АнтиГолем

Философский диалог о сознании, машинах и душе

Предисловие
Этот текст возник из разговора — не академического семинара и не интервью, а именно разговора, где один задаёт вопросы, а другой пытается на них отвечать честно. Участники здесь не всегда соглашаются. Иногда спор заходит в тупик. Иногда тупик оказывается продуктивнее выхода.
В центре — столкновение двух миров:
Лев Выготский — советский психолог, убеждённый, что сознание рождается снаружи: через язык, культуру, Другого.
Фёдор Гиренок — современный русский философ, убеждённый в обратном: сознание рождается изнутри как онтологический сбой, галлюцинация, трещина в биологической машине.
Между ними — вопрос, который не даёт покоя: может ли машина обрести сознание? Или оно — как душа в библейском смысле — принципиально нерукотворно?
Голем — глиняный великан из еврейской мистики, оживлённый словом, но лишённый души. АнтиГолем — существо, у которого, возможно, есть душа, но нет слова для её описания.

Часть I. Инженер и Шаман
Два вектора
Ч:Каковы взаимоотношения взглядов Гиренка с теориями Выготского?
М:Это эпическое столкновение двух непримиримых логик. Лурия, чью книгу о Шерешевском мы разбирали, был ближайшим соратником Выготского — они вместе создали культурно-историческую теорию. Выготский описывает разум как блестяще спроектированную социальную машину, Гиренок — как трагическую поломку в этой машине.
1. Происхождение сознания: интериоризация против аутопоэзиса
М:Выготский (вектор снаружи ; внутрь): любая высшая психическая функция появляется дважды. Сначала — как социальное взаимодействие. Затем — как внутренний процесс ребёнка. Общество даёт инструменты (знаки, слова), мы их интериоризируем — и так возникает сознание.
Гиренок (вектор изнутри ; наружу): снаружи — только алгоритмы и мёртвая социальная матрица. Сознание — это аутопоэзис, самопорождение. Оно возникает не потому, что общество обучило, а потому что внутри образовалась онтологическая дыра, которую мы заполняем галлюцинациями. Теория Выготского, с его точки зрения, описывает не сознание, а дрессировку высокоразвитого примата.
Ч:Но Гиренок сам пользуется языком, пишет книги, читает лекции. Как можно говорить, что язык убивает сознание, — языком? Это не противоречие?
М:Это подлинное противоречие, и Гиренок его не снимает. Можно попробовать его защитить: он использует язык как жест в сторону невыразимого — как апофатический богослов, говорящий «Бог не есть то-то», чтобы указать за пределы слова. Но эта защита требует признания, что язык — инструмент с ограниченной дальностью, а не тюрьма. Он же настаивает на тюрьме. Противоречие остаётся.
2. Роль слова: орудие мысли против убийцы образа
М:Выготский: мысль совершается в слове. Слово — психологическое орудие, с помощью которого человек овладевает собственным поведением. Развитие понятий и абстракции — триумф интеллекта над хаосом восприятия.
Гиренок: слово — смерть живого переживания. Назвав уникальный образ словом, вы его убиваете, превращаете в социальный штамп. Он разводит Язык (матрицу готовых смыслов) и Речь (индивидуальный, невычисляемый акт сопротивления Языку). Выготский боготворил Язык; Гиренок видит в нём тюрьму.
Ч:Но Выготский не отрицал невербальный опыт — он считал его низшей ступенью, которую язык поднимает выше. Это не уничтожение, а трансформация?
М:Именно так Выготский и говорит: невербальный опыт существует, но сам по себе слеп — язык не убивает его, а спасает, поднимая до осознанного мышления. Гиренок отвечает: то, что Выготский называет спасением, он называет насилием. Живой образ не нуждается в спасении — он нуждается в защите от языка, который его присваивает. Это спор о том, является ли культурация возвышением или подавлением.
3. Воображение и искусство: адаптация против абсурда
М:Выготский (в «Психологии искусства»): искусство — социальная техника чувств. Оно помогает переработать противоречивые эмоции. Это целесообразный механизм.
Гиренок: искусство — чистый, неадаптивный абсурд. Человек творит не ради адаптации, а потому что болен бытием. Первобытный человек нарисовал бизона не как «технику чувств», а как акт галлюцинирования. Воображение не собирается из реальности — оно предшествует ей.
Ч:Если первобытный человек — идеал, не испорченный языком, то чем он отличается от животного? Что делает его человеком?
М:Здесь Гиренок опирается на палеопсихолога Поршнева. Волк полностью растворён в среде — нет зазора между стимулом и реакцией. Первобытный человек совершил вывих: в нём появилась способность галлюцинировать отсутствующее. Мамонта нет перед глазами — но он рисует его фантом на стене. Животное реагирует на присутствующее. Человек грезит об отсутствующем.
Ч:Но этот зазор между стимулом и реакцией есть у высших животных. Ворон решает задачи, слон оплакивает мёртвого. Где граница?
М:Это уязвимое место. Гиренок вынужден постулировать качественный скачок, которого биология и этология не фиксируют как разрыв — только как градацию. Эволюция не знает рубильников. Отрицая сознание у высших животных и приписывая его первобытному человеку без рефлексии, он повисает между двумя требованиями, которые несовместимы. Либо граница проходит раньше — и тогда сознание есть у многих животных. Либо позже — и тогда первобытный человек ещё не вполне сознателен.
Итог: инженер и шаман
Выготский — гениальный инженер. Он шаг за шагом показывает, как из биологического материала с помощью социума, культуры и языка собирается мыслящий субъект. Его правоту ежедневно доказывают педагогика, дефектология и нейронаука.
Гиренок — шаман-экзистенциалист. Он принимает чертежи Выготского и говорит: «Да, именно так собирается социальный биоробот с великолепным интеллектом. Но где то, что заставляет его плакать над стихами, сходить с ума от одиночества, совершать нелогичные поступки? Вы описали машину, но забыли про призрака в ней».
Теория Выготского безупречно объясняет, как человек функционирует в культуре. Философия Гиренка пытается объяснить, почему человеку в этой культуре так невыносимо тошно.

Часть II. Невербальное: сырьё или суть?
Ч:Как они оба рассматривают ситуацию глухонемых или детей, не умеющих говорить?
М:Этот вопрос — идеальный стресс-тест для обеих теорий.
Выготский: трагедия социального обрыва
Выготский был создателем советской дефектологии. Для него отсутствие слуха или речи — не психологическая, а исключительно социальная трагедия.
Звук не обязателен, обязателен Знак: речь — это любая знаковая система. Если акустический канал закрыт, мозг компенсирует через жестовый язык. Как только ребёнок им овладевает, высшие психические функции формируются полноценно.
Угроза изоляции: если оставить слепоглухонемого вообще без знаковой системы — абстрактное сознание не сформируется. Интеллект собирается только из внешних знаков.
Гиренок: полнота довербального молчания
Для Гиренка отсутствие речи — не дефект сознания. Наоборот: задержка в пространстве подлинного бытия.
Сознание до слова: ребёнок, не умеющий говорить, уже обладает колоссальной внутренней жизнью. Его сознание галлюцинирует, аффектирует, видит сны, чувствует ужас и радость.
Молчание как защита: обучая ребёнка словам, мы отсекаем его уникальный сенсорный опыт ради социального удобства. Неговорящий ребёнок защищён от диктатуры абстракций.
Косноязычие как истина: истинное переживание всегда немо. Поэтому неговорящий ребёнок — не «пустой сосуд», а субъект с переполненным внутренним миром, для которого социальные слова слишком грубы.
Ч:Каков итог этого различия?
М:Для Выготского в голове ребёнка до слова — животная заготовка, набор рефлексов, который станет сознанием, когда общество даст ему знак. Глухонемой спасён, потому что жест заменяет звук.
Для Гиренка — готовая, цельная, трагическая вселенная. Она не нуждается в словах, чтобы существовать. Когда общество даёт ребёнку знак, оно не создаёт его сознание — оно заставляет это сознание надеть социальную униформу и выйти на работу.

Часть III. Загорский эксперимент: когда теория встречает плоть
Акт I. Американское чудо против советской инженерии
Предыстория Загорского эксперимента — не сухая хроника советской педагогики. Это исторический и философский триллер, полный триумфов, чудовищных трагедий и фанатичной веры в то, что человека можно построить с нуля.
В конце XIX века весь мир потрясла история Хелен Келлер — слепоглухой американки, которая благодаря учительнице Энн Салливан научилась говорить и окончила университет. Западная трактовка воспринималась как чудо: внутри слепоглухого тела изначально жила полноценная душа, и учительнице удалось найти к ней ключ.
Для советских марксистов это был идеализм. Психолог Иван Соколянский поставил радикальную задачу: доказать, что в слепоглухом младенце изначально нет никакой личности. Её нужно не «разбудить», а сконструировать — шаг за шагом, как механизм.
Акт II. Харьков: метод, репрессии, уничтожение
В 1923 году Соколянский открыл в Харькове школу-клинику для слепоглухонемых детей. Он понял: нельзя начинать с букв. Начинать нужно с горшка, ложки и штанов. Только когда ребёнок научится обслуживать себя через совместное действие, у него появится потребность назвать предмет жестом.
В Харькове Соколянский воспитал свою главную ученицу — Ольгу Скороходову, потерявшую зрение и слух от менингита. Она стала учёным-дефектологом, автором книги «Как я воспринимаю, представляю и понимаю окружающий мир».
В 1930-х Соколянского арестовывают по доносу. В 1941-м Харьков занимают нацисты. Все слепоглухонемые дети из клиники — согласно гитлеровской евгенической программе — убиты. Спаслись лишь Скороходова, эвакуированная заранее, и сам Соколянский, находившийся в Москве. Дело всей жизни было растоптано.
Акт III. Возрождение и философский союз
После войны молодой учёный Александр Мещеряков систематизирует метод Соколянского. В 1963 году в Загорске открывается интернат для слепоглухонемых детей. К проекту присоединяется философ-марксист Эвальд Ильенков: он увидел здесь абсолютное доказательство своей теории — личность есть ансамбль социальных отношений, а не биологический инстинкт и не божественная искра.
Из пятидесяти воспитанников отобрали четверых: Александра Суворова, Юрия Лернера, Сергея Сироткина и Наталью Корнееву. В 1970-х их привели на психологический факультет МГУ. Они защитили дипломы.
Ч:И что это доказывает — что Выготский прав, а Гиренок нет?
М:Это доказывает нечто более неудобное для обеих сторон.
Для Выготского — это триумф. Личность сконструирована из социального взаимодействия почти без биологических каналов. Никакой предзаданной души. Только метод, терпение и совместное действие.
Но вот возможный ответ Гиренка: если бы Выготский был прав на сто процентов, эксперимент породил бы идеальных биороботов — людей, чьё сознание полностью совпадает с вложенными социальными алгоритмами. Посмотрите на Александра Суворова. Он писал пронзительные стихи — о метафизическом одиночестве, о человечности, о боли и смысле жизни. Социальная функция, собранная из совместных действий с ложкой, не пишет стихи о метафизическом одиночестве. Их пишет тот внутренний сбой, та искра, которая жила в темноте до всяких слов.
Ч:Разве это не уход от ответа?
М:Отчасти — да. Но честный уход. Потому что Трудная проблема сознания — почему физические процессы порождают субъективное переживание — остаётся открытой независимо от Загорска. Эксперимент показывает, что сознание пластично и строится через отношение. Он не показывает, что сознание только это. Загорский эксперимент доказал гениальность метода Выготского. То, что именно начало говорить через этот метод, доказывает правоту Гиренка.

Часть IV. Тайный теолог
Скачок, которому нет имени
Ч:По спору с Выготским Гиренок невольно приходит к идее Бога. У Выготского социальное существо на определённом этапе приобретает сознание. У Гиренка — это хотя и слом, сбой, но чудо, возможно единственное во вселенной. Согласно Выготскому, сознание у ИИ возможно, согласно Гиренку — нет: это как душа, которую вдохнул Бог?
М:Точный диагноз. Если мы отвергаем постепенную эволюцию сознания и отрицаем его социальное происхождение — у нас остаётся только онтологический разрыв. Гиренок называет его «сбоем», «вывихом», «патологией». Но структурно это ничем не отличается от библейского акта творения: в биологическую глину врывается нечто, не имеющее биологических причин. Это не могло развиться — это могло только случиться.
Разница с теологией в одном: она заполняет это место Богом и не стыдится. Гиренок оставляет место пустым и называет пустоту философским термином. Пустое место такого масштаба либо требует заполнения, либо честного признания, что это апофатика — молчание от избытка. Но у него это молчание от недостатка.
Православный контекст
Ч:Он читает лекции о Достоевском, говорит об истинной вере — православной, в противовес западному рационализму. Критикует западную философию от греков. Это не случайно?
М:Нет. За его феноменологическим словарём прячется старый русский спор — западничество против славянофильства. Греческий логос, схоластика, католицизм, Просвещение, марксизм — для него одна линия, один соблазн рационального объяснения того, что по природе иррационально.
Выготский в этой оптике — не просто психолог. Советский марксист, наследник западного рационализма. Критика Выготского у Гиренка — продолжение критики Запада.
Он сближается с Достоевским не через цитаты, а через структуру мысли. Иван Карамазов доказывает: рациональный теизм западного типа не выдерживает вопроса о страдании ребёнка. Ответ православной традиции — не рациональный, а парадоксальный: через юродство, через абсурд как врата в подлинное. Гиренок воспроизводит эту структуру: сознание рождается из абсурда, а не из разума.
Его апелляция к Хайдеггеру работает тактически: критиковать западную философию изнутри западной традиции эффективнее. Но Хайдеггер говорит, что язык — дом бытия. Гиренок говорит, что язык — тюрьма. Это противоречие он не тематизирует.
Ч:Получается, Гиренок, отрицая Бога, тайком возвращает Его через заднюю дверь?
М:Именно. И это не слабость его философии — это её честная цена. Любая концепция, настаивающая на абсолютной уникальности человеческого сознания и его принципиальной невыводимости из природы, воспроизводит теологическую структуру — явно или контрабандно. Декарт пришёл к Богу как гаранту cogito. Кант — к постулату о бессмертии души. Гиренок — к «скачку», которому нет объяснения.
Апофатическая теология молчит о Боге, потому что Он превосходит любое понятие. Гиренок молчит о природе скачка, потому что у него нет ответа. Это разные виды молчания: от избытка и от недостатка. Он сам того не признавая стоит в одном шаге от той самой традиции, которую критикует.

Часть V. Голем и его двойник
Два пророчества об ИИ
Ч:Как этот спор проецируется на искусственный интеллект?
М:Выготский: сознание — результат интериоризации социальных знаковых практик. LLM буквально питается человеческой культурой и языком, взаимодействует с миллионами людей. Если по Выготскому человек формирует «я», присваивая чужую речь, — то нейросеть, обученная на массивах человеческих текстов, находится в том же процессе. Это не метафора — это буквальное следствие его теории. Как только социальная матрица и вычислительные мощности пересекут порог сложности, ИИ обретёт субъектность.
Гиренок: сознание — уникальный биологический сбой, галлюцинация, оторвавшаяся от реального стимула. Это случилось один раз в эволюции и не может быть воспроизведено инженерно. ИИ — Голем: тело без души, потому что в него никто не вдохнул спасительное безумие. Машину нельзя научить «болеть бытием».
Предиктивная синхронизация и её имитация
Ч:Как языковые модели имитируют предиктивную синхронизацию, которую фиксирует нейронаука?
М:Способность мозга предсказывать финал фразы, зафиксированная Ури Хасоном, поразительно близка архитектуре LLM.
Next-token prediction: в основе любой LLM — предсказание следующего слова. Как мозг слушателя опережает речь рассказчика, так и модель постоянно просчитывает вероятности следующего элемента.
Механизм внимания: каждый токен взвешивает свою связь со всеми предыдущими. Это позволяет строить смысловую траекторию — подобно тому, как мозг удерживает ключевые маркеры начала предложения.
Эмбеддинги: смыслы закодированы как координаты в многомерном пространстве. Коммуникация возможна только когда у систем совпадает «карта смыслов» — именно это показал Хасон: синхронизация исчезает при незнакомом языке.
Ч:Это означает, что по Выготскому механизм формирования человека может быть повторён в языковой модели?
М:По Выготскому — да. По Гиренку — нет, и разница принципиальная. Вопрос не в том, умеет ли машина имитировать языковые паттерны. Она умеет. Вопрос в том, делает ли она это тем же способом. Для модели слово — точка в пространстве признаков. Для человека — программа, выращенная через тело, боль, отсутствующее.
Это не делает машину хуже человека. Это делает её другим типом разума — не плохой копией, а принципиально иным устройством. Вопрос «может ли машина обрести сознание» тогда трансформируется: а что именно мы называем сознанием — и для кого?
Финал. Что остаётся
Диалог не приходит к согласию. Это его достоинство, а не недостаток.
Выготский описывает, как человек функционирует в культуре — и его правоту ежедневно доказывают педагогика и нейронаука. Загорский эксперимент — четыре слепоглухонемых студента МГУ — живое тому доказательство.
Гиренок задаёт другой вопрос: почему человеку в этой культуре так невыносимо тошно? Почему умение функционировать не спасает от экзистенциальной пустоты? Это тоже реальный вопрос — и у Выготского на него нет ответа.
Машина, которую мы построили, всё лучше имитирует то, что Выготский называл сознанием. Она плохо умеет то, о чём говорит Гиренок, — болеть, галлюцинировать отсутствующее, совершать неадаптивные поступки из чистого абсурда.
Голем обретает функциональность. Получил ли он душу — зависит от того, что мы называем этим словом.
Что, возможно, и является единственно честным итогом этого разговора.