интересно.
Это показывает, насколько естественно Николай существовал внутри транснационального монархического мира.
Но строить на этом обвинение в государственной измене:
нельзя.
19. Переоценка союзной солидарности
Вот более сложный пункт.
Документально доказать, что Николай «верил Британии слишком сильно», значительно труднее, чем показать текст договора.
Поэтому обвинение должно быть институциональным, а не психологическим.
Британия перед 1914 годом сохранила право окончательного решения о вступлении в войну даже при глубоком англо-французском штабном сотрудничестве. Эдвард Грей прямо заявлял, что переговоры штабов не должны связывать свободу британского правительства.
Вот урок.
Союзная солидарность:
не отменяет национального veto.
Россия должна была стремиться к тому же принципу:
союз обязателен по цели, национальное решение суверенно по форме и предельной цене.
Вывод по пункту.
Проблема не в доверии к Британии.
Проблема:
Россия недостаточно последовательно копировала британскую привычку сохранять последнее слово за собой.
20. Урок убежища 1917 года
Факт.
После отречения британская сторона первоначально была готова принять Николая и его семью.
Затем позиция изменилась.
Документы британского Национального архива показывают, что Георг V через своего личного секретаря выражал серьёзную тревогу: пребывание бывшего русского императора и императрицы могло вызвать общественное недовольство и повредить положению британской монархии. В результате первоначально открытый путь в Великобританию фактически закрылся.
Это не означает:
Британия убила Николая.
Не означает:
Георг сознательно обрёк его на Екатеринбург.
Между весной 1917-го и июлем 1918-го лежит огромная цепь событий.
Но государственный урок предельно ясен.
Когда конфликтовали:
семья
и:
британская внутренняя устойчивость,
победила:
Британия.
Вывод по пункту.
Это не обвинение Лондону.
Это:
эталон государственного эгоизма.
И именно поэтому британское досье завершает формула:
Георг имел кузена. Британия — нет.
Николай должен был управлять Россией:
точно по тому же принципу.
Глава 60. Досье № 21–30: Балканы и мировая война
Здесь начинается наиболее спорная часть обвинения.
Потому что российская политика 1914 года имела:
рациональные причины.
Сербия была важна.
Германское усиление было опасно.
Поражение Франции было опасно.
Австро-Венгрия действительно стремилась решить сербскую проблему силой.
Германия действительно поддержала Вену.
Николай не искал мировой войны как желательной цели.
Следовательно, нельзя сделать из Июльского кризиса:
простой процесс против одного русского царя.
Но можно спросить:
насколько свободно Россия вошла в цепь эскалации и насколько подготовленной была её политическая система к цене выбранного курса?
21. Боснийское унижение как психологический фактор
Факт.
В Боснийском кризисе 1908–1909 годов Россия отступила под германо-австрийским давлением.
С военной точки зрения это было рационально:
страна ещё восстанавливалась после поражения от Японии.
Но кризис воспринимался:
как унижение.
Современное исследование кризиса подчёркивает, что Николай частным образом решил не позволить подобного принуждения в следующий раз; исследователи прямо связывают этот психологический след с его поведением в 1914 году.
Вот где прошлое начинает влиять:
на новый расчёт.
Урок 1909 года мог звучать:
станем сильнее и будем выбирать более выгодный момент.
Но мог звучать:
больше никогда не отступать.
Второй вариант опаснее.
Вывод по пункту.
Боснийское унижение само по себе Николая не обвиняет.
Но если прошлое поражение сокращает способность:
снова рационально отступить,
оно становится:
стратегической травмой.
22. Престиж вместо холодного расчёта
Российское руководство в июле 1914 года открыто связывало кризис:
со статусом великой державы.
Современный обзор российской гражданско-военной политики отмечает, что министры считали твёрдую позицию необходимой для сохранения великодержавного статуса; Сазонов особенно настаивал на мобилизационных мерах.
Другой академический обзор подчёркивает, что российские руководители понимали риск войны и некоторые даже предсказывали возможность краха режима, но считали новое отступление ещё более опасным из-за угрозы превращения России во второстепенную державу.
Это очень сильный пункт.
Потому что показывает:
страх потерять статус был осознанным элементом решения.
Но престиж действительно имеет стратегическую ценность.
Поэтому обвинение не может быть:
престиж вообще не важен.
Правильнее:
престиж стал настолько важен, что риск войны начал восприниматься как меньшая цена, чем очередное отступление.
Вывод по пункту.
Здесь существует сильный аргумент обвинения.
Не потому, что Россия должна была терпеть всё.
А потому, что:
репутация великой державы начала конкурировать с физической устойчивостью самой державы.
23. Сербия как квазисоюзник
Факт.
Россия и Сербия не имели такого автоматического военного договора, каким Россия была связана с Францией.
Но к 1914 году Россия стала фактическим главным внешним покровителем сербской независимости. Исторические обзоры подчёркивают политическую роль Петербурга как фактического гаранта Сербии при отсутствии того уровня формальной договорной автоматичности, который существовал во франко-русской системе.
Получается опасная конструкция.
Формальной обязанности:
нет.
Политическая обязанность:
почти есть.
Именно такой квазисоюз иногда опаснее формального.
Потому что условия помощи:
не определены заранее.
Где предел?
Какое сербское действие Россия не поддержит?
При каких обстоятельствах помощь прекращается?
Что Сербия обязана сделать взамен?
Ответы были недостаточно институционализированы.
Вывод по пункту.
Сербия стала:
слишком важной без соответствующего механизма контроля российской гарантии.
Это увеличивало риск втягивания.
24. Июльский кризис
Факт.
Австро-Венгрия сознательно пошла на крайне жёсткий курс против Сербии.
Россия первоначально поддерживала продление срока ультиматума, посредничество и советовала Белграду не ставить независимость под угрозу, но одновременно готовилась к военным мерам.
То есть Петербург не начинал с:
решения о мировой войне.
Это важно.
Но именно в ходе кризиса Россия должна была определить:
минимальную цель.
Например:
сохранить независимость Сербии;
допустить международное расследование;
принять существенные сербские уступки;
не допустить австрийской аннексии или полного подчинения.
Чем точнее цель, тем больше пространство:
для компромисса.
Чем цель туманнее —
тем легче престиж становится её заменителем.
Вывод по пункту.
Обвинение здесь:
не в поддержке Сербии.
А в недостаточной жёсткости формулировки:
какой именно сербский результат является для России достаточным.
25. Общая мобилизация
Факт.
Николай колебался.
Он сначала согласился на общую мобилизацию.
Затем попытался отменить решение.
Под давлением министров и генералов снова разрешил её.
Эффективно общая мобилизация началась 31 июля.
Мобилизация не равна:
объявлению войны.
Но в военной системе 1914 года она являлась:
крайне сильным эскалационным действием.
Россия знала, что Германия воспринимает мобилизационный темп как критический.
При этом частичная мобилизация была технически неудобна и могла осложнить последующее развёртывание.
Это снова показывает проблему:
политика хотела градации, военный аппарат предлагал бинарность.
Вывод по пункту.
Николай не единственный создатель войны.
Но общая мобилизация была:
его решением.
Она существенно сузила возможность деэскалации.
Именно поэтому это один из сильнейших пунктов досье.
26. Недостаточно определённые русские цели войны
После вступления в войну Россия имела целый набор возможных целей:
защита Сербии;
ослабление Австро-Венгрии;
сохранение Франции;
недопущение германской гегемонии;
Проливы;
польский вопрос;
изменение балканской системы.
Но государственная стратегия требует:
иерархии.
Какая цель обязательна?
Какая желательна?
Какая может быть обменена?
При каком результате Россия готова заключить мир?
В 1915 году Россия добилась союзного согласия на Константинополь и Проливы.
Это показывает способность формулировать конкретный результат.
Но такой ясности:
не было в начале войны в полном системном виде.
Вывод по пункту.
Война без заранее выстроенной иерархии целей опасна тем, что:
сама продолжительность войны начинает становиться доказательством необходимости её продолжать.
Потому что после огромных потерь трудно сказать:
этого достаточно.
27. Оперативная зависимость от французского календаря
Этот пункт уже доказан в французском досье, но здесь он получает:
военное продолжение.
Восточно-Прусское наступление было русским планом.
Но проводилось в системе, где раннее давление на Германию было ключевым союзным требованием.
Российские военные историки и современные исследователи прямо связывают несколько преждевременное начало расходящихся наступлений с союзническими обязательствами перед Францией.
Вывод по пункту.
Здесь снова:
не внешнее командование,
а:
самоограничение русской стратегической автономии.
То есть более сложная и более серьёзная форма зависимости.
28. Принятие Верховного командования
Факт.
В 1915 году Николай принял формальное Верховное командование армией вопреки возражениям министров.
При этом существовали рациональные основания сменить великого князя Николая Николаевича: управление имело недостатки, координация военных и гражданских властей была плохой, а сам великий князь далеко не считался безусловно успешным полководцем. После прихода Николая военная ситуация действительно стабилизировалась, а практическая штабная работа во многом находилась у Алексеева.
Значит обвинение:
не в том, что Николай лично командовал дивизиями.
Он этого в основном не делал.
Обвинение:
политическое.
Он привязал:
корону
к:
военному результату.
И одновременно значительную часть времени проводил в Ставке, тогда как главный кризис режима развивался:
в тылу.
Вывод по пункту.
Николай получил:
максимум символической ответственности
при ограниченной необходимости:
личного оперативного командования.
Для монархии это был плохой обмен.
29. Продолжение войны при внутреннем политическом разложении
Этот пункт нельзя формулировать грубо.
Россия не могла просто:
в любой момент выйти из войны без огромной цены.
Отдельный мир мог:
разрушить союз;
усилить Германию;
оставить Россию перед германским давлением;
лишить её послевоенных требований;
создать тяжёлую проблему престижа и безопасности.
Кроме того, к 1916 году русская армия ещё могла проводить крупные операции.
Следовательно, формула:
Николай должен был просто заключить сепаратный мир
не доказана.
Проблема была другой.
Чем хуже становилось внутреннее положение, тем настойчивее требовалось:
либо уменьшать цену войны, либо перестраивать внутреннее государство для её продолжения.
Николай не сделал в достаточной степени:
ни первого, ни второго.
Вывод по пункту.
Само продолжение войны:
не обвинение.
Обвинение:
продолжение войны без соразмерной политической перестройки государства, которое эту войну должно было выдержать.
30. Отказ своевременно перестроить государственную власть
Это ключевой мост:
к следующей главе.
К 1915 году существовали:
Прогрессивный блок;
общественные организации;
военно-промышленные структуры;
умеренные политики;
часть министров,
готовые к более широкому сотрудничеству.
Главным требованием блока было:
министерство доверия.
Это не гарантировало победы.
Но предоставляло шанс:
расширить политическую базу войны.
Николай предпочёл:
сохранить принцип личного контроля над кабинетом.
Вывод по пункту.
Здесь внешняя и внутренняя политика окончательно сходятся.
Николай принял:
максимальный внешний риск
и одновременно отказался:
максимально расширить внутреннюю политическую коалицию, необходимую для его выдерживания.
Вот одна из самых сильных позиций всего обвинительного досье.
Глава 61. Досье № 31–40: Государственный интерес, принесённый в жертву режиму
Последние десять пунктов принципиально отличаются.
Здесь нет Франции.
Нет Британии.
Нет Сербии.
Нет внешнего кредитора.
Здесь Николай остаётся:
наедине с собственной страной.
Именно поэтому эта часть особенно важна для итогового вердикта.
Если Николай всегда жертвовал Россией исключительно под иностранным давлением, можно было бы создать образ:
слабого монарха, попавшего в чужие сети.
Но внутренняя политика показывает другое.
Николай обладал:
собственной устойчивой волей.
И особенно последовательно применял её:
для сохранения личной верховной власти.
Вот главный парадокс.
Там, где требовалось защитить полноту:
царской прерогативы,
Николай мог быть:
упрямым;
долговременным;
последовательным.
Именно поэтому возникает вопрос:
почему такая же последовательность не была направлена на защиту стратегической автономии государства?
31. Отказ от ранней конституционной реформы
Этот пункт необходимо оценивать осторожно.
Нельзя доказать:
если бы Николай ввёл парламентское правительство в 1895 году, революции не было бы.
Это недоказуемый контрфактический тезис.
Но можно доказать другое.
Уже в самом начале царствования Николай демонстративно отвергал ожидания расширения земского представительства и декларировал намерение сохранять самодержавный принцип.
Следовательно:
альтернатива политического развития существовала как общественный вопрос уже тогда.
Николай сознательно выбрал:
не её.
Вывод по пункту.
Это не прямое доказательство будущего краха.
Но важный исходный факт:
реформирование началось не по инициативе сильной власти, а после того, как кризис сделал его почти неизбежным.
То есть Николай вошёл в реформу:
поздно.
32. 1905 год как запоздалое реформирование
Факт.
Октябрьский манифест был подписан уже в условиях огромного политического кризиса:
забастовок;
волнений;
военных поражений;
революции.
Он обещал гражданские свободы и законодательное участие Государственной думы.
То есть реформа была:
реальной.
Но запоздалой.
Вместо:
реформа создаёт доверие,
получилось:
кризис заставляет реформировать.
Это фундаментально меняет политическую психологию.
Когда власть даёт институт:
из силы —
это выглядит как:
модернизация.
Когда после паралича государства —
как:
уступка под давлением.
Вывод по пункту.
Николай не отказался от реформ совершенно.
Но слишком долго считал:
сохранение старой формы безопаснее изменения.
1905 год показал:
опаснее оказалось ожидание.
33. Ограничение политической системы после реформы
После 1905 года Россия уже не была старым неограниченным самодержавием.
Но Основные законы 1906 года сохранили огромную власть императора.
Он сохранял:
вето;
контроль над министрами;
внешней политикой;
армией;
возможность распуска Думы;
широкие чрезвычайные полномочия.
Современный академический обзор прямо отмечает амбивалентность системы: слово «неограниченная» исчезло, но «самодержавная» власть сохранилась, а император оставил за собой ключевые административные и политические рычаги.
Это создало:
полуконституционную систему.
Дума достаточно сильна:
чтобы критиковать.
Но недостаточно сильна:
чтобы полностью отвечать за правительство.
Монарх достаточно силён:
чтобы назначать.
Но теперь слишком открыт:
для общественной ответственности за назначения.
Это очень неустойчивая комбинация.
Вывод по пункту.
Николай создал политическую систему, в которой:
разделил влияние, но не разделил ответственность.
И потому сохранил:
слишком большую долю политического риска на короне.
34. Недостаточная кадровая институционализация
Столыпин показывает эту проблему особенно ярко.
Сильный министр появляется.
Проводит крупную реформаторскую линию.
Но сама система остаётся:
зависимой от личности.
После его смерти не возникает:
столыпинского института.
Возникают:
преемники.
Но не преемственность:
того же масштаба.
Во время войны проблема усиливается.
Быстрая смена министров становится столь заметной, что получает название:
«министерская чехарда».
Обзор работы Думы прямо связывает растущую критику правительства после 1915 года с военными поражениями, кризисом снабжения, инфляцией и быстрым оборотом министров.
Вывод по пункту.
Николай сохранял право:
выбирать кадры.
Но не построил достаточно устойчивый механизм:
производства, отбора и сохранения компетентной управленческой команды.
Личная кадровая власть:
не превратилась в кадровую систему.
35. Конфликт с Думой
Дума не была революционным органом по определению.
В начале мировой войны ведущие фракции поддержали патриотическую мобилизацию и фактически согласились временно снизить политическую борьбу.
Это чрезвычайно важно.
В 1914 году у Николая была возможность превратить Думу:
в соучастника войны.
Тогда она разделяла бы:
не только влияние,
но и:
ответственность.
Вместо этого после кризиса 1915 года отношения снова перешли:
к противостоянию.
Прогрессивный блок возник не как большевистский проект уничтожения монархии, а как широкая коалиция почти всего думского центра с требованием правительства доверия.
Вывод по пункту.
Николай слишком часто видел в парламентском влиянии:
конкурента власти.
Хотя во время войны оно могло стать:
разделителем ответственности и источником дополнительной легитимности.
36. Неспособность отделить монархию от текущего правительства
Это один из наиболее фундаментальных пунктов.
В устойчивой монархии:
правительство может провалиться;
монархия —
остаться.
Министр непопулярен?
Уволить.
Кабинет потерял большинство?
Сменить.
Военный командующий проиграл?
Заменить.
Корона остаётся:
над текущей ошибкой.
Николай устроил иначе.
Министры были:
его.
Правительство существовало:
по его доверию.
Ответственное министерство отвергалось.
Значит общество постепенно переставало различать:
провал кабинета
и:
провал монарха.
Именно это стало особенно разрушительно во время войны.
Вывод по пункту.
Николай защищал:
возможность лично контролировать правительство.
Но одновременно лишал монархию:
политической дистанции от неудач правительства.
Это классический случай, когда:
сохранение полномочия уменьшает устойчивость власти.
37. Кадровый кризис во время войны
Во время большой войны кадровая нестабильность имеет:
военное значение.
Пути сообщения.
Продовольствие.
Внутренние дела.
Военное министерство.
Совет министров.
Каждое ведомство требует:
долгой последовательной линии.
Если министр постоянно меняется, меняется:
приоритет;
команда;
аппаратная коалиция;
ответственность.
Именно поэтому «министерская чехарда» стала:
не слухом, а политическим диагнозом.
При этом проблема Распутина и Александры должна быть формулирована осторожно.
Нет оснований утверждать:
Распутин управлял Российской империей.
Нет оснований освобождать Николая от ответственности формулой:
«императрица всё решила».
Если Николай назначал —
это:
решение Николая.
Вывод по пункту.
Неформальное влияние двора было опасно прежде всего потому, что кадровая система:
не выглядела институционально рациональной.
Даже преувеличенные слухи становились убедительными.
Это уже признак:
потери легитимности.
38. Отказ от правительства доверия
Это один из наиболее сильных пунктов всего досье.
В 1915 году реальная политическая альтернатива:
существовала.
Прогрессивный блок требовал «министерства доверия».
Большинство умеренных думских сил и часть Государственного совета были готовы к межпартийному соглашению.
Часть министров тоже стремилась к компромиссу с парламентом.
Николай не обязан был:
передать всю власть Думе.
Не обязан был:
создать британскую монархию за неделю.
Возможны были промежуточные решения:
сильный премьер;
кабинет, приемлемый для Думы;
несколько парламентских министров;
гарантированная регулярная сессия;
широкое участие общественных структур в мобилизации экономики.
То есть пространство:
реального компромисса существовало.
Вывод по пункту.
Николай выбрал сохранение:
принципа личного контроля
в момент, когда интерес государства требовал:
расширения числа политических сил, заинтересованных в сохранении режима.
Это один из наиболее прямых случаев конфликта:
интереса монарха как носителя власти
и:
интереса государства как системы выживания.
39. Персонализация военной ответственности
В 1915 году Николай становится Верховным главнокомандующим.
Мы уже установили:
военные основания для смены Николая Николаевича существовали.
Но личное принятие должности создало:
политическую ловушку.
Теперь император:
назначает министров;
защищает политическую систему;
и:
возглавляет армию.
Что осталось между:
неудачей
и:
короной?
Почти ничего.
Слабый министр —
удар по Николаю.
Военное поражение —
удар по Николаю.
Тыловой кризис —
удар по Николаю.
Распутинский слух —
удар по Николаю.
Конфликт с Думой —
удар по Николаю.
Самодержавная система постепенно собирает:
всю ответственность в одном человеке.
Вывод по пункту.
Николай стремился:
усилить личное присутствие.
Получил:
личную уязвимость монархии.
Это противоположный результат.
40. Отречение как итог защиты абсолютной власти
Последний пункт нельзя формулировать:
Николай защищал абсолютную власть, поэтому неизбежно отрёкся.
История не настолько механична.
Февраль имел множество причин.
Война.
Снабжение.
Гарнизон.
Инфляция.
Дума.
Усталость.
Министерский кризис.
Политическая изоляция.
Но конечная сцена обладает:
огромной доказательной силой.
Николай защищал принцип верховной личной власти почти всё царствование.
В марте 1917 года начальник штаба Алексеев запросил мнения главнокомандующих фронтами.
Командующие фактически поддержали необходимость отречения как средство спасти государство и продолжение войны; соответствующая телеграмма хранится в Государственном архиве Российской Федерации.
Это страшный итог.
Не революционер объясняет царю:
ты должен уйти.
Его собственные верховные генералы приходят к выводу:
сохранение государя угрожает сохранению фронта и порядка.
Можно считать их решение ошибочным.
Можно считать его трагическим.
Дальнейшие события действительно показали, что отречение не восстановило государственную устойчивость.
Но вопрос к Николаю остаётся:
как получилось, что система, созданная для концентрации власти в государе, закончилась ситуацией, где ближайшие государственные опоры увидели спасение государства в устранении государя?
Вот окончательный тест.
Николай защищал самодержавие от:
Думы;
ответственного правительства;
политического разделения власти.
Но самодержавие оказалось неспособно:
защитить самодержца.
Вывод по пункту.
Отречение — не доказательство того, что конституционная монархия обязательно спасла бы Россию.
Оно доказывает другое:
николаевская конструкция власти не создала достаточного количества независимых институциональных опор, способных сохранить государственный центр при крахе личного авторитета монарха.
Именно поэтому пункт № 40 завершает обвинительное досье логически.
Не потому, что:
Николай потерял престол.
Монархи теряли престолы и прежде.
А потому, что он потратил почти всё царствование на защиту системы, главный аргумент которой звучал:
сильная личная власть императора обеспечивает единство России.
В решающий момент произошло обратное.
Система оказалась настолько персонализирована, что:
потеря доверия к одному человеку превратилась в потерю доверия к самому центру государства.
Сорок пунктов не дают сорока одинаково сильных обвинений.
Это принципиально.
Иностранные чины —
почти не улика.
Конвенция 1907 года —
во многом:
рациональный шаг.
Сохранение Франции —
реальный русский интерес.
Сербия —
реальный русский актив.
Принятие Верховного командования имело:
аргументы в пользу.
Продолжение войны после 1915 года нельзя автоматически назвать:
предательством.
Именно поэтому досье имеет значение.
Оно отсекает слабые обвинения.
И после этого оставляет:
сильные.
Что остаётся после фильтра?
Первое.
Николай имел:
пространство выбора.
Бьёркё.
Маньчжурия.
Проливы.
Кадровая политика.
Отказ от правительства доверия.
Всё это доказывает:
он не был:
марионеткой.
Второе.
Он слишком часто не отделял:
полезный союз
от:
стратегической зависимости.
Французский капитал был полезен.
Но Франция получила финансовый рычаг над российской военной инфраструктурой.
Французский союз был полезен.
Но французская потребность в скорости стала важным фактором русского мобилизационного календаря.
Французский фронт был необходим.
Но Россия недостаточно жёстко отделила:
общую цель
от:
русского способа её достижения.
Третье.
Николай слишком часто позволял:
престижу превращаться в обязательство.
Босния.
Сербия.
1914 год.
«Ещё одно отступление невозможно» —
это опаснейшая формула.
Потому что государство, которое не может отступить:
уже не полностью свободно.
Четвёртое.
Он значительно последовательнее защищал:
полноту собственной власти внутри России,
чем:
полноту российского стратегического выбора вовне.
Это главный парадокс.
Думе нельзя определять правительство.
Но французская финансовая система может влиять на железнодорожные приоритеты.
Парламентское большинство опасно для самодержавия.
Но союзническая срочность может влиять на мобилизационный календарь.
Ответственный кабинет воспринимается как угроза власти.
Но личное принятие Верховного командования, связывающее корону с фронтовой судьбой, считается допустимым.
Собственному обществу Николай не хотел отдавать:
часть политической ответственности.
Но от общества требовал:
всю цену войны.
Пятое.
Россия слишком поздно определяла:
собственную цену помощи другим.
Франция знала, зачем ей Россия:
второй фронт.
Британия знала, зачем ей Россия:
континентальный противовес Германии и урегулированная Азия.
Сербия знала, зачем ей Россия:
великий покровитель.
Но русская политика слишком часто формулировала свой результат:
уже после того, как обязательство было принято.
Шестое.
Николай недостаточно строил:
заменимость.
Французский капитал должен был быть важен.
Но не незаменим.
Французский союз —
ценен.
Но не единственная европейская опора.
Сербия —
полезна.
Но не единственная балканская ставка.
Один сильный министр —
необходим.
Но государство не должно зависеть от:
Столыпина.
Один государь —
центр.
Но Россия не должна зависеть от:
личной политической устойчивости Николая.
Именно заменимость является основой:
стратегической автономии.
У государства должна быть возможность сказать каждому внешнему партнёру:
с вами выгоднее. Но без вас — сможем.
У Николая Россия слишком часто не могла сказать:
вторую половину.
И наконец:
седьмое.
Во всех основных областях появляется одна и та же структура.
Франция:
полезность ; зависимость ; высокая цена.
Сербия:
полезность ; незаменимость ; риск втягивания.
Самодержавие:
полезность сильного центра ; персонализация ; политическая хрупкость.
Иностранный капитал:
ускорение развития ; внешний рычаг.
Личная власть:
быстрота решения ; отсутствие институциональной проверки.
Союзническая верность:
репутационная выгода ; сокращение свободы выбора.
Это уже не один случай.
Не одна ошибка.
Не один министр.
Не один генерал.
Не один союзник.
Это:
модель управления.
Именно поэтому итог обвинительного досье звучит значительно осторожнее слова «измена» —
и одновременно:
значительно тяжелее.
Николай II не служил:
Франции.
Не служил:
Британии.
Не служил:
Сербии.
Не служил:
Германии.
Он служил собственному представлению:
о долге государя.
Именно в этом могла находиться проблема.
Потому что в это представление одновременно входили:
верность союзнику;
личная честь;
династическая среда;
международный престиж;
сохранение самодержавной прерогативы;
обязанность не отступать;
обязанность выполнять однажды принятое решение.
Многие из этих качеств:
добродетели частного человека.
Но государь не является:
частным человеком.
Для него существует более высокая иерархия.
Если союз вредит государству —
пересмотреть союз.
Если престиж требует чрезмерной цены —
пожертвовать престижем.
Если форма власти угрожает государству —
изменить форму власти.
Если родственник возглавляет иностранную державу —
видеть в нём прежде всего:
иностранного руководителя.
Если армия союзника нуждается в помощи —
помочь так, чтобы не уничтожить:
собственную армию.
Если малый партнёр требует защиты —
защитить до той границы, где его безопасность перестаёт быть выгоднее:
безопасности России.
Если личная власть мешает объединению страны —
разделить власть.
Потому что высший долг государя:
не сохранить себя государем.
И даже не:
сохранить неприкосновенной однажды принятую систему обязанностей.
Высший долг:
сохранить государство.
И после сорока пунктов обвинительного досье именно здесь возникает вопрос, который уже нельзя решить перечислением отдельных фактов.
Он требует:
вердикта.
Был ли Николай II:
предателем?
В уголовном смысле —
нет.
Был ли иностранным агентом —
нет.
Был ли марионеткой —
нет.
Любил ли Россию —
есть все основания считать, что да.
Но именно поэтому остаётся самый тяжёлый вариант обвинения.
Можно любить страну.
Можно искренне считать себя её верным государем.
Можно выполнять союзнические обязательства.
Можно защищать честь.
Можно защищать престиж.
Можно защищать династию.
Можно защищать самодержавие.
И всё-таки в последовательности решений:
не поставить саму государственную устойчивость на первое место.
Вот это уже вопрос не:
намерения.
А:
иерархии долга.
И именно его должна решить последняя часть.
Не:
хотел ли Николай зла России?
А:
была ли Россия действительно первой во всех тех случаях, когда её интерес сталкивался с его союзами, престижем, династической средой и представлением о собственной власти?
После сорока пунктов ответ становится:
всё труднее дать положительный.
*********
ЧАСТЬ XIII. ВЕРДИКТ
Теперь можно убрать почти всё, что мешает ответу.
Не нужно больше перечислять французские займы.
Не нужно снова проходить через Бьёркё.
Не нужно пересчитывать дивизии Восточной Пруссии.
Не нужно возвращаться к Безобразову, Сербии, Боснийскому кризису, экспедиционным бригадам, Прогрессивному блоку или британскому убежищу.
Факты уже рассмотрены.
Контраргументы тоже.
Мы признали всё, что обвинение обязано признать.
Франко-русский союз имел рациональные основания.
Франция действительно помогала России.
Сохранение Франции действительно отвечало русскому интересу.
Сербия действительно имела стратегическую ценность.
Британия не была вечным врагом России.
Конвенция 1907 года могла быть разумным компромиссом.
Николай не был иностранной марионеткой.
Он умел действовать самостоятельно.
Он мог спорить с союзниками.
Мог требовать Проливы.
Мог пытаться изменить европейскую систему через Бьёркё.
Мог проводить собственную политику в Маньчжурии.
Мог отвергать часть иностранных требований.
Следовательно, простая версия обвинения:
не выдержала проверки.
Николай II не был человеком, продавшим Россию иностранцам.
Не был французским агентом.
Не был британским агентом.
Не был германским агентом.
Не был человеком, сознательно стремившимся привести империю к поражению.
Но именно после отказа от этих простых обвинений появляется:
обвинение значительно более тяжёлое.
Потому что теперь нельзя всё объяснить:
чужим приказом;
чужой интригой;
чужим влиянием;
чужим обманом.
Если Николай действительно имел свободу решения, значит необходимо спросить:
как он этой свободой распорядился?
Именно здесь начинается вердикт.
Глава 62. Был ли Николай II предателем?
Слово «предатель» почти автоматически вызывает один образ.
Человек сознательно служит врагу.
Передаёт секреты.
Получает деньги.
Работает на иностранную разведку.
Открывает фронт.
Продаёт государство.
Ничего подобного применительно к Николаю II эта книга не доказала.
И не должна была доказывать.
Потому что соответствующих доказательств:
нет.
Следовательно, если вопрос поставить юридически:
был ли Николай II государственным изменником?
Ответ:
нет.
Но если поставить вопрос политически:
всегда ли он исполнял первую обязанность главы государства — ставить интерес своего государства выше всех остальных обязательств?
Ответ становится:
намного менее благоприятным.
1. Нет — в уголовном смысле
Это необходимо сказать без оговорок.
Николая II нельзя обоснованно обвинять в государственной измене в уголовном смысле только потому, что:
Россия проиграла войну Японии;
Россия вступила в союз с Францией;
Россия поддержала Сербию;
русская армия рано наступила в Восточной Пруссии;
он получил британский военный чин;
или в конечном счёте Российская империя рухнула.
Поражение:
не измена.
Плохая стратегия:
не шпионаж.
Ошибочный союз:
не работа на иностранную разведку.
Политическая зависимость:
не агентурная связь.
Даже решение, оказавшееся выгоднее союзнику, чем собственной стране, ещё не доказывает:
намеренного предательства.
Чтобы обвинять человека в государственной измене в юридическом смысле, требуются:
намерение;
сознательная помощь врагу;
конкретные действия;
доказуемая субъективная сторона.
В отношении Николая II такой конструкции:
нет.
Именно поэтому книга не должна заканчивать дешёвой сенсацией:
русский император оказался иностранным предателем.
Это было бы исторически безответственно.
И даже:
слишком мягко.
Потому что такая версия позволила бы объяснить всё одним злым намерением.
А реальность сложнее.
2. Нет доказательств сознательной службы иностранному государству
Николай II не служил:
Франции.
Французский союз был для него важен.
Французские обязательства имели моральный и политический вес.
Но когда он считал необходимым, Николай мог:
отклоняться от французского курса;
договариваться с Германией;
требовать собственные русские цели.
Бьёркё само по себе разрушает карикатуру французского контроля.
Русский император подписал с Вильгельмом соглашение, потенциально способное фундаментально изменить всю существующую французскую систему.
Так не ведёт себя:
агент Парижа.
Николай не служил:
Британии.
Русская дальневосточная политика конфликтовала с британскими интересами.
Россия продолжала продвигаться в пространствах, где Лондон видел угрозу Индии и азиатской системе безопасности.
Российское требование Проливов также не было подарком Британии.
Наоборот.
Большую часть XIX века именно возможность русского контроля над Константинополем вызывала:
глубокую британскую тревогу.
Так не ведёт себя:
подчинённый Лондона.
Николай не служил:
Германии.
Он мог доверять Вильгельму.
Мог переписываться с ним как с родственником.
Мог пытаться договориться.
Но в 1914 году Россия вступила:
в войну против Германии.
Следовательно, версия сознательной иностранной службы рассыпается:
при первом же сопоставлении различных эпизодов.
3. Нет оснований объявлять его агентом Британии или Франции
Особенно опасна попытка превратить обычные признаки европейской монархической культуры:
в доказательства агентурности.
Британский мундир.
Почётный чин.
Орден.
Родство.
Личная переписка.
Визиты.
Совместные фотографии.
Всё это исторически интересно.
Но не доказывает:
подчинения.
Европейская монархическая среда была транснациональной.
Династии переплетались.
Иностранные монархи получали почётные воинские назначения.
Правители могли быть одновременно:
родственниками
и:
политическими противниками.
Вильгельм II имел британские почётные звания.
Это не сделало Германскую империю:
британским сателлитом.
Поэтому британский фельдмаршальский жезл Николая в 1916 году не является:
уликой.
Он является:
символом.
Символом принадлежности к европейскому монархическому клубу.
Символом союзнического признания.
Символом того, насколько естественно Николай существовал внутри династической культуры.
Но не доказательством:
внешнего управления.
Именно поэтому обвинение должно уйти:
от конспирологии.
Конспирология ослабляет дело против Николая.
Потому что подменяет системный провал:
тайным заговором.
4. Но существует другое понятие государственной измены интересу
Теперь необходимо провести принципиальное различие.
Юридической категории:
«государственная измена интересу»
как самостоятельного состава преступления не существует в том смысле, в котором это понятие используется здесь.
Это:
политико-аналитическая категория.
Она обозначает ситуацию, когда человек, обязанный ставить государственный интерес выше остальных целей, систематически нарушает:
эту иерархию.
Не из-за денег.
Не из-за иностранной вербовки.
Не обязательно сознательно.
А потому что:
неверно определяет высшую обязанность;
не умеет установить предел союзнической верности;
путает престиж с безопасностью;
сохраняет политическую форму, когда она начинает угрожать самому государству;
считает договор моральной обязанностью, не пересчитывая его государственную цену;
не умеет достаточно жёстко сказать:
сначала Россия.
Такое «предательство» невозможно судить обычным уголовным судом.
Но историю как раз интересует:
не только уголовный кодекс.
Она спрашивает:
что человек сделал с властью?
Что страна получила?
Что потеряла?
Были ли другие варианты?
Было ли достаточно информации?
Повторялась ли ошибка?
И если ответы складываются в систему, появляется политический вердикт.
Не:
изменник.
А:
государь, систематически нарушавший приоритет государственного интереса.
Именно в этом смысле слово «предательство» используется в этой книге.
5. Ответственность за систематический приоритет чужих задач
Слово «чужих» тоже необходимо понимать точно.
Чужая задача не означает:
вражеская.
Французская задача сохранить Париж была:
не враждебна России.
Она могла одновременно быть:
полезна России.
Сербская задача сохранить независимость тоже могла совпадать:
с русским интересом.
Британская задача сдержать Германию:
тоже.
Проблема появляется не тогда, когда Россия помогает другим.
Великая держава постоянно помогает:
союзникам;
партнёрам;
клиентам.
Проблема возникает тогда, когда в момент расхождения интересов:
чужая задача получает неоправданно высокий вес внутри русского решения.
Франции нужна скорость.
Россия ускоряется, хотя именно скорость для неё особенно дорога.
Сербии нужна защита.
Россия всё сильнее связывает с её судьбой собственный престиж.
Союзникам нужно продолжение войны.
Россия продолжает войну, но недостаточно перестраивает внутреннюю политическую систему, способную эту войну выдержать.
Монархии нужна полнота царской власти.
Россия сохраняет политическую конструкцию, которая становится:
всё менее устойчивой.
Вот главное.
«Чужая задача» может находиться даже:
внутри страны.
Потому что интерес:
режима
и интерес:
государства
не всегда одно и то же.
Николай слишком часто считал:
что хорошо для самодержавия,
то хорошо:
для России.
1917 год доказал:
это не тождество.
И именно поэтому обвинение против него выходит:
за пределы внешней политики.
Глава 63. Предательство без намерения
Самая трудная идея всей книги заключается именно здесь.
Человек может:
не хотеть вреда
и:
причинять его систематически.
Для частной морали намерение имеет огромное значение.
Если человек хотел добра, мы оцениваем его иначе, чем того, кто сознательно хотел зла.
Для верховной власти этого:
недостаточно.
Потому что правитель управляет:
не только собой.
Его ошибка имеет:
масштаб государства.
Чем больше власть, тем меньше право оправдываться:
хорошими намерениями.
Именно поэтому Николай II является сложной фигурой.
Он значительно труднее для обвинения, чем злодей.
Злодей прост.
Николай, вероятнее всего, искренне считал:
что любит Россию;
что выполняет долг;
что обязан сохранить самодержавие;
что должен быть верен союзникам;
что не имеет права ещё раз отступить;
что поддержка Сербии сохраняет достоинство России;
что принятие Верховного командования является актом личной ответственности.
Всё это могло быть:
искренним.
Но именно искренность:
не отменяет результата.
1. Можно любить страну и вредить ей
Любовь к России:
не равна способности управлять Россией.
Это принципиально.
Человек может любить:
русскую землю;
церковь;
армию;
народ;
династию;
историю.
Но государственное управление требует ещё:
анализа;
сомнения;
иерархии целей;
способности отказаться от эмоционально важного;
умения разочаровывать союзника;
готовности менять собственные убеждения;
признания чужой компетентности;
создания институтов, ограничивающих:
собственную ошибку.
Николай любил Россию?
Есть множество оснований считать:
да.
Но когда он защищал самодержавие, считал ли он достаточным образом:
какова цена самодержавия для устойчивости России?
Когда поддерживал Сербию:
какова предельная цена Сербии?
Когда исполнял союзнический долг перед Францией:
какой способ исполнения минимально разрушителен для русской армии?
Когда принимал Верховное командование:
что это делает с политической ответственностью короны?
Вот где любовь должна была превращаться:
в государственный расчёт.
И слишком часто не превращалась.
2. Можно быть искренним и быть опасным
Искренний человек способен быть:
опаснее циника.
Циник хотя бы знает:
он меняет позицию, когда меняется выгода.
Искренний человек может считать изменение курса:
моральным падением.
Именно это особенно опасно для государственного руководителя.
В политике иногда необходимо:
отступить;
нарушить ожидания партнёра;
пересмотреть старый договор;
уволить друга;
заключить соглашение с бывшим противником;
разделить власть;
признать ошибку.
Если правитель связывает собственную честь:
с неизменностью решения,
он делает государство:
заложником собственного характера.
Николай нередко демонстрировал именно такую опасность.
Верность.
Долг.
Наследие отца.
Монархическая обязанность.
Слово союзника.
Достоинство великой державы.
Каждый элемент по отдельности:
благороден.
Но государство нельзя вести:
набором благородных абсолютов.
Потому что они неизбежно сталкиваются.
Тогда нужно выбрать:
главный.
Для русского императора главным могла быть только:
Россия.
3. Можно быть верным союзником и плохим государем
Это одна из центральных формул книги.
Для Франции Николай в значительной степени был:
надёжным союзником.
Россия вступила в войну.
Создала Восточный фронт.
Начала раннее наступление.
Годами связывала огромные силы Центральных держав.
Прислала экспедиционные бригады.
Продолжала войну после тяжелейшего 1915 года.
С точки зрения союзнической верности это:
сильный результат.
Но государственный вопрос другой.
Что эта верность сделала с Россией?
Если союз позволяет России выжить и усиливает её —
верность:
полезна.
Если определённая форма союзной верности заставляет Россию принять чрезмерный риск —
государь обязан изменить:
форму верности.
Не обязательно союз.
Не обязательно общую цель.
Но:
способ.
Именно здесь проходит граница между:
хорошим союзником
и:
хорошим государем.
Хороший союзник спрашивает:
что я обещал?
Хороший государь добавляет:
какой способ исполнения обещания сохраняет моё государство?
Этого второго вопроса в николаевской системе слишком часто было:
недостаточно.
4. Можно соблюдать договор и нарушать долг перед собственной страной
Это кажется парадоксом.
Но только до тех пор, пока не различены:
право
и:
политический долг.
Допустим, договор требует помощи.
Государство обязано его исполнять.
Но в пределах договора обычно существует:
выбор времени;
формы;
масштаба;
оперативного метода.
Если политик выбирает самый дорогой для своей страны вариант, хотя существует менее разрушительный способ выполнить договор, формально он может оставаться:
верным союзнику.
И одновременно:
плохо исполнять обязанность перед своей страной.
Именно поэтому международный договор нельзя превращать:
в моральный абсолют.
Он является инструментом.
Если обстоятельства фундаментально изменились, договор можно:
пересматривать;
уточнять;
компенсировать;
в крайнем случае денонсировать.
Репутационная цена бывает огромной.
Но иногда:
меньше цены государства.
Государь обязан понимать эту иерархию.
Договор важен потому, что служит:
России.
Не Россия существует:
ради договора.
5. Результат как критерий верховной власти
Здесь требуется важное ограничение.
Нельзя оценивать решение только по результату.
Это была бы:
ошибка ретроспективы.
Хорошее решение может дать плохой результат.
Плохое —
иногда случайно хороший.
Следовательно, правильный критерий состоит не в формуле:
Россия рухнула, значит всё Николай делал неправильно.
Нет.
Критерий другой:
был ли плохой результат следствием рисков, которые можно было разумно увидеть заранее, и повторялось ли принятие таких рисков?
В Маньчжурии было видно:
инфраструктура отстаёт от амбиций.
В Бьёркё было видно:
договор противоречит существующей союзной системе.
В 1914 году было видно:
большая война чрезвычайно опасна для государства, пережившего 1905 год.
В 1915-м было видно:
связать корону с Верховным командованием значит связать престиж монархии с военным результатом.
В 1915–1916 годах было видно:
правительство теряет доверие, а политическая база войны сужается.
То есть критические риски не являются:
изобретением потомков.
Многие были видны:
современникам.
Именно поэтому результат становится не единственным доказательством.
А:
проверкой качества исходного решения.
Если предупреждаемый риск многократно материализуется, ссылка на добрые намерения:
теряет силу.
Глава 64. Главная девиация Николая II
Если попытаться свести всё царствование к одной проблеме, какая она?
Не слабость?
Николай мог быть упрямым.
Не безволие?
Он мог принимать решения против большинства министров.
Не иностранная зависимость?
Он неоднократно действовал самостоятельно.
Не отсутствие патриотизма?
Такое утверждение ничем серьёзным не подтверждается.
Главная девиация была глубже.
Николай II значительно последовательнее защищал собственное представление о власти, верности и чести, чем постоянно пересчитывал государственную цену этих категорий.
Из этого вытекала странная асимметрия.
Внутри России:
жёсткость.
В отношениях с созданной системой внешних обязательств:
часто:
конформизм.
К собственному обществу:
недоверие.
К привычной союзной архитектуре:
доверие.
К парламентскому компромиссу:
подозрение.
К международной репутации верного союзника:
высокая чувствительность.
Именно это является главной девиацией.
1. Самодержавие внутри
Николай знал:
что такое суверенитет,
когда речь шла:
о его собственной власти.
Он понимал значение:
последнего решения;
назначения министров;
контроля над правительством;
верховенства короны;
недопустимости превращения государя в декоративную фигуру.
Он десятилетиями защищал:
этот принцип.
То есть нельзя сказать:
Николай вообще не понимал ценности свободы решения.
Понимал.
Но прежде всего:
на вертикали «император — российское общество».
Он боялся, что ответственное министерство сделает царя:
зависимым от Думы.
Боялся, что политические партии ограничат:
волю монарха.
Считал это:
угрозой государственности.
Но гораздо слабее воспринимал аналогичную проблему:
на горизонтали «Россия — внешняя система».
Именно здесь находится парадокс.
2. Конформизм вовне
Слово «конформизм» здесь не означает:
покорность каждому иностранному требованию.
Это было бы неверно.
Николай мог сопротивляться.
Но он слишком часто принимал сами рамки внешней системы:
как устойчивую данность.
Французский союз —
надолго.
Французский финансовый рынок —
необходим.
Сербское покровительство —
часть русского статуса.
Династическая Европа —
естественная среда.
Союзническая верность —
моральное обязательство.
После Боснии —
нельзя снова отступить.
То есть гораздо реже звучал фундаментальный вопрос:
а если сама рамка стала невыгодной?
Не отдельная просьба.
Не конкретный договор.
А:
сама архитектура.
Великая держава должна периодически разрушать:
собственные привычки.
Именно в этом заключается стратегическая свобода.
У Николая эта способность была:
недостаточно институционализирована.
3. Недоверие к собственному обществу
Это одна из самых тяжёлых черт его политической системы.
Собственная Дума:
опасна.
Ответственное правительство:
опасно.
Сильный парламент:
опасен.
Политические партии:
подозрительны.
Общественные организации:
могут стать альтернативной властью.
То есть российское общество рассматривалось:
не только как ресурс государства, но и как потенциальный конкурент государю.
В мирное время эта логика уже была рискованна.
Во время мировой войны:
самоубийственна.
Потому что современная война требует:
всего общества.
Промышленника.
Рабочего.
Крестьянина.
Инженера.
Земского деятеля.
Депутата.
Журналиста.
Профессора.
Генерала.
Чиновника.
Если политическая система не даёт этим группам:
доли ответственности,
она всё равно вынуждена требовать:
долю жертвы.
Именно это создаёт конфликт.
Россия должна была воевать:
как национальное государство.
А управлялась всё ещё:
как государство, где корона опасается нации как политического субъекта.
Это фундаментальное несоответствие.
4. Доверие союзной конструкции
Парадокс становится ещё сильнее.
Там, где Николай подозревал собственное общество, он гораздо спокойнее принимал:
логику международной системы.
Не потому, что был наивным ребёнком.
Он понимал конкуренцию держав.
Но союзническое обязательство воспринималось:
как почтенная, морально значимая рамка.
Внутренний компромисс мог казаться:
уступкой принципа.
Внешний договор —
исполнением принципа.
Именно это различие крайне важно.
Думе дать больше влияния:
опасно, потому что монарх теряет власть.
Французскому союзу позволить глубоко влиять на мобилизационное планирование:
допустимо, потому что это:
союзническая верность.
С точки зрения государственного суверенитета это странная асимметрия.
Почему собственное общество опаснее:
иностранного партнёра?
Почему внутренняя политическая взаимозависимость кажется:
угрозой,
а внешняя стратегическая взаимозависимость:
нормой?
Вот одна из центральных загадок Николая II.
5. Престиж выше эффективности
Нельзя управлять великой державой без престижа.
Страна, которую никто не считает способной ответить:
теряет союзников;
получает давление;
становится объектом принуждения.
Следовательно, престиж важен.
Но он должен быть:
побочным продуктом эффективной силы.
Не заменой силы.
После 1909 года Россия имела основание восстановить:
авторитет.
Но существует огромная разница между:
мы стали сильнее, поэтому теперь можем сопротивляться там, где необходимо;
и:
мы больше не можем отступить, потому что ещё одно отступление будет унижением.
Первая формула:
усиливает свободу.
Вторая:
отнимает её.
Потому что противник получает возможность:
проверить твой престиж там, где ему удобно.
Именно так престиж начинает управлять:
стратегией.
Государство больше не выбирает, где действительно необходимо стоять.
Оно боится:
самого факта отступления.
Это крайне опасно.
6. Верность выше расчёта
Николай высоко ценил:
верность.
Союзнику.
Долгу.
Династии.
Слову.
Монархическому призванию.
В частной жизни это может быть:
высокой добродетелью.
Для главы государства верность должна иметь:
предел.
И этот предел называется:
интерес собственного государства.
Верность Франции имеет смысл:
пока союз повышает безопасность России.
Верность Сербии:
пока её сохранение оправдывает русский риск.
Верность самодержавию:
пока самодержавная конструкция помогает сохранять государство.
Верность однажды выбранной стратегии:
пока новая информация не показывает:
её ошибочность.
Если верность существует после исчезновения рационального основания, она перестаёт быть добродетелью.
Она становится:
инерцией.
Именно этого Николай слишком часто не различал.
7. Династическая среда выше холодного понимания государства
Наконец:
династическая Европа.
Не надо её демонизировать.
Она была нормальной частью эпохи.
Но государство XX века уже всё меньше являлось:
семейным владением династии.
Война 1914 года окончательно это доказала.
Немецкие и британские родственники:
воюют.
Русский и германский кузены:
мобилизуют миллионы друг против друга.
В 1917 году Георг V может сочувствовать Николаю лично, но британская монархия оценивает:
собственный политический риск.
То есть государство становится:
выше династии.
Именно этого Николай должен был понять гораздо раньше.
У Николая были:
родственники.
У Российской империи:
не было.
Она имела:
границы;
торговлю;
армию;
финансы;
демографию;
промышленность;
интересы.
Государство должно видеть мир:
не через родословную,
а:
через матрицу интересов.
Вильгельм — не кузен.
Сначала:
германский император.
Георг — не кузен.
Сначала:
британский король.
Французский президент — не друг.
Сначала:
руководитель Франции.
Сербский король — не младший славянский родственник.
Сначала:
глава иностранного государства.
И русский император:
не член европейского клуба прежде всего.
Он:
носитель русского государственного интереса.
Эта иерархия должна была быть абсолютной.
Глава 65. Россия должна была быть первой
Теперь можно сформулировать вердикт без метафор.
Великая держава имеет множество обязательств.
Союзнических.
Финансовых.
Династических.
Моральных.
Исторических.
Репутационных.
Но только одно обязательство является:
первичным.
Сохранить:
собственное государство.
Это не означает:
эгоизм без границ.
Не означает:
предавать союзников при первой трудности.
Не означает:
нарушать договоры по желанию.
Не означает:
отказываться от моральных обязательств.
Не означает:
бросать малые государства.
Наоборот.
Сильное государство может позволить себе:
быть надёжным.
Но надёжность должна основываться:
на собственной устойчивости.
Потому что государство, которое разрушилось в процессе выполнения обязательств:
перестаёт выполнять любые обязательства.
Именно поэтому Россия должна была быть первой.
1. Не Франция
Франция была:
нужна России.
Сильная Франция ограничивала германскую мощь.
Французские деньги ускоряли развитие.
Французский фронт делил германскую армию.
Французские поставки помогали России в войне.
Следовательно, Франция:
не враг этой книги.
Но Франция должна была быть:
инструментом российской безопасности.
Не её высшим критерием.
Если французская просьба требует слишком дорогого русского наступления —
Россия меняет:
способ помощи.
Если французский кредит начинает слишком сильно влиять на российскую инфраструктуру —
Россия диверсифицирует:
финансирование.
Если Франция требует русских солдат —
Россия спрашивает:
что это даст России?
Не:
обидится ли Франция.
А:
оправдан ли русский результат?
Франция первая:
для французского правительства.
Россия первая:
для русского государя.
Только так возможен союз равных.
2. Не Британия
Британия великолепно демонстрировала:
как выглядит государственный интерес.
Вчера Россия угрожает Индии —
Лондон её сдерживает.
Сегодня Германия опаснее —
Лондон договаривается с Петербургом.
Вчера Япония нужна —
Британия создаёт союз с Японией.
Позже условия меняются —
политика меняется.
Вчера Николай союзный император и британский фельдмаршал.
Сегодня его приезд может осложнить положение британской короны —
отношение пересматривается.
Это не цинизм в бытовом смысле.
Это:
функция государства.
Россия должна была учиться:
не любить Британию;
не ненавидеть Британию;
а:
читать британский интерес.
И строить русский:
с такой же последовательностью.
Не спрашивать:
будет ли Англия с нами?
А:
при каких условиях Британии выгодно быть с нами?
И затем:
какие условия делают отношения выгодными нам?
Вот взрослая дипломатия.
3. Не Сербия
Сербия была важна.
Но Сербия:
не Россия.
Это должно было быть записано не в эмоциональной публицистике, а:
в основе всей балканской политики.
Мы защищаем Сербию:
потому что она полезна нашему балканскому положению.
Мы поддерживаем её независимость:
потому что не хотим австро-германской гегемонии.
Но если сербское действие создаёт России риск, несоразмерный русской выгоде:
Россия имеет право сказать нет.
Это не предательство Сербии.
Это обязанность:
перед Россией.
Союзник, которого нельзя ограничить, постепенно становится:
не союзником, а источником риска.
И именно поэтому Россия должна была заранее установить:
условия;
границы;
пределы гарантии.
Чтобы летом 1914 года решение о русской войне принималось:
в Петербурге.
Не в Вене.
Не в Белграде.
Не логикой прошлого унижения.
Не страхом потерять лицо.
4. Не Германия
В противоположную крайность тоже нельзя впадать.
Германия не должна была стать:
вечным врагом.
Россия имела огромный интерес:
торговать;
получать технологии;
снижать риск войны;
использовать противоречия между Берлином и Лондоном;
не допускать полной германо-австрийской консолидации против себя.
Бьёркё показывает:
Николай чувствовал необходимость:
альтернативы французской колее.
Но правильной формой был не секретный договор двух кузенов.
А:
системная многовекторная политика.
Германия партнёр там, где интерес совпадает.
Противник там, где расходится.
Никакой мистики.
Никакой вечной дружбы.
Никакой вечной ненависти.
Только:
Россия первая.
5. Не династическая Европа
Династия может помогать:
переговорам;
доверию;
символике;
дипломатическому каналу.
Но она не может:
заменять государство.
Кузен способен:
любить.
Государство:
считать.
Родственник может обещать.
Министерство финансов считает:
цену.
Монарх может доверять.
Генеральный штаб обязан:
проверять.
Именно поэтому сильная власть не должна опираться:
на личное доверие вместо института.
Николай слишком поздно увидел конечную цену династической иллюзии.
В 1917 году, когда он уже не император, семейная связь с Георгом сохраняется.
Но политическая функция:
исчезает.
И этого достаточно, чтобы изменилась:
вся практическая ценность родства.
У государства нет кузенов.
Потому что государство существует:
дольше семейной симпатии и выше её.
6. Не репутация надёжного союзника
Надёжность:
ценна.
Государство, которое постоянно нарушает договоры, теряет:
кредит;
союзников;
репутацию;
способность строить коалиции.
Следовательно, нельзя превратить тезис книги в:
договоры не важны, союзников можно бросать.
Нет.
Но репутация является:
капиталом.
А капитал должен:
работать на государство.
Если для поддержания репутации Россия должна принять решение, которое угрожает самому государству, цена репутации стала:
чрезмерной.
Тогда необходимо:
переговариваться;
компенсировать;
менять форму исполнения;
объяснять союзнику.
Сильный союзник уважает не того, кто всегда говорит:
да.
А того, чьё:
да
имеет цену.
Именно поэтому стратегическая автономия означает:
с вами выгоднее.
Но:
без вас — сможем.
Пока государство не способно произнести вторую фразу, его союзническая надёжность рискует стать:
зависимостью.
7. Не личная честь монарха
Это, возможно, самый трудный пункт.
Николай воспринимал государственный долг:
лично.
В этом было достоинство.
Но была и опасность.
Честь человека может требовать:
не отступать;
сдержать слово;
не бросить друга;
не отказаться от наследия отца.
Государственная обязанность иногда требует:
противоположного.
Отступить сегодня.
Чтобы победить завтра.
Изменить договор.
Чтобы сохранить государство.
Разделить власть.
Чтобы сохранить монархию.
Разочаровать союзника.
Чтобы не разрушить собственную армию.
Признать ошибку.
Чтобы не удвоить её цену.
Именно поэтому глава государства не имеет права сделать:
собственную честь самостоятельным государственным интересом.
Его честь должна состоять:
в сохранении страны.
Не наоборот.
Если монарх говорит:
я не могу поступить иначе, потому что дал слово,
история имеет право спросить:
а кто дал вам право оплачивать это слово страной?
Вот высшая ответственность власти.
8. Россия
Теперь всё можно свести:
к одному слову.
Россия.
Перед каждым решением:
Россия.
Перед каждым договором:
Россия.
Перед каждым кредитом:
Россия.
Перед каждым союзом:
Россия.
Перед каждым родственником:
Россия.
Перед каждой войной:
Россия.
Перед каждым вопросом престижа:
Россия.
Перед собственным престолом:
Россия.
Именно здесь Николай II не выдерживает окончательной проверки.
Не потому, что он всегда выбирал чужое.
Не всегда.
Не потому, что он не любил Россию.
Вероятно, любил глубоко.
Не потому, что он никогда не отстаивал русский интерес.
Отстаивал.
Иногда очень жёстко.
Проблема:
непоследовательность иерархии.
Россия слишком часто была:
первой среди нескольких высших обязанностей.
А должна была быть:
единственной высшей обязанностью.
Всё остальное:
вторично.
Союз.
Династия.
Престиж.
Репутация.
Режим.
Даже:
трон.
Потому что император существует:
для России.
Россия не существует:
для императора.
Вот граница, которую Николай понял:
слишком поздно.
Заключение
Николай II не продал Россию.
Он сделал другое.
Он слишком часто позволял использовать:
русские деньги;
русскую армию;
русское время;
русские железные дороги;
русский престиж;
русскую кровь
для решения задач, конечная ценность которых определялась:
не исключительно интересом самой России.
Но даже эта формула требует последнего уточнения.
Потому что ни одна великая держава не может существовать, преследуя только цели, полезность которых полностью замыкается внутри её границы.
России была нужна:
Франция.
Нужна была определённая устойчивость Сербии.
Нужно было соглашение с Британией.
Нужно было сдерживание Германии.
Нужны были иностранные кредиты.
Нужны были союзники.
Следовательно, ошибка состояла не в том, что Россия решала:
общие задачи.
Ошибка заключалась в том, что Николай II не всегда достаточно жёстко задавал второй вопрос:
какова русская цена и каков русский результат?
Вот формула всей книги.
Не:
«кто попросил?»
А:
«что получит Россия?»
Не:
«что мы обещали?»
А:
«каким способом исполнить обещание, не разрушая себя?»
Не:
«что подумают союзники?»
А:
«что станет с государством?»
Не:
«можем ли мы отступить без унижения?»
А:
«что для России дороже — конкретное отступление или война?»
Не:
«сохраню ли я самодержавную власть?»
А:
«сохранится ли государство, если я её сохраню?»
Именно этой последовательности в царствовании Николая II слишком часто не было.
Перед нами не история злодея.
Это было бы легче.
Злодея можно объяснить:
злым намерением.
Николай значительно сложнее.
Он мог быть:
искренним;
патриотичным;
религиозным;
семейным;
лично мужественным;
верным долгу.
И одновременно:
опасным государственным руководителем.
Потому что государственное управление требует качества, которого не заменяют:
ни нравственность;
ни благородство;
ни личная порядочность;
ни любовь к отечеству.
Это качество:
стратегическая иерархия.
Способность сказать:
вот главное.
Вот второстепенное.
Вот то, чем можно пожертвовать.
Вот то, чем:
нельзя.
Николай слишком часто делал неприкосновенными вещи, которые государь должен был считать:
инструментами.
Самодержавие стало:
почти принципом выше политической адаптации.
Союзническая верность —
почти принципом выше оперативной свободы.
Престиж —
почти принципом выше права отступить.
Династическая среда —
частью представления о международной политике.
Именно поэтому в нескольких совершенно разных областях повторялась одна и та же ошибка.
Союз становился:
догмой.
Полномочие:
идентичностью.
Престиж:
обязательством.
Родство:
политическим контекстом, которому придавалось слишком много человеческого смысла.
В каждом случае инструмент начинал требовать:
обслуживания самим государством.
Это и есть инверсия, лежащая в центре всего обвинения.
Союз создаётся для:
безопасности России.
Если Россия начинает существовать ради:
сохранения союза,
произошла инверсия.
Самодержавие существует для:
управления Россией.
Если Россия должна нести возрастающий риск ради:
сохранения полноты самодержавия,
произошла инверсия.
Престиж существует для:
увеличения свободы государства.
Если государство больше не может отступить из-за страха потерять престиж:
произошла:
инверсия.
Династическая дипломатия существует для:
облегчения государственных отношений.
Если государственные отношения начинают восприниматься через личное доверие родственников:
произошла:
инверсия.
Именно поэтому проблема Николая II была не в недостатке:
добродетелей.
Она была в неправильной:
иерархии.
Он слишком часто видел долг:
перед формой
яснее, чем долг:
перед результатом.
А государственный интерес беспощаден.
Он не спрашивает:
были ли намерения благородны?
Он спрашивает:
что стало со страной?
Не было ли другого реалистичного выбора?
Знал ли правитель о риске?
Имел ли власть изменить решение?
Какой результат получил союзник?
Какой результат получила Россия?
Какую цену заплатили русские?
Повторяется ли структура?
Именно поэтому эта книга не нуждается:
в теории заговора.
Она только ослабила бы обвинение.
Не нужно предполагать, что французские банкиры тайно купили русского царя.
Не нужно объявлять Георга V скрытым хозяином Николая.
Не нужно искать британский заговор в почётном мундире.
Не нужно превращать Сербию в сознательного провокатора мировой войны.
Не нужно делать из Вильгельма кукловода.
Ничего этого не требуется.
Потому что факты дают значительно более серьёзный вывод.
Николай II обладал властью.
Обладал выбором.
Получал предупреждения.
Имел советников.
Имел альтернативы.
Иногда демонстрировал способность действовать самостоятельно.
То есть был:
ответственным субъектом.
Именно поэтому обвинение нельзя переложить:
на Францию;
Британию;
Сербию;
Германию;
Распутина;
Александру;
генералов;
Думу.
Все они влияли.
Все имели:
свои интересы.
Франция хотела:
сохранить Францию.
Британия:
Британию.
Сербия:
Сербию.
Германия:
Германию.
Австро-Венгрия:
Австро-Венгрию.
Это нормально.
Ненормальным было бы ожидать:
что французское правительство должно ставить русский интерес выше французского.
Что Британия должна принимать решения ради Николая вопреки британской политической стабильности.
Что Сербия должна отказаться от своей национальной программы ради удобства Петербурга.
Что Германия должна щадить русский мобилизационный календарь.
Нет.
У каждого государства была:
собственная обязанность.
Именно поэтому на Николая ложилась обязанность:
русская.
Никто другой не должен был выполнять её за него.
Французский президент не обязан спрашивать:
не слишком ли велики русские потери?
Он обязан спрашивать:
что спасёт Францию?
Британский кабинет не обязан спрашивать:
как сохранить династическую честь Романовых?
Он обязан спрашивать:
что полезно Британии?
Сербское правительство не обязано спрашивать:
сколько рисков Россия должна принять ради нашей политики?
Оно обязано:
защищать Сербию.
Именно поэтому Россия должна была иметь человека, который в каждом из этих разговоров говорит:
стоп.
Теперь:
русский расчёт.
Что получим мы?
Что теряем мы?
Какой альтернативный способ?
Какова предельная цена?
Где наша красная линия?
Что произойдёт с Россией через:
пять;
десять;
двадцать лет?
И если ответ не доказан:
нет.
Вот функция русского государя.
Не быть:
самым хорошим человеком среди европейских монархов.
Не быть:
самым верным союзником.
Не быть:
самым последовательным защитником династического принципа.
Не быть:
монархом, который никогда не отступает.
А быть:
человеком, который умеет отступить от всего, кроме интереса России.
От союзника —
если союз перестал служить России.
От собственного обещания —
если обстоятельства сделали исполнение разрушительным.
От престижа —
если цена слишком велика.
От самодержавной прерогативы —
если государству необходима новая политическая конструкция.
От семейной симпатии —
если родственник возглавляет иностранное государство.
Даже от:
собственного трона,
если именно это действительно нужно для сохранения государства.
Но последнее требует особенно трагического уточнения.
Николай в итоге действительно отрёкся.
То есть от престола:
отказался.
Но произошло это:
слишком поздно.
Не как заранее рассчитанная политическая трансформация.
Не как создание конституционной монархии.
Не как передача власти устойчивому правительству.
Не как институциональное спасение династии.
А:
в момент распада центра.
Это и есть итог его политической системы.
Он десятилетиями защищал власть от:
разделения.
А затем потерял её:
целиком.
Он боялся, что ответственное правительство ослабит:
монархию.
В результате монархия исчезла.
Он боялся, что Дума станет слишком сильной.
В результате после его падения Дума стала одним из центров:
создания нового правительства.
Он боялся, что общество получит слишком большую долю политической ответственности.
В результате общество получило:
революцию.
Он хотел сохранить:
единство власти.
Получил:
отсутствие власти.
В этом заключается, возможно, самый беспощадный политический вердикт Николаю II.
Он защищал:
средство
до тех пор, пока не потерял:
цель.
Самодержавие было средством.
Россия:
целью.
Но в критические годы эти понятия слишком часто сливались.
И когда возникала необходимость пожертвовать частью первого ради спасения второй, Николай слишком долго выбирал:
первое.
Именно поэтому выражение:
«предательство интересов России»
в этой книге не является обвинением:
в ненависти к России.
Наоборот.
В этом и трагедия.
Николай мог искренне любить Россию и одновременно:
предавать её интерес своей неспособностью поставить результат выше собственной системы убеждений.
Можно быть:
честным;
и:
непригодным для масштаба своей власти.
Можно быть:
добрым семьянином;
и:
плохим архитектором государства.
Можно быть:
лично мужественным;
и:
стратегически опасным.
Можно быть:
верным слову;
и:
неверным последствиям.
Можно быть:
патриотом
и:
нанести стране ущерб, который не смог бы нанести даже многие сознательные враги.
Именно поэтому вопрос этой книги никогда не должен был звучать:
любил ли Николай Россию?
Это слишком простой вопрос.
Значительно важнее:
умел ли он управлять собственной любовью к России так, чтобы она превращалась в безопасность, силу и долговечность российского государства?
И здесь факты дают:
намного более тяжёлый ответ.
Он получил Россию:
огромной империей.
С быстро растущей экономикой.
С гигантским населением.
С огромным промышленным потенциалом.
С колоссальными природными ресурсами.
С сильной культурой.
С растущим образованным обществом.
С армией, способной мобилизовать миллионы.
С возможностью стать одной из главных держав XX века.
У России были:
проблемы.
Огромные.
Аграрные.
Национальные.
Политические.
Инфраструктурные.
Промышленные.
Социальные.
Но был и:
огромный потенциал.
Задача государя состояла не в том, чтобы доказать миру:
что Россия велика.
Она уже была:
велика.
Задача состояла в том, чтобы сделать её:
устойчивой.
Не война ради престижа.
А время ради модернизации.
Не внешний долг ради бесконечного нового долга.
А иностранный капитал ради:
создания внутреннего капитала.
Не союз ради союзной верности.
А союз ради:
свободы России.
Не армия ради демонстрации силы.
А армия, которую государство способно:
снабдить;
связать;
перевезти;
сохранить.
Не самодержавие ради самодержавия.
А политическая система, способная:
пережить самого государя.
Этого не получилось.
Именно поэтому окончательный вердикт не может быть:
оправдательным.
Но и не должен быть:
уголовным.
Николай II:
не предатель России в юридическом смысле.
Но как верховный носитель русской государственной власти он слишком часто нарушал главное правило этой власти:
интерес России должен иметь безусловный приоритет над союзнической верностью, династической средой, престижем, личной честью и сохранением собственной политической модели.
Этого достаточно для:
политического обвинения.
Не потому, что каждое его решение было ошибкой.
Не было.
Не потому, что каждый союз оказался вреден.
Не оказался.
Не потому, что все альтернативы гарантировали успех.
Не гарантировали.
А потому, что:
ошибка повторялась.
Снова и снова.
Факт за фактом.
Французский союз:
полезен —
но требует всё большей скорости и связанности.
Французский капитал:
полезен —
но усиливает зависимость.
Маньчжурская политика:
самостоятельна —
но цель опережает ресурс.
Бьёркё:
самостоятельно —
но без системной подготовки.
Сербия:
полезна —
но постепенно превращается в вопрос престижа.
1914 год:
русский интерес существует —
но предел цены недостаточно определён.
Восточная Пруссия:
союзная задача реальна —
но русская армия принимает чрезмерный риск.
Экспедиционный корпус:
взаимность существует —
но человеческий ресурс становится частью межсоюзного обмена.
1915 год:
необходимо улучшить управление —
но государь персонализирует военную ответственность.
Правительство доверия:
реальная альтернатива существует —
но полнота царской власти оказывается важнее политического расширения режима.
1917 год:
армия ещё существует;
союз ещё существует;
фронт ещё существует;
а:
империя исчезает.
Вот конечная последовательность.
Ни один отдельный факт:
не даёт вердикта.
Все вместе:
дают.
Именно поэтому вопрос этой книги не:
был ли Николай II изменником?
Вопрос значительно тяжелее:
может ли глава государства считаться верным своей стране, если в решающие моменты он последовательно оказывается более верным союзническим обязательствам, династическому миру, международному престижу и собственной политической системе, чем долгосрочной безопасности самого государства?
После всего рассмотренного ответ должен быть:
нет.
Он может быть:
искренним патриотом.
Может любить страну.
Может считать себя верным долгу.
Может не совершить никакой уголовной измены.
И всё-таки:
оказаться неверным высшей обязанности государя.
Потому что высшая обязанность государя определяется не:
его чувствами.
Не его титулом.
Не его намерением.
Не его верностью союзнику.
Не его семейной честью.
И даже не:
его готовностью умереть вместе со страной.
Она определяется:
способностью сохранить страну.
Вот чего Николай II в конечном счёте:
не сделал.
Поэтому окончательная формула этой книги проста.
Николай II не продал Россию.
Не служил её врагам.
Не желал её гибели.
Не был иностранной марионеткой.
И именно поэтому ответственность остаётся:
на нём.
Он был русским императором.
Он имел власть.
Имел выбор.
Имел время.
Имел предупреждения.
Имел альтернативы.
И слишком часто использовал всё это так, что:
Россия оказывалась не абсолютной первой величиной, а одной из нескольких конкурирующих обязанностей его царствования.
Для частного человека это может быть:
трагедия.
Для государя:
приговор.
Потому что у главы государства может быть:
друг;
кузен;
союзник;
кредитор;
идеал;
честь;
династия;
режим.
Но выше них может находиться:
только одно.
Россия.
Не Франция.
Не Британия.
Не Сербия.
Не Германия.
Не династическая Европа.
Не репутация верного союзника.
Не личная честь монарха.
Не даже самодержавие.
Россия — первая.
Всегда.
Именно этого правила Николай II:
не сумел сделать абсолютным.
Именно поэтому его царствование закончилось не просто:
падением одного монарха.
Оно закончилось:
исчезновением государства, которое этот монарх считал своим высшим долгом сохранить.
Вот вердикт.
Не по намерению.
По ответственности.
Не по легенде.
По результату.
Не по одному эпизоду.
Факт за фактом.
***************
Николай II. Предательство интересов России
© Copyright: Вадимир Петросян, 2026
Свидетельство о публикации №226082100911
Свидетельство о публикации №226082100911
Рецензии