Витки одной спирали 30

Роберт


- А теперь я совсем не знаю, как мне следует поступить, - с отчаянием сказала Рэйчел. - И решить это за меня я не могу никому позволить, и мне самой просто не хватает… ну. не знаю… знаний… Может, с мамой посоветоваться, а, Роб? Это слишком жёсткая альтернатива: или умереть самой, или убить своего ребёнка…
- Плод, - тут же поправил Грег. - Он не ребёнок, он не родился. Следовательно, и убить его нельзя. То, что мертво, умереть не может, - процитировал он девиз дома Грэйджоев и тут же выхватил от меня по затылку:
- Следи ты уже за языком, Ураган!
- А я не сказал ничего вопиющего, - тут же закусился он. – Я просто хочу оградить Рэйч от завышенных ожиданий. Ты говоришь: убить ребёнка, а на самом деле там, у тебя в животе, пока что просто заготовка. Личности у него не сформировалось, а ведь человека определяет именно личность. Ни страданий, ни боли — рецепция не сформирована. Ни страха смерти. Так что думай лучше пока только о себе - твоя- то личность сформирована, и жажда жизни, и страх смерти для тебя не просто естественная защитная реакция выживания вида.
- Ты трактуешь человека с грубо материалистической позиции, - вмешался Рэй, почувствовав под ногами знакомую почву. - Как тело, к которому душа прилагается в нагрузку при рождении. На самом деле наоборот. Это к душе в момент рождения прилагается тело. И зачатие уже само по себе — промысел Божий.
- Аборт — тоже. Всё – промысел Божий, если ты, действительно  в него веришь, а если нет – и говорить не о чем. Тогда просто считаем клетки особи и их организацию и смотрим, что перевесит.
Я с трудом подавил желание повторить затрещину. Подавил только потому, что Рэйчел от их пикировки не впала в мгновенную депрессию и даже не возмутилась, а с интересом переводила взгляд с одного на другого, как зритель, следящий за игрой в пинг-понг.
«А это сейчас хорошо для неё, — подумал я. — Это отвлекает и от мыслей о раке, и от мыслей о прерывании беременности — уводит конфликт в схоластическую плоскость от суровой реальности, вставшей на пути её жизни, как волнорез, внезапно вынырнувший из тумана перед самым бушпритом".
- Если душа бессмертна, какая вообще может быть трагедия в прерывании жизни тела? – продолжал Грег доставать Рэя. – Душа после него встряхнётся, как собака под дождём, пойдёт, да найдёт другое.
- Не кощунствуй, - высокопарно воззвал Рэй, но тут же простецки добавил. — А то в нос дам.
Ураган чуть отодвинулся: при их разнице в росте почти в десять дюймов, Рэй, в принципе, мог дать ему в нос даже коленкой, не особо утруждая в растяжке поясницу.
- Христианство, между прочим, не настаивает на бессмертии души, - добавил Грег, словно оправдывая сам себя за предыдущее высказывание
- Ну, вот, теперь ты рассуждаешь, как адвентист.
- А чем тебе адвентисты плохи? Одно из любимых Хаусом заблуждений человечества. Он их сравнивал с администратором театра, дающего сначала первый звонок, потом второй, потом третий, а спектакля всё нет, потому что прима перебрала, запуталась в складках занавеса и никак не доберётся до сцены.
- Я просто уверен, что ты всё, что говорил доктор Хаус понял трансректально, - ввернул Рэй «медицинское» слово.
- Прекратите! — наконец, одёрнула их Рэйчел. - Нашли время и место! Мне плевать на ваши термины - оставьте их вавилонскому столпотворению. Плод, ребёнок, внутриматочный паразит, как мог бы сказать Хаус, но это мой плод, мой ребёнок, мой паразит, если ты, Ураган, настаиваешь именно на этом названии, и я хочу выносить и родить его, а не разобрать на части стальной кюреткой и выбросить в ведро.
-"Хотю-хотю", - кривляясь, передразнил Ураган. - Как будто твоя природа будет спрашивать позволения у твоего сознания. Яйца курицу не учат. А эта гомосапиеническая надстройка «хотю» по сравнению с организмом, то есть с «мозю», как таковым, заложенным ещё клетками первых амёб, именно, что яйцо. И даже не зародыш, а просто яйцо-болтун.
- Болтун у нас это ты, - сказал я и повернулся к сестре:
- Тебе ничего не нужно самой и прямо сейчас решать, Рэйч, - я старался говорить мягко, но уверенно. - Тебе нужно просто прислушаться. Ко всем: к себе, к нам-дуракам, а прежде всего к доктору Уилсону и к Хаусу. Тогда решение придёт само.
- Но они оба  - и Уилсон, и Хаус - сказали, что нужен аборт.
- Они сказали, что ещё вернутся к этому вопросу. Значит, у них нет стопроцентной уверенности, зато стопроцентно есть время. И значит, у тебя оно тоже есть. Всё не так плохо, сестрёнка..
- А хочешь, я тебе расскажу про пацана, которому в сто раз хуже? - вызвался Ураган. — Я прохлопал у него рак и, скорее всего, убил.
- Я ценю твою доверчивую откровенность, - насмешливо проговорила Рэйч, - но свои косяки расхлебывай сам, мне собственных проблем хватает.
- Вот так всегда, - нарочито обиженно "в публику" проговорил Грег. - Говоришь что-то с лучшими побуждениями, делаешь что-то с лучшими побуждениями, руководствуясь единственной целью: подбодрить, утешить, поделиться непростым жизненным опытом, причём, заметь, не умаляя собственных просчётов, выставляя себя в наихудшем свете, а в итоге тебя же обвиняют в эгоизме и попытке избежать ответственности. Конечно, я сам всё расхлебаю, Рэйчел. Но ты, как старшая, как моя опора с детства, близкий человек, фактически ты как сестра мне, и ты могла бы...
- Улягся, Ураган, - сказали мы все трое в один голос. - Лучше улягся прямо сейчас.
- А то в нос дам, - снова повторил Рэй. – И вообще, надо было тебе, Грег, не в онкологи, а в реаниматологи идти. Мёртвого достанешь.
- Пойдёмте выпьем кофе, - позвал я Рэйчел и Рэя. - Чуть позже у нас будет ещё один экспертный совет, но пока есть время.
- Только больше ни слова о раках и абортах! - строго предупредила Рэйчел. - И о конфессиях, кстати, тоже. Обсудим погоду, искусство и старый джаз.
- Конфессии, к твоему сведению, - начал Рэй, но супруга так зыркнула на него своими тёмно-кошачьими глазами, что он тут же прикусил язык и замахал на неё обеими лапищами:
- Ладно-ладно, я - глухонемой пресноводный карп. Я молчу. Только погода и джаз. Как скажешь.
Грега я не звал, и у него была работа в отделении, но он всё равно увязался с нами.
И  пока мы шли по коридору к кафетерию, я вдруг задумался о том, о чём подумать мне прежде как-то не приходило в голову: о том, что, собственно, представляет из себя мой младший и, пожалуй, самый близкий друг.
Дело в том, что с детства Грега мы все привыкли к тому, что это жизнерадостный, очень подвижный, непоседливый парень, постоянно попадающий в истории, из которых выходить без потерь ему удавалось только благодаря своей природной удачливости и посторонней помощи окружающих, для которых он неизменно оставался любимцем, не смотря ни на что.
Несколько раз он чуть ли ни на моих глазах ещё до совершеннолетия имел все основания погибнуть, и только счастливый случай - то в лице его, то моего отца, то в лице, может быть, персонального ангела-хранителя, которому он задавал-таки работы, предотвращал это. Грег тонул, срывался с обрыва, чуть не попадал под поезд, падал с мотоцикла, его било током, а однажды у него не раскрылся парашют на летнем аттракционе в лунапарке, но ничего из этого не поумерило его отважную безбашенность. Отсюда и прозвище Ураган. Грег вполне умел всё сметать с пути, если ему что-то мешало. Невысокий, крепкий, подвижный, с добрыми влажными глазами, пружинистый, как мяч - он больше всего походил на полувзрослого щенка, скачущего вокруг хозяина в ожидании, когда ему, наконец, бросят фрисби или серсо.
Возможно, из-за этого его и всерьёз-то никто не воспринимал. Хотя он, как Леонардо да Винчи, где только не отметился. Умел играть на фортепьяно, губной гармошке и гитаре, неплохо пел, если не кривлялся, неплохо рисовал, пластично двигался, закончил школу двумя годами раньше, чем его сверстники, проявляя отличные способности и к химии, и к математике, но выбрав медицину. Притом, он успевал флиртовать со всей женской половиной Принстона  - от пятнадцати до двадцати пяти лет. Мои успехи на этом поприще в сравнении с его казались скромными, хоть я и имел уже брак за плечами. Как-то Джеймс Уилсон осторожно спросил его о сердечной привязанности, имея в виду, как я понял, Рики Чейз, на что присутствовавший тут же Хаус буркнул, что «этот парень заведёт сразу гарем – ему, как и тебе, определиться слабо».
Но всё это внешне, с фасада. Что-то вроде рекламной вывески, витрины, входного баннера. А кто мог похвастаться тем, что сумел заглянуть Грегу в душу, проникнув за заслон лёгкости, блеска и дурачества? А ведь это следовало бы сделать мне. Например, эта история с мальчиком Фейслесом. Меня неприятно кольнул вопрос на внутреннем разборе, почему, заметив пропущенный анализ, я не обратился с этим прямо к нему, а зачем-то принялся обсуждать это с матерью пациента. В самом деле, почему? Не потому ли, что и я тоже не привык принимать Грега Уилсона всерьёз, и для меня он так и будет не врачом, а вечным стажёром, вечным подростком? Но я видел и слышал, как он говорил с матерью мальчика. И это был никакой не подросток – это был человек взрослый, готовый отвечать и за свои просчёты, и за чужую жизнь. А потом он встряхнулся – и снова стал щенком по кличке Ураган. А где настоящий? Тот или этот? И как узнать? А может, просто спросить? Просто спросить его самого: ты кто, врач-онколог Грегори Уилсон или взбалмошный безудержный Ураган? А он ответит? И можно ли будет полагаться на его ответ?
Вот, например, сейчас, когда у Рэйч и Рэя всё так серьёзно и трагически, он взял – и затеял дурацкую перепалку. Зачем? А не затем ли, чтобы отвлечь их от мрачных мыслей? А может быть, чтобы отвлечься самому?
Вот он, беззаботно вышагивает чуть сбоку, засунув руки в карманы своей медицинской куртки, слегка пружинисто припрыгивая на ходу, и снова задирает Рэя по поводу градиента городской преступности в западном районе. Дело в том, что Рэй Чарлтон читает проповеди в методистской церкви как раз в западном районе, большая часть его прихожан, как и он сам, афроамериканцы, и большая часть преступлений в этой части города также на счету его «братьев по расе». Вот Грег и задался вопросом, чему же такому учит своих прихожан Рэй Чарлтон, если на выходе статистика пятикратного превышения преступности в сравнении с благополучным районом.
Впрочем, как следует разозлить здоровяка он, на своё счастье, до кафетерия не успел, а там его было отвлекло эспрессо с пончиком, но уже после первого укуса был забыт и пончик, потому что резковатый и просто родной голос из-за соседнего столика заметил вслух: «Вот они, голубчики!»