Моё Сырнево. Глава 4. Сыны полка. 1950-е - 1974 гг

Начало здесь: http://proza.ru/2026/04/20/2006

Предыдущий очерк: http://proza.ru/2026/07/28/1690

В предыдущих главах я рассказывала о том, как возник наш посёлок, как земля Сырнева хранит следы древних городищ, как строилась Каменская дорога и гудели станки фабрики Александрова. Это была история места — камней, рек, зданий, дат.

Но любое место — лишь декорация. Главные действующие лица, без которых даже самая красивая река становится просто водой, а самый высокий дом — грудой кирпича, — это люди.

Самые нерушимые и не зависящие от времени свидетельства — это не архивные выписки, а живые голоса, смех, ссоры, песни за столом и запах самогона в овраге. Это воспоминания о соседях, о первой выпитой кружке красного вина, о том, как гнали коз через всё Сырнево и играли в войну палками у забора.

К сожалению, мне не удалось найти более ранних свидетельств от старожилов. Те, кто мог бы жить здесь в 30-е или 40-е, уже ушли. Кроме того, неясно, жили ли в это время в посёлке люди или это был только промышленный центр? Поэтому историю сырневцев я начну с конца 1950-х — начала 1960-х годов. С того времени, когда мой отец, в ту пору пятилетний мальчик, уже помнит себя и события, происходившие вокруг. Когда посёлок стал для него не просто точкой на карте, а целой вселенной.

Для него это было время детства, свободы и бесконечного движения. Повествование в этом очерке будет идти от его имени.

Первое жильё и тесные каморки


Когда мы приехали из Генутьева, нас первым делом поселили в Виковском доме. Прожили там, наверное, год — я уже не помню точно, сколько мне тогда было. А году в 1956 или 1957 переехали в другой дом. Там при помещике была и контора, и что-то вроде магазина.

Жили мы тогда в маленьких комнатушках. По соседству — Комиссарова, Школин, Борисовы. Позже они переехали.

Рядом жила Людка Матвеева с отцом, с матерью, с Надькой. Надька в интернате была — у неё с ногой что-то, приезжала редко. Бабка с ними жила, тётя Даня — Данька (Дарья). Людка Матвеева сначала с матерью жила, потом переехала в комнату Борцовых.

Вера Щи так и жила всё время в своей каморке — там маленькие комнатёночки были. Тоня Блинкова — под лестницей ютилась. Нюра и Жора Борцовы — их окно выходило к нам на крыльцо.

А внизу, где потом Рыбак жил, был при фабрике медпункт. Там медсестрой работала тётя Нюра Угрюмова. И ещё ниже, где сейчас гаражи, стоял дом, где жили во время моего детства две Веры. Одна — Вера Цепкова, хмурая, правильная, другая — Вера Щи, нервная. Они всё время враждовали. «Нашла коса на камень», — как говорится.


Как привезли барак из Москвы


Один большой дом — тот, что у цеха стоял, — привезли из Москвы в шестидесятых. Я с отцом сам ездил его разбирать. Тогда и заблудился в Москве. Было мне лет десять-одиннадцать, третий-четвёртый класс. Маленький совсем.

Посадили меня прямо в вагон к машинисту, довезли до Загорска. А дальше я уже сам на автобусе — сейчас даже не помню, как.

Для нас тогда попасть даже в Загорск было как праздник. Не то что в Москву!



«Сын полка»


Папа называет себя «сыном полка».

— Да все тогда сынами полка были. Никто дома не сидел. Я уже лет с пяти фабрику помню. Мать работала там прядильщицей, а отец — товароведом. Мать зимой выйдет и кричит меня с крыльца фабрики: «Иди сюда, погрейся!» А у меня штаны колом стоят — замёрз. Она чай нальёт, штаны на батарею повесит, валенки туда же. Сижу, пью чай, греюсь.

Это сейчас даже в девять лет парень — с ним надо глаз да глаз, потому что боишься за него: ещё что выкинет. Но нас выпускали на улицу, и мы пропадали где-то целыми днями. С самого раннего детства. Бабушки и дедушки не у всех были. И никаких памперсов тоже не было. Шили штаны такие и оставляли зазоры для естественных потребностей. Поэтому все быстро приучались к самостоятельности.

Вспомнишь — и думаешь: как ты ещё живой-то остался? На деревья залезешь, упадёшь. Синяки, ссадины, то разобьёшь что-то, то раздерёшь. Кто за нами смотрел? Никто.

Мы в войну играли. Палками кидались. У нас не было компьютеров. Пень развернёшь обратной стороной — это пулемёт. Немцы там, наши — здесь. Около забора у цеха, у фабрики, через дырки лазили. Разделимся: одни немцы, другие русские. С палками, с пистолетами из палок — кто во что горазд.

Компания пацанов


Пацанов много было: Сашка Комиссар, Сашка Матвеев, Борисов Вовка, Школин Серёжка. Дружили — ну как дружили? Вот я с Комаровым дружил. А так в основном Борисов Вовка с Сашкой Матвеевым. Боря Драндулет, Васька, мой брат, и Толька Борисов — вот они трое дружили.

Вовка Лазарев со мной в одном классе учился. Он какой-то медлительный сначала был. А потом в десятом классе стал лучше нас учиться. Мы прогуливали, а он дозрел.

Женя Цепков — он с детства строил, деловой такой был. Пьянства за ним не водилось. Рукастый мужик. Серёга Гожев — такой же, как мы, раздолбай. Сашка Лазарев — помладше был, с нами не общался, а так нормальный парень, симпатичный даже.

И был Киндик. Он приезжий, из Москвы. Всеми нами руководил. Он пятидесятого года рождения, старше нас на 5 лет. Он постоянно подбивал пацанов на разное. Городские они такие — сразу начинают руководителя включать.

Мы обычно играли в футбол. Наша компания: Комиссар, Серёжка Грушин, Серёжка Гожев, Герасимов иногда, я и Колька Комар. Серёжка Школин вратарём у нас был.


Учёба, лыжи и «вынос»


В школу все пошли в Кикино — там четыре класса было всего (первый занимался вместе с третьим, второй вместе с четвёртым), но поближе. А в Каменки надо было два с половиной километра топать.

Зимой в школу на лыжах ездили. Трасса такая была — мама не горюй. Через курган, там снизу овраг был. Вот этим оврагом и ездили.

На каникулах летом играли чаще всего в футбол. Зимой — лыжи, санки, коньки. Чуть помладше были — в Юдинку на футбол ездить играть. Наши играли везде. В Адамове, в Генутьеве — с местными на бутылку вина. Даже в пионерский лагерь ходили на футбол. Вот такие спортивные мы были.

А когда постарше стали — на танцы в Кикино мотались. По проводам ходили — туда, сюда. Уже в девятом-десятом классе — то в Ерёмино на «вынос» пешком («на вынос» означало «выпить», когда тебе с праздника выносили). Или на свадьбу чью-нибудь. По всем окрестным деревням ходили.

Один раз Толька Попон нас с Комаром напоил. Попон уже отслужил в армии, демобилизовался. А мы с Комаровым поехали стричься в Загорск. Нам тогда по пятнадцать-шестнадцать лет было. И вот встретили Тольку на станции. Он купил бутылку красного вина. Выпили с ним. Запомнилось, что в мае уже были свежие огурцы. Длинные такие. В дорожном кафе мы выпивали, а огурцами со сметаной закусывали, пока автобус последний ждали.

Клуб — сердце посёлка


Старики на фабрике встречались по праздникам. В клубе у нас всё время какие-то мероприятия проводили.

Помню, когда я совсем маленьким был, Дима Иванов Деда Мороза играл на новогоднем огоньке. Я помню, как первый раз стих рассказал — на табуретку меня поставили: «Ёлку вырублю в лесу…» Конфеты давали, подарки — профком, наверное, собирал.

В клубе ещё спектакли разные ставили. Дима, его жена Сара (Александра Иванова) постоянно участие принимали в постановках. Ещё и фильмы крутили. Как-то фильм показывали, а денег не было. Так мы с той стороны крыльца с пацанами подлазили, под сцену забирались и с обратной стороны кино смотрели — с изнанки экрана.

Праздники и будни


В моём детстве и юности мы отмечали разные праздники. Например, Первое мая. В сам праздник по телевизору парад смотрели, демонстрацию. Но у нас, на фабрике, демонстрации никогда не проводились почему-то.

Раньше, кстати, в посёлке был памятник Сталину. Я его не застал, но рассказывали, что он стоял в липовой аллее. Был высоким, белым, гипсовым или мраморным. Я его помню уже распиленным. Лежал долгое время под навесом у цеха. Куда потом делся — не знаю.

7 ноября праздновали широко: фабрика-то у нас пролетарская была. Закалывали поросят, в гости ходили к родственникам и друзьям.

День Победы до 1968 года вообще никак не отмечали. Просто работали в этот день — и всё. Никакого праздника. Фронтовики (отец, например), дядя Жора Борцов — выпивали.

Помимо государственных, были и престольные праздники, православные. Ильин день — в Генутьеве, Казанская — в Каменках, Иванов день — в Сырневе том.

На Ильин день мы ходили в гости в Генутьево. Я там родился, как и мои родители. Из Загорска приезжали родственники: дядя Саша Быков, тётя Клава. У бабушки собирались. Ложились спать на полу — сколько поместится. Мужики нафигачатся, бабы на них орут: ведь уезжать как-то надо, на автобус идти. В то время никто такси не вызывал.

К нам в гости дядя Шура Попков приходил из Генутьева. Мой дядька по матери. Они с отцом дружили, а с Федькой (Шуркиным родным братом) — страмились (то есть спорили, ругались). В шахматы играли и всё время страмились. Федька помоложе был, он всё время выигрывал. Сядут мужики — и спорят, и спорят. Доска одна, по очереди играют, а спорят из-за всего. И под это дело самогоночку попивают.

Самогонные секреты


Как гнали самогон? Сначала мы ходили туда, где дальний огород был, у реки. Там лежала деревянная бочка общая. Трубка, змеевик в бочке. Как мужики договаривались об очерёдности тогда — не знаю.

Позже мы с отцом под бугор (в овраг) спускались, прямо в овраг, где у Борцовых огород. До дома близко, да и до речки недалеко.

Конечно, это дело опыта и сноровки требовало. Ведь никакой автоматики, регуляторов температуры не было, как и водопровода. Отец пробует прямо из-под краника. И даёт мне команды: «Вовк, убирай верхнее полено — бардой уже пошло!» (барда — местное название браги). Это значило, что температура слишком высокая оказывалась под бочкой.

Почему дома не гнали? А как? На печке — неудобно. Водопровода в домах старых всё равно не было. Да и не было специальных аппаратов. Первый наш аппарат Васька сделал из нержавейки. В бидоне высверлил дырку, трубку из нержавейки, змеевик. Сначала кипятильник туда совали. Им барду кипятили — она испарялась, и получался самогон.

Раньше все гнали, во всех деревнях. В Генутьеве ходили на косогор. За бабушкиным домом вниз спускаешься — там родничок был, вода рядом. По очереди ходили. Мужики, конечно, знали, кто где гонит. Может, кто и жаловался, а может, и нет. Нам, пацанам, дела до этого не было тогда.


Пастухи и козы


В посёлке почти у всех были козы. Я помню, что Сталин ввёл налог на коров. Поэтому у нас в Сырневе в основном коз держали, а не коров.

С приходом весны рядили пастуха — это кого-то нанимали пасти скот. Договаривались, как платить будут, как и у кого он питаться будет, как пасти. За козу — день, за козлёнка — полдня.

Все пасли по очереди. С Петровым мы пасли мальчишками. Пацаны на козлах катались. Верхом на здоровом козле! А к осени у них гон начинается — не найдёшь козу, убегают все. Мы тоже с Васькой бегали, искали своих.

А потом, когда лет двенадцать, уже не хочется бегать за ними. Срубишь осину, чтобы они подошли, а сам куда-нибудь на речку. Потом придёшь — нет козы. Идём искать. Ты впереди, они за тобой стадом идут. До футбольного поля иногда догонял. Правда, туда боялись ходить с козами, когда антоновские коров пригоняли. Не затоптали бы — быки здоровые, коровы крупные.

Пасли скот мы везде — вокруг всего посёлка.

Сено тоже заготавливали там, где первый займёт поляну. Иногда из-за этого ссорились.


Великая охота на поросёнка


Но кроме коз, держали и свиней. Раньше брали поросят на рынке в Загорске на откорм весной и забивали на Октябрьскую. Мужики брали с собой мешки, покупали поросят, ездили на автобусе все вместе. Потом три километра пешком по Каменской дороге их домой тащили.

Поехал как-то Ванька Комар (Иван Комаров), отец моего друга, купил поросёнка. Дошёл с мужиками до Волынки. Решили остановиться и выпить. А поросёнок выбрался из мешка и убежал.

Потом его недели две, наверное, ловили всей деревней. А он же маленький, юркий. Вроде крутится тут рядом, хочешь его схватить, а он прошмыгнёт рядом и всё — дальше побежал. Помню, как мальчишками бегали за ним. А он на карьер убежал. Придут к Комару, скажут: «Мы твоего поросёнка на рассаднике видели». Он туда идёт, а поросёнка только и видели.

Мужики даже сети расставляли рыболовные. Держат их, а кто-то загоняет его, кричат, кидают что-то, чтобы он в сеть побежал. Не помню уже, как именно, но всё же поймали.


Источники воды


Колонки появились, когда трубы прокладывать начали. Чугунные трубы. Они до сих пор, наверное, там лежат. Это было на моей памяти. Года семидесятые, может, шестьдесят восьмой шёл. Я ещё пацаном был. Всего на фабрике было три колонки — у бабушкиного дома, у телятника и у цеха.

А до того, как колонки появились, воду брали из родников. Ходили на колодчик (так называется родник неподалёку от посёлка, но уже в Дмитровском районе). Кто-то из речки брал, что за цехом (Пульмеша).

Потом мужики уже колодчик сделали возле дома. Ванька Комар делал. Не один раз чистили, а бочек сколько поменяли за это время! Ключ там бил.


Конец эпохи. Конец фабрики и новое имя


А в семьдесят четвёртом случилось то, что перевернуло жизнь всего посёлка. Фабрику закрыли.

Для молодёжи это был просто день, когда перестали гудеть станки. Но для взрослых — конец мира. Фабрика кормила всех. Она была смыслом, работой, будущим. А в один момент всё остановилось.

Сколько семей тогда уехало? Борисовы, Липатовы, Леоновы, Вандяки... Люди уезжали в Ивантеевку — там стояли такие же ткацкие станки. Кто постарше был – остался, а кто помоложе - разъехался. Некоторые потом в Реммаше оказались.

И тогда же, в конце семидесятых, случилось ещё одно тихое, но важное изменение. По всему СССР тогда вышли указы Президиума Верховного Совета РСФСР «О переименовании и упорядочении названий...». Длинные и сложные составные названия («посёлок такой-то фабрики», «посёлок совхоза такого-то») массово сокращали для удобства картографии и учёта.

Так наш посёлок потерял своё историческое имя. Вместо «посёлок Сырневской фабрики» на картах появилось упрощённое, обезличенное прилагательное — посёлок Сырневский. А потом название и вовсе слилось с названием соседней деревни и стало просто Сырневом.

Так бюрократия стёрла память о главном герое этих мест — фабрике. Осталось только название, которое теперь ничего не говорило о том, чем жил этот пятачок земли целый век - с 1874 по 1974 гг. Фабрика ещё работала, но имя её уже исчезло из документов. Как будто кто-то решил: «Зачем помнить, кто нас кормил? Давайте просто будем Сырнево».

И мы стали Сырнево. Без фабрики в названии. Без истории в паспорте. Просто точка на карте.

Продолжение следует