Волока

Володьку Фомина всю жизнь называли Волокой, так уж повелось с малолетства.
Родился и вырос он в посёлке Каменка. Жил с матерью и бабкой. Отца своего он помнит плохо, тот утонул в речке Белокаменке, Волоке тогда было семь лет.
В детской памяти запечатлелось синее околевшее тело отца в мокрых семейных трусах, лежащее на песке.

Волока окончил школу, сходил в армию, устроился на местный консервный завод слесарем, женился и запил.
Пил обильно.
Молодая жена как-то сломала ногу, было что-то серьёзное, и её отвезли в райцентр накладывать гипс. Она там влюбилась в хирурга и больше не возвращалась.
Единственно, Волока ездил к ней разводиться.
Мать с бабкой плакали навзрыд, невестка бойкая была, работящая.
Волока после этого запил яростнее, но беззлобно. Потерял комсомольский билет, подрался с комсоргом и был переведён в разнорабочие.
Ещё Волока с самого детства держал птиц. Это была местная забава. Их держали, ловили и продавали в основном друг другу почти все от мала до велика.
Хороший щегол или чиж стоил в базарный день от трёх до пяти целковых.
Волока очень уважал птиц за умение летать.
Так, бывало, поставит клетку на веранде, смотрит в окно на звёзды и соображает: из чего-то оно состоит и на чём держится это самое пространство, которое, например, от его глаз и до Луны. Смотрит, представляет, а у самого аж мурашки по коже бегут.
Шибко уж тревожно от этого становилось, но и сладко одновременно.

Бабка померла. Мать захворала, иногда сутками не вставая с кровати.
Волока приводил друзей, и они пили на веранде, слушая птиц и разговаривая на политические темы.
Про мать он в такие часы забывал, как будто её не существовало.
Летом он ходил на Белокаменку купаться. Местный пляж был под нависающей меловой горой. С нижнего яруса горы прыгали в воду мальчишки. Волока и сам в детстве прыгал. Сейчас реже, разве что по пьяни.
Был ещё и второй ярус, но это высоко, на самой вершине, оттуда никто никогда не прыгал: траектории не хватало, до воды не долетишь.
Летом Волока ходил на речку вместо бани. Брал хозяйственное мыло, заодно стирал и трусы.
Когда был там пьяный, то, сидя под горой, плакал, ему было жалко отца.
Представлялось пространство, которое их разделяет, оно было в его фантазиях таким далёким, что уходило куда-то к звёздам, а то и дальше.

Волока поставил брагу!
Это был триумф его уборки в погребе.
Мать туда уже спускаться не могла.
Из чрев погреба он бережно извлёк старинные банки с вареньем и, сорвав местами проржавевшие, заплесневелые крышки, с наслаждением перелил содержимое в огромный эмалированный бак.
Дальше — дрожжи, сахар, тщательное укутывание и ожидание.
В прошлом месяце Волоку уволили с завода, и он сидел на бобах. Душу рвало от тоски. Даже пение последнего, ещё не пропитого щегла не радовало.
Несколько дней, чтобы скоротать время, он ходил на пляж. Купался, прыгал с нижнего яруса.
Взбирался на саму гору. Примерялся сигануть. Смеялся от волнения.
Подолгу курил на вершине.

Когда брага созрела, началась настоящая, полноценная жизнь.
Пришли два кореша. Приступили к питию, черпали кружками прямо из бака, макая при этом пальцы, а потом со смехом, жадно их облизывая.
На вторые сутки разжились спиртом. Веселье пошло бодрее.
Мать лежала в своей комнате, слышала шум, маты, иногда заунывные песни — горько плакала.
Остатки браги вычерпывали с гущей, в которой плавали несколько окурков.

Потом все исчезли.

Волока осознал себя сидящим почему-то в сарае на полу. Видимо, он ходил ночью помочиться и перепутал двери.
Было утро, и мир застыл в суровой обнажённости.
Волока поднялся и, понимая, что у него больше ничего нет: ни браги, ни сигарет, ни жены, ни комсомольского билета — ничего, пошатываясь, вышел из калитки, неся клетку с щеглом, и направился к Белокаменке.
Он был потерян настолько, что едва взобрался на гору.
Сначала он открыл клетку и выпустил птицу, потом, не мешкая, прыгнул сам, стремительно полетев вниз.
Он был одет в пространство. Ничего не было, кроме пространства. Он сам был пространством.