Голос, которого нет

Весенние будни на четвёртом курсе корейского отделения выдались непростыми. В разговорах студентов то и дело звучали тревожные слова: диплом, сноски, правки, черновики, госэкзамены… А в словарный запас двадцатидвухлетней Авивы Шейнер к тому же входило понятие «Второе высшее» — и даже это было далеко не единственным.
Ночами Авива сидела над ноутбуком, словарями и книгами, а тишину комнаты нарушало лишь нервное щёлканье клавиш. Засыпала она только к утру, да и то ненадолго. Нужно было снова вставать, накидывать пальто, которое казалось значительно тяжелее прежнего, натягивать ботинки, ставшие подозрительно неудобными, и отправляться пешком к автобусной остановке, после чего – в переполненном автобусе до здания факультета.
День у Авивы всегда начинался, независимо от расписания, в полседьмого утра. Завтрак — яичница с кофе, затем — волнительная, суетливая дорога и, наконец, учебные занятия. Как правило, первыми шли пары по корейскому языку, которые вела преподавательница Чхон Суджин. На этих занятиях Авива словно отдыхала от постоянной работы: это был разговорный аспект — студенты вместе с носителем языка активно обсуждали новости, читали газетные статьи, смотрели ролики и отрывки телепередач, а потом отвечали на вопросы — всё на корейском. Авива любила такие занятия: общение на любимом языке помогало ей в какой-то степени сбросить эту усталость. Затем следовали теоретические пары — по истории Кореи, экономике стран Азии и Африки. Авиве они не очень нравились: по мнению многих студентов, материал излагался слишком сухо и монотонно — так, что клонило в сон. Не раз она получала от преподавателей замечания за то, что задрёмывала, и с трудом заставляла себя держаться бодрой. Зато потом наступал обеденный перерыв — целых два часа, которые Авива проводила с подружками: они успевали не только полноценно пообедать, но и выпить кофе, а заодно подольше поболтать. После перерыва предстояло ещё одно важное занятие — японский язык в рамках программы Двойного диплома с университетом в префектуре Осака. Несмотря на усталость от обилия людей, занятий и работы над дипломом, Авива на японском не ломалась: старательно выполняла грамматические задания, читала тексты, разбирала аудирование. В учебной части удивлялись её стремлению освоить два сложных восточных языка. Екатерина Захаровна, преподаватель японского языка и куратор программы, давала Авиве много заданий для подготовки к выпускному экзамену, при этом понимая, сколько у девушки работы и что её силы не бесконечны.
Одним дождливым вечером Авива сидела на очередном занятии по японскому языку, склонившись над книжечкой — сборником заданий прошлых лет экзамена Норёку. Екатерина Захаровна стояла у доски и поглядывала то на окно, за которым уже почти стемнело и сонные клёны медленно покачивались на ветру, то на прикрытую дверь аудитории, то на студентку, которая ни на что не отвлекалась: она постоянно писала и что-то бормотала на японском. Через четыре часа уже десять страниц были исписаны кандзи, уставшие глаза из последних сил вчитывались в предложения, а руки начинали путаться в написании каны.
— Авива, Вы в порядке? — спрашивала преподавательница, и в её голосе не было ни равнодушия, ни раздражения — чистое понимание.
— Екатерина Захаровна, всё хорошо, — нехотя отвечала Авива, а сама лихорадочно строчила заключительные предложения эссе наперекор накатывающей усталости.
— Пишите, пишите… — слышала она в ответ. В этих словах звучала не столько поддержка, сколько сдерживаемая тревога преподавательницы за Авиву: она, ведь, переживала, что та переутомится.
Минута шла за минутой. Дверь оставалась приоткрытой, и никто даже не подозревал, что в коридоре, расслабленно устроившись на пуфике и небрежно закинув ногу на ногу, сидела Лина Шипова — одногруппница Авивы. Лина по корейскому языку всегда училась хорошо, даже стараясь обогнать свою подругу; ей этого не удавалось, так как преподаватели одинаково относились ко всем студентам, и в их лексиконах просто не было таких понятий, как «завысить» или «унизить». Но Лина не унималась. Сидит она, в телефон уткнувшись, от скуки соцсети листает, и параллельно слушает, чем там втайне от остальных занимается её подруга.
Вышла Авива из аудитории, уставшая, взяла курс домой. Она поздоровалась с Линой, но та продолжила сидеть, дожидаясь, пока Екатерина Захаровна не пойдёт в учебную часть, где будет спокойно, но слышимо разговаривать с деканом факультета. А Авива уже накинула пальто и пошла к автобусной остановке.
И на этом день Авивы не завершился. Дома она быстро поужинала, не разговаривая с мачехой и пришедшей со школы сводной сестрой, и села диплом писать.
Не стоило бы тратить время на долгие рассказы о том, как прошёл месяц: тут и бесконечные замечания научного руководителя, и госэкзамен по корейскому — Авива сдала его на «отлично», триумфально и без тени волнения. А кульминацией стали защита выпускной квалификационной работы и вручение дипломов. Авива держала в руках документ о высшем образовании с отличием и, хоть и старалась не показывать эмоций, в душе гордилась собой.
Она выдохнула, окинув взглядом знакомую аудиторию. Позади остались бессонные ночи над дипломом, напряжённые экзамены и защита работы бакалавра-корееведа. Теперь впереди ждал экзамен Норёку — ключ к будущему.
В этот заветный день крайний раз перед входом в аудиторию она глянула сообщения.
«Вы справитесь. Главное – не нервничайте. Удачи» - прислала ей Екатерина Захаровна эсэмэску.
Авива отреагировала на неё сердечком и зашла в аудиторию, где телефоны попросили сдать.
А тем временем в здании факультета Лина, дожидаясь кого-то из учебной части, стояла на лестничной площадке. В руках у неё, как обычно, был телефон, и занималась она своим любимым делом – экспериментировала с нейросетями. Когда она тестировала программу, умеющую голоса подделывать, один из голосов, который она скопировала, пронёсся эхом и прозвучал настолько знакомо, что к нему, замерев, прислушалась Ульяна – студентка японского отделения. Она старалась его разобрать, пока воочию не убедилась, что постаралась нейросеть, а не человек, пожала плечами и пошла к своей аудитории.
По окончании международного экзамена по японскому языку Авива вышла из аудитории довольная, но нервная. Отписалась она преподавательнице, что экзамен прошёл хорошо, но задания были чуть сложнее, чем в демоверсиях, которые она давала. Екатерина Захаровна ответила ей, что так же переживает, потому что задания в этом году действительно усложнили. Авива кинула телефон в рюкзак и пошла к метро – сегодня ей больше ни о чём думать не хотелось.
Прошёл ещё месяц. Авива с напряжением ждала результатов японского экзамена, изо дня в день вычёркивая дни в календаре. И наконец это число настало – у Авивы дрожали пальцы рук, когда она набирала на клавиатуре название сайта. Чем ближе было, тем сильнее тряслись ладони – вход по первой ссылке, ввод данных, код из сообщения… пока не произошло то, что перевернуло весь её мир с ног на голову: в таблице было указано, что экзамен, к которому она так долго и так героически готовилась, провален. Авива попробовала обновить страницу – ничего не изменилось. Пробовала ещё раз данные ввести – бесполезно. Результат – ниже среднего. Авива схватилась за сердце: «Нет, этого не может быть, это какая-то ошибка, я же всё знала…» Слёзы, готовые выйти из глаз, застыли; думала она, писать преподавательнице или нет, и как писать, а сама необузданно шла на кухню пить валерьянку. Да какая уж тут валерьянка – сообщение, которое прислала ей одногруппница Лина, было гвоздём программы: «Екатерина Захаровна просила передать» и ниже – голосовое:
«Авива, я Вашими результатами очень огорчена. Три года, впустую потраченных на подготовку. Прошу Вас по возможности явиться в учебную часть. Там поговорим с Вами о дальнейших планах».
И у неё свет в глазах померк. Голос-то был знакомый, а резал слух острее любого ножа. Чувствовалось, как преподавательница разочарована была, что говорила даже без пауз и придыханий, когда записывала это сообщение. И поняла Авива, что будет хуже, если она сейчас же не зайдёт в учебную часть – собрала она рюкзак, нырнула в ботинки и невольно взяла курс к автобусной остановке. Мчалась она метеором, не обращая внимание ни на оглядывающихся прохожих, ни на лужи под ногами – ветер будто сам её нёс по шумному суетливому проспекту.
В здании факультета людей было немного. Студентов мало – в основном, преподаватели на кафедры приходили. Авива неслась по лестницам и коридорам напролом – в её ушах, как из густого тумана, звучало: «Девушка, осторожнее!» или «Куда Вы так торопитесь, уважаемая?» Но ей было всё равно.
На этаже, где часто проходили пары по японскому, Авива никак не находила Екатерину Захаровну. Даже в кабинет заместителя декана заглянула, и тот едва успел спросить у неё:
-Авива, Вы ищете кого-то?
Авива посмотрела в соседнем кабинете — том самом, где преподаватели часто собирались, чтобы поговорить или обсудить важные вопросы. Она постаралась незаметно окинуть его взглядом. За столом сидели и тихо разговаривали между собой преподавательница по истории Кореи, завкафедрой и Чхон Суджин — но Екатерины Захаровны среди них не было.
Завкафедрой заметила Авиву. Та лишь пробормотала: «Ой, извините!» — и поспешно вышла.
— Шейнер! Авива! — доносилось ей вслед, но слова уже не достигали её слуха.
Все трое переглянулись.
— Что-то она сегодня подозрительно нервная…
Чхон Суджин повела плечами и снова сосредоточилась на своём латте, которым так наслаждалась.
Авива ещё раз обошла весь этаж, чтобы убедиться в том, что Екатерины Захаровны нигде нет. В негодовании она махнула рукой, так же быстро направилась к выходу и, яростно толкнув дверь ладонью, вылетела из здания, понимая, что всё равно больше никому не нужна: ни заведующей кафедрой, ни Чхон Суджин, ни тем более Екатерине Захаровне.
Прыгнув в метро, Авива даже не решилась домой ехать. Скоростной электропоезд будто сам нёс её туда, где никто не заметит, никто не окликнет, не тронет и куда нельзя даже позвонить или написать сообщение. Она стояла, съежившись, в углу вагона, так как все места заняты были, и стояла там, уставившись в одну точку, до самого конца пути, словно она готова была простоять так хоть вечность, даже когда всё больше мест ближе к конечной остановке уже освобождалось.
Ей не хотелось ни о чём думать. Когда в голове всплывали воспоминания защиты диплома, выпускного, успешной последней сессии, она кое-как переключала своё подсознание на то, что происходило сейчас, в реальности, где уже весь мир на неё будто осуждающе смотрит. Даже вопрос одной недалеко сидящей женщины, только что бережно коснувшийся её слуха: «Девушка, может, Вы хотите сесть?» мозг воспринимал как насмешку, и Авива лишь покачала головой и, облокотившись на стену, закрыла глаза. Больше во время этого пути ничего в её адрес не звучало.
Вышла она на самой последней станции и пошла быстрым шагом куда глаза глядят. Москва-то Москвой, но места были незнакомы: чужие дома, чужой проспект, чужие улицы. Даже здесь ей казалось, что прохожие взглядом её провожают и хотят вслед крикнуть: «Так тебе и надо, неудачница!» С этими мыслями её сердце всё сильнее сжималось, и ей хотелось просто исчезнуть. Совсем исчезнуть. Так, чтобы на следующий день никто и не вспомнил про неё.
Авива стояла возле неизвестного ей перекрёстка, думая, куда дальше идти. Она тревожно смотрела по сторонам – люди вокруг быстро шли, куда-то торопились, совершенно не обращая на неё внимание. Гудели машины так, что Авиве просто хотелось резко обернуться и крикнуть: «Да прекратите уже!», а гул народа ни на минуту не умолкал. Она поняла: никому она больше не нужна в этом мире. Никто не обратит внимание. Никто не подойдёт и ничего не спросит. Машины так и будут гудеть раздражающе. Единственный путь – туда, где нет ни привычного шума, ни даже просто людей. И Авива уже не просто торопливым шагом, а бегом направилась к близлежащему дикому, почти недоступному для неподготовленного человека природному заказнику.
Тем временем в здание факультета явилась Екатерина Захаровна. Она зашла на кафедру, где по-прежнему сидели и разговаривали между собой эти три специалистки, повесила свой пиджак на металлическую покосившуюся вешалку и спросила:
-Шейнер случаем не заходила? У меня есть к ней несколько вопросов.
Сотрудницы переглянулись.
-Ну как – заходила… - пожала плечами завкафедрой. – Только потом сразу убежала.
-И она была очень нервна – с приятным корейским акцентом добавила Чхон Суджин.
-Посмотрите, есть ли она сейчас в здании – добавила преподавательница истории Кореи. -Мы, скорее всего, не сможем дать Вам точной информации.
Екатерина Захаровна, переводя дух, окинула взглядом кабинет, посмотрела на своих коллег и задумалась.
-Сначала напишу ей – сказала она.
Вышла она из учебной части, оглянулась – Авивы нигде нет. Открыла мессенджер – не успела она начать печатать эсэмэску, как вдруг встревоженный голос заместителя декана её окликнул:
-Екатерина Захаровна!
-Да?
Замдекана встал перед ней как вкопанный, около минуты смотрел на неё, нервно дыша, и, чуть было не заикаясь, сообщил:
-Шейнер… Беда… Ещё сегодня утром была тут… резко перестала отвечать на письма… У неё уже масса пропущенных вызовов… это катастрофа…
-Спокойно, Константин Викторович – самой стараясь держаться, сказала Екатерина Захаровна. -Шейнер, может быть, просто занята.
-Вы не поняли – беспокойно продолжал Константин Викторович. – Она удалилась из всех мессенджеров, сообщения ей просто не доходят. На телефоне – ничего, кроме длинных гудков. Я чувствую в этом что-то, такого ещё никогда не было… Екатерина Заха…
-Успокойтесь. Надо просто разобраться. Я попробую позвонить ей. Может, она возьмёт… просто не сразу.
Вдруг они услышали с конца коридора быстрые нервные шаги – это была Ульяна, студентка-японистка.
-Вы не Авиву ищите? – спросила она.
-Да… Её – ответил заместитель декана.
-Я её видела сегодня утром у метро. Она мчалась, ни на что не обращая внимания – явно была чем-то встревожена. Я даже не пыталась её окликнуть. Сейчас по факультету пронёсся слух, что она где-то далеко, даже не в Москве, и сейчас мы все её ищем.
-Вот видите?! – разбушевался Константин Викторович. -Срочно, срочно ищем её! Она нам нужна!
Авива будто чувствовала весь этот переполох на кафедре. Она мчалась сама не своя между колоннами незнакомых кирпичных домов, густых перешёптывающихся деревьев, которых метр от метра становилось всё больше, а в ушах её то и дело звучали тревожные голоса птиц и оглядывающихся прохожих. Вышла она на самый конец неизвестной улицы – больше её ничто назад не оттягивало; единственным и, наверное, наиболее правильным решением было продолжать идти, куда глаза глядят. А глядели они не назад, не по сторонам, а только вперёд, где красовалась теперь густая и совершенно чужая лесная чаща. Декорации резко сменились, да и артисты. Где-то дятел стучал, подыгрывая жалобным голосам птиц; где-то белка апатично перескочила с одной сосны на другую; где-то тоскливо и неохотно тянули свой хор лягушки. Авива взяла себя в руки, в прямом смысле слов: запахнулась в пиджак и продолжила путь сквозь высокие заросли, смотря под ноги, раздвигая под ними густую траву, чтобы хоть как-то расчистить дорогу. Шла она так неизвестно сколько, не думала ни о чём – ни о времени, ни о том, что вокруг происходит, ни о том, что наконец на этот неизвестный край опустился настоящий вечер.
Большое солнце плавно заходило на западе, в последний раз за день касаясь своими яркими лучами лесов, деревень и редких многоэтажных домов; белые пушистые облака величаво плыли по розовому небу, а где-то далеко над верхушками диких сосен гордо парил белый аист. А нашей бедной Авиве было совсем не до гордости – видимо, больше никогда она себя такой не почувствует. В её сердце, в её душе уже всё было разорвано. Она вышла на какую-то поляну, где, казалось, туристы оставили после себя неглубокую яму, в которой лежало недогоревшее палено, покосившуюся перекладину для котелка над ней; за ямой старое бревно, которое, видимо, служило скамеечкой для пикника, и кое-какие отходы – баночки из-под напитков, сгоревшие спички и прочее. Решила она, что пока тут приостановится. Вспомнила она, как в школе её выживанию в лесу учили – нашла два камешка и стала тереть их между собой. Долго тёрла, пока огонь не вспыхнул. Довольна была Авива краешком сознания, что теперь хотя бы греться над чем будет. Пододвинула она бревно ближе к костру, вытянула руки к огню – греет, протирает их время от времени, чтобы кровь в пальцах и ладонях разогнать, и параллельно понимает, что с выживанием в дикой природе она прекрасно справляется – даже лучше, чем с японским и корейским.
Ночь с каждой минутой давала о себе знать. Ухали совы, где-то даже волки выли, а у Авивы в этом лесу уже был свой уголок спокойствия, где небольшой костёр освещает пустую полянку, из густой травы слышны беседы сверчков, а дрова в костре тихонько отзываются им своим смущённым треском. Только сама Авива, периодически подкидывая в огонь всё, что только найдет из того, что легко горит – щепки, листочки, соломинки, - не знала, стоит ли ей вообще думать о тихом лесном костре, если до сих пор её душу мучает то, что она подвела кафедру и подставила куратора международной программы, при том что она знала всю лексику, всю грамматику – лишь задания, которые были раза в два сложнее, чем те, что она решала, немножко ввели её в ступор.
Вдруг кто-то зашуршал в траве. Авива чуть испугалась – лиса выскочила из зарослей в поисках добычи. Она даже проводила её взглядом, но плутовка, перебежав поляну, вильнула хвостом и скрылась в густой крапиве и больше не появлялась.
Минута сменяла минуту. Вечер шёл. Авива дождалась, когда догорит последняя щепка, прилегла на бревно, положив под голову рюкзак – всё равно старалась не заснуть, так как дикие звери по всему лесу снуют.
Большая и яркая луна светила над окраиной Москвы, как гигантская серебряная монета. Вокруг неё были рассыпаны звёзды – они тихо и безмятежно мерцали, и их не могли напугать ни вой волков, ни перешёптывание деревьев. Из-за полосы леса проглядывали редкие огни многоквартирных домов и деревень, а магистраль время от времени подмигивала фарами проезжающих автомобилей. Вся эта романтика, казалось бы, окружала Авиву, но всё равно никак не доходила до неё – невидимая травма и обида на жизнь разрастались с каждым часом. И она, чувствуя, что никому уже не нужна, через некоторое время позволила-таки своему измотанному организму поддаться биологическим часам и заснуть, чуть поджав ноги и съёжившись на этом жёстком неудобном бревне.
Ближе к рассвету всё изменилось, но не стало лучше. Авива проснулась из-за того, что кто-то мокрым холодным носом провёл по её щеке и тихо фыркнул над её ухом. Она вздрогнула и, даже не оглядываясь, вскочила и убежала в ближайшие заросли. То животное ей всё-таки не удалось разглядеть – тоже где-то спряталось, видимо.
Авива перевела дух. «Вот так пробежка!» - подумала она. Оглянулась – её полянка уже далеко была. Махнула рукой, отряхнула рюкзак, одёрнула свитер и пошла таким же быстрым шагом туда, куда только интуиция звала.
Заросли становились всё гуще, окружение всё опаснее, а воздух, как назло, холоднее. Ухудшение погоды на Авиву уже никак не действовало – ей было главное унести себя подальше от тех, с кем она раньше общалась: с семьей, со студентами, с преподавателями. Может, с природой воссоединится - найдёт семью каких-нибудь диких волков, ляжет между ними, найдёт источник тепла, потом к обеду пойдёт на оленя охотиться; или вообще сядет по-турецки у какого-нибудь векового дуба, закроет глаза и будет прислушиваться к голосам птиц, шуршанию листьев, а не к лекциям и семинарам по корейскому и японскому языкам, как раньше, - решила она. Но пока ей приходилось только идти, запахнутой в пиджак, и раздвигать локтями мешающие проходу ветви и кое-как ступать уставшими ногами по густой высокой траве.
Утро наступило почти незаметно. В этот раз оно выдалось тоскливым и пасмурным – в некоторых районах Москвы даже моросил дождь. Над лесом торопливо летали стаи диких уток и редкие белые аисты. Где-то, как и прежде, стучал дятел и жалобно куковала кукушка. А Авива от Москвы уже очень далеко была. Она в очередной раз раздвинула перед собой густые ветви, нервно продолжила шаг и вдруг почувствовала, что сейчас упадёт. Она даже не заметила, как упала на грязную землю, по которой скатилась вниз куда-то, неизвестно куда – повезло, что это оказалось не водоёмом и не болотом. Авива упала в овраг.
Конечно, если бы глаза, ноги и мозг лучше слушались, она бы не провалилась никуда, но в этих диких условиях, где не было ни людей, ни еды, ни Интернета, она потеряла рассудок. Жару в этот огонь подливали ещё и мысли о том, что Авива больше никому не нужна.
Она пришла в себя, встала, отряхнула пиджак – а он был весь в грязи, как и её колени, и юбка, и рюкзак, и немного даже лицо; осмотрелась – идти некуда. Кое-как поднялась по склону и продолжила свой путь сквозь бескрайние подмосковные джунгли, не оглядываясь по сторонам. К оврагу лишь пришла крупная лосиха, лениво встряхнула головой и нагнулась к прошлогодней засохшей траве.
Спустя много времени Авива вышла ещё на какой-то участок – тоже, видимо, тронутый человеком. Через прозрачный журчащий ручей был построен деревянный мост, который чуть покосился, но старался ещё быть пригодным, и какой-то старый указатель, на котором уже было не разобрать надписей.
Авива медленно перешла мост, будто прислушивавшись к каждому шагу. Доски покачивались, но она не боялась, что упадёт – ноги несли её к старой скамейке, которая так же немного перестала быть похожей на скамейку. Авива села на неё и вдруг почувствовала, что вот-вот потеряет сознание, однако она позволила земле уходить из-под ног, глазам закрыться, а телу просто упасть на жёсткую дощечку, полностью отрекшись от внешнего мира.
День шёл. Неизвестно, что могло бы случиться с бедной студенткой, ведь она лежала на безлюдной, никому не нужной территории, где кто-угодно мог к ней подойти, кто угодно мог её украсть и что угодно могло полностью ею овладеть, забрав не только с того места, где о ней уже разные мифы слагали, но и полностью отовсюду. Казалось, даже дикие звери не обращали внимание на неё, голодную и беззащитную в этом непроходимом лесу. А ближе к вечеру…
Случилось даже большее, чем просто чудо. Из этой холодной густой лесной чащи, где волки и лисы уже выходили на охоту, а птичье пение становилось всё реже, Авива исчезла. Совсем. Но не сама… и даже не так, чтобы исчезнуть и никогда вернуться.
В больнице, в холле, среди пациентов, суетливо ожидавших своей очереди, сидели… Екатерина Захаровна и та же Ульяна из японистов. Они сидели и нервно ждали, когда дверь ближайшего кабинета откроется. И вот…
-Войдите – спокойно, но с нотками тревожности сказала девушка-медсестра.
Екатерина Захаровна и Ульяна тут же зашли в кабинет, где Авива лежала с прикрытыми глазами, укрытая белым покрывалом, под капельницей. Преподавательница тихонько подсела на край кушетки и вполголоса, даже немного заикаясь, спросила:
-Авива… Как Вы?
Авива тяжело выдохнула, сглотнула и чуть приподнялась. Увидев Екатерину Захаровну с Ульяной, она даже не поверила своим глазам. В них, теперь уже широко распахнутых, читались одновременно радость от внезапной встречи и страх того, что сейчас ей скажут, что на кафедре все её забыли и что про университет в Японии ей можно даже и не мечтать. Екатерина Захаровна хотела было бережно уложить её обратно, сказать: «Что ж Вы так резко, прилягте», но руки Авивы уже необузданно и крепко обхватывали её шею, а из глаз бурно лились тяжёлые слёзы.
-Простите… Простите, это случайно, я… не хотела…
-Тише, тише, тише – преподавательница осторожно обняла её, чувствуя, как под руками нервно вздрагивает спина Авивы. -Всё, всё, не надо плакать…
И осторожно уложила её обратно.
-Служба спасения тебя чудом нашла в этом неизвестном лесу! – воскликнула Ульяна. -Мы думали, что потеряли тебя! Там уже весь институт озадачился… Ты чуть не погибла!
-Врачи сказали, что Вы всё это время где-то в лесной чаще и потеряли сознание от бессилия и голода – спокойно сказала Екатерина Захаровна. -Главное, что Вас смогли доставить в больницу и с Вами всё хорошо.
-А как же… - сказала Авива, еле сдерживая по-прежнему катящиеся слёзы. -А как же… японский экзамен?..
-Японский экзамен? – преподавательница усмехнулась. - Я искала Вас в учебной части…
Она открыла кожаную сумку, откуда, немного покопавшись, достала сложенный вдвое подозрительный листок и протянула Авиве. Последняя медленно взяла его, дрожащими руками открыла и замерла.
Так прошло около минуты.
-Вы серьёзно? – вымолвила она. -Это сертификат…
-Подтверждающий, что Вы сдали – перебила Екатерина Захаровна. -Я поздравляю Вас, Авива. Несмотря на сложность заданий в этом году, вы успешно справились. Теперь мы будем с Вами строить наш дальнейший план обучения в японском университете.
В глазах Авивы играли одновременно радость и недоумение: как после такого, можно сказать, унизительного голосового сообщения преподавательница может выдавать подобные документы и так нахваливать?
-Я же… не сдала… Там на сайте было…
-В том то и дело, что на сайте Вы бы этого не увидели, так как мне оттуда звонили и сказали, что внезапно потеряли доступ.
-А как же… голосовое сообщение? Это же Вы его записали, там голос Ваш…
Авиве даже пришлось достать телефон, чтобы доказать. Преподавательница вслушалась в якобы своё же голосовое сообщение и сказала:
-Это… это не мой голос. Это не совсем моя интонация. Там придыханий и пауз нет… я так даже не разговариваю. А Лину Шипову я даже лично не знаю.
-Вот! – подхватила Ульяна. -Весь факультет уже обыскался, а ты веришь тут во всякие шутки, нейросетями сгенерированными.
Авива окончательно восстановилась, и они вернулись… на кафедру. В учебной части всё ещё был беспорядок, но не тревожный, а такой, будто весь факультет с облегчением выдохнул. Заместитель декана и завкафедрой разговаривали с кем-то, причём далеко не мягко.
-Ваша академическая карьера теперь под жесточайшим вопросом. Мы от Вас такого поведения не ожидали. Мало того, что пошли на мошенничество, так ещё и довели одногруппницу до такого состояния – это непостижимо уму! А голос преподавателя искусственным интеллектом подделать…
Завкафедрой за руку вывела из учебной части Лину Шипову. Видимо, она теперь всегда, если будет появляться в здании факультета, будет только так перемещаться, чтобы опять не подделать страницу японского сайта и не сгенерировать голос. Про Лину теперь весь институт знал.
А Авива с Екатериной Захаровной в кабинете, запасшись горячим чаем и вкусными печеньями, которые Авива от радости сама напекла, вовсю обсуждали заветный план дальнейшего обучения в стране Восходящего Солнца.