Следопытка
Весь день я бродил в одиночестве по длинным, узким долинам под мрачным, свинцовым осенним небом, плутая по темным, казалось бы, бесконечным еловым лесам, где почти не было ни единой живой души, за исключением изредка встречавшихся молчаливых стариков-угольщиков у костров или лесорубов, работающих с бревнами, которые были столь же неразговорчивы. Даже река, которая поначалу сопровождала меня веселым журчанием, наконец потекла более медленно и угрюмо, словно поняла, что мы с ней не понимаем друг друга. Поэтому я обрадовался, когда к вечеру она резко повернула и превратилась в широкую, улыбающуюся долину, где на склонах, поднимающихся широкими ступенями слева и справа, в послеполуденном свете появились яркие лиственные деревья, а на лугах, раскинувшихся повсюду, показались небольшие фермерские дома. Дальше вокруг старого поместья сгруппировалась большая деревня, но она была настолько затенена верхушками каштанов и орешников, что даже церковный шпиль не был за ними виден. Воздух, который до этого был душным и резким во влажном узком ущелье, здесь становился мягче. Мое сердце вдруг стало легким, и я невольно остановился, чтобы сначала целиком насладиться восхитительным пейзажем, раскинувшимся передо мной, а затем рассмотреть его по частям.
Слева, примерно в тридцати шагах от поворота реки, стояла большая лесопилка, напротив которой находился небольшой дом, несколько больше и привлекательнее обычных фермерских домов, по-особому украшенный цветочными клумбами и фруктовым садом, который редко встречается в этих краях. Главная дорога проходила между домом и лесопилкой, а от лесопилки высокий пешеходный мост вёл на другой берег реки, где были аккуратно сложены большие запасы древесины — уже распиленные и плавающие брёвна. Водяные колёса, по-видимому, были установлены недавно; из деревни звонил колокол, а с первого этажа дома доносилось гудение и шелест, как будто группа людей, собравшихся там, читала свою обычную молитву перед ужином.
Посидев немного, погрузившись в созерцание и слух, в том приятном оцепенении, в котором обычно собираются и отдыхают чувства после долгого напряжения, я вдруг почувствовал сильный удар в плечо и, обернувшись, с удивлением, обнаружил себя лицом к лицу со старым знакомым, о котором, конечно же, давно забыл. И поскольку я никогда не видел его в таком наряде, как здесь, словно он выскочил из-под земли и принадлежит ей, мне потребовалось несколько секунд, прежде чем его имя сорвалось с моих губ, а наши руки встретились в дружеском приветствии.
Более десяти лет назад мы часто виделись, проводили много часов за беседами, обмениваясь мнениями как по забавным, так и по серьезным вопросам, и, поскольку мы занимались совершенно разными видами деятельности, каждый делился с другим своими знаниями. Его звали доктор Венделин, он был значительно старше меня и выглядел еще более изможденным, чем другие его сверстники, никогда не щадил себя и пробивался сквозь трудности, лишения и всевозможные опасности во многих регионах. Ведь он, в отличие от многих других, не мог заниматься естественными науками, которым посвятил себя — прежде всего, зоологией и ботаникой — сидя, за книгами и коллекциями. Он едва мог выдержать одну зиму на одном месте, едва ли достаточно долго, чтобы изложить результаты своих исследований в нескольких эссе; затем непреодолимое желание снова переехать заставляло его скитаться. Коллеги отзывались о нем с особым уважением, как о человеке, который, куда бы ни постучал своей тростью, находил новый, неожиданный источник знаний, и лишь сожалели, что он так и не смог написать более крупный, цельный труд или занять профессорскую должность. Другие, в свою очередь, соглашались с ним, что он делал то, что у него получалось лучше всего: искал пути, сеял идеи, открывал новую дверь именно там, где, как казалось, уже достиг предела. А поскольку он также обладал чем-то несколько неземным и «не знал» или презирал завуалированную вежливость европейцев, друзья дали ему прозвища «Следопыт» или «Кожаный чулок», которые ему очень нравились, и которыми я тоже его приветствовал. Он никогда не заслуживал этого больше, чем, когда внезапно выскакивал из безлюдной чащи, кувыркаясь боком позади меня, словно двоюродный брат Рюбецаля. Его отличала высокая, несколько худощавая фигура в сером халате и коротких кожаных бриджах, желтых гетрах и крепких сапогах с подковами, выцветшая и помятая соломенная шляпа на его вьющихся каштановых волосах, локоны которых уже заметно поседели, а борода была нестриженая и неухоженная. И все же его голубые глаза, особенно когда он внезапно открывал полузакрытые веки и бросал на кого-то озорной или серьезный взгляд, обладали юношеским сиянием, которое могло быть опасным даже для девушки, а когда он смеялся, сквозь седеющую бороду сверкали его безукоризненно белые здоровые зубы.
За спиной у него был лёгкий рюкзак, сбоку — тяжёлая жестяная фляжка, а в руке — крепкая трость с блестящим стальным набалдашником. После того, как мы обменялись первыми вопросами и ответами о том, откуда мы и куда направляемся — я, конечно, мог бы дать более конкретную информацию, чем он, вечный странник, «бездомный скиталец без мира и покоя», — он, указывая молотком вниз, на деревню, сказал: «Если ваша цель — есть форель и пускать её плавать в каком-нибудь сомнительном Дейдесхаймере, то идите туда, где вы сможете насладиться и тем, и другим так же хорошо и дорого, как и в любом другом месте этого региона. Но поскольку Вы когда-то больше интересовались людьми, чем рыбой, я приглашаю Вас остановиться здесь, совсем рядом. Маленький домик, который Вы видите там, рядом с лесопилкой, принадлежит людям, с которыми я много лет поддерживаю приятельские отношения, и с которыми стоит познакомиться».
Я специально сделал этот крюк ради них; хотя это мало что даёт мне для достижения моих целей, поскольку я знаю этот уголок мира как свои пять пальцев и знаком со всем, что здесь ползает и летает, благодаря моим прабабушке и прадедушке. Но они бы подумали, что я умер или сошёл с ума, если бы прошёл год, а я больше не вернулся бы к их столу, и я сам бы почувствовал эту потерю. Не стесняйтесь. Как хороший друг хорошего друга, Вы будете желанным гостем среди этих достойных людей, и там всегда есть вторая кровать в гостинице наверху, где я остановился. Тот факт, что Вы еретик, тоже не должен Вас беспокоить. Потому что, хотя там и горячо молятся, и в комнате наверху висит чаша со святой водой, сама хозяйка не католичка, и тот факт, что я сам наполовину язычник, никогда не мешал нашей дружбе.
С этими словами он шагнул впереди меня к дому, где уже стихал гул молящихся, и открыл дверь, не постучав.
«Добрый вечер всем!» — сказал он. «Могу ли я войти и привести еще одного гостя?»
«Боже мой, крестный отец!» — воскликнул глубокий женский голос, подхваченный веселым хором мальчиков и девочек. В следующее мгновение я увидел своего друга в окружении толпы людей в ярких рубашках, которые поднялись со своих мест и с дружеским восторгом приветствовали старого друга. Я, оставаясь незамеченным у двери, смог спокойно осмотреть помещение и людей внутри. Это была очень большая комната с четырьмя или даже пятью окнами, низким потолком, чисто побеленная и обставленная в гостиничном стиле несколькими предметами мебели. У окна стоял длинный стол, вокруг которого сидело около дюжины слуг, мужчин и женщин, вокруг двух огромных мисок, продолжая есть, не обращая больше внимания на странных гостей после первых приветственных взглядов. За меньшим столом у печи сидела семья хозяина: владелец лесопилки, красивый мужчина в самом расцвете сил; его жена, о которой мы услышим подробнее позже; и три высокие дочери в крестьянской одежде, все пошли в своего отца, с простыми, румяными светлыми лицами, от лет пятнадцати до девятнадцати. Тем временем худощавый мальчик, сидевший в конце стола, и что-то вырезавший из дерева, не притронулся к еде, и смотрел на странного гостя большими карими глазами, которые он унаследовал от матери. Несколько мужчин также приняли участие в простом ужине, состоявшем из пшеничных блинчиков и ломтиков груши, но, поскольку их нам не представили, я ничего о них не знаю, кроме того, что они показались мне торговцами зерном или лесом, и все сразу после еды разошлись.
«Верно!» — услышал я громкий смех своего друга.
«Все эти старые ночные совы, которые не зажгут свечу, пока могут держать рот наготове. Возможно, это и имеет свои преимущества во время еды, чтобы никто не выхватил сочные кусочки из чужой ложки. Но когда старые друзья встречаются спустя годы, — это же особое зрелище! Мне нужно, чтобы было достаточно светло, чтобы увидеть и сосчитать морщины на их лицах и посмотреть, не увеличилось ли их количество. Я как раз кое-что сказал Тони Зенцу, что является позором для честного крестного отца. Младшая девочка выбежала, едва услышав первые слова, и принесла из кухни горящий светильник.
«Итак!» — сказал старый друг, — «теперь я вижу, что ты наконец-то износила свои детские туфли с прошлого года, Кристель».
«А как там дела с готовкой в этом году? Смотрите, среди нас есть незнакомец, который хотел бы съесть блинчик вашего изготовления, и, если бы вы добавили к нему несколько ломтиков ветчины, он бы тоже не возражал, потому что он городской житель и целыми днями ходит пешком, и боюсь, что один ваш чудесный блинчик его не насытит. Дорогая крестная, если бы вы могли немного подвинуться, он мог бы сесть между нами».
Затем женщина подошла ко мне, чтобы поприветствовать и извиниться за то, что до сих пор меня игнорировала; визит её крёстного отца всегда был для неё огромной радостью и таким редким событием, что других гостей часто обходили вниманием, пусть даже всего первые десять минут. Теперь, при свете свечи, я смог рассмотреть её поближе, пока она тихо стояла передо мной, и увидел, что, хотя она никогда не была особенно красива, она всегда выделялась среди этих крестьянских лиц, благодаря особой утончённости, которая заключалась скорее в её взгляде и выражении лица, чем в его чертах. Только её лоб и губы были красиво очерчены, и когда она улыбалась, что случалось редко и почти всегда только в ответ на шутку моего старого друга, она вдруг выглядела довольно молодо, хотя её каштановые волосы уже изрядно поседели. Самым отличительным её качеством, казалось, был её голос, такой мягкий и нежный по своей глубине, качество, редко встречающееся у альтовых голосов при разговоре. Она была одета точно так же, как богатая крестьянка из этого края, за исключением того, что на ней не было чепчика, но волосы были собраны в хвост темной лентой и закреплены гребнем на затылке. Затем мужчина протянул мне руку и предложил сесть за стол. Он извинился, что у него нет ни пива, ни вина, кроме водки из горечавки, которую, надо признать, все хвалили. Но если я не любитель этого, он немедленно отправит кого-нибудь в деревню; мне следует просто сказать ему, что я хотел бы выпить. Мальчик, который, как я тогда увидел, вырезал очень искусно сконструированную модель разводного моста, встал после этих слов и вопросительно посмотрел на меня, готовый принести мне все, что я пожелаю. Я, естественно, воздержался от всякой суеты, занял почетное место между домохозяйкой и моим другом Кожаным Чулком, и не прошло и десяти минут, как я почувствовал себя за этим столом так комфортно, что уже наслаждался древнейшими обычаями гостеприимства.
Это, конечно, в первую очередь заслуга моего друга, который взял меня под свою опеку. Этот вечный странник обладал редким умением создавать атмосферу домашнего уюта и комфорта, где бы он ни отдыхал даже час, изгоняя всякую неприятность и неловкость. Как же ему удавалось создавать комфортную атмосферу для себя и других в этом доме, но, ведь, как он сам рассказывал, он не ночевал под одной крышей на земле столько ночей подряд, как под этой. Казалось, он уехал только вчера, настолько хорошо он знал все, что пережили эти люди, настолько тщательно он расспрашивал каждого, родителей и детей, обо всех их делах, больших и малых. Я узнал, что старшая дочь уже два года замужем за богатым трактирщиком, живущим в двух часах езды отсюда, и у них уже есть сын. Вторая дочь, Кресченц, настоящая крестница моего друга, тоже уже помолвлена, и вынуждена была терпеть всевозможные насмешки и обещать не обходить его стороной, как это сделала ее сестра, когда придет ее очередь покрестить детей. Она на собственном опыте убедилась, каким хорошим человеком может быть праведный, христианский крестный отец; ей следовало бы даровать то же самое своему ребенку. Девушка, живая и совсем не чопорная, довольно забавно отвечала, хотя и густо краснела при этом. А, когда настала очередь других сестер отвечать на вопросы об их выходках, стало заметно, что по дому витала добрая, светлая и здоровая атмосфера, легкая и свободная от всяких предрассудков.
Суеверия были очищены от предрассудков, причем в фермерских домах этой местности с этим было гораздо строже, чем обычно. Мальчик, которого, как и отца, звали Алоис, казался несколько неловким и равнодушным, и, если бы у него не было глаз, сияющих какой-то внутренней жизнью, его легко можно было бы не заметить. Но, когда друг семьи позвал его и попросил показать свои резные работы, а также задал ему множество вопросов о том о сем, его несколько изможденные юные черты лица оживились, и стало ясно, что этот младший унаследовал большую часть интеллектуального наследия своих родителей. Мать, которая говорила мало, слушала его с тихой гордостью, когда он давал свои остроумные ответы. «Это окончательное решение», — сказал друг семьи, — «мы отправим мальчика учиться. Слава богу! Он однажды построит мосты через Ниагарский водопад или даже на Луну. И я принесу ему кое-что, что ему сможет для этого пригодиться».
Он развязал рюкзак и достал небольшую книжку — лёгкий и понятный учебник по астрономии с картинками и картами, который мальчик, как обычно, тихо, с блестящими глазами и открытым ртом, тут же схватил, пожав руку доброму дарителю. Из рюкзака также достали различные безделушки и мелочи для девочек, и, наконец, изящную короткую трубку для хозяина дома с головой льва из морской пены.
«Только моя крёстная снова уходит с пустыми руками,» — сказал он. — «В этот раз это более прискорбно, чем обычно, потому что я увидел в портняжной мастерской гребень, откуда взялась трубка, который сразу же напомнил мне волосы моей старой подруги — красивые тёмно-черепаховые с несколькими серебристыми прядями. И всё же я слишком хорошо воспитан, чтобы не нарушить своё старое обещание никогда ничего ей не дарить».
Женщина, принесшая прялку, тихо сидела рядом, дети работали как мыши, слуги давно вышли из комнаты и уснули. Как раз, когда хозяин дома собирался налить еще один стакан горечавки, мой Следопыт встал и сказал: «Но хватит болтовни, тем более что завтра вы от меня еще не избавитесь. Спокойной ночи, кум; доброй ночи, госпожа Афра. Нет нужды будить вас завтра. Солнце, когда найдет старого гостя снова в старой постели, так широко раскроет свои глаза, что наши глаза не смогут закрыться. Но так уж получилось, что мы отправимся в дом Моники, чтобы я мог увидеть мальчика, которого она от меня скрывала. Я пойду туда утром и сообщу вам, что она приготовит на ужин. Спокойной ночи всем!» Он пожал руки родителям, погладил детей по щекам и еще раз огляделся перед дверью. «Как же хорошо снова быть дома», — сказал он про себя. Затем мы последовали за Кристель, которая шла впереди со свечой, по лестнице, ведущей в гостевую комнату.
Это была большая комната с низким потолком, три окна которой выходили на проселочную дорогу, реку и мельницу. Побеленная, она была обставлена всевозможным оборудованием и украшениями, что явно указывало на то, что в разное время она считалась чем-то особенно редким и ценным. Там также висели различные картины: расписные литографии с изображением четырех времен года, искусно нарисованная школьным учителем картина, изображающая молитву «Отче наш» разными шрифтами, обрамленная каллиграфически витиеватыми херувимами, и портреты королевской четы, висевшие высоко на стенах. Но лучшим предметом был большой, богато украшенный резной шкаф с инкрустацией. Когда я его открыл, мне предстал целый мир отделений и ящичков, все пустые и чистые.
«Разве это не великолепный предмет мебели?» — спросил мой друг, который тем временем взял подсвечник из рук ребенка и направил его на стены, словно проверяя, все ли осталось на своих местах. «Крестной матери торговцы и евреи, которые охотятся за такими древностями, предлагали за него до ста гульденов, но она не хочет с ним расставаться, хотя, поскольку я мог забить его до отказа всем тем, что приносил каждый день, но я положил туда лишь пару свежевыстиранных рубашек и, возможно, вместо систематической ботаники, свежий букет, которым хотел удивить свою крестницу на день рождения. Но я не должен скучать по этому старому предмету мебели, когда вернусь, я и правда бы по нему скучал. Эта комната, в том виде, в котором вы её видите, повидала немало, хотя, глядя на неё, этого и не скажешь, и эта старая печь, хотя она и предательница, если знать её слабые места, — но вам хочется поспать. Вы не возражаете, если я ещё час похожу туда-сюда, куря сигару? Это такая моя дурная холостяцкая привычка, и сегодня я, возможно, лягу спать ещё позже. Потому что эти четыре стены населены призраками.
Я посмотрел на него с улыбкой. «Даже для натуралиста?» — спросил я.
«Только для него», — серьезно ответил он. «Не для вас, и только для двух других людей, которые могут случайно зайти и уделить время наблюдению за привидениями. Натуралист, мой друг, тоже человек, или, по крайней мере, когда-то им был. Но, как я уже сказал, пусть это вас не беспокоит; я буду вести себя довольно спокойно и разумно, даже если со мной случится что-то человеческое, и я окажусь здесь, перебирая старые воспоминания, до полуночи».
Он подошел к дальнему окну рядом со своей кроватью и, казалось, с полным спокойствием, снова закурил сигару. Но я понимал, что ему очень хотелось бы выговориться и поделиться всем тем, что его тяготило, и что он просто ждал вопросов.
«Я еще совсем не хочу спать», — сказал я.
Сегодняшний дневной переход оставил неизгладимый след в моей памяти, и кровь еще громко колотится в висках. Более того, Вы привели меня сюда, чтобы я встретил людей, непохожих ни на кого из тех, кого я встречал в горах. Это Ваша вина, если мое любопытство теперь становится для Вас помехой. Вы сами знаете, что в этих местах редко можно встретить семейный очаг. Все едят из одной тарелки, но, обычно, они чужды друг от другу больше, чем, если бы каждый жил в отдельном доме. И, конечно, как люди могут по-настоящему общаться на духовном уровне, если сами живут только сегодняшним днем? Можно сблизиться с другим только тогда, когда есть чем поделиться внутри себя, или, когда другому помогаешь удовлетворить его потребности. Но в сельской местности, с ее грубостью и скудным образованием большинства, где все вращается вокруг прибыли, а религия — не более чем подушка под ярмом тяглового животного, вы действительно хотите, чтобы там процветали свободные люди с тонкой душевной организацией? И все же все, что я видел в этом доме, создавало впечатление, что здесь царит особая домашняя атмосфера, нежная, деликатная и в то же время сильная, такая, какую редко можно встретить даже среди так называемых образованных людей.
«Вы это заметили?» — спросил он, повернувшись ко мне. «Ну, видите ли, вы не пожалеете, что обменяли дейдесхаймер на горечавку, хотя этот домашний спирт и обжег Вам горло. В самом деле, ничто из того, что происходило под этой крышей, не вписывается в рамки тех обычных, свежесфабрикованных деревенских историй, которые изображают только самые приятные моменты сельской жизни, оставляя кислое и жидкое в миске. И, конечно же, главный герой — не деревенщина. А кто главный герой?»
«Вы имеете в виду женщину?!»
«Кого же еще? Конечно, она играет роль хозяйки дома. Другие хорошие и умные женщины тоже так не поступают, женщины, которые поняли, что их мужья не так хороши и умны, как они. Если Вы останетесь здесь еще на несколько дней, Вы скоро поймете, что моя крестная во всем номер один именно потому, что она всегда ставит себя рядом с мужем или позади него.» «Боюсь, я не могу остаться. Но я не клянусь вернуться. Конечно, тогда мне не следует думать о том, чтобы остановиться здесь. Ведь это не совсем гостиница, и без Вашего представления…»
«Чепуха!» — проворчал он в бороду. — «Разве Вы не пришли со мной сегодня? Этого достаточно, чтобы представить Вас раз и навсегда. Я… но идите спать. Я всегда забываю, что Вы не такая уж и ночная сова, как я».
«Уважаемый, Кожаный Чулок,» — сказал я, — «Вы забываете еще кое-что, а именно, что Вы обещали мне людей в качестве компенсации за форель. Но Вы едва дали мне попробовать это отвратительное блюдо, лишь настолько, чтобы разжечь мой аппетит. Я не хочу ложиться спать голодным, и надеюсь, Вы слишком добросердечны, чтобы держать все в себе».
Он прошел через комнату, окутанный густыми клубами дыма, и остановился прямо передо мной, рассматривая меня своими острыми глазами так пристально, словно считал тычинки растения или рассматривал какой-нибудь другой сомнительный природный объект.
«Вы хитрый лис», — сказал он со своим самым добродушным смехом. «Вы давно заметили, что я похож на переполненный горшок, которому нравится, когда по нему стучат пальцем, чтобы он переполнился». Да, действительно, эта старая история, безусловно, заслуживает того, чтобы ее пережили, а может быть, и того, чтобы ее рассказали. Но как бы мне ни хотелось рассказать всему миру, какое редкое существо представляет собой одна главная героиня, согласится ли она сама на то, чтобы об этом узнал весь мир, — это все еще открытый вопрос. А Вам, писателям, доверять нельзя. Вы все транслируете миру, и прежде чем Вы это поймете, однажды окажетесь между страницами только что открытой книги, как увядшее растение, оживленное всевозможными искусственными красками, поскольку лучший сок теряется при выжимании.
Может быть, Вы лучше своих собратьев по искусству? Вот видите, Вы смеетесь, а тот, кто смеется, признает, что не может устоять на собственных ногах. А поскольку мы находимся в доме, где чтение не считается роскошью, какое лицо сделал бы один человек, если бы однажды обнаружил, что Вы заставили его нарисовать модель Ваших блинов?»
«Не беспокойтесь об этом,» — заверил я его. — «Мы, «писатели, похожи на дрессированных воров, которые, украв церковное серебро, сначала переплавляют его, прежде чем выставить на рынок, чтобы изделия их не выдали. И все еще вопрос в том, насколько соблазнительна для меня Ваша история, чтобы украсть ее. Просто расскажите ее сначала, а потом посмотрим!»
Этими словами я добился своего.
«Послушайте этого уважаемого господина!» — воскликнул он с комическим гневом. «Могу сказать Вам, хотя я и не эстет, а всего лишь наблюдаю за миром и людьми как неумеха в природе, что я слышал двенадцать десятков ваших обычных деревенских сказок… Но помолчите! Я забываю, что сам в этом участвую. Что ж, моя роль, конечно, не самая блестящая, и самолюбие вряд ли сможет меня ослепить. Знаете, что? Ложитесь спать и отдохните, а если, несмотря на семь миль и мой неуклюжий способ рассказывать историю, Вы не заснете, как это случалось у меня со многими известными деревенскими сказками, то завтра Вы должны извиниться передо мной за то, что сказали о дешевом церковном серебре, которое, возможно, даже не стоило греха».
«Посмотрим», — сказал я и пошел в кровать.
Тем временем он возился с печью, тщательно проверяя, закрыты ли заслонка и дверца топки. Я понял значение этого только потом. Затем он прислонился своей широкой спиной к темно-зеленой кафельной стене, и, поскольку единственная свеча стояла рядом с моей кроватью, в его углу было так темно, что я мог видеть только блеск его глаз и, когда он делал затяжку, огонек от его сигары. Но он казался вполне довольным. По крайней мере, не дожидаясь повторных вопросов, он начал рассказывать свою историю.
«Не знаю,» — сказал он, — «заметили ли Вы, но сомневаюсь, поскольку Вы, литераторы, всегда сосредотачиваетесь только на так называемых «поэтических» аспектах природы, которые мы на самом деле не можем постичь. Но даже чисто литературный бродяга с «Весной Клейстена» в кармане должен заметить, свернув в эту долину, что его внезапно встречает совершенно другая атмосфера. Когда я шел по той же тропе, что и сегодня, двадцать лет назад, на вершине предгорий, в моей голове роились и жужжали всевозможные проблемы, в решении которых я надеялся лучше всего разобраться здесь. Я всегда испытывал особое желание исследовать приграничные земли. Ведь ясный глаз лучше всего может различить в переходных формах, что именно эта форма призвана обозначать; здесь все так же упорядочено, как и в прежние времена на других пограничных переходах, где каждый, кто хотел пересечь границу, должен был предъявить паспорт. Что, например, характерно для вида цветов, наиболее ясно проявляется там, где этот же вид происходит от формы. Низменности приобретают альпийский колорит, и так далее. Вы столкнетесь с тем же самым в своей области. Человека изучают наиболее тщательно — я имею в виду степень его сильных и слабых сторон, и, одним словом, его человечность — там, где он соприкасается со сверхчеловеческим или античеловеческим, с ангелом или дьяволом. Но это не главное. Я лишь хотел сказать, почему мне так захотелось обосноваться здесь на несколько недель и вдоволь побродить среди флоры и фауны.
Уже тогда дом стоял здесь так же, как и сегодня, за исключением того, что он также служил своего рода постоялым двором, где, помимо водки из горечавки, раздавали пиво и вино, а несколько гостей могли остаться на ночь. Мой крестный упразднил этот обычай ради своей жены; она не хотела принимать и развлекать кого попало за деньги, и, надо признать, зачастую не самых лучших людей. Затем мельница вон там получила новую крышу, более высокую и остроконечную, но в остальном все осталось по-прежнему. Однако она еще не принадлежала тем людям, которых Вы видели сегодня, а некоему Якобу Лейденеру, бывшему инженеру и механику из Франконии, который приехал из города только для того, чтобы сделать ремонт на мельнице, а затем остался здесь жить. Жена мельника в то время, чья семья сидела здесь и пилила доски с незапамятных времен, была состоятельным человеком с единственным ребенком, дочерью, тогда еще в расцвете сил. Хотя она не отличалась особым умом и выдающимся образованием, тем не менее, она была подходящей парой, благодаря своему мягкому характеру и жесткому внешнему виду. Теперь она влюбилась в тихого, хорошо одетого и очень способного механика и так ясно выразила свои чувства, что он тоже вскоре начал задумываться об этом. Наконец, хотя и не без «тоски и мучительного напряжения», он понял, учитывая свои неопределенные обстоятельства, что жениться на прекрасной дочери мельника было бы крайне желательно. Тогда у него будет много свободного времени, чтобы предаваться своим математическим и механическим увлечениям, которыми, наряду с практической работой, он раньше мог заниматься лишь тайком.
Отец невесты тоже был вполне доволен этим браком и рад, что в семье появился такой грамотный человек, вместо того чтобы каждый раз посылать кого-то в город за необходимыми изменениями и тратить на это время. Казалось, была только одна загвоздка, в которой жених сразу же признался девушке: он был вдовцом и имел маленькую дочь, уже пятилетнюю, от первой жены, с которой прожил всего несколько лет. Однако добрая дочь мельника была слишком влюблена, чтобы обидеться, и слишком добросердечна, чтобы что-либо изменить позже, когда появятся собственные дети. Так что все сложилось идеально. Маленькая Афра, уже тогда замечательный ребенок, умная и замкнутая, немногословная, как и ее отец, чьи манеры она унаследовала, чувствовала себя здесь, в прекрасной речной долине, гораздо комфортнее, чем у своей старой тети, которая ее воспитывала, и вскоре стала любимицей у своего деда и новой матери. Однако та была слишком вялой, внутренне вялой, чтобы вступить в более тесные отношения с ребенком. Такие отношения у нее были — насколько позволяла ее природа — только с мужем, хотя в моменты просветления ее иногда беспокоило, что этого ему было недостаточно, и что, несмотря на всю их гармонию, он на самом деле жил довольно закрытой от нее жизнью. Эти импульсы, наряду с мерами, которые она предпринимала для исправления ситуации, со временем угасли. После каждых родов она становилась все толще и сонливее и, наконец, стала одной из многих женщин в деревне, которые, за исключением редких поездок на ближайший рынок, видят себя выезжающими только по воскресеньям в храм, чтобы нанести свой традиционный визит к Богу. Последнее она ценила ещё больше, потому что её муж был лютеранином, который, однако, полностью избавлял её от религиозных дискуссий, включая даже их детей, только Афра была крещена в протестантской церкви — остальные были крещены и конфирмированы деревенским пастором без возражений. Люди были здесь в большинстве католики, и маленькой Афре, по мере того как она росла и заметно отличалась от своих сверстников в некотором отношении, часто приходилось терпеть, когда её называли лютеранкой. Но, поскольку Якоб Лейденер в остальном шёл своим путём, ему в конце концов простили то, что посторонний еретик вторгся на территорию католической лесопилки и заполучил богатую наследницу. После смерти свекра он энергично продолжил дело, и, хотя он проводил всё больше времени в своей комнате, возясь и экспериментируя со всевозможными вещами, которые не приносили особой прибыли, никто и глазом не моргнул, поскольку это устраивало его жену, и, кроме того, у них было достаточно денег, чтобы иногда предаваться невыгодным занятиям.
Жизнь в этом доме протекала довольно мирно примерно четырнадцать или пятнадцать лет, до того момента, когда я впервые переступил порог этого дома. Тогда мне было примерно столько же лет, сколько Вам сейчас, в то время, когда человек не пресыщенный или не одержимый низшими формами желаний, по-прежнему остается самым интересным существом для другого человека. «Но, зная меня, вы не удивитесь, что, оказавшись в этой комнате и став бесспорным владельцем шкафа, я первые несколько дней не обращал особого внимания на хозяев и их семью. Вместо этого я проводил каждое утро до вечера в лесу, на лугах и болотах, а когда возвращался домой вечером, словно горилла, нагруженный добычей, мне больше хотелось есть, чем болтать. Более того, мой хозяин вскоре признался мне, что он занимается поисками вечного двигателя и работает над очень многообещающим летательным аппаратом. Это с самого начала вселило в меня панику, поэтому я избегал встречи с ним. Его жена весь день тихо и скромно сидела либо на кухне, либо в общей комнате у печи. Дети были в школе или резвились в саду и у реки. Конечно же, в доме находилась стройная девушка с каштановыми косами, серьезными глазами и очаровательной улыбкой, которая, казалось, была душой этого дома. По крайней мере, перед всем тем, что происходило или должно было произойти, раздавался крик: «Афра!». Но я, будучи настоящим чудовищем и лесным дьяволом, прожил в этом доме уже восемь дней и ещё не успел сказать и восьми слов этому безмолвному существу. Не то чтобы я был женоненавистником или, может быть, глупцом в отношении девушек. Единственная проблема заключалась в том, что ничто из того, что меня привлекало, не обходилось без какой-либо тайны или интриги; и я думал, что достаточно хорошо знаю женщин по тем или иным историям от хороших друзей, поэтому я был готов, как и все остальные, однажды оказаться под их гнётом, и я стремился лишь отсрочить это неизбежное как можно подальше, поскольку Александр фон Гумбольдт достиг всего только потому, что ему не приходилось тратить время на отцовские заботы. Тем более, что я занимался низшим животным миром, который был моей главной страстью в то время. Всё, что попадалось мне под руку — ванны, горшки и миски — постепенно превращалось в аквариумы, которые тогда ещё не были в моде и, надо признать, в том виде, в котором я их здесь расположил, не могли считаться особым украшением комнаты. Окружающие болота были для меня неисчерпаемым источником материала для моего микроскопа, и поскольку меня не пугали усилия, затрачиваемые на перевозку домой бочек, наполненных болотной водой, я смог создать для своих гостей такие комфортные условия, что они чувствовали себя как дома и продолжали вести свой прежний образ жизни даже в неволе. В шкафу я очень тщательно хранил осиные гнезда, куколок, личинок и других вредителей, и насекомых, чьи привычки и пороки я изучал, так что в неблагоприятные дни — (а это была суровая весна с периодическим снегопадом) — мне не нужно было покидать свой домашний зверинец, чтобы иметь в тысячу раз больше материала для размышлений и изучения.
Конечно, я держал свои дела наверху в строжайшей тайне от хозяев. Я знал, что жители сельской местности питают сильную неприязнь к любым животным, не откормленным для мясника или повара, и преследуют их как вредителей с помощью яда и метел. Представьте себе выражения их лиц, когда гость живет в лучшей комнате в полной гармонии с семейством тритонов и бесчисленным множеством мелких болотных существ, и содержит ос, шмелей и других садовых вредителей в шкафу, где обычно хранятся только самые ценные предметы домашнего обихода! Поэтому я никогда не уходил, не заперев дверь на замок, и запрещал им подметать, застилать постель или приносить воду, что, как я утверждал, предпочитал делать сам, поскольку у меня на столе лежали всевозможные бумаги, к которым никому не разрешалось прикасаться. Поскольку мой домовладелец, лесопильщик, тоже был немного учёным и, как и я, имел своего рода лабораторию, куда никому не разрешалось входить, люди в конце концов смирились с моими странными привычками, и я мог заниматься своими делами, не беспокоясь и оставаясь незамеченным.
Однажды днем, когда я только что вернулся из леса, не снимая шляпу, и был занят изучением совершенно неизвестного вида водяного паука, которого я поместил в раковину за неимением другой емкости, в мою дверь постучали. В своем нетерпении осмотреть находку я забыл о своей обычной осторожности и крикнул: «Входите!», вместо того чтобы, как обычно, выйти посмотреть, кто там. Дверь открылась, и вошла Афра с письмом в руке, которое мне доставил курьер. Я был слишком поглощен работой, чтобы заметить его. «Просто положите его на стол», — сказал я. «Вероятно, ничего серьезного». Но когда она все еще не двигалась, я поднял глаза и только тогда понял, что ее колебания были вполне обоснованными. Весь мой стол был занят стаей молодых водяных змей, которые выползли из открытого контейнера с растениями и, похоже, были так же недовольны компанией каких-то ручных ящериц, как и ящерицы новичками. Женщина стояла посреди комнаты, беспомощно сжимая в руке письмо, ее изумленные глаза сначала смотрели на меня, а затем на моих странных домашних питомцев. Я расхохотался.
«Дорогая Афра, я же говорил, здесь Вас ждет любопытная компания, но не бойтесь, с Вами ничего не случится. Всех этих существ незаслуженно оклеветали, назвав злобными или ядовитыми. Правда, они не живут в полном мире друг с другом и даже пожирают друг друга, когда у них есть аппетит и силы. Но наши дорогие собратья-люди тоже так делают, и не всегда по необходимости, а часто из чистой злобы, чего нельзя сказать об этих иррациональных созданиях. И они далеко не так уродливы, как думает большинство людей, тех, кто никогда не удосужился присмотреться к ним повнимательнее. Только посмотрите на эту змею, как ловко она держит голову и так нежно обвивается вокруг этой маленькой коричневой ящерицы. Или Вы хотите посмотреть в это зеркало? Там у меня маленький паучок, который в воде выглядит совершенно незаметным, но здесь, под микроскопом, — ни один олень не может двигать лапками так ловко и грациозно! Она ничего не ответила, но тут же подошла к маленькому умывальнику и с серьезностью и рвением, свойственными девушке, которая обычно заглядывает только в шкатулку с драгоценностями, заглянула в микроскоп.
«Я никогда не представляла себе ничего подобного!» — сказала она, но ее взгляд снова, с сомнением, скользнул по змеям и открытому шкафу.
Тогда я понял, что, раз секрет раскрыт, я должен сделать все возможное, чтобы эта хорошая девочка стала моей союзницей. И я начал, с такой же серьезностью, как профессор, читающий лекцию в своем кабинете естествознания, водить ее по всей комнате от одного аквариума к другому, объясняя ей все в том популярном стиле, который вошел в моду лишь десятилетия спустя. Я рассказал ей все, что знал о самых удивительных явлениях в этом мире природы и о том, что было для меня наиболее важным в моих наблюдениях, показал ей секреты кабинета и познакомил с семейной жизнью ос, которых я в то время особенно тщательно изучал. Я видел, что ей приходилось бороться с тайным отвращением к некоторым вещам, но она преодолела его с помощью удивительной силы воли. Она даже осмелилась взять в руку маленькую змею и держать ее между своими смуглыми пальцами на протяжении всей моей лекции об этом виде. Если бы её не позвали вниз, ни один из нас не устал бы так быстро от этого первого урока зоологии. А так, она вдруг поняла, что слишком долго пренебрегала своей работой, и поспешила к двери. Наверху прямо у лестницы я смог лишь взять у неё обещание, что она никому в доме не расскажет о секрете моего зверинца. В этом не было необходимости. Ведь она не была няней по натуре, хорошо знала свою семью и понимала, что уроки, доставляющие ей столько удовольствия, скоро закончатся. Можете себе представить, что этот первый урок не был концом — она всегда занималась этим тайком, чтобы не привлекать внимания в доме; но как только она заканчивала с экспериментами, я оставлял ей ключ от комнаты, пока сам бродил снаружи, чтобы она могла продолжить свои занятия самостоятельно. Могу сказать, что она часто ошеломляла меня вопросами и наблюдениями, которые мой опытный глаз никогда раньше не замечал. Если впоследствии у меня и пропало желание ежедневно подниматься на кафедру и диктовать свою мудрость горстке писак, то отчасти это было потому, что я когда-то на собственном опыте ощутил, какое удовольствие доставляет общение с по-настоящему талантливыми учениками.
Они улыбались и считали, что фартук и коричневые косички, способствуют такому благоприятному впечатлению. Я не могу их осуждать, хотя поначалу мне и в голову не приходило, что эта девушка, помимо удивительного призвания к естественным наукам, обладала и другими талантами, способными осчастливить натуралиста. Наше молчаливое взаимопонимание оставалось совершенно безобидным. Просто я с каждым днем все больше и больше торопился домой после своих вылазок и никогда ничего не ловил и не собирал, не думая о том, что я мог бы сказать об этом своей тайной возлюбленной. Но я не был таким крепким лесорубом, а она не была такой жалкой обычной студенткой, чтобы это могло продолжаться долго. Спустя три недели я оказался посреди леса, у небольшого пруда, который был моим главным местом охоты, в совершенно ненаучном сентиментальном настроении, в котором мне казалось, будто я вижу за стеклянной крышкой собственное тридцатилетнее сердце, которое достаточно долго лежало лениво и с огрубевшей кожей в состоянии куколки и вдруг стало готовиться к тому, чтобы из нее вылупилась прекрасная бабочка. Чем дольше я наблюдал за этой метаморфозой, тем мрачнее были мысли в моей голове. Что же со всем этим станет? Я был бедным, и оставался им всю жизнь, никогда об этом не беспокоясь. То, что я унаследовал от родителей, едва хватало на жизнь, даже без должности или профессорского звания, пока мои благородные увлечения не стали дороже, чем прежде, но я бы не слишком беспокоился о собственном пропитании, пока бы не увидел, как голодает моя семья. А теперь я влюбился в девушку, которая, если бы только её обеспечивал отец, не приносила бы много в дом, вынуждая меня выпрашивать место и преподавать бессмысленные лживые вещи, поскольку я всё ещё ничего не понимал и не мог так холодно превращать чужие фантазии в деньги, как другие. Но, если она была богатой невестой, как её сводные сёстры, то, конечно, любой крестьянский сын имел бы больше шансов заполучить её, чем какой-нибудь случайный крысолов или заклинатель змей.
Поэтому я принял мудрое решение любой ценой стереть из памяти эту тихую девушку с мягкими бровями и умной улыбкой. Самым верным способом сделать это было бы немедленно уйти. Но я не мог оправдать это перед наукой. Сбежать посреди сотни тщательно продуманных наблюдений, оборвать нить самых тонких исследований — нет, я предпочел бы пожертвовать этим на время, видя эту девушку каждый день и говоря себе, что она появилась на свет не для меня. Мое изгнанное сердце могло, по крайней мере, порхать, как бабочка, за стеклом, пока не останется только серая, бесцветная паутина — я не смог сдержаться, и это было не в первый раз. Конечно, эта философия меня ни к чему хорошему не привела, ведь терзание всегда причиняет боль. Но я храбро стиснул зубы, чтобы не высказать это вслух, по крайней мере, ей. Мне также казалось, что я заметил, или, по крайней мере, говорил себе, что в ней совсем нет теплоты, по крайней мере, ко мне, что она так же мало меня любит, или вообще не могла бы любить, как лиса своего профессора. Ей здесь скучно, говорил я себе. Она должна быть всем слугой и хотела бы быть сама себе хозяйкой, раз у нее есть интеллектуальные потребности. Так что я ей вполне подхожу.
Я также знал, что год назад она с отцом навещала ту старую тетю в городе и с тех пор тосковала по ней. Естественно, подумал я, ей было бы очень приятно вернуться туда через меня, возможно, навсегда. Но любой другой человек подошел бы ей так же хорошо в качестве средства достижения цели. И теперь, вдобавок ко всему, мне пришлось пережить то, что именно в тот момент, когда я был больше всего очарован, появился совершенно другой жених, превосходящий меня во всех отношениях, как в глазах родителей, так и дочерей. Это был сын управляющего имением в замке, красивый, довольно воспитанный молодой человек, который несколько лет отсутствовал, не знаю, учился ли он в лесоводческой академии или сельскохозяйственной школе, но в любом случае, когда он вернулся домой, его считали образцом порядочности и хороших манер, поскольку он, но по сути, был лишь поверхностно знаком с культурой и был ненамного умнее, чем другие крестьяне и охотники. Также говорили, что он был вспыльчивым человеком, однажды ударил кого-то ножом, и его отец «залечил рану» лишь большим бинтом из десяти-гульденовых купюр, а также своим непосредственным делам предпочитал проституток. Однако последнее было незаметно в окрестностях, хотя тропинки были расчищены для него повсюду. Но, возможно, именно это и наскучило избалованному молодому человеку, или, может быть, деревенские девушки просто не знали, как его очаровать. Только одна, которая совершенно не обращала на него внимания и, казалось, даже не понимала, что за птица-феникс внезапно появилася среди кур и гусей, наконец, сумела вывести его из надменного безразличия, и вскоре он, совершенно серьезно, попал в ловушку, которую хозяин никогда прежде ни для кого не устраивал. Вскоре он стал приходить в гостиницу каждый день, когда Бог позволял, сначала не удостаивая Афру даже словом, и болтая с отцом Якобом, который позволил посвятить его в свои фантазии, а тот притворился, что математика — его главная страсть и, что он лишь сожалеет о том, что не продвинулся в Академии дальше пифагорейского богословия (исключая его). Старый лейденец, к которому я по глупости проявил слишком мало уважения, желал лишь одного — иметь такую благодарную публику, которая уважает его за странности. Даже его полная жена была всецело на его стороне, убежденная, что не сможет отблагодарить лучше за все его добрые дела и хорошее поведение, чем выдать за него свою падчерицу, и, который, если бы подождал еще шесть лет, был бы в тысячу раз более подходящей партией для ее старшей дочери.
Казалось, у Алоиса всё шло идеально, за исключением самой Афры, которая своей простотой вскоре заставила ослепительного красавца почувствовать свою ошибку: ему не стоило тратить время, она прекрасно знала, что его разноцветные перья ненастоящие и выпадут при первом же дожде. Молодой незнакомец был к этому не готов. До этого он был слишком очарован собственным совершенством и неотразимостью, чтобы верить в чьё-либо превосходство. Теперь же такая тихая девушка, за которой он, собственно, и собирался ухаживать, должна была показать ему все тонкости. Такая лютеранка! Не исключительно красивая и не из числа богатых наследниц, и он добивался её только потому, что она считалась гордой, что придавало ей определённый шарм, и потому что он сам, будучи гордым, желал чего-то особенного! Он, несомненно, готовился наказать эту наглую женщину, для которой он был недостаточно хорош, молчаливым презрением. По крайней мере, однажды он целую неделю не появлялся в долине. Но затем возобладала его лучшая сторона, или, возможно, мужское самолюбие, и он решил честно выполнить свой долг, чтобы заслужить эту необычную девушку.
Только тогда меня начала охватывать серьезная тревога, и я «с нетерпением искал то, что причиняет страдания. Ведь было поистине трогательно наблюдать, как юноша постепенно избавляется от своей глупости и стремится стать как можно более человечным, чтобы она хотя бы немного облегчила ему жизнь. И поскольку он, к тому же, был по-настоящему порядочным человеком, рядом с которым я чувствовал себя ржавым флюгером по сравнению с живой индейкой, несущей свой красный гребешок как победное знамя, — к тому же он мог в один рыночный день отдать мне несколько сотен талеров годового процента за верховую лошадь, ничуть не почувствовав потери, и к тому же обладал такой городской утонченностью, что даже более утонченный деревенский парень был бы впечатлен, — мое настроение становилось все более унылым и тревожным, я, наконец, потерял аппетит и сон, и целыми днями бесшумно и дико скитался по лесам и болотам, без сил и надежды обуздать свою страсть или, хотя бы убежать от нее, насколько позволяли мои ноги. Наука пострадала от этого не меньше, чем если бы я выбросил весь свой зверинец в окно и прыгнул за ним вслед.
Но человек — самое упрямое и безвкусное из всех земноводных. Он может так приятно нежиться на суше, на твердой почве здравого смысла, и все же не может устоять перед соблазном окунуться в море страсти, пока не задохнется в прибое или не поранит ноги об острые раковины. Как бы меня ни мучила эта прокрастинация, я действительно позволил пройти всему лету, прежде чем смог набраться смелости принять мужественное решение.
Наконец, возможно, бедный мотылек так сильно метался, что неосознанно сложил крылья и упал на спину. Наконец, мне показалось, что я, возможно, смогу прийти в себя. Я читал в газете об экспедиции в кругосветное путешествие, где еще была вакансия зоолога. Это показалось мне знаком судьбы, что мне следует оторваться от всего этого сейчас или никогда. Если мое сердце перестает биться в умеренном климате, мне придется посмотреть, не будет ли оно лучше биться на экваторе или Северном полюсе. Более того, это была отличная возможность поупражняться во французском.
В деревне, расположенной в двух часах езды, проходил церковный праздник, и поскольку у Лейденеров там были родственница по материнской линии, отец уже утром запряг свою гнедую лошадь в повозку, погрузил туда свою половину весом в два центнера, старшую дочь Афру и занял место кучера, чтобы ехать. Они хотели взять меня с собой. Но у меня не было желания видеть там свою любимую ученицу, на попечении моего соперника, бойкого танцора, пока я стою в углу, наблюдая за пауками. Кроме того, этот день пришелся как нельзя кстати, чтобы наконец-то привести в порядок цепочку своих размышлений. Я изо всех сил старался показать, что ничего не чувствую при прощании, пожал руки трем добрым людям без особых церемоний, и даже весело погладил гнедую лошадь, провожая ее в путь. Затем, конечно, мне еще нужен был целый час в моей одинокой комнате, чтобы прийти в себя, прежде чем я смог бы всерьез заняться своими делами и окончательно распрощаться со всем, что было мне так дорого.
Я упаковал самые ценные вещи из своей коллекции в маленькую коробку, завязал сумку, вычистил шкаф и выпустил заключенных, полу- прирученных или совершенно диких обитателей различных отсеков и камер. На их место я аккуратно подписал всевозможные маленькие подарки, которые купил для всех обитателей дома, листочками бумаги и положил их в пустой ящик. Для главной героини я еще ничего не нашел, так как ничего подходящего в соседнем городе мне не приглянулось. Я написал ей короткое письмо, которое получилось довольно едким, поскольку я не выразил в нем никаких своих чувств, а просто попрощался, как хороший друг, и пообещал прислать ей сувенир из своих путешествий. Я попросил ее оказать мне услугу, быть как можно счастливее и время от времени вспоминать о старом друге. Что касается причины моего отъезда, я, скорее всего, просто умолчал о своем желании наконец-то увидеть другую часть света.
После того как я совершил этот героический поступок и сказал батраку, что он должен приготовить для меня небольшую крестьянскую телегу к определенному дню, поскольку я не мог нести свой сундук на спине, я решил совершить последнюю прогулку, чтобы не есть дома, где я не смог бы сохранить свой план в секрете от детей и других людей. Поэтому я снова отправился через лес, отдохнув от всех ограничений, так как мне было действительно плохо в одиночестве, перекусил в небольшой таверне и, поскольку приближалось четыре часа, отправился домой, решив уйти до того, как вся семья вернется с ярмарки. Но как только я вошел в дом, я понял, что все-таки опоздал. Было как день и ночь, Афра была в деревне и дома. Когда она повернулась спиной, всё вокруг завертелось в хаосе: дети и слуги, и каждый тут же находил своё место, как только понимал, что над ним его окружают её спокойные глаза, глаза, которые никогда не выглядели властными или суровыми, а лишь удивлёнными, когда кто-то не выполнял свой долг. В тот день я думал, что застану детей — трёх девочек и двух мальчиков — резвящихся в саду и на лугу, и слуг, слоняющихся по скамейкам в гостевой комнате. Вместо этого младшая сидела с весёлыми лицами под сливовым деревом, поедая несколько крошечных ярмарочных лапшинок, и, слушая, как старшая, четырнадцатилетняя Лизи, читает им сказку, а тринадцатилетний мальчик записывает на своей грифельной доске расписание школы на следующий день. Это было неслыханно для воскресенья церковной ярмарки, разве что по вмешательству высшей силы. И, конечно же, младшая, семилетняя, подбежала ко мне и сказала, что Афра только что вернулась без родителей и поднялась в дом.
Так что это не было разводом по-французски. Но, тихо спускаясь по лестнице, я с трудом вспоминал свой скудный немецкий, голова ужасно горела. К счастью, у меня такое очаровательное лицо, что любое смущение воспринимается как ироничное превосходство, и люди думают, что я гораздо более закалённый, чем есть на самом деле, к сожалению, или к счастью. Я полагался на это и направился прямо в свою комнату. Девушка стояла (всё ещё в своём церковном праздничном наряде, который она тоже странным образом переделала) в двух шагах от открытого шкафа, словно не смея понять, какая трансформация произошла внутри. Когда я вошёл, она медленно оглянулась. Я никогда не видел её милое лицо таким бледным. Но, будучи проницательным дипломатом, я ничего подобного не сделал, а храбро солгал.
Мне было очень приятно, сказал я, видеть ее. Мне, дескать, не хотелось уйти в спешке, после такой хорошей дружбы, которая была у нас и не пожать друг другу руку при прощании, хотя я и написал об этом письменно. Но так будет лучше. И мне пришло в голову оставить ей на память свой портрет, который был сделан, как было модно в то время: силуэт, который порядочно стерся, но ведь фотографий в то время не было. Это из моего детства, но грубый нос и неопрятная борода очень похожи, а черные, красные и золотые полосы легко заметить. Так что ей следует взять это и положить в ящик. Но если ей это не нравится…»
Я сказал это, потому что она совсем не двигалась и не протягивала руку. Я не смотрел на нее во время этой невнятной заикающейся речи, но потом, открыв глаза, я вздрогнул. Ее лицо стало мертвенно-бледным, губы дернулись, а веки были плотно закрыты, словно она хотела закрыть их навсегда.
«Ради Бога, Афра, что с Вами?» — воскликнул я, скорчив гримасу от волнения, подхватил ее, чтобы она не упала. Но, благодаря своей огромной силе воли, она сопротивлялась, покачала головой и попыталась улыбнуться.
«Ничего!» — сказала она. «Просто потому что я так много танцевала сразу после ужина; от этого у меня всегда кружится голова. У меня голова не такая крепкая, как у настоящей деревенской девушки. Дайте этот рисунок мне. Это правда? Вы хотите уехать?»
Тем временем она с трудом добрела до стула перед кроватью и села, совершенно прямо, но все еще мертвенно бледная.
«Да,» — сказал я, — «я должен уйти; я хочу совершить кругосветное путешествие, о чем я давно мечтал. В конце концов, я бездомный; мои друзья не зря называли меня Первопроходцем. И поскольку мне приходится так часто прощаться, я делаю это роковое дело менее болезненным, всегда ускользая за спинами добрых людей, которые желают мне добра. Здесь, под Вашей крышей, я чувствовал себя лучше, чем когда-либо за последние годы, и поэтому расставание дается мне так тяжело. Но это должно было когда-нибудь случиться, и мы не должны создавать себе лишние трудности. Еще одно рукопожатие — и я выйду за дверь, а Вы сможете передать мои вещи через слугу».
Она не подала мне руки. Я увидел, как ее глаза наполнились слезами и хлынули потоком. Кто-то другой мог бы наблюдать и молчать. Но я всё же сохранил хладнокровие и не стал много говорить. Я знал, сказал я, что у неё доброе сердце и ей жаль, что я уезжаю. Но скоро она успокоится.
Я слишком сильно любил её, чтобы не замечать происходящего, и что отношения между ней и управляющим имением, Алоисом, в основном уладились. Что ж, если это её радует, пусть так и будет. Я... какое у меня вообще право вмешиваться в счастье или несчастье какой-либо хорошей девочки? «Девочка- проводник» — это не то звание, которое могло бы пробудить амбиции красивой и милой молодой женщины, и никто не хотел, чтобы его называли «Мадам Кожаный Чулок». Кроме того, я был человеком без имущества, фермы, земли или какой-либо другой основы, на которой можно было бы построить крепкий дом, в то время как Алоис…
Но во второй раз она не дала мне закончить мою небольшую речь об этом любимом смертном.
«В этом нет ничего особенного,» — быстро сказала она, — «ни полностью, ни наполовину, и поверьте мне, я не гонюсь за деньгами и не думаю о том, не притворяется ли кто-то глупцом из-за любви ко мне. Знаете, я ушла с церковной ярмарки так рано только потому, что он не отходил от меня ни на шаг и был абсолютно убежден, что сегодня должен быть тот самый день, или никогда? Лучше уж почитать, подумала я, и два часа искала способ добраться домой, не беспокоя родителей. Его разговоры и поведение приводили меня в ярость, хотя он и не был весельчаком и мало пил, и я прекрасно понимаю, что, если выйду за него замуж, смогу отучить его от многих вредных привычек. Но иметь мужа, которого я должна сначала сделать кем-то, вместо того, чтобы он взял меня в ученицы, — это не для меня. Я ему прямо сказала, и до сих пор удивляюсь, что он не воспринял это неправильно. Но он просто слепой и одержимый, одному Богу известно почему.»
Внезапно я услышала голос, словно зовущий меня: я должна вернуться домой, иначе это будет стоить мне жизни! И я подумала про себя: в конце концов, вспыхнет пожар, или Лизи упадет в реку, или я больше никогда не смогу смириться с тем, что пропустила танцы на церковной ярмарке. Я сказала родителям, что чувствую себя такой беспокойной и испуганной, что хочу домой, и они не смогли меня отговорить; я попросила пивовара из монастыря внизу, который и так хотел домой, проехать мимо мельницы и подвезти меня. И вот я приехала, и все как было, ничего не сгорело и не повреждено — кроме тебя, ты хочешь уйти! Хотя это было хорошее предупреждение — я знала, что это угрожает моей жизни!»
Вы бы слышали, как она это говорила своим приглушенным звонким голосом, без единого вздоха или мяуканья, словно зачитывая вслух собственный смертный приговор. И вот я, для которого это звучало как милосердие и искупление! Ибо, хотя я знал, что достоин ее, я и представить себе не мог такой непоколебимой и сильной любви. Что ж, я избавлю вас от того, что последует дальше; в пересказе это звучит довольно странно. Но то, что в тот час я забыл обо всем — о своей бедности, о кругосветном путешествии, об Александре фон Гумбольдте и обо всех своих исследованиях эволюционной истории низших животных — и думал и знал только то, что эта великолепная девушка пришла в этот мир ради меня и не хочет принадлежать никому другому, — Вы это поймете.
Придя в себя и утирая слезы, мы около часа ходили взад и вперед, обнявшись, не уставая говорить о последних нескольких месяцах, о том, что каждый из нас чувствовал, что сначала нас расстраивало, что придавало нам мужества, а что снова сбивало с пути. Затем она, будучи более практичной из нас двоих, вскоре рассказала мне, что унаследовала небольшое состояние от матери, и этого как раз хватит, чтобы начать домашнее хозяйство, особенно такое кочевое, какое было бы удобно мне и необходимо для учебы. Родители не хотели отпускать ее, но она не думала, что ее будут сильно оплакивать дома, так как дети уже почти выросли, и, если бы у них все сложилось с Алоисом, они бы тоже по ней скучали. И мне не стоит волноваться, ведь если она и помешает мне, она сама этого добьётся, она всегда будет рядом, когда я в ней буду нуждаться, она даже последует за мной на корабле, на край земли и так далее, самые прекрасные вещи, и мне всегда придётся сдерживаться, чтобы не подражать Алоису и не вести себя как дурак, пребывая в любви и блаженстве.
Это был час, словно в раю. Но было понятно, что рай не спустится на землю, и деревья не разрастутся в нём. Когда мы немного успокоились и смогли снова думать о других вещах, она сказала, что просто хочет спуститься вниз, проведать детей и приготовить ужин; она скоро вернётся. Так я остался один, сгорбившись на кровати, я весь дрожал от бури радости, которую я пережил, и в сумерках, блаженно счастливый, размышлял обо всём, что должно было произойти, повторяя про себя каждое доброе и мудрое слово, которое она сказала. Внезапно я услышал внизу шум едущей по дороге телеги, но не рысью, и сначала не обратил на это внимания, пока не услышал громкие жалобные голоса и вопли горя, такие, какие издают крестьяне, когда случается внезапное несчастье. Но голоса моей девочки среди них не было. Поэтому я не спеша встал и подошёл к окну.
Тогда я увидел то, что меня по-настоящему напугало. Мои добрые помещики вернулись в карете, на которой уехали тем утром, но мужчина не держал вожжи. Вместо этого он сидел неподвижно и молча, откинувшись назад, рядом со своей женой, голова которой упала ей на грудь. Странный юноша спрыгнул с козел, и рассказал рыдающим зевакам, как он нашел пару лежащей на дне лощины рядом с перевернутой каретой. Женщина была безжизненна, мужчина еще дышал, вожжи были зажаты в кулаке, но был онемевший. Лошадь тоже упала, но ее подняли, и она стояла дрожащая и покрытая пеной и кровью. Вероятно, в сумерках, и потому что господин Лейденер попробовал вино, они не заметили склона. Вместо того, чтобы замедлить ход и пойти шагом, лошадь рухнула с края дороги и потащила за собой карету.
Когда я спустился вниз, всё ещё пребывая в шоке от внезапной смены радости и печали, слуги как раз несли две тяжёлые, неподвижные фигуры по тёмному коридору в их комнату. Афра поддерживала голову отца своим плечом. Пока я стоял у лестницы, моё лицо исказилось от горя, она взглянула на меня со странным, растерянным выражением, которое пронзило меня до глубины души. Но она не проронила ни слезинки и не плакала весь вечер; у неё не было на это времени, поскольку, пока остальные были в отчаянии, а мне было ненамного лучше, ей одной приходилось обо всём заботиться: вызывать лекаря, прикладывать компрессы и линименты и, наконец, укладывать детей спать, которые сбились в кучу на тёмной кухне, одни рыдали, другие широко раскрыли глаза, словно гнездо летучих мышей. Время от времени можно было услышать тихий голос девочки, увещевавшей прекратить вой и крики, что ещё есть надежда. Она не сказала мне ни слова; но время от времени бросала на меня безнадежные взгляды.
Прибывший час спустя цирюльник-хирург вскрыл отцу Лейденеру вену, после чего тот, казалось, на мгновение пришел в себя и даже узнал Афру. Но затем сознание покинуло его навсегда. Мать, хотя у ее рта еще шевелилось от дыхания перышко, была словно мертва с самого начала. Сельский врач объяснил, что один из ее кровеносных сосудов, должно быть, лопнул изнутри из-за падения, и кровь попала в мозг или легкие. Когда он ушел в полночь, в доме лежали два трупа.
До этого я никогда не отходил от Афры, и, если бы она уже не была мне дороже всего на свете, мое восхищение ее невероятной силой духа и искренностью ее чувств полностью покорило меня. Не было слышно ни звука жалобы, ни пустой болтовни, которой слабые люди пытаются излить душу или утешить друг друга. Она делала то, что требовала горькая необходимость момента, без колебаний и вздохов, и все же никто в доме не чувствовал большей тяжести на сердце, чем она. Ибо она любила своего отца всей силой своего юного сердца, и я ясно видел, что она считала своего рода виной то, что наслаждалась самым благословенным часом своей жизни, пока эта дорогая голова лежала беспомощная и покинутая на дикой дороге, возможно, бормоча в бессознательном состоянии имя своего ребенка. Так она осталась одна с мертвецами в ту первую ночь, когда все закончилось и никакой помощи больше не было; спать в соседней комнате разрешалось только старой деве. Я предложил постоять у нее на страже, но она покачала головой, взяла меня за руку и мягко вывела из комнаты. Я думал, что получу какой-нибудь знак, что теперь она чувствует себя моей вдвойне, ведь она совсем осиротела. Но казалось, что эта внезапная смерть встала между нами, и теперь она снова принадлежит себе, и между нами ничего не произошло. Как только пройдет первоначальный шок, подумал я, она одумается и найдет путь обратно ко мне. И поэтому я пожелал ей спокойной ночи и пошел в свою комнату.
Однако на следующий день все было иначе, как и послезавтра. Она была такой же доброй и тихой, как всегда, но все равно казалось, что мы начинаем все сначала. Долгие часы, когда она была занята наверху или на чердаке, она ни разу не заходила в мою комнату и не стояла рядом, когда я ей мешал, пытаясь обнять ее и прошептать несколько утешительных слов. Вместо этого, всякий раз, когда ее взгляд падал на меня, он становился все печальнее. Наконец, я больше не мог этого выносить, поэтому я подошел к ней и спросил, что случилось и есть ли у нее что-то против меня. «Ничего на свете», — ответила она. «Разве все стало иначе, чем вчера, и сожалеет ли она о том, что обещала мне, и о том, что хочет принадлежать мне?» Затем я увидел в ее глазах страх; она тяжело вздохнула и посмотрела на меня умоляющими глазами. Она умоляла меня больше ничего у нее не спрашивать. Ее родители еще не умерли. Но потом она обязательно что-нибудь мне скажет. — Любит ли она меня еще, вот что меня интересовало.
«Навсегда» — сказала она самым нежным тоном. Но поцелуя я не получил, и она незаметно ускользнула от меня, не оставив никакого утешения, потому что я не мог понять, как можно одновременно дарить(давать) и отказывать.
Наконец, на третий день, после того как мы отдали последние почести родителям и возвращались с церковного кладбища в деревню к нашему опустевшему дому, нас сопровождала толпа добрых знакомых, чтобы утешить детей. Она, предчувствуя что-то вроде поминального пира на мельнице, на мгновение заметила меня, когда я шел рядом, и прошептала, что мне следует остаться в своей комнате после обеда; как только толпа поредеет, она придет. Можете себе представить, с каким тяжелым сердцем я слушал час за часом, гадая, когда закончатся выражения соболезнований. Но издалека приехали родственники, о которых нужно было позаботиться, и только, когда уже стемнело, последняя телега отъехала от дома. Сразу после этого я услышал ее шаги на лестнице, но мне показалось, что она идет медленнее обычного, словно несет груз по лестнице.
Когда она вошла, мне хотелось обнять её, но она отстранилась от меня печальным жестом и села на кровать, совершенно измученная. Бледная, с покрасневшими от слёз глазами, она никогда не казалась мне такой прекрасной, и моё сердце пылало ещё сильнее. Я подумал, что ей необходимо прислониться к верной груди и немного побыть наедине с собой, как больному ребёнку. Но я так боготворил её, что не хотел ничего ей навязывать.
Она некоторое время молчала, скорее, пытаясь отдышаться и дать отдохнуть ноющей боли в груди, чем теряя дар речи. Когда же она, наконец, заговорила, я понял, что она тщательно обдумала и обдумала всё, что хотела и должна была сделать.
«Дорогой Венделин,» — сказала она, — «у нас были такие замечательные планы, но не было на то воли Божьей, чтобы мы были вместе. Видишь ли, когда моих родителей так внезапно погибших привезли домой, я думала, что это самое суровое наказание в моей жизни. А теперь я должна понять, что есть нечто еще более тяжелое, чем скорбь по умершему человеку, внезапно вырванному из жизни в расцвете сил: а именно, когда живой человек разлучается с тобой, ты должен считать его мертвым, и все же знать, что он все еще дышит, и ты его не забудешь, но больше не увидишь. На этом самом месте, где всего несколько дней назад я видела, как разверзлись небеса, сейчас я словно смотрю в собственную могилу. Но я знаю, что, когда ты выслушаешь меня до конца, ты со мной согласишься. Оказывается, у нас, детей, больше нет богатых родителей. Они едва успели лечь в гроб, как мой дом осадили люди, которые знали лучше меня о состоянии наших финансов и были полны решимости первыми получить прибыль. Всякие несчастья, банкротства, упадок дел, а потом вот что случилось с бедной девушкой — ты же знаешь, что в последние годы отец вкладывал в свои эксперименты больше, чем мог оплатить их, иногда пренебрегая при этом мельницей. Это было его страстью, и его таланты и знания подтолкнули его к этому. Но теперь мы немногим лучше нищих, и если наследство моей матери, и то немногое количество древесины и досок, что у нас есть, будет продано, этого едва хватит, чтобы погасить наши долги. Но тогда мы останемся без средств к существованию и будем вынуждены работать поденщиками или снова брать в долг, чтобы прокормить шесть ртов.
Дойдя до этого момента, она снова замолчала, потому что самое трудное еще предстояло сказать, и, вероятно, она хотела дать мне время все обдумать. Но я думал только о том, что сейчас я ей нужен больше, чем когда-либо, и мысль о создании молодой семьи с пятью несовершеннолетними ни на секунду меня не пугала. Я сказал ей об этом, и был скорее рад, чем опечален, что мы теперь так гармонично сидим вместе на голой земле, как пролетарская семья, довольная своим жребием. Но она спокойно покачала головой, дав мне закончить говорить, а затем сказала, что тысячу раз благодарит меня за то, что я с еще большей радостью приму ее в трудную минуту, и даже, если бы она была одна и имела только свою юношескую силу и то, что на ней надето, она, конечно же, не стала бы для меня обузой.
Но ей приходилось обеспечивать своих братьев и сестер, тем более что они были сводными, и я, несмотря на все свои знания и именно благодаря ей, понятия не имел, что значит воспитывать такую большую семью. Латынь тут ничем не могла бы помочь, только разум и умение брать сердце за руку, думая больше о других, чем о себе. Мне бы следовало подумать, чего это мне будет стоить, даже если я получу лучшую работу, и каково это будет, если дом будет настолько забит, что не останется ни одного уголка для животных и растений, и, как она сама, должно быть, чувствует себя, видя, как мои планы и начинания обречены и, что у нас ничего не останется для наших детей, если они у нас будут. Это омрачит все наше счастье, и я прокляну тот час, когда впервые переступил порог ее дома. Я всё ещё хотел возразить, но тут она посмотрела на меня взглядом, которому я не смог сопротивляться.
«Не усложняй мне жизнь», — тихо сказала она. «Так быть не может, и… ну, в любом случае, уже слишком поздно. Я уже дала слово!» Боже мой! Вот тогда до меня наконец дошло.
«Ты выбираешь Алоиса?» — воскликнул я, и словно меня сразило то, что произошло рядом со мной. Я рухнул на стул, как сумасшедший, и только тогда понял, как сильно любил эту девушку. Она позволила мне выплеснуть первоначальный гнев и горе, а затем начала снова, что это должно было случиться, сказала она, она обязана этим чести своего отца и любви, которую получила от своей второй матери. Как тяжело ей будет, знал только Бог.
Но она верила, что это будет ей по силам. Она сама призналась мне в своих чувствах к Алоису, и даже, если бы он был совершенно другим человеком, ее сердце не было настолько легким, чтобы меняться с каждым дуновением ветра. Алоис не должен был думать, что она полностью изменилась в одночасье. Но в душе он был добрым человеком, и то, как он себя вел, узнав о ее тяжелом положении и о том, что он все еще хочет взять ее в жены, даже несмотря на то, что ему придется взять ее к себе с бедной семьей и пятью братьями и сестрами, несомненно, было признаком твердого и честного характера, и она надеялась, что со временем все наладится. Она оговорила год траура; ей нужен был этот период, чтобы оплакать потерю умерших и потерю живых, чтобы ей не пришлось выглядеть слишком мрачной, когда от нее будут ожидать, что она сдержит свое слово. Но для того, чтобы это стало возможным для меня, дорогой Венделин, ты должен пообещать мне, во-первых, не уходить отсюда с враждебным сердцем, а во-вторых, не возвращаться, чтобы я могла по-настоящему представить, что сегодня я «похоронила» своего лучшего друга и прожила бы следующий год как вдова, которая выходит замуж ради своих детей. Сделаешь ли ты это ради меня? Ты сможешь, если поймешь, что на мне лежит более тяжелое бремя!»
С этими словами она встала и сделала шаг. Но я еще не так глубоко проникся разумом, или его отсутствием, как она, и все внутри меня было еще слишком свежо, чтобы позволить себя бросить в могилу после простого рукопожатия. Должно быть, она это почувствовала. И не думай, сказала она, что «ты» — чудо, не думай, Венделин, что я рассматривала все это так холодно, так систематично, как математическую задачу, даже если сейчас, когда все закончено и я нашла правильную сумму, я представляю это тебе так, как будто иначе быть не может. Тысячу раз, снова и снова, я с печалью и страхом спрашивала себя, неужели действительно не может быть иначе, и как сильно я люблю тебя, как ты проник в самые глубины моего сердца, я чувствовала это так сильно, что думала, что не смогу это пережить, что мое тело и душа буквально разорвутся на части, если я не смогу быть с тобой. Но видишь ли, именно потому, что ты мне дороже моей собственной жизни, так должно быть; я не должна разрушать твою жизнь, как бы я это сделала, если бы ты взял в свои объятия бесчестную и беспринципную женщину, сбежавшую от своего долга. Вот такая «девочка-следопыт» сбилась с пути. Мой дорогой, любимый Венделин, не смей думать, что я нашла бы в себе силы для этого из-за отсутствия любви. Господи Боже, если бы ты мог заглянуть в мое сердце…
Затем она окончательно потеряла решимость, и, заливаясь горькими слезами, обняла меня за шею, рыдая так жалобно, что мне показалось, будто она растает у меня в руках. Это помогло мне выбраться из отчаяния лучше, чем любые слова. Я понял, что не могу позволить ей бороться со всем в одиночку; я должен был показать ей, что я достоин ее. И поэтому я выпрямился, снова прижал единственную девушку к своему сердцу и обнял ее, как прощаются, прощаясь с жизнью, идя на смерть. Затем я осторожно усадил ее на стул, поцеловал на прощание в лоб и, оторвавшись от нее, выбежал за дверь, спустился по лестнице и, не оглядываясь, направился по дороге в деревню. В тот же вечер я прошел еще три-четыре мили пешком, переночевал в какой-то заброшенной бревенчатой хижине где-то и прибыл в город поздно вечером на следующий день. Естественно, я ни к кому не ходил и выходил только по вечерам. Через неделю я собрал все необходимые вещи и был готов начать свое кругосветное путешествие с легким чемоданом и тяжелым сердцем.
Что ж, Вы и так достаточно знаете об этом путешествии, возможно, вам пришлось услышать о нём больше, чем хотелось бы. Ведь наш друг, Красный Венцель, вечный вопросительный знак, не мог и пяти минут сидеть за бокалом вина, не упомянув о моём кругосветном путешествии. Кстати, что с ним стало? Он всё ещё на всё, что ему рассказывают, отвечает: «Странно! Очень странно!» и вздыхает о своём раннем браке, который, по его словам, так сильно сузил его кругозор? Умер? Наш маленький Венцель умер! Что ж, должно быть, он наконец-то нашёл горизонт, который утоляет его жажду знаний, если, конечно, наш Господь так же терпелив в ответах, как и я. Но как бы я охотно ни отвечал на все его географические, этнографические и научные вопросы, насколько мог, был один момент, как Вы, наверняка, помните, когда мне пришлось оставить его любопытство неудовлетворённым. Что касается женщин, смуглокожих и желтокожих, белокожих и краснокожих, я оказался плохо информирован, что нашим друзьям показалось самым удивительным из всех «самых удивительных» вещей. Я пытался замаскировать этот очевидный пробел в своем образовании довольно шаткой общей мизогинией* и, как вы, возможно, помните, я яростно защищал идею о том, что ни один вид животных не демонстрирует меньшего разнообразия под небом и не является менее продуктивным для естественно-исторических исследований, чем самки Homo sapiens*, как утверждал Линней. Если знаешь один экземпляр, то знаешь все, за исключением незначительных различий в цвете, которые не заходят глубже кожи. Какими бы разнообразными ни были мужчины — тогда я еще был сторонником расовой теории — женщины столь же однородны, и поэтому я нашел бы себе занятие поважнее во время своих путешествий по миру, чем заниматься женщинами.
Я думаю, я так убедительно сыграл свою саркастическую и циничную роль, что вы все поверили, и никто не заподозрил, какой сентиментальный дурак скрывается под этой львиной шкурой. Это выражение не слишком резко для моего состояния, ибо уверяю Вас, не нужно быть поэтом, чтобы почувствовать в своей бедной душе сладкую, глупую юношескую лень Гейне, провести пол ночи на суше и на море, словно в лихорадке, и иногда плакать, как старуха, потому что еще не можешь смириться со своей судьбой. Вы сохраните это в тайне; я упоминаю это только потому, что это уместно здесь и также доказывает вам, что было особенного в этой девушке; ведь ни одна другая женщина никогда не произвела бы на меня такого впечатления, что самые красивые малайзийские, японские, испанские и креольские девушки теперь кажутся сахарной водой по сравнению с настоящей Йоханнисбергер. Ну, можете об этом поговорить сейчас; с тех пор утекло много воды, и старая Йоханнисбергер больше не вскружит вам голову, она лишь согреет ваш старый желудок.
Итак, на чём я остановился? Правильно, на том, что всё оставалось по-прежнему, и старая пословица снова подтвердилась: переплыв море, можно изменить небо, а не сердце. Великая экспедиция длилась два года. Затем я скитался по Европе ещё и третий год, прежде чем набрался смелости вернуться сюда, в этот городок, конечно же. Я даже не рассматривал поход в горы или беседы на лесопилке, так как всё ещё помнил данное мной слово, и для нас обоих было лучше, чтобы мертвые оставались мертвыми и похороненными. Но всё шло не так гладко.
В гостинице «Медведь», где я остановился, меня сразу же встретило лицо, как только я вошел в общую комнату, лицо, которое пугало меня, как призрак, хотя у него были румяные щеки, пара веселых глаз и совсем не мрачный голос. Летом, которое я здесь провел, здесь также жила бедная молодая кузина Лейденеров, отчасти чтобы научиться вести домашнее хозяйство, а отчасти потому, что жена становилась все более немощной, и Афра больше не могла справляться со всем сама. Добрая девушка, лет семнадцати, была так благодарна за всю доброту, которую получала в доме, и особенно от старшей дочери, что я часто слышал, как она говорила, что никогда не уйдет, пока может быть полезна, даже если это будет означать старость, седину и превращение в старую деву. Потому что она не могла найти места лучше. И она неоднократно подтверждала это даже после внезапной смерти супругов.
То, что я встретил её здесь, в городе, всего через три года, показалось мне странным, к моему ужасу, ведь я встретил человека, пришедшего с лесопилки и знающего о делах за её пределами. Я никогда не хотел спрашивать об этом и надеялся больше никогда не слышать этих имён, а теперь мой первый час в городе вот-вот должен был разрушить мои тщательно построенные карточные домики, основанные на отречении и непоколебимости.
Услышанное потрясло бы любого, кто не был потомком гирканского тигра и самки ягуара. Представьте: девочка — я имею в виду малышку — больше не могла терпеть жизнь на мельнице, потому что ей было невыносимо наблюдать, как молодой хозяин дома плохо обращается со своей женой, и их брак становился всё более несчастливым с каждой неделей. Хотя, чем больше он развращался, тем больше Афра вела себя как святая, если, как сказала девочка, существуют лютеранские святые. Поскольку гостей было немного, она села рядом со мной, и я окутался густым облаком дыма, чтобы малышка не заметила выражения моего лица, когда я услышал новости. Теперь я услышал всю историю тех минувших трёх лет.
Поначалу все шло довольно хорошо. Алоис, как и следовало ожидать, был очень усерден в своем деле, которое он довольно успешно продолжил. Он хорошо заботился о детях, а Афра, хотя и оставалась серьезной, что было вполне естественно, поскольку, несмотря на свадебные торжества, она еще не совсем оправилась от смерти родителей, — тем не менее, не проявляла недовольства и всегда сохраняла спокойствие и дружелюбие по отношению к мужу. И никто никогда не подозревал, что Алоис считал, что оказывает ей какую-то особую честь или услугу, женившись на ней, даже несмотря на то, что у нее ничего не осталось. Напротив, он очень уважал ее и во всем следовал ее советам и желаниям. Так продолжалось до первых родов. Тогда, поначалу, возникло некоторое беспокойство, потому что родилась девочка, а не мальчик, на которого так надеялся молодой отец. А поскольку мать жила только ради ребенка и к тому же дольше других женщин ходила бледной и несчастной, великая любовь и почтение Алоиса постепенно сменились на противоположные чувства; он ясно дал ей понять, что, несомненно, совершил глупость, женившись на куче детей ради которых, казалось, осталась только она одна в этом мире; и вообще, он заметил, что она была не только такой тихой и мрачной из-за отца, но и в целом трусливой, как и большинство лютеран, возможно, потому что они знали, что будут прокляты в загробной жизни и поэтому не могли иметь такого жизнерадостного нрава в этой жизни, как добропорядочный католик, ложе которому уже приготовлено на небесах.
На все эти разговоры, которые он не стеснялся произносить даже перед детьми и слугами, Афра ни разу не произнесла ни одного резкого слова, лишь сказала, что она все еще слаба после родов и что смех и шутки ей никогда не были свойственны; он сам должен это знать. Но ее мягкость только все больше и больше раздражала его, так что она сама радовалась, когда он просто уходил из дома и занимался своими делами на улице. Она продолжала следить за тем, чтобы он ни в чем не нуждался, чтобы ему не на что было жаловаться. Но все это закончилось. Теперь она заботилась о том, чтобы ее сводные братья и сестры жили у родственников, которым она платила за питание, мальчики учились в школах; в доме осталась только младшая девочка, двенадцати лет, а старший женился. Поэтому он больше не мог жаловаться на то, сколько родственников он переженил и, что не может свободно передвигаться по собственному дому. И все же, чем больше она делала то, что ему должно было нравиться, часто против ее воли, тем хуже он к ней относился.
Однажды произошла вспышка гнева, сцена насилия — девушка не могла сказать, из-за чего. Женщина никому об этом не рассказывала. Но с того дня в доме начался настоящий ад; Алоиса было не узнать. Все его хорошие манеры, трудолюбие и справедливость по отношению ко всем внезапно исчезли, сменившись лишь на еще более наглую крестьянскую гордость и упрямство. Никто не имел над ним власти, кроме, пожалуй, единственного - помощника мельника, которого он нанял, потому что тот хорошо разбирался в лошадях. Этот помощник втянул его во всевозможные неприятности, водя в соседние таверны играть в боулинг и выпивать, и даже в места похуже.
Примерно в получасе езды от мельницы жила молодая вдова, женщина с сомнительной репутацией, с которой у Алоиса завязались отношения, и все об этом говорили. Афра, конечно же, узнала первой. Но она не сказала ни слова, ни звука, ни злобного взгляда. Это было нечто сверхчеловеческое, она, умела сохранять самообладание, даже когда сердце разрывалось от боли. Но эта маленькая проказница была другой; она всегда сразу же высказывала свое мнение. И она не стеснялась в выражениях, прямо говоря, как позорно обошлись с этой женщиной, и что Алоис получит по заслугам, и так далее. Но когда Афра узнала об этом, потому что тот батрак подслушивал и сплетничал о доме, она уволила его. Она не могла позволить, чтобы в доме и в округе сплетничали о хозяине. Что ж, в конце концов, она была этому очень рада. Ведь, как я уже говорил, ее сердце разбилось бы, если бы ей пришлось дольше оставаться свидетельницей этой мученической смерти и молчать об этом.
1.Мне всё это рассказали, а я не произнес ни слова. Во мне бушевала настоящая безумная ярость, сдавливая горло, и чувство низменной ненависти к себе за то, что я доверил свою девушку такому человеку и позволил себя отшлёпать несколькими жалкими, рациональными аргументами. Поэтому стоны и фырканье показались мне более привлекательными, чем слова, и я стиснул зубы, чтобы не выплеснуть ярость, которая кипела внутри меня.
Так продолжаться не могло, это было совершенно очевидно. На следующий же день мне нужно было выйти и всё увидеть своими глазами, подумать, что ещё можно спасти, и не понадобится ли ей её старый друг, следопыт, который научился прорубать себе путь через ещё более запутанные тропы в девственных лесах Америки.
В те времена между городом и горами не было железной дороги, и я сотни раз проклинал и ругался, даже в самые терпеливые дни, на эту почтовую «улитку», которой требовался целый день, чтобы доползти сюда; как бы я выдержал это с лихорадкой, которая теперь горела во мне! Пешком было бы лучше всего избавиться от этой лихорадки. Но после трех лет отсутствия я чувствовал себя морально обязанным не оставаться вдали от дома ни на час дольше, чем это было абсолютно необходимо, там, где я так отчаянно был нужен. Я бы предпочел отправиться в путь той же ночью. Но поскольку я решил сесть на лошадь — лучший способ передвижения, отправляясь в приключения по дикой местности, — мне пришлось ждать до утра, так как надежного животного для ночной поездки нигде не было.
Так я провел ужасную ночь, возможно, самую позорную и запутанную в своей жизни. Ведь я не понимал, что увижу снаружи, также, как и того, что должно было произойти. Я отказался от своих прав на девушку. По какому праву я осмеливался теперь вмешиваться в ее непростую жизнь? Если б мужчина просто вытолкал меня за дверь и запер за мной дверь, разве он не имел бы на это права? На резкое замечание по поводу текста, что он должен уважать свою жену и не делать ее несчастной, я уже слышал ответ, и не в самой изысканной форме. А, если бы я захотел затеять с ним ссору и бросить ему вызов — был ли он все еще уважаемым политехником или лесоводом, чтобы, будучи семьянином, обменяться несколькими пулями с каким-нибудь случайным старым любовником своей жены?
Чем дольше я боролся с этим при свете бессонной ночи, тем безнадежнее казалась ситуация. И все же я должен был идти вперед, что бы ни случилось, и клятва, которую я дал ей, — быть для нее мертвым — была единственным, что меня сдерживало. Для чего еще придумали призраков, если не для того, чтобы преследовать тех, кто не умеет должным образом охранять брошенные сокровища или, кто растрачивает их без зазрения совести? «Я жив, и я сильнее всех мертвых!» — воскликнул я, сжимая кулак против вора моего счастья, который сам не знал, что с ним делать. Обуреваемый такими ночными мыслями, я вступил наконец-то в новый день.
Холодный, серый осенний день; я бы вполне заслуженно замерз за долгие часы верховой езды на своей кляче, которая, мягко говоря, не отличалась энергичной рысью, если бы не лихорадочные мысли, согревавшие каждый удар пульса. Но как бы быстро ни роились мои мысли, животное не обращало на них внимания. Не раз мне приходилось делать долгий перерыв, кормить ее и говорить ей самые лучшие слова, прежде чем мы продолжали путь. И вот я добрался до деревенской почты только поздно вечером.
Меня там сразу узнали и хотели силой удержать, по крайней мере, на одну ночь. Но я оставил им свою менее удачливую половину, лошадь, только показав, что мои друзья на лесопилке уже знают, что я в пути, и очень плохо воспримут, если я останусь в получасе езды от них. По лицам почтмейстера и его жены я понял, что всё, что я слышал от маленькой официантки в гостинице «Медведь», было правдой. Я не мог больше терпеть сплетни об Афре от соседей, пока не увидел её сам. Казалось, все указывали на меня пальцем: «Это твоя вина! Почему ты был слишком труслив, чтобы любой ценой завоевать её и не позволить украсть счастье!»
И вот, отвернув лицо, я пожелал всем спокойной ночи и отправился в последний, самый трудный отрезок пути, в состоянии неописуемого волнения. Я знаю лишь, что мой язык, твердый и сухой, как у попугая, прилип к нёбу, что мне несколько раз приходилось останавливаться, чтобы прислушаться к тому, кто говорил рядом со мной, а потом я понял, что бушевал про себя сам, словно свистел в темноте, чтобы прогнать мурашки. Кого я боялся? Конечно, не его. Скорее, я горел желанием испытать себя против него, любым оружием, словами или кулаками. Но стоять перед ней, читать ее страдания на бледных щеках, в ее тусклых глазах, и опускать собственные глаза от чувства: если бы ты тогда был настоящим мужчиной и осмелился постоять за себя, все бы сложилось иначе. Но она знала тебя, и поэтому не смела тебе доверять. И это конец!
Впервые за весь день мне стало холодно; я уже пожалел о том, что отказался от приглашения почтмейстерши сначала насладиться чем-нибудь теплым. Воздух затих, мелкий, пронизывающий дождь прекратился, и над сильно разлившейся рекой мерцал слабый лунный свет, когда облака на мгновение расступались. Это показалось мне таким жутким… Я также боялся, что меня обгонит кто-то знакомый и, в моем совершенно бесчеловечном состоянии, заставит говорить, поэтому я отправился по одинокой тропинке, по которой часто ходил раньше. И все же, хотя с тех пор я значительно развил свое чувство направления, той ночью я заблудился, как в совершенно незнакомой местности. Возможно, мой страх сыграл со мной злую шутку, водя меня по кругу некоторое время, прежде чем я, наконец, достиг знакомого порога. Не раз я видел дом, а с другой стороны — крышу мельницы, выглядывающую из сада. Еще тридцать шагов, и я добрался до нее. Затем я внезапно оказался в кромешной темноте леса и услышал вдали шум воды, несущейся в тишине ночи.
Внезапно, должно быть, я шатался, как слепой, я увидел прямо перед собой садовый забор за ее домом, и, протянув руку, схватился за ручку маленькой калитки, ведущей на открытую поляну. Теперь все было сделано; теперь я мог отсчитывать оставшееся время по минутам. И я был полон решимости не затягивать этот момент, блуждая в безлюдной темноте, с трусливой воровской дрожью в каждой конечности, что было невыносимее любого сильного удара. Поэтому я отпер ворота и шагнул в темный сад. Дом позади меня я видел только как темную массу; все, казалось, спало, ни единого проблеска света. Но я не успел сделать и пяти шагов, как что-то зашевелилось под сливовым деревом, растущим посередине, там, где раньше стояла скамейка, на которой мы обычно сидели в старое доброе время, бездельничая или занимаясь несложными делами, парами или группами по четыре человека. Казалось, кто-то сидел там и испугался, когда дверь заскрипела на защелках. Этот шок так меня напугал, что я не смог пройти дальше. Если это был он, подумал я, — прямо сейчас, здесь, в одинокой ночи, ты сведешь с ним счеты. Я невольно сжал в кулаке свою палку, другого оружия у меня не было.
«Кто тут?!» — вскрикнул я. Но слово еще не вырвалось из горла, как я услышал полузадушенный крик, и в следующее мгновение дрожащая, рыдающая фигура так крепко вцепилась в меня, обнимая за шею, что мне пришлось собрать все силы, чтобы не упасть на землю.
Мы, должно быть, простояли так довольно долго, потому что мне потребовалось немало времени, чтобы отдышаться, так сильно она цеплялась за меня в горячечном спазме, в таком растерянном порыве, на который, мне казалось, она не была способна. Даже тогда, когда мы прощались, в ее поведении, как бы горько она ни рыдала, прижимаясь к моей груди, было что-то сдержанное, остаток превосходства над своей судьбой. Но я ясно чувствовал, как сильно с тех пор истощились ее силы, что теперь она лежала в моих объятиях, такая жалкая, сломленная, практически разорванная на части, и, казалось, у нее не осталось никакой опоры, кроме меня.
Я не ожидал такого приема. Но это невероятно меня обрадовало. Вся двойственность моего жалкого, грешного настроения в одночасье исчезла; я почувствовал себя единственным мстителем и спасителем этой истерзанной, любимой жизни, и, поистине, прижимая ее к груди и чувствуя судорожное подергивание ее тела, я говорил с ней не как брат, а как человек, который пронес через землю и море всепоглощающую тоску по этой женщине и, наконец, сумел вселить в свое сердце отвергнутое счастье.
Она долго молчала, не отвечая. Но наконец, приступ рыданий, казалось, утих, и она отпустила меня. Она сделала шаг назад, словно только сейчас начала сомневаться, действительно ли это я. Под деревьями было недостаточно светло, чтобы мы могли отчетливо разглядеть друг друга. Я видел только мерцающие белки ее глаз и ее прекрасные зубы, когда она наконец открыла губы, чтобы произнести первое слово.
«Это действительно ты?» — очень тихо спросила она. «Теперь я верю всему, что говорят о чудесах и предчувствиях. Думаю, полчаса назад, внутри дома, я пережила самый горький момент в своей жизни, и мне казалось, что я не выживу, что мне придётся причинить себе вред. Я уже осматривала комнату в поисках ножа или какого-нибудь острого предмета, чтобы вонзить его себе в сердце, чтобы хоть на мгновение утихла внутренняя боль. А потом мне показалось, будто… Я отчётливо услышала, как меня трижды позвали из сада, точно твоим голосом, как обычно, когда ты возвращался домой и видел меня в окне. И после первого зова я совершенно успокоилась; после второго он охватил меня, как пламя, так что я подумала, что это моя смерть; после третьего, который прозвучал почти как с порога, я выбежала за дверь и подумала, что ты стоишь за ней. Но вокруг царила лишь мертвенная тишина, зловещая ночь, и я искала тебя под деревьями, пока не опустилась на скамейку, теперь вдвойне несчастная, потому что думала, что ты снова рядом, а это был всего лишь призрак. Теперь, подумала я, он для тебя действительно мертв. Ты слышала только его последний вздох, и мне показалось, что мне нужно подождать еще немного, и тогда все закончится и для меня. И как раз, когда я начала успокаиваться, словно вот-вот умру, ворота открылись. Ты позвал меня — и я бросилась тебе на шею!»
Я не помню, что ответил; я был словно во сне и забыл всё, что произошло и, что привело меня сюда, только то, что я снова услышал её голос, эту уникальную, простую манеру, в которой она выражала свои мысли, и что она так сильно предана мне — вот что я чувствовал, и счастье от этого пересилило все остальные чувства в тот момент. Я сел на скамейку и притянул её к себе. Мы крепко обнялись, прижавшись друг к другу, как два ребёнка, убежавшие от грозы под крышу и прижимающиеся всё ближе с каждой вспышкой молнии. Она положила обе руки в мои; я погладил их, потому что они дрожали, но в остальном ни у кого из нас не было настроения для ласк или игр.
«Я и так всё знаю», — наконец сказал я. «Ева рассказала мне об этом вчера вечером в «Медведе». Больше ничего не рассказывай. Давай поговорим о будущем».
«Ты всё знаешь?» — спросила она безжизненным тоном, пронзившим мою душу. «Да, конечно, всё, что знают люди!» Одного этого было бы достаточно, чтобы устроить ад на земле. Но это даже не половина того, что мне предстоит пережить. Я не хочу сказать, что виноват только Он. Я могла бы поступить иначе, вести себя по-другому. Но Бог мне свидетель: с самого первого момента, как я взяла его без любви, я день и ночь размышляла, как бы мне все исправить, чтобы мы могли жить вместе полноценной жизнью. Он тоже это знал; я никогда не была им очарована и предпочла бы жить одна, чем выйти за него замуж, если бы не случилось несчастье, и мы все внезапно не остались сиротами. Но он думал, что, как только я окажусь в его власти, счастье и честь быть его женой наконец-то станут мне ясны. Многие женщины откусили бы себе мизинец, чтобы выйти замуж за сына управляющего. Но то, что я отличалась от других, привлекало его именно до тех пор, пока он не имел надо мной власти. Как только я становилась его, я должна была быть такой же, как все остальные. И в конце концов, так бы и было, если бы только у меня было свободное сердце. Но он этого не знал; он заметил это только по моим поступкам, поскольку я, казалось, больше никогда не оживлялась. Поначалу он подшучивал надо мной: он и представить себе не мог, что у него будет жена-лютеранка, и так далее. Но я понимала, что, что бы я ни делала, я все равно недостаточно энергична для него, недостаточно энергична, чтобы быть «энергичной», с кем можно спорить и мириться, смеяться и ворчать, и тогда все снова будет хорошо, потому что ничто ее не заденет. Я не привыкла к такому, и я говорила ему, что он должен быть терпеливым, и он иногда обещал, что будет, но это противоречило его натуре. И вот однажды, когда он в бешенстве отругал меня за то, что я не смеюсь над некоторыми из шуток его диких соратников и их сквернословием, и вышел за дверь, и я подумала, что побуду одна некоторое время, я достала свой сборник гимнов из коробки, где хранила твою фотографию, знаешь, тот черный силуэт, который ты мне подарил, и села, погруженная в воспоминания, склонившись над книгой, и слезы так успокаивающе текли по маленькой странице, что вся моя печаль растаяла в моем сердце, и я подумала, что я далеко-далеко, с тобой, на твоем корабле или в первозданном лесу, о котором ты мне рассказывал, внезапно кулак обрушился через мое плечо, схватил книгу и фотографию, и, когда я недоверчиво посмотрела вверх, он стоял позади меня и смотрел таким взглядом, что я думала, что вот- вот провалюсь сквозь землю. Он вошел, сожалея о том, что так резко со мной разговаривал, особенно учитывая мои обстоятельства, и подкрался сзади, чтобы посмотреть, что я читаю. Но когда он увидел фотографию...
Я больше ничего об этом рассказывать не буду. В ярости он совершенно другой человек — он совершенно не осознает себя, как человек, выпивший слишком много вина; но, когда он закончил свою буйную выходку и выбежал из комнаты, твоя фотография лежала на полу, разорванная на тысячу клочков.
С тех пор, продолжала она, все становилось все печальнее с каждым днем, потому что, несмотря на его настойчивые требования признаться, что доктор, этот глупый ученый, все еще сидел у нее в голове, и именно поэтому она не могла смеяться и ходила с мертвой гримасой. Возможно, это было неправильно или неразумно, но она не могла заставить себя отречься от меня. Это правда, говорила она, я был ее первой любовью, и ей незачем было стыдиться этого. Потому что это не заставляло ее уклоняться от своего долга, и она хотела быть хорошей и верной женой ему, если бы только он одумался и не требовал от нее ничего, что противоречило бы ее природе. Но теперь уже невозможно было рассуждать с ним по-доброму. С тех пор гвоздь ревности впивался ему в голову, делая его все более слепым и безумным.
А когда родился ребенок, представь, что он всерьез верил, или, по крайней мере, делал вид, что верит, что это невинное создание вовсе не его ребенок; что настоящий отец, который, как говорили, годами плавал по далеким морям, он лишь распространил этот слух, чтобы тем более наверняка устроить засаду где-то поблизости и вероломно посягнуть на честь и семейный покой своего старого соперника.
Его не удалось отговорить, потому что ему нужен был повод обвинить жену, ведь он больше не мог смотреть на неё и говорить себе, что недостоин её. С тех пор в доме начались все эти безумные события: власть, которую ему присвоил этот негодяй, помощник мельника, став доносчиком и подслушивающим, а вскоре и сутенёром; его знакомство с бесчестным человеком на уединённой ферме; всё это выгнало маленькую тётушку из дома. И сегодня вечером, сказала Афра, через час после ужина — он ещё не вернулся домой, а был на свадьбе в Фишбахе, где встретился со своей бывшей девушкой, а я сидела одна с нашим ребёнком, думая о тысяче вещей, когда вдруг дверь распахнулась, и он, пошатываясь, переступил порог. Я никогда раньше не видела его таким, никогда так не боялась его. Он упал на скамейку и невнятно бормотал, что я должна принести ему пиво и ром; даже в лучшие времена ему и в голову не приходило проверить, как там ребенок. И пока я обслуживаю его, не говоря ни слова, а он снова упрекает меня за мое лютеранское выражение лица и лицемерное опускание головы, он вдруг говорит: «Это должно измениться, иначе моя молодая жизнь будет настолько несчастной, что я все это забуду, как изношенную туфлю. Подготовь гостевую комнату, завтра к нам придут гости. Та самая крестьянка, с которой у него был роман, обещала пожить у нас несколько дней. Она так много о Вас слышала, что хочет познакомиться».
«Алоис», — сказала я, — «Вы хозяин дома; но, когда дело касается семейной чести, я тоже имею право голоса. Когда человек входит через парадную дверь, мое священное слово: Алоис, твоя жена выходит через заднюю дверь». Я сказала это довольно решительно, но без ярости.
Он ударил меня не сильно, только по левому плечу — я предвидела это и успела увернуться, но он потерял равновесие и пошатнулся, упав на пол. Шум привлек внимание людей на кухне. Старая Катрин и тот злодей, помощник мельника, вбежали — «Хозяин упал», — сказала я. — «Отнесите его в комнату и положите на кровать». Затем я вышла из комнаты и села в темной комнате, где мой отец хранил свои модели и рисунки, и только тогда меня охватило отчаяние, я заплакала, словно изливала душу, и думала, что умру. И тогда я услышала твой зов, и теперь благодарю Бога, что я еще жива, потому что теперь все в порядке!»
Она встала, словно внезапно услышала подозрительный шум. «Да ладно!» — сказала она, немного послушав. — «Пусть кто хочет слушает, кого мне теперь бояться? Мой муж приглашает своих добрых подружек, зачем мне выгонять из дома своего единственного друга? Что я получу от того, что буду хорошей и буду разрешать пинать своё сердце, потому что оно не может замолчать сразу и не хочет похоронить свою любовь? Меня обвиняли в унынии, в лютеранском лицемерии, и всё же мне не доверяли. Теперь я хочу быть такой, какой они хотят меня видеть: жизнерадостной и любящей, и не обращать на всё внимания, а если они меня изобьют, я приму это как другие умные женщины, которые уже знают, как получить по заслугам. У всего есть свой порядок и свои правила, и молодость бывает только раз, и, если я оттолкну счастье, которое небеса посылают мне после всей этой печали, я буду глупой и заслуживаю того, чтобы на меня указали пальцем.»
— Ты не слышала, как что-то прокрадывается мимо?
— Должно быть, это кошки. Все в доме спят, кроме старой Катрин, и она на моей стороне; она давно подозревала, что я всё это терпела и молчала. Это было глупо; не нужно думать, что ты лучше всех остальных, если хочешь прожить жизнь. О, Венделин!» — воскликнула она и обняла меня с лихорадочным восторгом. «Благодарю Бога за этот удар; он разорвал мои цепи». Но иди же внутрь! Пусть Катрин посветит тебе; Ты найдешь свою комнату в том же состоянии, в каком оставил. Венделин, мне пришлось жить без тебя три года, теперь я принадлежу тебе, даже если из-за этого погибнет весь мир!»
Она в последний раз крепко прижала меня к себе, затем отпустила и прошептала: «Иди, иди, тебе не придется долго меня ждать». С этими словами она повела меня к дому. Я вошел, не понимая, как нашел дорогу и дверь. Все вокруг содрогнулось, губы горели от ее нежного поцелуя, ее слова гудели в ушах.
Когда я увидел старуху, сгорбившуюся на кухне, рядом с печью, где еще тлели угли, я едва смог произнести ее имя. Но, казалось, верный дух дома почувствовал, что произошло и что привело меня сюда. «Иезус Мария!» — тихо позвала она. — «Это вы, доктор? Разве Вы не были в саду?»
Я кивнул и приложил палец к губам. «Будьте спокойны», — сказал я. «Я сам найду дорогу наверх». С этими словами я на цыпочках направился к лестнице, всё ещё ориентируясь на местности, словно вышел из дома только вчера, и поднялся по ступенькам так осторожно, что ни одна из них не скрипнула. И так же осторожно я открыл дверь и вошел в тёмную комнату.
Но мое сердце странно колотилось; я нечасто ступал на такие воровские пути, и уж тем более в доме, где я был гостем. И все же — я не хочу выставлять себя лучше, чем я есть на самом деле — моя совесть оставалась непоколебимой. Я считал совершенно приемлемым присвоить то, что принадлежало мне по воле Бога и закона. Если другой тем временем приобрел на это право, разве он сам не лишился его? Конечно, мне и в голову не приходило думать о чем-то большем, чем та ночь. Мало кто на моем месте сохранил бы спокойствие, ожидая, с бешено бьющимся сердцем, шагов своей возлюбленной по лестнице.
Минуты тянулись медленно. Наконец я тихонько поднялся с кровати, на которую сел, как только вошел, и на цыпочках подошел к одному из окон, чтобы впустить свежий воздух, так как комнату давно не проветривали. Теперь я стоял у открытого окна, слушая шелест верхушек деревьев и освежая свои разгоряченные чувства прохладным ночным воздухом снаружи. Кровь в жилах бешено колотилась; я сорвал лист с грушевой шпалеры, которая разветвлялась между балками снаружи, и жадно сглотнул капли дождя, прилипшие к нему. Никогда прежде я не испытывал такой мучительной агонии ожидания, и наконец мне показалось, что я больше не могу этого выносить, не задыхаясь.
Я уже собирался незаметно вернуться к двери, чтобы спуститься вниз и спросить, не забыли ли они меня; как вдруг – от волнения я не услышал шагов на лестнице – дверь открылась, и в комнату вошла Афра со свечой в руке, которая только сейчас позволила мне отчетливо разглядеть черты ее лица. За эти три года она побледнела, но это ей очень шло; глаза стали темнее, лоб — более открытым и изящным на фоне каштановых волос. Фигура стала полнее, а рука, в которой она держала подсвечник, показалась мне белее, чем прежде. Но что меня удивило, так это то, что она накинула на плечи что-то вроде плаща и повязала на голову коричневый платок. А ведь совсем недавно в саду — я его прекрасно знал, я чувствовал ее волосы в своих руках — платок был бы там гораздо более необходим против резкого ночного ветра.
«Ты опоздала,» — прошептал я, спеша к ней. — «Я уже начал думать, что произошла какая-то авария, или, что хуже всего, что ты передумала. Ну, слава Богу, ты здесь. Пойдем, я заберу у тебя свет (я так дрожал, что думал, что уроню подсвечник) — а теперь сними пальто, и почему у тебя так перевязана голова? Иди, я должен сделать тебе здесь удобно.
Она стояла совершенно неподвижно неподалеку от двери, серьезно глядя перед собой.
«Просто оставь все как есть, Венделин», — сказала она.
«Мне скоро снова нужно уезжать. Завтра, до наступления росы и рассвета», — прошептал я ей на ухо, обнимая ее. «Но до тех пор…»
Она оттолкнула меня и сделала шаг назад. «Доктор Венделин», — сказала она, — «я бедная женщина. Не усложняйте мне и так то, что мне еще предстоит сделать, и что я и так с трудом переношу».
«Ты что, с ума сошла?» — воскликнул я. «Ты забыла, что говорила и обещала мне меньше получаса назад? С тех пор все изменилось? Или ты поняла, что я для тебя действительно мертв, и что призраку больше ничего не нужно? Скажи мне, если твое сердце достаточно холодно, и я… меня не нужно будет долго уговаривать, чтобы положить конец этому преследованию и уйти в ночь, насколько позволят мои ноги».
Я подошел к ней и схватил свечу, словно мне нужно было внимательно изучить ее черты, чтобы понять ее намерения. Затем она посмотрела на меня одним из тех взглядов, которые я слишком хорошо знал. Когда она принимала решение и полностью успокаивалась, она смотрела на тебя именно так, и тогда ты уже ничего не мог изменить.
«О, Венделин, сказала она, я думала, ты чувствовал это, в саду, что живешь для меня, как никто другой на свете, и что, даже если бы мое сердце было совершенно холодным, один твой взгляд снова зажег бы в нем пламя. И, если бы ты жил только для меня, ни для кого другого, я бы сделала для тебя все, я бы пожертвовала всем ради тебя: своим долгом, своим покоем, своей совестью. Но видишь ли, я уже шла к тебе, как раз собиралась войти в большую комнату внизу, чтобы зажечь свечу, и вздрогнула, потому что услышала, как мой муж говорит из своего сна в соседней комнате, дикие, безбожные слова, — а потом вдруг услышала что-то еще в самой комнате, тихий голосок рядом со мной, Венделин, очень ярко поразивший мой слух, и, зажигая свечу дрожащими руками, я увидела колыбель моего ребенка, все еще стоящую у окна рядом со скамейкой. Катрин забыла, как обычно, отнести ее в комнату, возможно, думая, что я не хочу провести ночь с этим дикарем, предпочитая остаться здесь. И тут проснулся жаждущий ребёнок и посмотрел на меня своими большими глазами — о, Венделин, какой взгляд! Я быстро приглушила свет, чтобы дать ему бутылочку и укачать его. Но, держа его на коленях, он всё ещё смотрел на меня, пока пил; я никогда не видела такого выражения на этом маленьком личике. И только постепенно, когда я тихонько заговорила с ним, он снова закрыл глаза, а затем глубоко вздохнул, спокойно, как взрослый, чьё сердце снова стало лёгким, словно он понял то, что я тихонько ему пообещала. А потом я положила его обратно на подушки и некоторое время слушала, как он засыпает.»
«А что ты ему обещала, Афра?» — пробормотал я, долго и тщетно пытаясь сдержать свой порыв.
"Что его мать не будет стыдиться, Венделин, что его мать, хоть и несчастная женщина, никогда не станет плохой. О, мой дорогой, не строй мне гримасу и не отворачивайся так мрачно, если я во второй раз дала тебе надежду, а потом не оправдала ожиданий. Видишь ли, я все тщательно обдумала; теперь я должна это перенести. Если он жесток ко мне и плохо со мной обращается, разве это не моя вина? Мое сердце не лежало к этому, когда я протянула ему руку. Как может его сердце никогда не колебаться в моих чувствах? Делаю ли я его таким счастливым, как поклялась ему перед Богом? И если я могу обмануть его сейчас, разве я не отдаю ему сейчас повод за то, что он вообще подозревал меня в этом? Какими глазами мне снова смотреть ему в глаза? Как мне теперь смотреть на своего ребенка, когда он так невинно улыбается мне, растет и хочет узнать от матери, что такое добро и зло?
«Тише!» — внезапно прервал я её. «Разве ты не слышала там, над печью, скрежет или треск, как будто кто-то крадётся на чердаке?»
Мы немного послушали.
«Ничего страшного», — сказала она, — «или, в лучшем случае, Кэтрин, может быть, спускает вниз детскую одежду».
«Нет, нет,» — сказал я, — «кто-то суетится у камина. Ты же знаешь, что каждое слово слышно там, у дыры в дымоходе, если дверца печи не закрыта. Давай я сначала закрою её или хотя бы буду говорить тише».
А она, с выражением печали и упрека: «Почему мы должны говорить тише? Это что-то тайное между нами? Любой может услышать, что мой ребёнок спас меня от великого несчастья: добавить ещё один грех ко всей моей скорби. Но я также знаю, что у меня есть плоть и кровь, и что ночь длинна, и искуситель наблюдает, чтобы увидеть, не низвергнет ли он ещё одну душу. Вот почему я хочу уйти из дома, Венделин». Моя сводная сестра живет в часе езды от меня, она замужем и сейчас рожает. У нее хороший муж, но денег у нее совсем нет, поэтому я подумала, что завтра привезу ей корзинку со всевозможным постельным бельем и продуктами питания. Сделаю это сегодня.»
«Сегодня ночью?» — воскликнул я. «В эту темную ночь? Я не отпущу тебя; с тобой может что-нибудь случиться по дороге». Затем она снова улыбнулась впервые, но лишь на мгновение, и очень болезненно. «Успокойся, "— сказала она, —" я найду дорогу, и ничего хуже, чем здесь, со мной не случится. Ты же называл меня своим проводником! Итак, спокойной ночи, дорогой друг, и теперь прощай навсегда. Ты можешь больше никогда не приходить, если только я сама не напишу тебе и не попрошу приехать. Но все будет не так уж плохо. И видишь ли, если я уйду сейчас, и мой муж завтра будет размышлять о том, почему я ушла, хотя ты был здесь прошлой ночью — у него не злое сердце, оно просто дикое и потерянное — возможно, он тоже найдет свой путь обратно и будет стыдиться того, что так меня неправильно понимал. Спокойной ночи! Нет, ты не должен меня обнимать — мы просто пожмем друг другу руки — и все! А теперь, да хранит тебя Бог, Венделин! Он обязательно обо всем позаботится.»
С этими словами она взяла меня за руку, которую я с неохотой ей протянул. «Афра!» — воскликнул я, — «ещё одно слово, ещё одна мольба!» Но она покачала головой, отвернулась от меня и вышла за дверь твёрдыми, тихими шагами, оставив меня в оцепенении, я поначалу не мог пошевелить ни единым мускулом. Я слышал, как она, всегда тем же уверенным шагом, спускается вниз, заходит в комнату на несколько мгновений, вероятно, чтобы ещё раз проверить ребёнка, а затем отпирает входную дверь, ведущую на проселочную дорогу. Только тогда я вздрогнул, словно с меня свалилось сто цепей. Она ушла, действительно вышла в холодную, зловещую ночь; это был последний раз, когда я слышал её голос и смотрел ей в глаза, а затем я отпустил её из дома и должен был лечь в постель и накрыться одеялом с головой, пока этот ангел… Нет, я не мог заставить себя сделать это, мне нужно было броситься вниз, последовать за ней, удержать ее — сказать ей — я не знал что, но просто взять ее за руку в последний раз. И поэтому я бросился к двери, распахнул ее и направился к лестнице. Затем, снаружи, в коридоре, я увидел ее мужа, Алоиса, стоящего там. Свеча в комнате давала достаточно света, чтобы я сразу узнал его: ноги в тапочках, в остальном он был в той одежде, в которой пришел со свадьбы. Он перекинул через правое плечо только охотничью винтовку, двустволку, а волосы, словно после бурного, пьяного сна, торчали дико вокруг висков.
Он был мертвенно бледен, глаза покраснели, губы искажены, и от того красивого молодого человека, которого я когда-то знал, почти ничего не осталось. Значит, это был тот, кого я слышал над нами на чердаке у камина. Это сразу стало мне ясно, и он знал, о чем я говорил с Афрой. Только позже я узнал, как все произошло. Помощник мельника, его союзник, видел из своей чердачной комнаты, как я вошел в сад и меня встретила женщина. Когда она поднялась ко мне наверх, он подкрался к спящему мужчине и крикнул ему в ухо: «Вставай, хозяин! Доктор в доме, и женщина с ним». Это внезапно отрезвило человека, находящегося в глубоком бреду, словно ледяной душ.
Он сорвал винтовку со стены и прокрался по лестнице в подвал к подслушивающему пункту. Он хотел услышать, как далеко эта бесстыжая женщина позволит себе зайти, а затем, в подходящий момент, когда не останется сомнений в ее вине и не будет попыток ее скрыть, он планировал внезапно, как гром среди ясного неба, застрелить ее и меня, не говоря ни слова. Теперь его блестящий план провалился. Я увидел, что стыд и ненависть ко мне ведут войну внутри него. И, признаюсь, у меня самого не было ни самых лучших оснований для обвинения, ни самой чистой совести по отношению к нему. Но я все же контролировал себя лучше, чем он, и смог заговорить первым.
«Это Вы, Алоис?» — спросил я. «Что Вы здесь ищете? Свою жену? Она уже ушла из дома, и, если она никогда не вернется, Вы будете знать, кто виноват. Вы ее преследуете, поэтому и взяли винтовку? Давайте! В конце концов, лучше выстрелить ей в лицо и сразу же покончить с ее жизнью, чем продолжать издеваться над ней, как безумный тиран. И тогда Вы хотя бы покажете всем свое истинное лицо и получите то, что давно заслужили, вместо того, чтобы безнаказанно совершать все свои злодеяния, в то время как эта благочестивая женщина, этот ангел мученичества, скорее откусит себе язык, чем обвинит Вас».
Я продолжал так некоторое время, и с каждым словом, которое я произносил, он словно терял сознание, он скрежетал зубами, его трясло, как будто он ощутил раскаяние, но он взял себя в руки, может быть потому, что услышал внизу шаги подмастерья и устыдился, как хозяин дома, который так себя повел.
«Черт возьми!» — внезапно воскликнул он, разминая ноги и одновременно ударяя винтовкой о землю. «Неужели я всё ещё Алоис, а ты… разве я тебя не знаю и не знаю, что тебя сюда привело? И ты хочешь указывать мне, что делать, читать мне нотации о том, что я должен и чего не должен делать со своей женой? Разве она не моя, разве над ней есть кто-то другой, кроме меня? Кто лучше меня знает, что с ней не так, и кому нужно мне об этом говорить? Но что касается тебя и того, что ты здесь делал, мне не нужно советоваться с семью мудрецами Греции; я вижу это своими глазами. И виновен ли я в чём-либо против своей жены или нет, я сведу с тобой счёты, мой дорогой, если ты немедленно не покинешь мой дом и никогда больше не покажешься здесь…»
Он поднял винтовку, словно указывая путь прикладом. Это меня взбесило. «Несчастный,» — взревел я, — «посмотри на себя внимательнее и поблагодари Бога, если хоть один честный человек еще осмелится переступить порог твоего дома. Сегодня вечером, конечно, я уйду; чтобы не остаться под одной крышей с безумцем, который, если ему вздумается, нападет и задушит беззащитного человека во сне — моя жизнь для меня все еще слишком ценна. Но я не откажусь сюда вернуться. Ибо если нет суда или власти, перед которой можно обвинить человека, который отравляет жизнь своей жене, то старый друг должен об этом позаботиться. И поэтому поверь мне, Алоис: какой бы вред ты ей ни причинил с этого момента, каждое мерзкое слово и каждый злобный взгляд, которыми ты ее мучишь, будут известны мне, и, если ты когда-нибудь снова поднимешь руку на этого ангела и заставишь эту святую женщину страдать, ты, который недостоин даже развязать шнурки на ее обуви, ты почувствуешь такой кулак, от удара которого ты долго не оправишься.»
«Вы лжете!» — воскликнул он, вне себя от ярости. «Или она солгала Вам. Кто может сказать, что я когда-либо… нет, нет, это мерзкая ложь!»
«Это правда, Алоис, такая же правда, как и все, что когда-либо слетало с уст этой женщины. Если ты сам не хочешь в это верить, что ж, тебе следует отдать должное за то, что ты, по крайней мере, трезво осуждаешь то, что сделал в пьяном угаре. Но кто может гарантировать, что это пьянство было единственным, и что дальше ты не будешь буйствовать еще более зверски? Скажи мне сам, Алоис».
Но я понял, что он меня больше не слышит. Мысль о том, чтобы избить её, и что она, тем не менее, преодолела зов сердца и не предала честь дома, словно сокрушила его с ужасающей силой. Винтовка выскользнула из его рук, он, закружившись, схватился за голову и, пошатываясь, сделал несколько шагов назад к лестнице в подвал. Там, в полубессознательном состоянии, он рухнул на ступеньки, словно колени подломились. И вот он сидел, обхватив лицо руками, тяжело дыша и бормоча сквозь зубы слова, которые я не понимал. Должен признаться, мне было его жаль, хотя насколько враждебным было моё настроение всего несколько мгновений назад. По каждому признаку я видел, как он всё ещё цеплялся за женщину и как всё произошедшее вдруг пробудило лучшие, дремавшие в нем качества.
««Я хочу уйти, Алоис», — сказал я спустя некоторое время. «Проспитесь как следует, а завтра, когда придёте в себя и сможете обдумать всё, что эта женщина для Вас сделала, и то, что многие другие сделали бы на её месте, загляните в себя, начните новую жизнь и подумайте о том, что Вы должны такой женщине. Я не могу и не буду отрицать, что завидую Вам. Даже самый лучший мужчина был бы ей недостаточно хорош, а мы оба, особенно Вы, оставляем желать лучшего. Я, по крайней мере, посвятил бы свою жизнь тому, чтобы сделать её как можно, счастливее, а теперь мне приходится смотреть, как Вы, вместо этого…»
Он сделал жест, словно просил меня замолчать. Из его темного угла донесся приглушенный стон, похожий на стон тяжелобольного человека.
«Ну, посмотрим, что ты будешь делать», — сказал я. «Теперь ты ее муж, и ты сам слышал, насколько серьезно она настроена остаться твоей женой. Если с этого дня ты будешь делать все, что в твоих силах — а я по-прежнему обязан за тобой присматривать, — тогда я прощу тебя за все, что ты с ней сделал, и мы снова сможем быть хорошими друзьями. Спокойной ночи, Алоис! И выздоравливай скорее!»
С этими словами я прошел мимо него и спустился вниз. Через полуоткрытую кухонную дверь внизу я увидел старушку. Она сидела у камина, вытирала глаза фартуком и не слышала, как я ушел. Подмастерья мельника нигде не было видно и не было слышно.
Я провел ночь в деревне, на почте. На мельнице, сказал я, все спали, и я не хотел никого будить. И ложиться спать голодным я тоже не хотел. Но я рисковал противоречить самому себе, так как едва смог что-то съесть. К счастью, в гостинице была собака, которая тайком съела мою порцию. Затем мне выделили комнату, и я сразу лег спать. Мои ноги изрядно устали, но я не мог заснуть до глубокой ночи, а с первым же криком петуха я резко проснулся от самых тревожных снов и тут же оделся.
Буря утихла ночью, и, хотя солнце еще не взошло, серебристо-серый аромат, витавший над лесом, и тишина в воздухе уже намекали на то, что день будет ясный. Легкий иней покрывал луга, и меня встретил резкий холод, когда я высунул голову из окна, чтобы освежить заспанные глаза. Из моего окна открывался вид на проселочную дорогу, которую я мог видеть на протяжении пятнадцати минут ходьбы вверх по склону. Дорога была совершенно пустынна; только овцы были заняты завтраком. Поэтому я был еще больше удивлен, увидев что-то белое, движущееся на небольшой телеге, которая весело катилась от окрестностей лесопилки, рядом с человеком, управляющим лошадью. Чем ближе она подъезжала, тем больше она безошибочно напоминала совсем маленького ребенка, тщательно завернутого в пеленки, но, безусловно, лучше бы он лежал в своей кроватке, чем в этом утреннем холоде на сиденье полуоткрытой телеги. Но, присмотревшись к человеку рядом, я мгновенно все понял. Он выглядел немного иначе, чем прошлой ночью, когда мы приветствовали друг друга сомнительной свечой между дверью и косяком. Он казался очень чистым, умытым и причесанным, и на нем не осталось и следа опьянения, даже на лице, хотя он и задумчиво смотрел перед собой. Иногда, даже когда он поворачивался к ребенку, который игриво протягивал руки и тянулся за кнутом, его можно было принять за Алоиса трехлетней давности, которого я считал очень опасным соперником. Но он больше не был так тщеславен по поводу своего лица, как тогда. Он больше не полагался только на него, а выбрал другое лицо в качестве своего союзника, того, кто, как он знал, будет бесспорным. И всякий раз, когда он чувствовал, что начинает беспокоиться о том, достигнет ли он цели своего путешествия и примирится ли его тяжело раненое сердце, он просто смотрел на маленькое личико рядом с собой, а затем, воодушевленный, снова щелкал кнутом. Они проехали прямо мимо моего окна. Я мог бы легко сказать Афре доброе утро и поздороваться. Но слова не слетали с моих губ. Когда отец и ребенок скрылись из виду, я спустился в конюшню, оседлал лошадь и медленно поскакал обратно по дороге в город. Мне оставалось подождать всего несколько часов, и я мог бы увидеть, как карета возвращается домой, и на этот раз ребенок не в виде маленького свертка на подушке кареты, а на коленях у матери. Можете называть меня плохим парнем, если хотите, но я еще не был настолько бескорыстен и завистлив, чтобы одарить своего старого соперника улыбкой, которая, вероятно, сияла ярче восходящего солнца на бледном лице его жены. Точно так же я не был достаточно великодушен, чтобы особенно радоваться чести, оказанной мне год спустя, когда меня пригласили стать крестным отцом на лесопилке для второй дочери. Мистер Мойс написал мне очень любезное письмо, которое продемонстрировало гораздо большую утонченность чувств, чем я ожидал, и он также тепло пригласил меня от имени своей жены присутствовать на крещении. Однако — человек есть человек; я принял право быть крестным с благодарностью, но отложил свой визит еще на несколько лет. —Ultra posse* — Вы, наверное, это знаете. И они тоже это поняли и не заподозрили меня.
Афра, несомненно, была рада, что я позволил своей крестнице отрастить все зубы до того, как снова предстал перед своей женой, ее крестной матерью. Теперь мы уже пережили все юношеские глупости. Ты сам сегодня убедился, как мне здесь комфортно, и мой крестный отец, хотя тогда, возможно, и желал моей смерти, теперь уступает мне мое скромное место даже под этой крышей. И это справедливо. Он сделал из себя то, что может сделать только человек со своими дарами, и, если у него все еще есть основания уважать свою жену, теперь ему больше не нужно этого стыдиться. Во-первых, даже такой старый мореплаватель, как я, не нашел никого, кто мог бы с ней соперничать, а во-вторых, разве не совершенно естественно уважать того, кого ты ценишь?
Пауль Хейзе Следопытка
© Copyright: Ирина Назарова 2, 2026
Свидетельство о публикации №226082201053
Свидетельство о публикации №226082201053
Рецензии