В парке

— Видишь бескрайнее лазоревое небо, нежное и хрупкое, как лепесток лугового василька, что качается на ветру и клонится к земле? А редкие, кружевные, белоснежные облака, точно тополиный пух, проплывают над нами.
— Неужели это всё? — выдохнул Марк.
— А еще смотри: белая нить от самолёта, будто ребенок мелом провел!
— Ты точно с ума сошла, — буркнул Марк и ушел.
Он шел, не оборачиваясь; в душе кипела злоба на ту, с которой провел два года, которую, как казалось, любил и не хотел терять. Но быть рядом с ней стало невыносимо! Всё какие-то фантазии в последнее время, как ребенок! Ничего серьезного! Надоело, хотелось семьи, «нормальности» в той мере, к какой он привык, какую себе представлял.
А тут — что-то непробиваемое! Подняв ворот куртки и сунув руки в карманы, весь ссутулившись, Марк шел в неизвестном направлении, просто уходил от нее. Навсегда.
Она сидела на лавочке в осеннем парке, улыбалась и старалась вдыхать глубоко, будто пыталась запомнить все запахи этой солнечной осени.
Она не посмотрела вслед уходящему, самому дорогому человеку, которого очень сильно любила. Она его отпустила, чтобы не причинить боль.
Боль — это всё, что у нее осталось. Врач сказал, что четвертая стадия, максимум три-четыре недели. И в эти недели она не хотела жалости и слез, не хотела боли и сочувствия Марка; он ее любил, возможно, не бросил бы до конца. Но она решила, что будет лучше отпустить его раньше, чтобы он не видел ее уходящую, обессиленную в муках.
Разноцветные листья кружились и падали в лучах заходящего солнца, будто маленькие пестрые картинки из детской раскраски. Одинокая фигурка хрупкой девушки так и сидела на лавочке, подняв лицо к уже не греющим последним лучам заката.